Вектор-лаборатория Константина Васильева

Глава 1

50 лет тому назад — 29 октября 1976 года — трагически погиб грандиозный русский художник Константин Васильев.

Сложилось так, что, освободившись из армии, духовной жаждою томим, бродил я по древним церквям Москвы; был год 1977 от Р. Х. Верующим я не был, тянуло. Впрочем, как и в музеи, и к книгам. На ул. Разина — Варварке в Зарядье, близ Красной площади, заглянул в Знаменский собор, который в ту пору значился (ох, длинное название, маскировочное): Дом пропаганды Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, и там получил одно из главных художественных впечатлений моей молодой послетаёжной жизни.

Прошло почти полвека, я помню то впечатление от увиденного, вполне можно сказать, ошеломляющего. Тогда слово «катарсис» не было в ходу. Попросту потрясли «Человек с филином», «Северный орёл», «У колодца»… «Северный орёл» вывешен над каким-то высоким дверным проёмом. С высоты смотрит в меня сказочный человек. Потом я многие годы помнил тот взгляд, зацепивший, как и образ могучего человека с филином, как и глаз, смотрящий через заиндевевшее окно на мужчину и женщину «У колодца»…

Только надо понимать, что никакая репродукция, даже и вполне качественная, в полной мере не передаёт того впечатления, которое возникает при взгляде вживую на зрелые работы этого автора: энергия и фактура мазков кисти имеют в них огромное значение. Но энергия такова, что порой и репродукции впечатляют впервые видящего работы Васильева.

В ту пору я ничего не знал о художнике Константине Васильеве. А хотелось бы. Указаны даты: «3 сентября 1942 — 29 октября 1976». Ясно, погиб он совсем недавно, едва перешагнув знаковую отметку, в возрасте 34 лет.

В тот последний день своей жизни он с другом ездил на закрытие городской выставки молодых художников в Зеленодольск (райцентр в 21 км от пгт Васильево, где жил Васильев, 38 км от Казани). Погибли, возвращаясь. Их тела со смертельными травмами обнаружили на железнодорожных путях на перегоне возле станции Лагерная (8 км от Казани, практически в черте города). Официальное следствие классифицировало произошедшее как «несчастный случай на путях». Уголовное дело прокуратурой не заводилось. Близкие Васильева сочли официальную версию неосновательной. Не верят в неё и биографы, указывая на множество нестыковок.

На выставке в Знаменском слышал, что его с другом убило бревно, выскочившее (или торчащее) из грузового состава поезда, когда они шли вдоль железной дороги. Позже был слух, исходивший от кого-то из милиции, что их избили (или убили) в электричке и выбросили на полотно под колёса встречного поезда («Москва — Омск»). При этом осталось загадкой, как они оказались близ станции Лагерная, уехав за Васильево более чем на тридцать км. Писали, что отец его погибшего друга, работник КГБ, по каким-то своим мотивам воспрепятствовал проведению следствия. Тёмное дело. Роковое событие. Гибрис? Ананке.

В 1981 году, через пять лет после моего «открытия» Васильева, Владимир Солоухин опубликовал в «Нашем современнике» очерк о нём. Мне было интересно сопоставить своё впечатление с мнением других.

Солоухин был человек занятой (а устраивались выставки уже не в Москве, а в каких-то пригородных клубах) и завлекали на выставку его разными способами.

Солоухин пишет: «И вот передо мной лежат цветные слайды, репродукции картин безвестного, умершего в тридцать четыре года художника Константина Васильева. Я смотрю на них и чувствую, как во мне нарастает странное, давно не испытываемое волнение. Это было волнение от встречи с настоящим, глубоким искусством, от которого мы, признаться, уже начали отвыкать». И он отправился на выставку.

«...Я огляделся, и у меня перехватило дыхание… «Двадцать четыре холста в сельском Доме культуры подмосковного совхоза — и такое обилие мысли, чувств, такая высокая поэзия, такое мастерство!»

Солоухина пытались переубедить, поменять в нём восприимчивый русский ум. Он пишет об этом: «Мне говорили знатоки, профессиональные художники: „Да бросьте вы, Солоухин, это же дилетантизм, это же раскрашенная графика, там нет живописи как таковой“. Но я смотрел на его „Ожидание“, на его „Старца“, на его „Русалку“ и понимал: если эта, как они говорят, „неживопись“ заставляет моё сердце стучать сильнее, если она пробуждает во мне генетическую память, дух моих предков, значит, этот парень из-под Казани совершил то, чего не смогли сделать сотни дипломированных мастеров».

После очерка о Васильеве узнали «все».

Ай да молодец, Солоухин! Врезал, «открыл Васильева», как оказалось, возбудив в русофобах ярость нешуточную.

К слову, каждое слово Владимира Алексеевича было наступательным шагом в деле свершения главного в его общественном служении. Именно по его инициативе в 1988 году был создан фонд восстановления Храма Христа Спасителя, он стал его попечителем. И свершилось дело, казавшееся многим и многим абсолютно невозможным: возведён собор как покаяние народное. Разрушенный собор был моей родовой травмой. Матушка моя — пятилетним младенцем — гоняла по песочным дорожкам вокруг него колесо-серсо, подгоняя спицей, чтобы не падало, а в положенные дни ходила с горящей свечкой по тем дорожкам с бабушкой в многолюдном крестном ходе. С детства от двоюродных прабабушек знаю ужасную историю его разрушения. А позже узнал, что мой предок, единокровный генерал Александр Тришатный, командовал парадом при его закладке в 1839 году.

Владимир Солоухин (1924–1997) был первым, кого отпела Церковь в новом Храме Христа Спасителя.

Вокруг Константина Васильева годами кипели страсти, шла битва!

На его полуподпольные выставки стояли очереди, а ненавистники истачивали жала: «Крашеные коврики с лебедями!»

В 1982 году в журнале «Молодая гвардия» (№ 8) вышел биографический очерк Анатолия Доронина о Васильеве, в 1985 году — его же книга, в 2000-м — обстоятельная монография.

Объясняя успех, Доронин писал: «Историческая тема в русской живописи закончилась на классиках — Васнецове, Нестерове, Корине. А затем в течение долгого времени — полная пустота. Сам жанр исторической, отечественной, патриотической картины как бы исчез, растворился в дымке веков. Никто не дерзал написать такую картину для официальной выставки, а если и дерзал, то её не выставляли. Заслуга Васильева в том, что он попытался закрыть эту брешь, эту пустоту своими силами. И его искания оказались удивительно созвучны сокровенным размышлениям его сограждан. Первые выставки Васильева в Москве и Подмосковье носили характер откровений, открытий, сенсаций — мы возвращались к себе, к былинным истокам, к Древней Руси, к недавней России».

Неутомимо русофобствующий Дмитрий Быков-Зильбертруд, отзываясь на монографию, указывает единомышленникам «на проблему Васильева»: «Проблема в том, что Васильев был очень одарённым художником. Здесь, собственно, вся и закавыка, потому что снисходительно отмахиваться от него, как от Шилова, или приговаривать „Коврик с лебедями“, — бессмысленно». Он призывает «отечественное искусствоведение» к анализу творчества Константина Алексеевича Васильева.

И прошло ещё четверть века с хвостиком.

Галерея Васильева в центре Казани, созданная в год 20-летия его гибели, преобразована в великолепный музей. Разумные власти Татарстана объявили Константина Васильева брендом Казани. На сайте «Музеи мира» можно видеть страницу: «Картинная галерея Константина Васильева в Казани», где искусствоведами разбираются многие его полотна. В Москве на ул. Череповецкой существует Музей славянской культуры им. Константина Васильева, вокруг которого, к сожалению, многие годы кипели страсти околокриминального толка. В посёлке Васильево, в домике, в котором художник прожил 20 лет, действует мемориальный музей, оформленный с большой любовью. В космосе есть малая планета — Константин Васильев: некоторое время художник, что замечательно, работал в обсерватории. На родине его, в Майкопе, — улица его имени. Он родился менее чем за месяц до захвата Майкопа немцами. Отец его был подпольщиком. Васильев о себе говорил: «Я сын войны».

Устав в учёбе от академизма, шарахаясь от пресловутого «соцреализма» в разные стороны, он увлекался сюрреализмом и абстракционизмом, сагами и русскими былинами, в поисках себя пережил «арийство» (если помнить автопортрет на фоне чёрного бога войны Марса — коричневая рубашка с характерным нагрудным карманом — и «Портрет лейтенанта Пронина» — с руками понятно сложенными). Он глубоко заглянул в тему Великой Отечественной войны («Маршал Жуков», «Прощание славянки», «Парад сорок первого»...). Он часто бывал недоволен своим трудом. Когда-то сжёг копию Владимирской иконы (при этом хорошая репродукция иконы многие годы была в его мастерской), пытался смыть краски с холста «Прощание славянки» — картину, которую по праву называем шедевром. Был момент, когда он стал проникаться христианством, написав и уничтожив картину «Адам и Ева». Но вот «Апостол Андрей Первозванный» сохранился (с каноническими литерами по краям креста SAPR: Sanctus Andreas Patronus Russiae — «Святой Андрей — Покровитель России»). Но соскользнул на другое. Так бывает при наведении оптики на резкость. Всё в нём словно бы неустойчиво до поры до времени. Его сохранившиеся работы — лаборатория, он всё время словно бы наводил резкость в поисках своего в живописи, на свою звезду, следуя внутреннему вектору поиска.

А когда навёл абсолютно — погиб. Последней его работой оказалось дивное полотно — «Человек с филином». Сказал, написав: «Теперь я знаю, что нужно писать и как нужно писать». Он нашёл себя в высоком символизме, обретя в нём язык вечности.

Воистину, увидев картину вживую — не забудешь: абсолютно мировой шедевр. Пророческая картина. Верхняя часть — таинственна и пронзительна. Под ногами старца горит свиток с псевдонимом автора: «Константин Великорос», на свитке роковой год: «1976», из него поднимается росток дуба.

Для меня Константин Васильев — прямой наследник и продолжатель таких разных и великих, как Виктор Васнецов, Василий Суриков, Михаил Врубель, Михаил Нестеров, Павел Корин, — большой художник, шедший своим исключительным путём.

+++

Материал впервые опубликован в авторском тг-канале: Альманах писателя