В самолёте

Глава 1

События, которые не происходили, недостойны, чтобы их выдумали. Пока я не исчерпаю настоящих людей, разговоры, и жизнь с реальностью, я не готов симулировать, чтобы вызвать эмоции читателя. Тем не менее, Буковски ловко соскальзывал с вопроса “является ли Чинаски полностью Чарльзом?”. Хэм переписывал концовку “Прощай оружие” тридцать девять раз, стоял ли он у дверей той больницы? Я не знаю, но всё это едва ли помогает мне начать по-взрослому лгать и стучать впустую по клавиатуре. Я бы сказал спасибо каждому, кто жил до меня, до самых первобытных времен. Поблагодарить за воспитание и подаренный синдром вагонного попутчика. Это когда незнакомый человек может рассказать личные вещи. Нас воспитывают в библейских традициях, бережем близких. Но бережем как Лука из той ночлежки.

Опять размазался, опять заврался и спрыгиваю в вязкие детали. Мне нравятся открытые и прямые люди, у которых нет забора, которые могут говорить о своих чувствах незнакомцам, задавать им вопросы, которые сорвут маски. Да и какие там маски за два с половиной часа?

Мне довелось полететь домой на сидении для бортпроводников. Если что, самолётный тамбур называют “кухня”. В самолётах обычно я сплю. Пристегнусь, послушаю речь командира о погоде в городе прилёта и телепортируюсь. Но на этих откидных креслах не уснуть, в них ремни как на гоночных автомобилях, только хитрая защёлка посредине.

- Почему у вас ремувка как у бортпроводников?.. Ну точнее не как у бортпроводников - стюардесса с миндалевидными глазами показала на мою сумку с некоторым недоумением.

- Я работаю в компании, просто в офисе они другие. По вашим бортпроводники узнают друг друга, а это скорее сувенир.

Сначала сделал ещё одну попытку уснуть, но продолжил читать “Голливуд” Буковски в оригинале. Очень ностальгическая штука, про съёмки фильма “Пьянь”. Он отличается от других романов, более зрелый, размеренный и не такой динамичный как “Женщины”. Быстро темнело, я почти ничего не видел в это микроокошечко на двери. Самолёт взлетел, на задней кухне осталась стюардесса, спросившая откуда у меня ремувка, и молодой парень - её коллега. Она попросила его сделать фоточку, он справлялся так себе, судя по всему.

- А вы из какого отдела? Из офиса же? - обратилась она ко мне

- Да, я из маркетинга.

- Ой, а чем вы там занимаетесь? Съёмками разными, да? - Съёмками тоже - я ответил со смехом, не планируя перечислять, чем же занимаются в офисе.

- А можете меня тогда пофоткать? Она покрутилась перед камерой, без вспышки, со вспышкой, но тени заполоняли самолётный тамбур, лишая его всего технологичного шарма.

- Ну попробуй чуть меньше презрения - я попытался разрядить обстановку, но ясно понимал, что ничего хорошего тут не снять.

Читал, пока самолет приятно гудел, улетая из Москвы к югу. Чарльза легко читать даже с моим скудным английским словарным запасом.

- А вы читаете на английском? Вы хорошо знаете?

- В красноречии вряд ли посоревнуюсь с американским первоклассником вспомогательного класса. Разве что примитивные книжки могу читать, да фильмы с английскими субтитрами смотрю. На слух тоже так себе воспринимаю.

- Я хорошо знаю. В конце-концов, у меня специальность переводчик.

После этого она театрально попросила коллегу помочь ей, хотя бы из-за восьмого марта.

- Вообще так я и стала стюардессой. Из-за английского. Работала в иностранной страховой, продавала страховки и туристам по телефону помогала.

- Это как с машинами? Вот эти вот “проведи мне старый мерседес по аварии”, только ближе к треку Ноггано, где ломали Жору и шатали страховую “альбатрос”? - не смог я удержаться от клоунады из-за аналогий в голове.

Эта лёгкость синдрома попутчика, когда собеседники вряд ли запомнят твоё имя, но готовы рассказывать о себе без той маски, которую они показывают. Это по меньшей мере, весьма стильно.

- Не знаю, как можно уехать из Москвы. Я из маленького города, большая часть моих друзей остались там, потеряв себя в быту, я, конечно, не смотрю на них свысока, но ты наверно понимаешь? - продолжала она про город, где выросла.

- Как не смотришь? Ты прямо сейчас на высоте одиннадцати тысяч метров, я больше скажу, ты же стюардесса, ты большую часть месяца смотришь на всех свысока.

- Ну я не про то - она ответила со смехом - не могу жить без каких-то челленджей. Вот решила попробовать стать старшим бортпроводником, хотя знаю, что не пройду, но я так вышла из зоны комфорта. Даже переехала в квартиру ближе к метро, и она оказалось намного лучше.

- А следующим шагом будет переезд в метро? Максимальный выход из зоны комфорта?

Нравится женская непосредственность, восхищаюсь реакцией на свои шутки, которые мне самому кажутся неуместными, поэтому и шучу чаще клоунов в цирке.

- А тебе сколько лет?

- Двадцать восемь

- Ого, ну я сразу поняла, что меньше тридцати. По разговорам. Ну ты не выглядишь на тридцать. Мне самой двадцать шесть. Точнее двадцать семь.

Стюардесса смеялась, говорила о родном городе, названия которого я не запомнил, про переезды. Спрашивала про татуировки, про работу и искусство. Я по большей части шутил или смеялся. Тяжело иду на откровенные разговоры в своей нормальной жизни, что доставляет неприятности. Сам не могу донести свои настоящие, сырые эмоции. А тут маленькая ненастоящая жизнь, в которой все настоящие. Меньше трёх часов полёта, приземление, открываются двери в туманный весенний Владикавказ и всё.

- Всего доброго, отличный полёт!

- Всего хорошего! - уже дежурно улыбается стюардесса. И вот я за рулём отцовской “Лады” рассказываю ему о льдах Байкала, съёмках и совсем другой московской жизни. Не думал, что смогу восстановить в памяти и написать об этом, но где я могу быть столь настоящим и нерафинированным, кроме своих же текстов?