В поисках японского духа

Вступление

– Ну, как там, в Японии? – спросили меня десятки раз по возвращении в Россию друзья и знакомые. И каждый раз в интонации вопроса уже звучал намек на правильный ответ: ну, разумеется, Япония – это где гейши и самураи, харакири и камикадзе, каратэ и ниндзя...

Сразу признаюсь, ниндзя не видел. Кажется, их вовсе там нет, хотя, конечно, они невидимки и все такое и один из них запросто мог спрятаться у меня под кроватью в гостинице. Не видел и гейш, хотя они точно есть. Тут все претензии к МИДу Японии, который организовал эту поездку: в программе посещения были депутаты парламента, чиновники разных рангов, простые люди, а вот гейш не было. Про харакири ничего сказать не могу: и сам не пробовал, и другим не советую. А вот самураи были.

Немного об экзотике

Юкки, мой гид и переводчик, крохотная женщина с внимательными и умными глазами, оказалась самурайских кровей. История ее благородной семьи насчитывает три столетия. Она хорошо помнит семейное предание, как ее отец в 1944 году сдал свой самурайский меч на металлолом, потому что стране нужна была сталь, чтобы ковать Победу. Победа досталась союзникам, а вот свой меч скоро после войны отец увидел на одном из престижных аукционов… Его стоимости хватило бы, чтобы семья в трех поколениях не знала нужды. Такое вот бесчестье соседствует в стране рядом с честью.

Юкки — это вообще отдельный разговор. Для меня она — воплощение женского начала Японии. Юкки — педантична, спокойна, вынослива и терпелива. Последнее качество особенно ценно, поскольку понятие российских гостей о дисциплине порой выходит за рамки понимания японцев загадочной русской души. Она часто иронично улыбается. Иронию главным образом вызываю я. Во-первых, я прескверно управляюсь с палочками для еды, а во-вторых, во мне три ее веса, что позволяет мне быть снисходительным даже в ситуациях, где другой сгорел бы от стыда.

Задача Юкки — помочь мне понять, что такое японский дух. Собственно, это моя задача. МИД Японии, думаю, имел более скромные запросы. Японский дух сегодня — это что-то вроде нашей национальной идеи: все об этом знают, но не вполне понимают, что же с этим делать. Японский дух может разрушать и может созидать. Он может пугать и восхищать. Вызывать насмешки и даже презрение. Но об этом чуть позже.

Итак, об экзотике, раз уж без нее не обойтись. Она в Японии есть! Во-первых, тут все водители такси работают в белых перчатках! Ей-богу, не вру и не преувеличиваю. Сами они говорят, что в перчатках руки не потеют, но мне кажется, что это просто красиво, вот они и носят. Японцы, известное дело, любят, когда красиво. Во-вторых, все японцы кланяются друг другу. Я сначала было решил, что это они перед иностранцами манерничают, но потом убедился, что это у них обычное дело. Кланяются они друзьям, знакомым, начальникам, подчиненным. Кланяется портье, кланяется кондуктор в поезде, причем два раза: при входе в вагон и при выходе из него, кланяется официант и депутат парламента… Я тоже начал кланяться уже на второй день. Сначала робко и неохотно, а потом даже с чувством и на сорок пять градусов, как положено по этикету. Могу сказать — ничего, спина не болит, быстро привыкаешь, и даже приятно где-то; чувствуешь себя воспитанным человеком.

Еще японцы улыбаются всегда и всем. Это непривычно и навивает мысли о лицемерии, но опять же, привыкаешь быстро, и закрадываются мысли: а может быть, и ничего, что лицемерно? Зато здоровью полезно и нетрудно вообще-то.

Что еще? Да, в Японии много кнопок. Техника в Японии — это религия. Кнопки везде. На одном только унитазе в моем номере в гостинице я насчитал пять штук. Три из них понял — биде, обдуватель и ароматизатор, — остальные решил не трогать, хотя вполне возможно, что это была медитативная музыка или ласковое почесывание по спине.

Еще вам? В традиционный японский ресторан можно войти только босиком. Это неудобно, согласен, а за японским столиком, если ваш вес за сотню, еще и тесновато, но зато прикольно, когда официантка подползает к вам на четвереньках, да еще раз десять за ужин, потому что блюда микроскопические, но их много.

Ну и, конечно, какая же Япония без театра кабуки. Был. Видел. Ничего не понял, поскольку по-японски говорили, но могу заверить: завораживает. Как древний обряд, в котором скрыт глубокий смысл, доступный только посвященным. Народу в театре было много, рукоплескала публика восторженно, и могу лишь добавить, что артисты театра кабуки (между прочим, только мужчины) — очень популярные в Японии люди. Многие из них носят титулы «Сокровище Японии» — что-то вроде нашего «Заслуженный артист России»

Ну вот пока об экзотике и все. Вспомню по ходу повествования еще что-то — обязательно расскажу.

Ох, уж эти острова...

В МИДе Японии меня поразила скромность интерьеров, которая, по всей видимости, должна убеждать каждого посетителя, что деньги налогоплательщиков здесь тратят разумно. Директор сектора международной прессы Хироши Ямадаки и начальник российского отдела Есихиро Ямамура принимали меня в маленькой комнате за простеньким столом, на котором уже стояли чашки с зеленым чаем. Начали, как водится, с хорошего.

Товарооборот Японии с Россией в последние годы рос неуклонно и в прошлом году составил почти 30 миллиардов долларов. Много это или мало? По сравнению с 1990-ми годами, конечно, много. Но вот цифры для сравнения. Товарооборот Японии с США в минувшем году составил 214 миллиардов долларов, а с Китаем — 236. Япония кровно заинтересована в том, чтобы вкладывать деньги в наш Дальний Восток. Страна прочно ориентирована на экспорт и ищет рынки. Оборудование для сжижения газа в проекте «Сахалин» — яркий пример взаимной выгоды сотрудничества Японии и России в освоении природных ресурсов. Но!

И тут лица господина Ямадаки и господина Ямамуры стали скорбными. Северные территории! Вот вопрос, в который упираются все дипломатические и экономические потуги вывести отношения двух стран на качественно иной уровень. Сразу оговорюсь, вопрос этот рефреном звучал почти на всех моих встречах с политиками, дипломатами и чиновниками Японии, так что в какой-то момент я почувствовал себя очень важной персоной.

Вопрос старый, болезненный и острый. Северные территории — это четыре острова в Тихом океане — Кунашир, Итуруп, Шикотан и Хабомаи, которые входят в Курильскую гряду. Под юрисдикцией сначала СССР, потом России они находятся с 1946 года и с тех пор являются предметом пограничных разногласий между нашими странами. Когда-то они были не нужны никому, кроме своих коренных обитателей айнов. Айны тоже были никому не нужны до поры до времени. Теперь их не отличить от японцев, и потому вернуться на историческую родину они хотят не иначе как под японским флагом.

Сейчас между Россией и Японией действует договор о безвизовом обмене для бывших жителей островов. Говорить об исторической истине в этом случае крайне сложно. Действительно, по российско-японским договорам 1855, 1875 и 1905 годов, в которых определялась межгосударственная граница, острова принадлежали Японии. Однако по договору от 1875 года весь Сахалин принадлежал России, но это не помешало Японии после успешной для себя войны 1905 года аннексировать южную его часть. Сложность в том, что и СССР, и Япония после Второй мировой войны так и не подписали договор о мире, в котором были бы четко зафиксированы и разрешены все территориальные претензии друг к другу. Правда, в 1956 году СССР и Япония подписали совместную декларацию, в которой зафиксировано согласие СССР на передачу Японии островов Хабомаи и Шикотан. С тех пор в истории наших стран было еще несколько деклараций и заявлений, в которых стороны подтвердили, что необходимо строить отношения «созидательного партнерства».

Повторяю: вопрос этот в Японии подогревался в послевоенные годы всегда. И сейчас в Токио на крупном вокзале вам могут всучить в руки бесплатный пакет с салфетками, на котором написано: «Северные территории — наши!» Об этом говорят политики по телевизору, об этом говорят домохозяйки на кухнях. Складывается впечатление, что острова стали удобным символом для японских политиков всех мастей. По принципу: «У вас в доме протекает крыша?! Что же вы хотите, ведь северные территории до сих пор не наши!» Хотя, безусловно, для бывших жителей северных территорий этот вопрос далеко не праздный. Вспоминаю пожилую жительницу Хабомаи, которая покинула свою родину в двухлетнем возрасте. Она рассказала мне, с трудом удерживая слезы, про свою бабушку, которая два года после депортации (они поселились на Хоккайдо) выходила на берег и долго смотрела в океан, где в ясную погоду можно было разглядеть очертания ее родного острова. Она сильно тосковала. А однажды, не справившись с депрессией, утопилась в реке.

Есть ли выход в этой ситуации? Его ищут. Недавно один влиятельный японский политик выдвинул предложение: 50 на 50. Это значит — 50 процентов спорных островов — Японии, а 50 — России. Причем самый крупный остров в этом случае делится пополам. Идея вызвала бурю негодования в японском обществе. Пока. Обсуждаются — пока еще робко — и варианты аренды. Например, на 99 лет, с правом совместного проживания россиян и японцев до и после истечения сроков аренды.

На прощание господа Ямадаки и Ямамура снабдили меня целым ворохом литературы, посвященной этому вопросу.

Японские студенты напоминают комсомольцев

Перед встречей со студентами из Японо-российского центра молодежных обменов Юкки отвела меня в парк. Японский парк в обеденный перерыв превращается в общественную столовую. Скамейки заняты клерками, у каждого на коленях пластиковая коробка с обедом. Такие коробки продаются и в офисах, и на улицах: в магазинчиках и ларьках. Средняя стоимость обеда на вынос — 500–600 йен, или 5–6 долларов. В докризисные времена обед стоил дороже — 800–900 йен. Еда вкусная и сытная, могу лично засвидетельствовать. Встречаются и японские бомжи. Их выдает легкая небритость и философски отрешенное выражение лица. Некоторые чинно сидят на скамейках, некоторые начищают ботинки тряпкой до блеска, может быть, им за это больше подают, может быть, так принято в их бомжатской среде, не знаю. Никто не курит. Я имею в виду бомжей. Про остальных и говорить нечего.

Именно в парке бросается в глаза пристрастие японцев к униформе. Мужчины все сплошь в черных костюмах с белыми рубашками, обязательно галстук. Девушки предпочитают блузки, юбки и гольфы. Немного о японском порядке. Говорят, что три англичанина — это очередь. Три японца — это скорее команда, где обязательно будет лидер. Как это у них получается, не пойму, но получается, причем лидера видно сразу. Он впереди, он дирижирует остальными. Вы можете себе представить такую картину: группа молодых российских сотрудников, ну скажем, Сбербанка возвращается с обеда в офис строем во главе с начальником отдела? Нет? А в Японии это запросто. Я сам видел, как не менее двадцати молодых мужчин (надо ли повторять, что все в черных костюмах, белых рубахах, галстуках?) бойко и слаженно, четко отмахивая руками, прошагали в глубь парка. Увидев на моем лице тревогу и удивление, Юкки пояснила, что молодые люди просто занимаются спортивной ходьбой, причем в свое законное обеденное время, скорей всего, всем отделом. «Чтобы, — тут она неодобрительно посмотрела на мой живот, — не потерять спортивной формы». Надо сказать, что живот мой каким-то образом ассоциировался у японцев с размерами нашей страны, и часто, глядя на него, они начинали свой бесконечный разговор о северных территориях, мол, куда вам столько?!

Здоровье для японца — это тоже религия. Холестерин, сахар и прочую дрянь в организме они отслеживают строго и с государственным размахом. Чиновники всех уровней обязаны время от времени проходить диспансеризацию. Измеряется все, в том числе и ширина талии. Если она зашкаливает (у мужчин пределом считается 88 см), бедолаге выносится первое предупреждение. Это значит — меньше есть, больше работать. Второе предупреждение уже чревато. Могут сократить премию. После третьего предупреждения обжора заносится в черные списки и может не рассчитывать на серьезную карьеру. Да и в деньгах он теряет. «Но ведь это же дискриминация!» — возопил я, невольно почувствовав себя либералом. «Но ведь вы же боретесь с курением, в том числе и мерами жесткого ограничения? — резонно возразила мне Юкки. — Почему же нельзя подобным образом бороться с ожирением?» Что тут скажешь? В Японии действительно самая высокая в мире продолжительность жизни. Это факт. И толстяков среди них почти нет — это тоже факт. Правда, есть и другой факт: Япония занимает девятое место по количеству самоубийств. Связаны ли эти факты друг с другом — не знаю…

Японские студенты мне понравились. Чем-то они напомнили мне наших комсомольских активистов конца 1970-х годов. Вежливые, улыбчивые, знают, что нужно говорить иностранцу. Мир — это хорошо, война — плохо. Смертная казнь вообще-то нужна, ну а если по-гуманному разобраться, то и не нужна вовсе. Принципиальность — это хорошее качество, но нужна и гармония во взаимоотношениях. Спрашиваю, чем живете, молодежь? Разбогатеть, небось, хотите? Нет, отвечают, не хотим. Сначала нужно послужить обществу. Почувствовать себя полезным. Я простодушно и немножко провокационно говорю: а вот у нас, мол, молодые хотят стать адвокатами да бизнесменами. А они мне: а мы хотим попасть в корпорацию хорошую и там свои силы и умение реализовать на общее благо. Даже про северные территории не стали говорить, потому что неприлично ставить гостя в неловкое положение. Я тогда пошел напролом, то есть заговорил о сексе. Типа у нас сексуальная революция бушует и браки трещат по швам, а у вас? А у нас, говорят, не бушует (какой дурак, вообще, будет бушевать в Японии? Его мигом упекут в сумасшедший дом). У нас, говорят, умные все больше о карьере думают, а ленивые и глупые дома с родителями сидят. Тут я совсем потерялся и начал бубнить что-то про дружбу во всем мире, но положение спас парень по имени Уэно Сота. Он понял, что беседе не хватает драйва, и рассказал, как однажды сидел в кафе на Невском с приятелем (он недавно стажировался в России) и вдруг к ним подошел какой-то бритый юноша в кожаной куртке, скорчил страшную рожу, высунул язык и вообще дал понять, что он чем-то страшно недоволен.

Ребята с любопытством ждали ответа. Я объяснил им, что уроды встречаются во всех странах, к сожалению, и в России тоже, и что у нас с уродами борются и будут бороться, пока они не займут подобающее место на задворках общества. Дальше разговор затрещал как-то веселее.

Учеба в Японии — достаточно дорогое удовольствие. В частных вузах оплата составляет в среднем восемь тысяч долларов в год, в государственных — шесть тысяч. Однако много и стипендиатов. Это и отличники, и малоимущие. Причем стипендия составляет одну тысячу долларов в месяц. Молодой японец, как у нас говорят, «заточен» прежде всего на карьеру. Ради нее многие жертвуют даже семейным счастьем, а некоторые не женятся и вовсе, поскольку это мешает продвижению по службе. Такого четкого понятия, как престижная профессия, в Японии нет. Главная мечта выпускника — попасть в солидную корпорацию, пусть даже на скромную должность. Дальше — все будет зависеть от его усердия, умения завести нужные знакомства и подчинятся старшим. На последнем курсе каждый студент засылает по 50–60 анкет в разные компании с предложением своих услуг.

Русский язык в Японии в последние годы, после развала Советского Союза, теряет популярность. В Токио есть всего лишь одна школа с углубленным изучением русского языка. Еще несколько есть на Хоккайдо. Между тем, по данным японской стороны, число российских граждан, изучающих японский, увеличивается и в 2006 году составило 11 116 человек, в том числе 5453 в вузах и 3336 в школах. Сегодня в Японии обучаются 315 российских студентов и 429 японцев обучаются в России. Некоторые из присутствующих обучались или стажировались в России, вспоминают нашу страну с добрым чувством. Считают, что россияне — открытые и более эмоциональные люди, чем японцы.

Напоследок я задал ребятам свой фирменный вопрос. Что такое японский дух? Чем гордится японская молодежь и чем не гордится? Ответ после долгих препираний и уточнений был таким. Гордятся тем, что никогда нога завоевателя не ступала на землю Японии. Сожалеют о том, что Япония вторгалась в чужие страны. Японский дух — это прежде всего Гармония. Во всем. Со всеми.

Директор центра господин Ямамуро при этих словах важно и одобрительно закивал головой. Ученики не подкачали. Он остался доволен.

Как устроен парламент

Настоящая жара в Японии наступает в июле. В Токио в эту пору тяжко, поскольку пекло дополняет высокая влажность, столь знакомая нам, петербуржцам. Но и в апреле случаются жаркие денечки. Я ощутил это, выйдя поутру из гостиницы. Надеялся найти прохладу в помещении парламента, но, оказалось, зря. Жарко и душно было и в коридорах здания, и в небольшой комнатке, где состоялась моя встреча с депутатом палаты представителей господином Тосицугу Сайто. Незаменимая Юкки объяснила мне, что совсем недавно по инициативе депутата, бывшего министра Сил самообороны (между прочим, женщины!) был издан указ, в соответствии с которым температура в помещении государственных служб летом не должна падать ниже 28 градусов! Соответственно, зимой она не должна быть выше 20. Так японцы борются с кризисом. Правда, в сильную жару мужчинам позволено не носить галстук. Поскольку в тот день до 28 не хватало одного-двух градусов, мне пришлось достать из кармана свой.

Разговор с господином Сайто лишь утвердил меня в мысли, что проблему северных территорий надо решать. Опять была большая и подробная карта с уже привычными очертаниями островов, опять хмуро склонялся я над ней с карандашом в руках, опять было невольное ощущение, что меня принимают за гоголевского ревизора… Надеясь хоть как-то разрядить обстановку, я спросил господина Сайто (пригодились навыки работы в желтой прессе), сколько получает депутат парламента Японии. Господин депутат был слишком хорошо воспитан, чтобы показать мне свое удивление, и сдержанно ответил, что зарплата составляет около 1,2 миллиона иен — примерно 12 тысяч долларов в месяц. И тем не менее карту свернули и положили в мою сумку. Мы сели в креслах и выпили зеленого чаю, который на любых переговорах с японцами присутствует. Поговорили наконец о делах парламентских.

Япония — государство с конституционной монархией, имеющее демократическую систему управления. Японский парламент устроен по традиционному образцу двухпалатного законодательного органа, как, например, в Великобритании. Нижняя палата — палата представителей — состоит из 480 депутатов со сроком действия депутатского мандата четыре года. 300 мест отводится депутатам от одномандатных избирательных округов, 180 — депутатам, избранным на пропорциональной основе.

Верхняя палата — палата советников — состоит из 242 депутатов со сроком действия мандатов шесть лет. Из 242 мест 96 отводится для представителей партийных и общественных группировок со всей страны, 146 мест — для депутатов отдельных местных избирательных округов. Каждые три года половина состава палаты переизбирается. В последнее время в Японии все чаще поговаривают о том, чтобы упразднить палату советников. Каждое депутатское место в парламенте стоит японским налогоплательщикам более 60 миллионов иен в год.

Быть солдатом – это так престижно!

— Все депутаты в мире одинаковы, — философски изрекла Юкки, когда мы вышли из здания парламента на улицу. Что она хотела этим сказать — я так и не понял.

— Все военные в мире одинаковы, — думал я, направляясь в министерство сил самообороны Японии, — не питай иллюзий. Сказано будет ровно столько, сколько написано в циркуляре, который завизировало начальство.

Главное военное ведомство Японии находится в центре Токио и занимает довольно обширную территорию. В тесном и многолюдном зальчике перед высокими чугунными воротами мы с Юкки оформили пропуска; вскоре за нами пришел молодой мужчина в штатском. Мы прошли через широкий парк, поднялись по ступеням к серому, скучному зданию, сели в лифт и через минуту сидели в кабинете за низеньким столом с обязательным зеленым чаем.

«Цитадель японского духа» была представлена с японской стороны тремя длинноволосыми улыбчивыми парнями в штатском, которых в толпе я принял бы за хиппующих студентов. Все это смахивало на либеральную показуху, и я решил сразу перехватить инициативу.

— Что есть такое японский дух? — спросил я строго, давая понять, что длинными патлами меня в заблуждение не введешь и я вижу насквозь их милитаристское нутро.

Юкки перевела тоже строго. Парни растерянно переглянулись и отложили ненужные циркуляры. Видимо, этому их не учили. Пришлось прийти на помощь.

— Несгибаемая воля? Честь? Бесстрашие? Верность долгу? — подсказывал я через переводчицу нужные ответы. В загашнике у меня еще были: камикадзе, ниндзя и харакири.

Ребята послушно кивали. Русский чудил, но, видимо, в пределах нормы; к тому же они были наслышаны о загадочной русской душе и сочувственно искали взаимопонимания. В какой-то момент я почувствовал себя капралом, который обучает новобранцев и сдулся от стыда.

— Япония навсегда покончила со своим империалистическим прошлым — заученно миролюбиво сказал один из длинноволосых, видимо главный, — статья 9-я Конституции 1946 года гласит: «Искренне стремясь к международному миру, основанному на справедливости и порядке, японский народ на вечные времена отказывается от войны как суверенного права нации».

После такого начала мне оставалось только сказать, что Россия приветствует курс Японии на развитие мирного диалога с мировым сообществом, и подарить каждому по бумажному журавлику, однако у меня был коронный вопрос, который не раз уже выручал меня из трудных ситуаций. Вы уже догадались: я спросил, сколько получает японский военный.

Ребята оживились. Выяснилось, что японский военнослужащий средней должности и звания получает в среднем около 60 000 долларов в год (больше, чем на сравнимой должности в гражданской службе). Престиж сил самообороны в стране не просто высок, а очень высок. В солдаты может записаться любой желающий японец мужского или женского пола, достигший совершеннолетия (от 18 до 22 лет), годный по состоянию здоровья к воинской службе. Среднее образование необходимо, высшее приветствуется. Желающих, как я уже сказал, хоть отбавляй. Конкурс в пехоту — три человека на место, на флот — тоже около три человек, в авиацию чуть выше — 3,3. Но настоящий бум творится в академиях. Тут конкурс как в наших театральных вузах. Мужчины — 35 человек на одно место. Женщины — 99! Мои собеседники уверены, что молодежь привлекает на службу не столько романтика или героика, сколько стабильность.

В настоящее время численность личного состава Сил самообороны составляет 240 тысяч человек; они состоят из сухопутных, морских и воздушных сил. Военные расходы Японии составляют чуть менее одного процента от суммы ВВП. Учитывая экономическую мощь государства, получается порядочная сумма — почти 40 миллиардов долларов в год.

В сущности, хорошие оказались ребята. Доброжелательные. Выяснилось, что сами они не при погонах, хотя и числятся за военным ведомством, и таких в Силах самообороны немало. Видимо, я произвел на них своими вопросами о японском духе слишком сильное впечатление, потому что, посовещавшись между собой, они предложили мне маленькую экскурсию, которая явно не входила в первоначальные планы…

Гибель самурая

Мы спустились вниз и зашагали к соседнему зданию. Через пять минут я стоял в гулком, сумрачном зале перед массивной дубовой дверью, слушал рассказ миловидной чиновницы военного департамента и с трепетом трогал глубокие зазубрины, которые почти сорок лет назад нанес своим мечом выдающийся японский писатель, лауреат Нобелевской премии самурай Юкио Мисима. Он ворвался в этот зал со своими соратниками ранним утром 25 ноября 1970 года. Бунтовщики скрутили коменданта базы генерала Масито и выдвинули требование — собрать солдат во дворе гарнизона. Попытки штабных офицеров освободить своего шефа не увенчались успехом. Мисима обладал пятым даном по фехтованию и легко обратил в бегство нападавших, ранив некоторых из них (возможно, зазубрины на дверях и были оставлены во время этой стычки). В 11.30 требование террористов было выполнено: во дворе под прицелом камер журналистов собрались солдаты. Мисима вышел на балкон в мундире; на боку его висел старинный самурайский меч XVI века. Он обратился к солдатам с пламенной речью: «Япония гибнет под натиском западной культуры! Самураи вы или безмозглые рабы?! Зачем вы защищаете Конституцию, которая уничтожает армию? Да здравствует император!» (За точность не ручаюсь, но общий смысл соответствует.) Что услышал потрясенный Мисима в ответ? «Дурак! Уходи оттуда! Освободи генерала! Убейте этого психопата!»

Это был конец. Конец Идеи. Конец Мечты, которую писатель лелеял всю свою творческую жизнь. Япония не поняла его. Или он, скорее всего, не понял послевоенную Японию. Он выдумал свою Японию, где гордый самурайский дух определял смысл существования. Он выдумал народ, который хотел любить. Тот народ, который стоял под балконом, возмущал и оскорблял его нравственное и эстетическое чувство. Он не хотел и не мог жить с этим народом. Он родился слишком поздно, и ему следовало уйти. Но уйти как подобает самураю.

Вернувшись в зал, Мисима с горечью поведал товарищам, что толпа не слушает его. Затем он снял мундир, часы, приспустил брюки и сел на ковер. Верный друг и соратник подал ему меч. «Да здравствует император!» — трижды прокричал Мисима. Первая попытка вспороть свой живот оказалась неудачной. В искусстве харакири, увы, нельзя потренироваться. Говорят, впрочем, что главное при этом — правильно дышать… Мисима сделал вторую попытку… Теперь соратник, согласно ритуалу, должен был отрубить ему голову. Он сделал это только с третьей попытки. Самому соратнику повезло больше: после вспарывания живота (слева направо, как положено) товарищ обезглавил его с первой попытки.

Юкио Мисима полностью осуществил то, к чему стремился всю жизнь. Его вечные темы — зыбкость прекрасного, устремленность к безбрежности, невозможности, а стало быть, и к смерти — достигли логического конца.

Молоденькая миловидная японка закончила свой рассказ с извиняющейся улыбкой. Ребята из военного ведомства стояли тоже как будто виноватые. Им словно неловко было перед гостем за нелепую выходку, которую осуществил 39 лет назад неплохой, в сущности, парень Юкио Мисима.

Я вышел на балкон и представил себе толпу, там, внизу. Это было поколение пепси; на их глазах в Токио стали появляться «Макдоналдсы»; каждый из них при желании мог купить себе автомобиль, съездить в отпуск на Гавайи. Каждый мечтал о счастливой семье, благополучии, комфорте… Мундир тайной организации «Общество щита», в котором Мисима вышел на балкон, был для них не более чем шутовским нарядом, а его самурайская сабля XVI века — дурацким опереточным атрибутом. Можно ли винить их за это?

Что тут скажешь? Когда-то и уход Льва Николаевича Толстого из Ясной Поляны вызывал недоумение у хороших, в сущности, людей. «Что надо было человеку?» — спрашивали они. Слава, богатство, прекрасное имение, семья… А ведь ушел в никуда.

Зачем живут среди нас пророки, герои, бунтари (вы извините меня, если я поставлю в этот ряд и модных нынче экстремалов?)? Наверное, для того, чтобы мы не сошли с ума от ужаса. От беспросветной бессмыслицы и пошлости своего бытия. От ограниченности повседневного мироздания. От железной хватки причинно-следственных связей. Когда-то сэра Эдмунда Хиллари спросили, зачем он залез на Эверест. Ответ его был восхитителен: «Потому что он был».

Мисима залез на свою вершину. Была ли она шагом в бездну — мне неведомо.

Двенадцатый дан никому не дан

Так уж вышло, что этот день был полностью посвящен силовикам. Вечером мы с Юкки знакомились со знаменитой на всю страну школой дзюдо «Кодокан». Именно эту школу посетил во время своего визита в Японию Владимир Путин.

Нашим провожатым был директор школы Наоки Мурата — личность замечательная во многих отношениях.

Во-первых, у него седьмой дан по дзюдо. Для непосвященных объясняю. Всего в дзюдо насчитывается двенадцать ступеней мастерства — данов. (Правда, для того, чтобы получить хотя бы первый, надо пройти еще пять шагов — экю.) Высшей, двенадцатой ступенью в мире не овладел за всю историю борьбы НИКТО. Не было даже и тех, кто имел одиннадцатый дан. Десятым обладали за всю историю борьбы (а истории этой 120 лет!) всего 15 человек. Их имена известны всем любителям этого спорта в Японии, их портреты висят в музее истории дзюдо, — словом, это легендарные личности. В настоящее время живых обладателей десятого дана только трое. Сразу оговорюсь, что дан засчитывается не только за победы на соревнованиях или спортивное мастерство, но и за общий стаж занятий этим видом спорта, а также за вклад в развитие этой борьбы.

Согласитесь, после всего этого неплохо иметь седьмой дан по дзюдо?

Господин Мурата — подлинный энтузиаст своего дела. Его усилиями создан музей дзюдо, он успешно управляет спортивной школой и сделал «Кодокан» брендом, известным всей стране. Дзюдо господин Мурата не просто любит — он живет этой борьбой, можно сказать, исповедует ее, поскольку в Японии борьба часто идет рука об руку с философией и даже с религией.

Любой ребенок, решивший посвятить себя этому виду спорта, пишет расписку, что он принимает и клянется исполнять следующие заповеди:

1. Спортсмену нельзя драться, хулиганить и вообще вести себя непотребно в общественных местах.

2. Нельзя показывать приемы, которым учится спортсмен в школе, другим.

3. Нельзя применять их даже в случае конфликтов за пределами спортивной площадки.

4. Нельзя плохо учиться в школе.

5. Нельзя позорить свою честь и честь школы, в которой учишься.

…А ведь все начиналось с джиу-джитсу — старинной народной борьбы японцев. Эта борьба, по сути, без всяких ограничений, поскольку основным ее смыслом было научиться победить соперника любой ценой и с любым исходом, включая могилу. Ибо в противном случае могилу могли вырыть и тебе. Дозволялись всякие, в том числе и подлые, приемы. Можно было выбить глаз, откусить ухо, использовать любой предмет, способный нанести сопернику ущерб. Время было такое. Победа ковалась не медалей ради.

Знаменитое и столь популярное у нас каратэ тоже вышло из джиу-джитсу, причем сравнительно недавно, в ХIX веке, на Окинаве. В переводе на русский «каратэ» означает «свободная рука». Название становится понятным, если знать предысторию. На Окинаве в ХIХ веке было запрещено ношение оружия, поэтому крестьяне и научились с чисто японской основательностью защищаться голыми руками. Вот и дзюдо появилось на свет из лона джиу-джитсу. Основатель популярного вида спорта, уже давно включенного в программу Олимпийских игр, Кано Дзигоро забрал из джиу-джитсу всю его «цивильную» часть, дополнил, развил, а дальше процесс пошел сам, причем довольно бурно. В настоящее время в Японии, только по официальным данным, дзюдо занимаются более 200 тысяч человек. Дзюдо — обязательная дисциплина для полицейских и военных, в школах этот вид борьбы тоже получил широкое распространение.

Я не мог удержаться от наивного вопроса, и, думаю, мужчины поймут меня: кто победит в схватке — борец джиу-джитсу или дзюдоист? Господина Мурату вопрос развеселил.

— Думаю, борец дзюдо, — сказал он. — По той же причине, по которой боксер равной квалификации победит каратиста. А причина эта проста. И каратэ, и джиу-джитсу — слишком жестокие виды борьбы, практически никто не занимается ими в режиме полного контакта, поскольку это опасно и запрещено. Поэтому каратист или борец джиу-джитсу оттачивает технику, исходя из потенциального сценария схватки, а боксер или дзюдоист использует наработанные в боях навыки на сто процентов.

Одним словом, как я понял, средневековый мушкетер всегда победит и олимпийского чемпиона по фехтованию в смертельном поединке.

Мы продолжили разговор с нашим провожатым в зале, где сотни полторы мальчишек и девочек овладевали приемами борьбы под руководством старших наставников. Среди зрителей было немало мам и пап, которые с любовью следили за своими чадами.

— Стоимость занятий в школе составляет пятьдесят долларов в месяц, — поясняет директор. — Сейчас в школе обучаются примерно триста человек. Многие приезжают из других районов города…

Напоследок я задал господину Мурате традиционный вопрос.

— Что такое японский дух?

— Прежде всего боевой дух, — безапелляционно ответил директор.

Другого ответа я от него не ожидал. И честно говоря, меня он не встревожил.

«Смотрите, какой дядя пришел!»

Мне повезло. Я попал в школу «Такэхая» в знаменательный день — праздник посвящения в первоклассники. Церемония проходила в спортивном зале. Представьте себе классическую баскетбольную площадку под высоким потолком, зарешеченными окнами и импровизированной сценой. На деревянном полу расселась вся школа — 480 мальчиков и девочек. Все в аккуратных черных шортиках и белых рубашках, девочки в темно-коричневых гольфах. У первоклашек на рубашках бэйджики.

Мое появление вызвало маленький ажиотаж. Дети постарше деликатно отводят любопытные глаза, самые маленькие смотрят на меня с неподражаемым изумлением. Едва удерживаюсь, чтобы не показать им язык. Директор школы громогласно, со сцены объявляет, что школу впервые за всю ее историю посетил русский гость. Чувствуя себя посланцем доброй воли, стою и кланяюсь под бурные аплодисменты. К счастью, обошлось без речи.

Праздник любопытный. Сначала старшие дети встают, берутся за руки, образуя живой коридор, и первоклашки гуськом проползают между ними — это, как я догадался, обряд посвящения. Затем на сцену выходят девочки из старших классов и торжественно объявляют, что «в нашей школе не бегают по коридорам, осторожно и бережно обращаются со школьным имуществом, не грубят учителям, не обижают друзей и товарищей». Учителя умильно кивают, директор расплывется в счастливой улыбке. Гость, то есть я, тоже умилен и тронут. Но вдруг темп действа меняется. На сцену выскакивает бойкий мальчик и вопит как заправский шоумен: «Сколько лет нашей школе?! Сто? Триста? Сто девять?!» Правильный ответ последний, и это подтверждает дружный рев зала. Заключает праздник, разумеется, школьный хор, который исполняет песню, не нуждающуюся в переводе.

По окончании торжества ко мне подходит, улыбаясь, заместитель директора господин Танака. Он доволен. Дети обтекают нас говорливыми ручейками; многие хватают меня за руку, приветствуют: «Хелло! Хелло!» Некоторые щупают, из чего я сделан. Господин Танака любезно предлагает стать моим гидом.

Школа «Такэхая» престижна. Многие мамы и папы из далеких районов Токио пытаются пристроить своих чад в это заведение. Однако удача улыбается далеко не всем: конкурс — несколько десятков человек на место. Отбор проводят учителя простым и проверенным дедовским способом — собеседованием. Вообще, надо сказать, в японском обществе ориентация на престижное образование столь высока, что многие родители уже в дошкольном возрасте определяют детей в различные подготовительные классы или приглашают репетиторов, а для поступления в элитный детский сад необходимо сдать экзамены.

В японских школах существуют три ступени, и «Такэхая» не исключение: начальная (дети от шести до 12 лет), средняя (три года учебы) и старшая — тоже три года (от 15 до 18 лет). Обязательным по закону является 9-летнее образование в начальной и средней школе, однако за последние 20 лет количество поступающих в старшую школу неуклонно возрастает и в 2003 году уже составило 97 процентов.

Школа в Японии достаточно дорогое удовольствие. Особенно престижна частная. Тут цены зашкаливают за два миллиона йен в год. Столько же, для сравнения, стоит год обучения в престижном вузе. Хотя уровень знаний, как уверяет господин Танака, везде одинаковый.

При «Такэхая», между прочим, функционирует и детский сад. Он отгорожен от школы забором, и на его территории царит самый настоящий детский трамтарарам. Кролики и мелюзга бесстрашно снуют под ногами; храбрецы хватают меня за штанины, требуют чего-то на японском языке и ничуть не удивляются тому, что я отвечаю им по-русски, впрочем, и так все ясно. «Посмотри, что у меня есть!» — кричит мальчонка с черными глазенками, протягивая кубик. «Круто!» — восхищаюсь я. «Смотрите, какой дядя пришел!» — кричит девочка в розовом платье, приседая и топая ножкой от восхищения. Лет через пять взрослые научат их, что есть русские, американские дяди и есть свои, японские, а пока я для них просто большой папа, и в их доверчивости я чувствую невольный упрек миру взрослых.

В школе несколько иная атмосфера. Когда-то в Японии в школах царила строгая дисциплина. Как и в Англии, в частных учебных заведениях до недавнего времени были разрешены телесные наказания. Теперь, конечно, многое изменилось. Но учитель, сэнсэй, — по-прежнему фигура, уважаемая в обществе. Если молодожены — будущие учителя, то про них говорят на свадьбе: брак будет счастливым. Потому как почет им в жизни обеспечен, потому как неплохие деньги будут получать, солидную пенсию. Может быть, поэтому, в отличие от других стран, большинство учителей в японских школах — мужчины.

Впрочем, что это я все о хорошем. Есть, есть в японских школах и недостатки! Ученики стали непослушнее. Больше стало непосед, больше индивидуализма. В 2002 году было зафиксировано 23 119 случаев подросткового насилия в средних школах и 5000 — в старших. Чаще всего это банальная дедовщина и вымогательство денег. Статистика свидетельствует, что больше всего подобных безобразий происходит в средней школе, где учатся дети 12–14 лет. Случается, что доведенные до отчаяния постоянными унижениями жертвы кончают жизнь самоубийством. Господин Танака признался, что раньше учителям было легче. После войны, копируя американскую систему образования, японцы существенно снизили школьные нагрузки. Результат не заставил себя ждать. Количество неумных японцев стало угрожающе расти, стремительно догоняя американские показатели. Пришлось срочно вносить коррективы. Между прочим, господин Танака был страшно раздосадован, когда я задал ему вопрос, который он уже слышал неоднократно: «Правда ли, что в японской традиции воспитания принято позволять детям дошкольного возраста делать все что угодно?» «Не знаю, откуда взялся этот миф! — возмутился господин Танака. — Японские дети с малых лет воспитываются в строгости и послушании старшим!»

Учебный год в Японии начинается в апреле, на каникулы отводится значительно меньше времени, чем в других странах, — 30–40 дней летом, две–три недели зимой и десять дней весной. В 2002 году в стране была введена пятидневная учебная неделя. До этого только две субботы в месяц были выходными.

С большим любопытством я походил по этажам. Могу засвидетельствовать — чисто. Из туалетов не пахнет. Интересно устроены японские классы в начальной и средней школе. Это не наша привычная комната с партами. Это, скорее, выгородка в рекреации. Ученики сидят на полу, что-то мастерят, между ними ходит учитель. Есть и охранник. Несколько лет назад какой-то псих в Осаке ворвался в школу с ножом и зарезал несколько человек. С тех пор охрана в школах стала обязательной. Старшие классы проходят обучение уже в закрытых помещениях. Классы большие — по 40 человек, разделены, как правило, на две группы.

В частных школах мальчики и девочки учатся раздельно. В частных школах вы можете получить религиозное образование. В частных школах вам привьют хорошие манеры. В остальном, повторяю, государственные школы не хуже.

Два слова о патриотическом воспитании. На школьной линейке каждый ученик и учитель при подъеме государственного флага обязаны петь гимн. Гимн старый, с империалистическим душком, поэтому многие преподаватели протестуют. Не поют. Их не увольняют, но, мне намекнули знающие люди, карьеру строптивцам не сделать. И контракт в случае необходимости могут не продлить. Такие вот дела…

Я прощался со школой «Такэхая» с грустью. Господин Танака проводил нас с Юкки до самой улицы. К этому времени я уже без особого труда отвесил ему прощальный поклон, как и учила Юкки, на добрых 45 градусов.

Женщина всегда права

— Что такое японский дух?! — профессор Университета Тюо Масахиро Ямадо громко расхохотался. Слишком громко, подумал я, не забывая о восточном коварстве.

— Вот так вопрос! В Японии разве что ультраправые еще верят в эту чепуху, уверяю вас. Неужели нам не о чем больше поговорить?

Надо сказать, что поговорить с господином Ямадо вообще большая удача. Профессор страшно популярен в либеральных кругах Японии, часто выступает по телевизору; студенты влюблены в него, как в поп-звезду. Он симпатичен, энергичен, деловит, порывист. Часто смотрит на часы, нетерпеливо терзает карандаш в пальцах. На его губах постоянно блуждает саркастическая улыбка, словно он уже давно понял, что весь мир состоит из законченных ретроградов и переучивать их себе дороже.

— У нас в Японии есть такая пословица, — насмешливо продолжал профессор: — В пору больших потрясений лучше всего укрыться под сенью могучего дерева. Понимаете?

Я многозначительно кивнул.

— Так вот, — продолжал Ямадо снисходительно, — японцы не любят самостоятельности. Мы всегда подражали крупным державам. Когда-то Великобритании, теперь вот США. Можно ли представить себе более странную картину? Они сбросили на нас атомную бомбу, а мы дружим с ними как ни в чем не бывало. Если уж говорить серьезно о национальном характере, то, по-моему, японцы не любят самостоятельности и всегда тянутся к сильной руке.

«Поздравляю! — чуть было не сказал я. — Значит, японцы произошли от русских?» Однако профессор увлекся.

— Впрочем, я готов согласиться, что японцы любят гармонию. Во всем. У нас не принято обременять своими заботами окружающих. Когда грянул кризис, в стране резко возросло количество самоубийств. Сейчас, если не ошибаюсь, мы занимаем девятое, далеко не почетное место по этому показателю. И знаете почему? Мужьям стыдно оставлять свою семью без средств к существованию; стыдно за свою несостоятельность. Все дело в страховке. В случае смерти кормильца она достается жене и детям. Сколько раз я говорил нашим толстокожим политикам, что нужно менять закон, согласно которому в случае самоубийства деньги семье потерпевшего не выплачиваются!

— Профессор, вы крупный социолог, скажите, что происходит нынче с институтом семьи в Японии?

— Кризис. Все больше мужчин-холостяков; все больше одиноких женщин. 80 процентов холостяков проживают со своими родителями. Многие из них хотели бы жениться, но, увы, их шансы невелики. Женщины любят деньги. Многие из них желают выйти замуж за успешного мужчину. В этом случае про женщину говорят, что она нашла свое счастье, что она — победительница. А что делать неудачникам?

Краем глаза я увидел недовольство в лице Юкки. Про мужчин-холостяков я уже кое-что знал с ее слов. Она называла их презрительно паразитами. У мужчин-паразитов нет ни стыда, ни совести. Их устраивает скромная, незаметная жизнь с родителями, они не ищут подвигов, чтобы завоевать женскую благосклонность, они ищут покоя и тихих радостей своего бесполезного существования. Их нельзя зацепить за самолюбие, им чуждо тщеславие. По существу, они невидимы и непобедимы, как самолеты СТЕЛС в небе, и поэтому вызывают в женской части ярость и жажду мщения.

— Все меньше женщин стремятся найти себя в работе, — не унимался профессор, в котором, похоже, проснулся бессознательный мужской шовинизм. — На работе тяжело, сидеть дома с ребенком легче, к тому же в случае развода женщина пользуется большими правами.

От себя добавлю — исключительными правами. Например, такая ситуация. Живет себе полноценная японская семья до глубоких лет. Дети выросли, дом — полная чаша. Муж всю жизнь в работе. Жена на кухне. И вот глава семьи выходит на пенсию. Жена по такому случаю готовит традиционный праздничный ужин и, когда муж выпивает первую рюмку сакэ, говорит.

— Дорогой, я решила уйти от тебя, поскольку все эти годы ты вызывал во мне только отвращение. Я терпела ради детей. Теперь я ухожу. Пожалуйста, отдай мне половину пенсии.

У мужчины — глаза на лоб, челюсть — вниз. Он-то, бедолага, все эти годы думал, что жена души в нем не чаяла, а она, змеюка подколодная, его только терпела… И что же? Ведь ему по японским законам придется отдать ей половину своей пенсии! Такое вот равноправие.

Между прочим, после замужества и в связи с рождением ребенка более двух третей японских женщин оставляют работу. Это объясняется не только глубоко укоренившейся традицией, но и тем, что японские мужчины весьма неохотно помогают им в работе по дому и уходу за детьми. Так, опрос, проведенный в 2001 году в Токио, показал, что 70 процентов мужчин никогда не принимают участия в стирке или приготовлении еды (даже те, чьи жены работают), а 60 процентов никогда не утруждают себя мытьем посуды и уборкой. В среднем же японский мужчина тратит на уборку и готовку четыре часа в неделю. Поэтому в возрасте 30–35 лет работают только 55 процентов женщин.

Однако вернемся к профессору. Он считает, что молодежь в Японии склонна к гедонизму. Слишком легко ей все досталось, слишком много вокруг соблазнов, отсюда и повальный инфантилизм, и склонность к развлечениям. К тому же в последние годы и государство слишком сильно опекало подрастающее поколение, а это уже, извините, социализм.

— «Мои деньги — это мои деньги! А деньги мужа — это мои деньги!» — вот девиз многих современных «женщин-победительниц», как их иногда называют в обществе. Проблема в том, что богатых мужчин мало. На всех не хватает. К тому же богатые мужчины, зная, что их используют, мстят. Они становятся иногда настоящими деспотами в доме. Словно чувствуют, что с приходом пенсии их оставят как использованный… предмет. В бракоразводных процессах суд всегда становится на сторону женщины, почему-то считая ее слабой половиной.

Тем не менее, добавлю от себя, 50 процентов преподавателей в японских вузах — женщины. Правда, в парламенте их по-прежнему мало по европейским меркам — всего 9,4 процента.

К сожалению, драгоценное время профессора быстро истекло, о чем он красноречиво намекнул, взглянув на часы. А жаль, потому что интересная вышла беседа. Правда, мне показалось, что Юкки осталась не очень довольна, впрочем, мне это, видимо, все же показалось.

Знакомые все лица

— Хакамада.

— Иванов. Моя фамилия в России столь же популярная, как и ваша, профессор.

Профессор университета «Аояма Гакуин» Сигэки Хакамада смеется очень заразительно. Он подтянут, моложав и обаятелен. Прекрасно говорит по-русски. Ирина Хакамада (да, да, та самая) его сестра.

— У нас один отец и разные матери. Отец всю жизнь был коммунистом. Сидел в японской тюрьме за свои убеждения до войны, а после войны сидел уже в сибирской тюрьме опять же за свои убеждения. Он оставался коммунистом до самой смерти в 1991 году, как раз когда коммунизм умер в России.

— Профессор, что такое, по-вашему, японский дух? — без обиняков спросил я господина Хакамаду, когда мы выпили по глотку зеленого чая.

Господин Хакамада задумчиво улыбнулся:

— Когда-то, еще в конце 60-х, я пять лет, будучи аспирантом, изучал, что такое русский дух в СССР. Без водки в этом невозможно разобраться, и я выпил море водки, но так ничего и не понял. Единственное, что я могу сказать с уверенностью, — это то, что в Японии всегда было больше социализма, чем в России.

Мы помолчали, поскольку заявлено было сразу слишком много, хотелось разобраться.

— Знаете, — воодушевившись, продолжал профессор, — у меня есть собственная теория, я вам сейчас расскажу. Итак, в мире есть три типа обществ. Европа и США — это общество камня и кирпича — так я это называю. Это общество отличает крайний индивидуализм всех его членов. Индивидуализм — не значит эгоизм. Напротив. Дисциплина, порядок лежат в основе обустройства этих народов. Истоки этого порядка еще в раннем феодализме, когда люди учились выстраивать свои отношения на основе жесткого взаимообязывающего договора. Ремесленники имели свои права, феодалы — свои, крестьяне — свои. Нарушая эти права, феодал сталкивался с сильнейшим сопротивлением всех слоев общества. Каждый понимал, что соблюдение чужих прав гарантирует и его собственные права. На этом строился Закон.

Японию я называю обществом глины. Вы уже, наверное, заметили, что наше общество скрепляют довольно тонкие кружева взаимосвязей. Не случайно из глины делают керамику, украшая ее изящными узорами. Японцы не терпят грубости. Им присуще тонкое чувство порядка, дисциплины.

Россия — это общество песка. В России все кричат: «Я, я, я!» Но это не есть индивидуализм. Это — своеволие, когда «хочу» главенствует над «надо». Не случайно русские всегда чуждались власти, старались выйти из-под ее длани, расселяясь на огромные территории вплоть до Тихого океана. Обществу песка необходима рамка. Это может быть царь, а может и компартия. Однако одной рамкой не удержать форму, нужен цемент. До 1917 года этим цементом было православие. После 1917 года — коммунизм. А теперь? — профессор грозно на меня посмотрел.

— Либерализм? — неуверенно спросил я, чувствуя себя студентом-недоучкой.

— Национализм! — торжественно поправил меня профессор. — Именно он сейчас популярен в России. Особый путь, твердая рука, поиск национальной идеи — по сути, это поиск нового цемента, который сплотит общество.

«Черт возьми, — подумал я. — Что за судьба такая? Почему у нас все не так? Или врет профессор?»

— А все почему? — словно отгадав мои мысли, продолжал господин Хакамада. — В России не было полноценного феодализма, не было порядка. Как и в Китае, между прочим. Как и в исламских государствах. Феодализм в Японии и Европе — это прежде всего Договор. Контракт! Между начальником и подчиненным. Контракт в средние века — это не пустой звук. В случае его нарушения люди лишались доброго имени, а часто и жизни. Даже начальник рисковал многое потерять, нарушая контракт, потому что подчиненный готов был пожертвовать своей жизнью, отстаивая свои права. Обещания нужно выполнять! — горячо воскликнул профессор, словно вспоминая что-то обидное из своих отношений с русскими. — Дело не только в неотвратимости наказания судом. Речь идет о чести! Гордости! Для японца нарушить контракт — смерти подобно!

Мы были взволнованны. Я мучительно вспоминал, кому и что должен. Профессор немножко успокоился и продолжал:

— Почему в Россию боится идти бизнес? Потому что непредсказуемость! Общество песка! Нет гарантий. Нет уверенности, что обязательства будут выполнены. У нас в Японии контракт — святое дело. А у вас, и в Китае тоже, контракт запросто могут не выполнить, потому что каждый месяц меняется конъюнктура, каждый год меняются законы.

Я понял, что мы подошли к главному, и не ошибся.

— Россия и Япония до сих пор живут в незаконном браке, фигурально выражаясь. Договор о северных территориях не подписан. Что мы имеем в результате этого? Японцы поставили на Сахалин чудо-технику для сжижения газа. И молчат об этом, хотя в подобных случаях компании имеют привычку хвастаться перед всем миром удачным контрактом. Почему молчат? Потому, что стыдно перед коллегами! Этот контракт как незаконнорожденные дети, которыми не хвастают.

Вам, русским, следует понять, что России выгодно дружить с Японией. Дальний Восток — это вакуум, который в ближайшее время может всосать миллионы китайцев. Вы забываете про Китай.

Я не стал говорить профессору, что Китай не та страна, которая прощает исторические обиды, и что именно Япония нанесла их Китаю больше, чем кто бы то ни был. Вместо этого я спросил, каким он видит выход из создавшегося тупика в вопросе северных территорий.

— Для того, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, нужно три условия, — сказал профессор. — Первое: стабильное правительство с двух сторон. Второе: личное доверие между руководителями. Третье: решение вопроса должно быть ВЫГОДНЫМ для России.

На том и порешили мы с профессором. Согласитесь, любопытный вышел разговор?

Хиросима

Японцы сдержали свое обещание: в субботу, сразу по приезде в Хиросиму, Юкки привезла меня на такси в «настоящую, типичную японскую семью».

На крыльце аккуратного, двухэтажного домика нас встречала миловидная молодая женщина Ямате Тика. После японских поклонов и европейских рукопожатий мы вошли в маленькую прихожую, а затем и в гостиную, где на стене я увидел написанную цветными фломастерами крупную надпись на английском: «Добро пожаловать, мистер Иванов!» В гостях у Ямате, кроме нас с Юкки, сегодня были супруга ее родного брата с маленьким ребенком. У самой Ямате — совсем махонькая дочь по имени Итиха. Девочка родилась с пороком сердца, перенесла несколько операций и теперь может жить только с кислородным аппаратом. К ее крошечному носику прикреплены длинные пластмассовые трубки, соединенные с газовым баллоном, они волокутся за ней по полу, когда она пытается бегать по комнате. С ними она спит, с ними ходит на прогулки, кушает, моется. Первая мысль — вот она, Хиросима. Но Ямате, отгадав мои мысли, объясняет через Юкки, что радиационный фон в их местности давно не превышает норму; все дело в наследственности. Итиха, забившись в угол, смотрит на меня черными глазенками очень внимательно. Чувствую себя неловко и беспомощно под этим взглядом, почему-то хочется оправдаться. Ямате приходит на помощь, она предлагает посмотреть дом.

Итак, японский дом для среднего класса. Общая площадь — 115 квадратных метров. Дом каменный, двухэтажный. На первом этаже гостиная, прихожая, за перегородкой — кухня, в отдельном помещении ванна и туалет. На втором этаже, куда ведет крутая лестница, — традиционно спальни и подсобные помещения. Чисто, уютно. Мебели — полезный минимум; практически никаких украшательств на стенах, никаких претенциозных излишеств. Разве что крышка унитаза автоматически поднимается, когда открываешь дверь туалета: хозяин — инженер по профессии — сам смастерил.

Дом окружает участок площадью в две сотки. И дом, и участок семья купила два года назад в рассрочку сроком на 35 лет. Дом обошелся в 145 тысяч долларов, земля еще в сотню тысяч. В пригороде Токио такое жилье обошлось бы в два раза дороже, под Петербургом — раза в три, и без всяких рассрочек, разумеется.

Скажу сразу и о зарплате. Ямате — в прошлом работник детсада — нынче домохозяйка. Муж — инженер, практически живущий работой и на работе (сегодня я его так и не увидел), — в месяц получает на руки около 3200 долларов. Из них надо выплатить по обязательствам за дом, землю и машину «джип-ниссан», которая стоит во дворе, около тысячи долларов. На все другое остается не так уж и много, учитывая местные цены; приходится жить экономно, хотя иначе, по-моему, японцы жить и не умеют.

Ямате гордится своим гнездышком, только долговая кабала ее тяготит. Осмотрев дом, мы всей дружной компанией расположились в гостиной. Я, как гость, на тахте, Ямате, ее подруга и Юкки на полу вместе с детьми, которые уже поняли, что большой дядя не опасен, и занялись своими кубиками. Заговорили, конечно, о детях. Японию кризис тряхнул основательно, большие семьи нынче не в моде, все чаще родители обзаводятся только одним ребенком: молодым родителям и самим хочется и мир посмотреть, и развлечься. Операция на сердце, которую перенесла Итиха, стоит около 30 000 долларов. Семье этих расходов не потянуть, однако муниципалитет Хиросимы почти полностью взял на себя все расходы. Ямате хотела бы завести и второго ребенка, да муж против: боится, что наследственность опять сыграет злую шутку.

Итиха тем временем освоилась и сунула мне в руки чистый листок бумаги с карандашом. Я нарисовал ей чудовищную лошадь, которая вызвала восторг и изумление не только у нее, но и у мамы.

Пришлось на бис нарисовать еще несколько мутантов из животного мира. Японцы очень простодушно и подкупающе радуются, к этому трудно привыкнуть нам, русским, привыкшим к иронии всех немыслимых оттенков, подковыркам, ерничанью. В первые дни мне казалось, что они просто считают европейцев за идиотов. Потом понял — ничего подобного! Это действительно свойство их сознания, которое они умудряются сохранить в детской простоте до старческих лет. А вот анекдотов наших они не понимают. Я пытался однажды блеснуть в беседе с одним профессором, типа: «Радио сообщает: на китайско-финляндской границе без перемен» — однако ничего не вышло. Профессор нахмурился, пытаясь понять, где Китай мог бы граничить с Финляндией, и, разумеется, ничего не вспомнил, более того, не поняла и Юкки, в чем тут фишка, стала переспрашивать меня и выяснять подробности, пока я не почувствовал себя сибирским дебилом; словом, вышел международный конфуз, и я свое остроумие оставил.

Поговорили мы с девчонками и о японском духе. Они долго не могли понять, о чем это я, а потом завздыхали и признались, что, может быть, он и был до войны, а потом выветрился и что отдыхать лучше всего в Таиланде, потому как дешево и хорошо кормят, и пляжи хорошие. И еще сказали, что для счастья в этой жизни не так уж много и нужно: здоровье, да чтоб муж нашел приличную работу.

Ямате призналась, что когда-то они с мужем были увлечены тщеславными помыслами. Влезли в долги и купили подержанный «порш», «стали гонять на нем по дорогам, пока не попали в аварию». К счастью, сами не пострадали, но долгу им этот проклятый «порш» оставил прилично — 10 000 долларов. С тех пор Ямате поняла, что «понты», может быть, и дороже денег, но дешевле здоровья, до беды довести могут, а вот счастья не дают. Насколько я понял, сейчас так думают многие молодые японцы. Времена яппи миновали; лозунг «Живем один раз!» побеждает.

Перед ужином, которым занялась хозяйка дома, мы с детьми отправились гулять. Мне было интересно посмотреть окрестности. Они вполне живописны. Дом стоит на холме, внизу чудесная зеленая панорама, расцвеченная острыми крышами многочисленных домов. Дома на нашей улочке ухоженные, перед каждым крыльцом палисадник, рядом площадка для автомобиля. Тихо, благообразно. Крепкий дух среднего класса чувствуется во всем. Малышка Итиха семенит рядом, иногда я беру ее на руки, и она тихо пыхтит мне в ухо. За нами идет родственница Ямате, у нее за спиной рюкзак с кислородным баллоном, из которого вьются пластмассовые трубки… На газонах повсюду таблички с изображением или змеи, или свиньи. Оказывается, и те и другие в здешних зарослях не редкость. Таблички предупреждают: будь осторожен. Есть в горах и обезьяны; в некоторых районах страны они становятся настоящим бедствием для местных: нахальничают, воруют…

Нагуляв аппетит, мы возвращаемся в дом. У нас прибавление — в гости пришел брат Ямате, крепкий молодой человек с энергичным рукопожатием. Он занимается дзюдо, а по утрам разносит почту.

Садимся за стол, на котором уже стоят многочисленные кушанья и популярное в Японии баночное пиво. Хозяйка уверяет, что стол традиционный, под меня никто не подлаживался. Ну что ж, традиционный японский ужин выглядит так: в центре большая тарелка с нарезанными овощами и зеленью, рядом большое блюдо с вареными мидиями и кастрюлька с рисом. Разумеется, присутствует и соевый соус. Перед каждым из нас находятся маленькие тарелочки, в которые мы накладываем бобы. Бобы не простые, а с яичным сырым белком, который растягивается в длинные, липкие нити, когда бобы подносишь ко рту. Лично я налегал больше на жареную рыбу, которой тоже было вдоволь.

Говорили о работе, о кризисе, о России, про которую хозяйка знала много, видимо, все-таки готовилась к встрече. «У вас зимой холодно, а проживают больше ста народностей. В том числе и азиаты!» «Петербург — очень красивый город! Только к вам очень дорого ездить», «А мы знаем мультфильм „Чебурашка“! А еще Достоевского и Толстого», «Путин поднял страну с колен!» Когда официальная часть закончилась, Ямате вздохнула и вдруг призналась, что уже неделю не разговаривает с мужем. Поссорились.

— Его практически не бывает в доме! Он уходит на свою работу рано утром, а возвращается в час ночи. А иногда и ночует на работе. Он совсем не уделяет мне внимания. От него не дождешься ласки.

«Блин-компот, — подумал я, — какая тут ласка, ноги бы не протянуть от такой работы». А вслух сказал, что мужа можно понять, что он просто устал и что есть средство против этой усталости. Не тянуть время, а, может быть, завтра приготовить ему вкусный ужин, налить хорошего вина, нарядиться в вечернее платье и ночью устроить волшебный праздник любви. К моему изумлению, совет, который в России вызвал бы, скорее всего, усмешку, оказался для Ямате чуть ли не откровением. То ли ей действительно это не приходило никогда в голову, то ли она не верила этой чепухе, только мы надолго и всерьез застряли в этом предмете, включая брата, его супругу и мою переводчицу. Уже в глубокой ночи нам с братом пришлось признать, что мужики все равно во всем виноваты.

Прощание на крыльце было теплым и долгим. Брат отвел меня в сторону и сказал:

— Видите, перед нашими домами нет заборов. Потому что забор нужен только от врагов. А если жить открыто, то и заборов не нужно. Вот и нашим странам нужно научиться жить открыто. Не так ли?

Что тут можно ответить? Мы обнялись. Это не принято вообще-то. Так получилось.

Хиросима. «Это был самый настоящий ад»

— А у вас, вижу, тоже метаболический синдром, — приветствовал меня с улыбкой профессор Хиросимского университета Кенди Киогава.

Господину Киогава 74 года. Как и большинство хорошо упитанных людей, он дружелюбен и приветлив. Мы сидим в зале заседаний Мемориального музея мира, который расположен на том самом месте Хиросимы, где 64 года назад американцы взорвали первую атомную бомбу. Метаболический синдром профессора, похоже, не пугает. Да и чем можно напугать человека, пережившего атомную бомбардировку?

Тот самый день господин Киогава помнит в деталях. Много лет он рассказывает, как это было, многочисленным гостям музея из разных стран мира. В этом он видит свой долг, это составляет главный смысл его жизни. Сам он считает несомненным чудом, что дожил до своих преклонных лет. Таких, как он, в Японии осталось десять человек. Можно сказать, что господину Киогаве даже повезло. Он не только выжил — он женился и оставил после себя потомство.

…Это было самое обыкновенное августовское утро. Накануне стояла жара. Кенди с мамой ночевали за городом, у родственников. Они всегда так делали, спасаясь от ночных бомбежек. Правда, в последнее время американские самолеты бомбили их город редко, а несколько дней не бомбили и вовсе. Если бы жители Хиросимы знали, что это затишье было знаковым перед апокалипсисом! Американцам нужно было сохранить город лишь для того, чтобы получить исчерпывающую информацию о его разрушениях потом. После взрыва.

Семья Киогавы вернулись в свой дом утром. В 7.50, как и обычно, Кенди попрощался с мамой и она легла спать. Больше он ее никогда не видел. От дома до школы около полутора километров. Город жил своей привычной жизнью. Автобусы и электрички были наполнены людьми, на улицах — много велосипедистов, прохожих. После утренней линейки школьники разошлись по своим классам.

— Я сидел в глубине класса. Мне повезло. Те, кто сидел у окна, в том числе и двое моих близких друзей, погибли сразу. Я уже не помню, о чем думал в те минуты, о чем говорила учительница. Помню только, что неожиданно все осветилось нереально-ярким светом, окна вспыхнули синим пламенем, и тут раздался адский грохот. Меня как будто швырнуло в небо, а потом — вниз! Очнулся я в темноте. Все тело болело, словно его били молотками. Помню, что вокруг раздавались крики и стоны; кто-то плакал, кто-то звал маму. От школы не осталось почти ничего. Я был в шоке, я ничего не понимал. В воздухе висел дым, пепел, трудно было дышать.

Вдруг во мгле я увидел нашу классную руководительницу. Она была вся в крови и шла, подняв руки, как призрак. «Убегайте! — крикнула она, увидев меня. — Убегайте отсюда!» Я пошел вниз, к реке, и увидел там множество людей. Они брели как зомби; у всех были одинаково подняты скрюченные руки. Я понял потом, что руки были изранены огнем и осколками, поэтому несчастные поднимали их, чтобы облегчить боль. Нас всех мучила нестерпимая жажда; многие падали в реку и жадно пили воду и тут же умирали, потому, что пить было нельзя. Вся река была забита трупами. Тела лежали повсюду и в парке, на газонах, под деревьями, в кустах. Никто не понимал, что произошло. Все кричали: «Больно! Помогите!» — плакали… Это был самый настоящий ад, созданный руками человека.

Профессор показал мне альбом с фотографиями. На одной — нарядная четырехэтажная школа «до», на другой — обугленная стена посреди руин «после». Еще фотографии. Вот упавший в воду мост; вот тень на бетонных ступенях испарившегося в пекле человека; вот жуткие мумии в лохмотьях из одежды и собственной кожи стоят перед развалинами дома с поднятыми руками… Я видел много страшных фотографий времен Второй мировой войны, но кадры Хиросимы после атомной бомбардировки внушают какой-то мистический ужас. Это не война, нет. Это что-то другое. Потустороннее. Словно сквозь приоткрывшуюся завесу видишь оскаленную дьявольскую морду.

— Мама говорила мне, когда я был еще совсем маленьким: люди рождаются, когда начинается прилив, и умирают во время отлива. В Хиросиме шесть рек. И вот, когда начался отлив, я увидел, как тысячи трупов по рекам относит в океан. Я знаю, что в Петербурге много рек и каналов. Представьте себе эту картину: тысячи тел плывут по течению в море.

Я напомнил профессору про то, какая судьба выпала Ленинграду во время войны.

— О да, я знаю — покачал головой господин Киогава.

На уцелевших стенах жители Хиросимы писали свои имена, чтобы дать весточку тем близким и родным, кто уцелел после взрыва. Уцелел и отец Кенди. Он накачивал колесо велосипеда перед своим домом, когда взорвалась бомба. Жена скончалась под обломками, а он сам остался жить. Недолго. Скоро у него выпали волосы и зубы, последние дни его мучили понос и рвота… Еще его мучила вина за то, что он не мог ничем помочь жене, погибшей на его глазах под обломками дома.

— Вскоре над городом прошел черный дождь. Я видел его. Это было жуткое зрелище. Кто-то кричал, что это американцы сбрасывают с неба бензин и сейчас его подожгут. Многие пили эту черную влагу. Все они умерли, потому что дождь был радиоактивным. И все это время над нами летали американские самолеты, изучая результаты нанесенного ущерба.

Я не мог удержаться от вопроса.

— Господин Киогава, как вы относитесь к американцам? Ведь вам приходится часто встречаться с ними? Как они сами оценивают это событие, что говорят?

— По-разному говорят. Кто-то вспоминает Перл-Харбор. Понимаете… Я был в Индии через тридцать лет после обретения этой страной независимости. Я видел, как индийцы не любят англичан. И все-таки им удалось мирным путем сделать больше, чем раньше удавалось силой оружия. Мартин Лютер Кинг был тоже против насилия, а сделал для чернокожих гораздо больше, чем его предшественники. Зло всегда порождает зло. Насилие всегда порождает насилие. Нужно отказаться от принципа: око за око, зуб за зуб. Нужно научиться прощать.

— А как же быть с японским духом?

— У каждой страны есть свой дух. У американцев, например, дух пионеров-первопроходцев. Япония после войны потеряла уверенность в себе, но потом выяснилось, что осуществить высокую мечту можно и в экономике, и в спорте, и в культуре. Такой подход мне нравится гораздо больше, чем милитаризм.

Служить бы рад...

Мне кажется, полезно будет сказать еще несколько слов об опыте японского самоуправления.

В Киото (о самом городе, который по праву можно назвать культурной и религиозной столицей Японии, как-нибудь в другой раз) для меня приготовили специальную встречу с чиновниками из мэрии.

Мэрия Киото — это обшарпанный дом в европейском стиле XIX века, это пустые коридоры с полинявшими вывесками и дремучей наглядной агитацией, это дрянной кофе из автомата на первом этаже, это сумрачный туалет с порыжевшими писсуарами, и это чиновники 999-й пробы, которые приняли меня как родного с кипой бумаг и документов, с бодрыми улыбками и настойчивым оптимизмом, которым буквально светились их честные глаза.

Собственно, проблемы в Японии очень даже напоминают наши. Центр не хочет отдавать власть на места, муниципалы безуспешно пытаются ее отнять. В результате рождаются Реформы. Последняя предполагает сокращение административно-территориальных округов в стране. Сейчас в Японии насчитывается 47 префектур, 695 крупных городов, 1872 малых города и 553 поселка.

Главы и депутаты всех органов местного управления избираются прямым голосованием сроком на четыре года. Органом местной власти является местное собрание, а исполнительную власть осуществляет местная администрация в лице губернатора, мэра или глава местной администрации.

Интересная особенность. Каждые два–три года служащего местной администрации переводят либо в другое подразделение, либо в другой населенный пункт. При этом нередко меняется и сфера его деятельности. Так, специалисту по сельскому хозяйству может быть поручена административная работа в области народного образования. Цель — воспитание кадров, компетентных в широком круге вопросов, а также борьба с клановостью и коррупцией.

Между прочим, губернаторы в Японии еще сравнительно недавно (в пору молодой неокрепшей демократии) тоже назначались премьером, а не избирались народом.

Забавная ситуация вышла, когда я попытался выяснить у собеседников, как часто и какого рода проверки осуществляет власть в отношении малого бизнеса. Сначала вопрос не поняла Юкки, потом его долго не могли понять чиновники. В Японии проверка, скажем, кафе проводится один раз в три-четыре года, причем она прописана таким жестким регламентом, что у чиновника не остается никаких возможностей для творчества. Это очень важно для нас, ведь мы в России так любим творчески развивать любую инициативу сверху!

Заключение

«Ну а где же мораль? — спросит читатель. — Выводы?» Постараюсь вкратце.

Мы — разные. Больше всего меня в Японии поразила одна сценка. Это было в Киото, на перроне вокзала. Неподалеку от нас с Юкки стоял молодой человек в фуражке и мундире железнодорожника. Подошел поезд, пассажиры сели, поезд тронулся. Молодой человек вдруг театрально вскинул руки и громко, нараспев, что-то прокричал. Поезд набрал ход и покатил себе, а молодой человек в фуражке энергично показывал на него пальцем в белой перчатке и монотонно кричал в след одну и ту же фразу.

— Что он кричит? — спросил я Юкки.

— Он кричит, что поезд ушел.

— И пальцем показывает?

— Да.

— Но зачем?!

Юкки смутилась немножко. Она объяснила, что так положено, что всегда так кричат, когда уходит поезд, чтобы у пассажиров на перроне осталось ощущение порядка и законченности процесса. Я бы не поверил, если бы не видел все это собственными глазами. Нет, вы представьте себе железнодорожника на перроне Финляндского вокзала, который кричит вслед КАЖДОЙ уходящей электричке: «Она ушла! Она ушла, дорогие товарищи!» Долго бы он там простоял (тем более что Военно-медицинская академия рядом)?

Я уже упоминал про японскую вежливость. И все-таки вдумайтесь: японские продавцы мороженого в поезде, прежде чем ВЫЙТИ из вагона, кланяются всем пассажирам. Всегда. Мне возразят, что в этой пустой вежливости, возможно, нет и грамма искренней любви и уважения. Согласен. Ну и что? Меняю искреннее жлобство на лицемерную вежливость, не задумываясь!

Японцы любят учиться. Они готовы учиться чему угодно. Мне кажется, что если японцу на необитаемом острове дать удочку, то он умрет с голоду, если рядом не окажется сэнсэя по рыбалке. И дело не в тупости. Просто каждое дело, считает японец, нужно выполнять на высоком профессиональном уровне, а для этого, как завещал наш классик, нужно учиться, учиться и еще раз учиться. Знаете, сколько учится японская девушка заваривать чай по всем правилам искусства? 13 лет в специальной школе. Я участвовал в чайной церемонии и могу засвидетельствовать, что это не чаепитие — это строгий религиозный обряд, в котором японец удовлетворяет скорее духовную, чем телесную жажду. Да будет вам известно, что, приготовляя чай, нужно ровно пятьдесят раз взболтнуть специальной кисточкой жидкость в чашке, да не просто так, варварски болтать, как мы привыкли, а под определенным углом держать кисточку, иначе чай никуда не годится… Возможно, при этом еще нужно скрестить пальцы ног определенным манером — в тонкости меня не посвящали. Но, помилуйте, — 13 лет! И это не предел. Есть умельцы, которые учатся всю жизнь, тратя на это большие деньги!

Можно было бы над этим посмеяться, если не видеть вокруг все эти скоростные поезда, небоскребы и технику последнего поколения.

Мы — разные, и я вовсе не хочу делать из этого вывод, что мы хуже или лучше во всем. Учиться 13 лет заваривать чай я не стану даже под дулом пистолета; я, пожалуй, обойдусь и без того, чтобы сотрудники нашей славной РЖД орали на перроне, что поезд уходит, — на наших вокзалах и так много нервотрепки. Но правда заключается в том, что Россию окружают страны, где люди умеют и любят работать. Экономический потенциал этих стран стремительно наращивается. На этом фоне мы выглядим до сих пор неудачниками, которые ищут утешение в мазохическом самобичевании. Мы избалованы огромными богатствами, мы разучились не только ценить то, что имеем, но и извлекать из этого прямую прибыль. Страна нуждается в Проекте, который мобилизует наши огромные ресурсы. Такой Идеей для послевоенной Японии стала стремительная модернизация экономики.

И, черт возьми, как же хочется после Японии порядка, господа! Пусть самой лицемерной вежливости! Собранности. Серьезности и ответственности в деле. Ведь подумать только, какая дивная жизнь тогда наступит! Представьте, на улицах — чисто! На дорогах — порядок! Милиционер тебе улыбается не с плаката, а прямо на улице. Чиновник — вежлив. Благодать! И ни копейки денег на это из бюджета не нужно.

А умом и талантами нас Бог не обидел.