В поисках утерянного Слова-3

Участь писателя в жестоком мире

Рецензия на книгу Marika Stanovoi и Варвары Летковой (Доры Штрамм) «Как выжить писателю?..»

https://author.today/work/339904

В жизни практически каждого писателя в некий момент возникает настоятельная потребность рассказать миру, как именно он пишет, как, по его мнению, должен работать литератор и вообще, зачем он это делает. Конечно, не все поддаются этому порыву, кто-то ограничивается беседами с друзьями-коллегами-читателями, а с наступлением эпохи интернета — постами и комментариями на литфорумах. Но многие всё-таки создают книгу. Марика Становая поступила именно так.

Однако подобную книгу можно написать различными способами. Наиболее примитивный, но и практичный вариант сейчас вовсю эксплуатируют многочисленные «литкоучи», зарабатывающие мастер-классами для жаждущих постичь тонкости писательского ремесла, а потом собирающие тексты своих выступлений под одной обложкой с названием что-то вроде: «Как написать бестселлер за три дня, не слишком утомив свою левую пятку». Но это больше не о самовыражении и передаче опыта, а о коммерции. Как пишет об этом Марика Становая:

«Все эти курсы и нобелевские премии задуманы для поднятия авторитета (и бабла на живобытие) для организаторов. Недаром говорят: не умеешь писать? Не беда! Открой школу писательства, хотя бы заработаешь денег».

Другие, более опытные и ответственные (или талантливые) писатели походят к делу основательно: создают чёткую схему, рисуют поэтапный процесс создания книги, попутно объясняя начписам, что да как может пойти не так и как этого избежать. Это может быть полезно, но следует помнить, что каждый писатель работает в собственной среде, и, например, переводные авторы такого рода книг описывают писательско-издательский рынок, а также методы литературной работы, порой в корне отличающиеся от тех, что имеют место в России и русскоязычной литературе.

Более интересны, на мой взгляд, книги, в которых писатель, зачастую очень известный, делится профессиональным опытом, вплетая это в рассказ о своей жизни. То есть нечто среднее между мемуарами и практическим пособием. Классический образец — «Как писать книги» Стивена Кинга. Становая пошла именно по этому пути. В написанной ею части рассказ о её пути писателя, публициста и художника неотделим от историй об её жизни, начиная с самого детства. И это правильно: писатель прежде всего личность, и чтобы познать его-литератора, следует узнать его-человека. Например, опыт автора этой книги как ветеринара и биолога парадоксальным, но, тем не менее, совершенно естественным образом влияет на её литературу:

«Именно поэтому я не стираю никакие отзывы, потому что я писатель и биолог. Мне интересен мир вокруг меня».

Ничего удивительного тут нет: вспомним, сколько знаменитых писателей по первой профессии были врачами… А «скотский доктор» ничуть не хуже их.

«Скотским доктором», если что, называет себя сама Марика Становая. Она вообще удивительно щедро предоставляет читателю возможность узнать себя. Да ещё с весьма симпатичным и оригинальным юмором, который точно не даст читателю заскучать, внимая профессиональным советам автора. К слову, юмористичность восприятия Становой насущных литературных и жизненных проблем мне живо напомнила мемуары Иоанны Хмелевской. С другой стороны, принимая во внимание огромный опыт Становой в общении с издательствами и существовании в сетературе, советы эти будут однозначно полезны.

И дело касается не одной литературы, но и изобразительного искусства: Становая представляет читателю этот мир на тоже совершенно законных основаниях, ибо является талантливым рисовальщиком, самостоятельно иллюстрирующим свои (и не только) книги.

Порой, казалось бы, автор провозглашает истины давно известные, которое кому-то могут показаться очевидными, а то и устаревшими. Тем не менее они остаются абсолютно верными и актуальными:

«Вспомним старую бабушкину похвалу: „Это начитанный человек!“ И опять же нет, тут имеется в виду не только то, что этот человек знает кучу фактов или цифр и может выудить их из своей памяти. Начитанный человек имеет образную речь, он эрудирован, способен поддерживать практически любой разговор. И, что важно для нас, умеет внятно и грамотно излагать свои мысли. В том числе, на бумаге».

Однако книга ценна не только как учебник писательства и художества или забавные и поучительные истории из жизни автора, вроде другой книги Марики Становой — «Смех и ужас ветврача-эмигранта». Это ещё и некий психологически тренинг для начинающих и не очень писателей, формирующий у них правильное профессиональное мировоззрение.

И это, пожалуй, наиболее важная и ценная часть книги. Ибо жизненный опыт автора, как бы он не был искусно и привлекательно описан — это лишь его жизненный опыт. Практические советы по написанию художественных текстов ценны, но они должны быть адаптированы к конкретному писателю — все работают по-разному, перефразируя Окуджаву, «каждый пишет, как дышит». А вот о том, как вести себя в литературе, общаться с читателями, издателями и коллегами, большинство людей, написавших нечто художественное и впервые приходящих в эту среду со своим текстом, как правило, понятия не имеют.

А ведь для автора общение, «обратная связь» критически важны — может быть, не менее, а то и более, чем изготовить и обнародовать художественный текст. Во всяком случае Становая уверена:

«Писатель для того и публикует своё творение — дабы найти созвучных людей и поделиться с ними своим миром».

И с этим трудно поспорить любому, кто хоть единожды бывал причастен к литературному творчеству.

С другой стороны, «литература как любое искусство, в первую очередь является тестом на совместимость автора с окружением».

Потому львиную долю «практической» части книги занимают советы, как реагировать на те или иные ситуации, которые наверняка возникнут у входящего в мир современной литературы. Причём советы эти ценны тем более, что Становая прекрасно разбирается именно в сетевой литературе. Та имеет множество особенностей, неведомых писателям доинтернетовских времён. И советы Становой о категориях читателей, критиков, интернет-хейтеров и пр., о специфике общения с ними весьма подробны, внятны и структурированы.

«Мне интересно разнообразие. К тому же я уверена в своём мнении и уважаю чужое. Именно поэтому меня нельзя обидеть чужим мнением, рецензией или отзывом. Ведь оно принадлежит другому человеку, который был настолько мил, что рассказал мне о своём восприятии, мировоззрении, нормах и правилах. Поделился со мной кусочком личной его собственной вселенной. Да, мне бывает странно и непонятно, но всегда интересно посмотреть на своё творчество глазами иного человека».

И, наконец, ещё одна важная особенность этой книги — некоторая её философичность, мировоззренческая глубина, предложение автора отрешиться от сиюминутного и посмотреть на поднимаемые вопросы «с точки зрения вечности». Может быть, я несколько высокопарно это формулирую, но именно такие чувства текст у меня и вызвал. Книга напомнила мне чудом возникшую в советской литературе повесть-эссе Леонида Лиходеева «Звезда с неба», где в забавной лёгкой форме писатель размышляет о культуре, жизни и мироздании. Она мало касается собственно писательского труда, но по духу вполне сопоставима с книгой Марики Становой, постоянно совершающей культурологические, антропологические, биологические и социологические отступления:

«Сейчас прямо на наших глазах происходит то, о чем предупреждали фантасты недалёкого прошлого: человек разумный, избегая собственно стадию разумности, благодаря все большей простоте и безопасности бытия, превращается в человека играющего, которому всё кругом достается практически без особого труда (деньги в тумбочке, еда в холодильнике, электричество в розетке), и как результат — человек перестает на глубинном личностном уровне воспринимать ценность жизни».

Подобные точные и глубокие формулировки прямо-таки соблазняют разбирать текст на яркие цитаты:

«Литература возникла изначально как устные рассказы о чьём-то опыте, об окружающем мире, о жизни там, за горами — за пределами кругозора слушателей. Рассказчик делился зачастую даже не своими приключениями, а тем, что слыхивал от других или вообще придумал. Ибо невозможно побывать везде и всюду, зато мы владеем речью, то есть возможностью рассказать».

Главное же, что автор — при некоторых своих спорных идеях и мнениях, с которыми могут не согласиться многие её коллеги и читатели (в том числе и я), последовательно и твёрдо демонстрирует независимость собственных суждений, своего подхода к жизни. Свободу от диктата всех и всяческих авторитетов и интеллектуальных идолов прошлого и настоящего:

«Ценность искусства не в том, что сказала „княгиня Марья Алексевна“, в том, как оно отозвалось в вашей душе и в вашем разуме. Ибо если „великий писатель“ написал с вашей точки зрения полную дрянь, то что вам с того, что какие-то там люди в восторге?»

Это подкупает и вызывает немалое уважение.

«Потому что личный опыт каждого уникален и неповторим».

Что же касается слога, то читается книга удивительно легко — несмотря на своеобразный авторский полуразговорный стиль, не всегда идеально соответствующий правилам написания русскоязычных текстов, но весьма оригинальный. А может, и благодаря ему.

Заключительная часть, написанная Дорой Штрамм, является естественным дополнением к тексту Становой, их объединение под одной обложкой выглядит исключительно уместно. Написанная столь же мастерски, она поднимает некоторые аспекты темы, обойдённые в части Становой. К примеру, мир сетевых литературных конкурсов — весьма обширный, разнообразный и противоречивый, разобраться в котором новичку будет не просто. Без внятного и дельного руководства, которое Дора Штрамм ему и предоставляет.

При этом — и это тоже подкупает и вызывает интерес — Дора Штрамм вовсе не склонна во всём соглашаться со своим соавтором. Например, в части довольно скептического отношения Марики Становой к журналистике. Как профессиональный журналист, Штрамм не только вступается за честь профессии (в чём я, как коллега, всячески её поддерживаю), но и раскрывает схему работы редакции СМИ — опять же для начинающего «пишущего» все эти тонкости и хитросплетения могут казаться тёмным лесом. Без дельного и компетентного гида.

Повторюсь: скрытая полемика с соавтором выглядит не диссонансом, она не противоречит общей концепции книги, не нарушает её целостности. А, напротив, становится одним из инструментов достижения гармоничности текста, что не так уж часто можно увидеть в соавторских произведениях. И уж, конечно, не противоречит она общей главной мысли книги, ответу на вопрос: «Почему мы пишем и зачем всё это нужно?» Ответ сформулирован Становой, но текст Штрамм полностью его подтверждает:

«Любое искусство есть всегда и исключительно самовыражение, расширение коммуникативных умений и через это — способ общения с миром».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Самурайский путь попаданца

Рецензия на повесть Павла Крапчитова «Что тебе нужно, выбирай»

https://author.today/work/365864

Велик соблазн для авторов, во взрослом возрасте заставших конец СССР, переосмыслить те события с точки зрения себя сегодняшнего. Многие из них фантазировали на тему, что бы они сделали, вернись, как ГГ повести, в смутные времена перелома с теперешними опытом и знаниями, и как бы повернулась их жизнь.

С другой стороны, повесть задаётся традиционным вопросом хронофантастики, сформулированным автором в анонсе:

«Можно ли вмешиваться в ход истории?»

Как известно, жанр даёт несколько вариантов ответа: фундаментальные законы вселенной не дадут попаданцу в прошлое совершить никаких действий, изменяющих будущее; будущее изменяется при любом, даже ничтожном, действии попаданца в силу «эффекта бабочки»; от его действий возникают альтернативные вселенные, но магистральный ход событий остаётся неизменным; все действия попаданца быстро компенсируются, и их воздействие на будущее кратковременно и незначительно.

Как ни странно, в разбираемой повести содержатся почти все эти возможности. Но начинается повесть как очень распространённая ныне бытовая проза о советской юности: в 1987 году в зимнем Подмосковье молодой человек Андрей провожает на электричку девушку. Всё обычно, предсказуемо, с лёгким налётом нуарной тоски тех дней, когда, по выражению одного певца-иноагента, жизнь двигалась «медленно, словно бы плавится воск».

Однако с первых же строчек читатель понимает, что реальность эта, хоть и близка к нашей, но альтернативна: автор сам предуведомляет его об этом, а дальше раскидывает по тексту мелкие и не слишком отличия. Например, тут генсек ЦК КПСС тоже начал реформы, однако фамилия его не Горбачёв, а Зубов. Уже введены карточки на сигареты, чего на самом деле тогда ещё не было. Главгер, Андрей, родился в не существовавшей в нашей реальности центральноазиатской республике Корфарастан. СССР, как выясняется, должен рухнуть не через четыре года, а через год. И так далее.

Впрочем, общая канва событий близка реальной, да и антураж вполне узнаваем для тех, кто те времена помнит. Автор и в другом разобранном мною произведении прибегал к художественному методу, который можно условно обозначить, как «бытовая фантастика» — обыденная и, в общем, малоинтересная жизнь героя постепенно и незаметно смещается в нечто безумное. Однако в данной повести это происходит несколько иначе.

Тоже довольно частый эпизод в описании реалий позднего СССР — нападение на ГГ гопников (мне тут почудилась отсылка к «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева), вдруг становится фантасмагорическим, когда тело Андрея словно бы берёт под контроль некто со стороны, и этот не слишком боевой паренёк легко раскидывает хулиганов приёмами то ли дзюдо, то ли айкидо. А в голове раздаётся голос, дающий герою инструкции, как поступать.

Естественно, первая мысль Андрея — его постигла шизофрения. Но мы-то опытные читатели фантастики и знаем, что всё вовсе не так скучно. И правда: в Андрея вселился… он сам — но из достаточно отдалённого будущего, в котором он стал богатым и успешным господином. То, что альтер эго ГГ вещает из конца XXI века, говорит, очевидно, о значительно возросшей продолжительности жизни. К тому времени открыт и способ временнЫх путешествий, обоснованный довольно оригинально:

«Были обнаружены энергетические сферы, которые оказались для сущности человека так же естественны и необходимы, как сердце или печень. А в результате изучения этих сфер случайно открыли способность человека возвращаться в прошлое или попадать в будущее».

Такой фантдоп выглядит не только сюжетным механизмом — он играет роль метафоры, подчёркивающей авторское мироощущение: неизбывную цикличность бытия, исключающую свободу выбора, и стремление вырваться из этого порочного круга:

«Возьми для примера времена года. Это только кажется, что весна, которая будет, какая-то новая весна… На самом деле, времена года — это углы одного здания, вокруг которого бегает человек. Забежал за угол — зима, обогнул еще угол — весна… и так далее. И каждый раз человеку кажется, что это что-то новое, а все это уже было».

А если научишься «по-новому смотреть на углы своего „здания“», сможешь попадать в прошлое. Изложено туманно, но красиво.

Как бы то ни было, народ, разумеется, начал сигать в прошлое с самими разными целями. Например, предотвратить крушение СССР… Я уже слышу, как читатель рецензии восклицает: «Что, опять?!», но спешу его успокоить — и эта заезженная в нашей фантастики тема раскрыта автором нестандартно. В том числе и в части причин распада социалистической империи:

«Научники говорят, что подвела экономика, но я думаю, что дело в другом, в лицемерии. Говорили одно, делали другое. И потом, мне кажется, многих уже не устраивала такая вот действительность», — говорит «будущий» Андрей.

Несмотря на некоторый «идеализм» такого объяснения, в нём есть истина: двоемыслие и двоедушие, даже привычные и общепринятые, не способствуют прочности социума. То же самое мы наблюдаем сейчас на противоположном примере западного мира. В обществе это производит застой, метафорически выражающийся в «беге на месте» Высоцкого или «плавящемся воске» и «бесцветных днях» упомянутого иноагента Гребенщикова. И вызывает ощущение тоски и безнадёги, желание разорвать порочный круг. Это, кстати, ещё и рифмуется с обозначенным механизмом путешествий во времени…

В общем, будущий Андрей просит своего двойника не предотвратить крах СССР, а наоборот — не дать это сделать некоему инициативнику из будущего, «вселившемуся» в мелкого комсомольского активиста и намеренного каким-то образом убедить генсека Зубова свернуть реформы. Будущий Андрей убеждает прошлого, что, мол, в ход истории вмешиваться нельзя. Да и его собственное положение в будущем может от такого вмешательства измениться в не лучшую сторону… Как видим, пока даётся сценарий, при котором действия попаданца негативно влияют на историю. Но читаем дальше.

Андрей нынешний соглашается, тем более, будущий сулит за это «печеньки»: после выполнения задания ему позволят попасть в будущую личность и короткое время контролировать её действия:

«Хочешь в 1998 год, а хочешь — в 2008 год, тогда рынок тоже хорошо рухнул, сможешь сделать большие деньги. А можно и поближе, в двухтысячный, тогда в Штатах доткомы сильно грохнулись».

Тут возникает сценарий путешествия в прошлое, противоположный первому:

«История проглотит наши маленькие шалости и не подавится».

То есть действия попаданца купируются сами по себе и значительного изменения цепочки событий не происходит. Непонятно, правда, чем тогда так опасен инициативник? Неужели «научники» будущего наивно полагают, что вся «геополитическая катастрофа» падения СССР произошла по воле одного человека, пусть даже и облечённого большой властью?..

Впрочем, ГГ миссию выполняет: инициативник изгнан из комсомольского секретаря и отправлен в будущее. Настало время обещанного бонуса. Но прошлый Андрей при переходе совершает ошибку и вместо того, чтобы попасть в один из предкризисных годов и хорошо там «навариться», оказывается в одном из самых мрачных периодов своей жизни — 1992-м. Тот самый несуществующий Корфарастан описан, тем не менее, крайне реалистично. Обстановка сразу после распада Союза там напоминает последние дни проамериканского режима в Южном Вьетнаме, что подчёркивается прямо в тексте — герои смотрят фильм об этих событиях. Всеобщий развал и шатание, русские, в том числе и ГГ, продают добро за бесценок и бегут в Россию. Другие, как встреченный Андреем школьный приятель Николай, намерены остаться и брать ситуацию под свой контроль. Но Андрей располагает знанием своего двойника из будущего, что попытка восстания потерпит крах.

В пьяном угаре он рассказывает Кольке всё — и, что удивительно, тот ему верит. Но всё равно остаётся, и наплевать ему, что всё предопределено — он продолжит борьбу, согласно рыцарскому принципу «делай, что дОлжно, и будь, что будет». Не слишком частый ход в такого рода произведениях. А когда Андрей встречает девушку, к которой с детства испытывал чувства, и она не олимпийская чемпионка по гимнастике, какой должна была стать, а гостиничная проститутка, в нём происходит некий переворот, и он принимает решение пойти вместо инициативника на встречу с генсеком и попытаться предотвратить неизбежный крах Союза:

«Мы меняем историю каждый раз, когда делаем что-то, пересилив себя. Сделал усилие, изменил историю. Если усилия не было, значит, не изменил. Да и, если честно признаться, то на историю ему было плевать. С самой высокой колокольни».

Тривиальный, но при этом верный вывод — с точки зрения реальности, а не хронофантастики. Да, ход истории зависит от каждого из современников и от всех них вкупе. Хотя бы поэтому вряд ли попытка Андрея изменить мир, лишь поговорив с главой обречённого государства, будет иметь успех. Возможно, поэтому финал открыт, он выглядит даже оборванным и оставляет впечатление, что повесть на самом деле — лишь начало романа. Но, вероятно, так и было задумано автором: важен не результат акции ГГ, а его воля, действие. «У самурая нет цели — лишь путь»…

Однако в такой недосказанности проглядывает и другой смысл: мы же с самого начала видим, что реальность молодого Андрея не совсем наша. И, возможно, в этой авторской вселенной, где возможны хронопутешествия, кто-то что-то уже менял, и довольно радикально. При этом общая направленность истории осталась неизменной. И это ещё один вариант результатов попаданчества, не раз использованный фантастами от Шекли до Пола Андерсона.

Вот такой сложной многоплановостью, контрастирующей с упрощённой формой повествования, разбираемая вещь и интересна. Под стать этому и её стилистика: тоже обманчиво простая, но очень легкая, не затрудняющая чтение, прекрасно передающая нюансы сюжета.

В упрёк повести можно поставить разве что только тот самый оборванный финал. Специально это получилось или случайно, но разогнавшийся было и захваченный повествованием читатель всё равно испытает некоторое разочарование.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Искушение студента Мышкина

Рецензия на рассказ Павла Крапчитова «Пять причин лежать в постели и не вставать» из сборника «Как гравитация»

https://author.today/work/476053

Обманчиво простой рассказ на освящённую давней традицией тему: сделка с тёмными силами. За неё бралось множество авторов, от Гёте до Булгакова, и каждый интерпретировал по-своему. Но в данном случае материал подан достаточно свежо — во всяком случае, условным хэппи-эндом кончаются не многие из подобных историй.

Может, конечно, я ошибаюсь, но мне показалось, что автор вдохновлялся рассказом Генри Каттнера «Сим удостоверяется…» — во всяком случае, между этими произведениями угадывается некоторая перекличка. При том, что образы героев обоих рассказов в этическом отношении почти зеркальны. Если ГГ Каттнера, договорившийся с дьяволом о бессмертии, первым делом убивает собственную мать, а потом пускается в настоящий кровавый разгул, сознавая свою безнаказанность, то ГГ Крапчитова не только с ужасом отвергает предложение «делового партнёра» стать массовым убийцей, но, собственно, ради блага матери и идёт на сделку с демоном.

Зовут ГГ повести Александр Мышкин — не знаю, есть ли здесь какая-то связь с Достоевским, я прямых аллюзий на «Идиота» не заметил (помимо общегуманистического посыла). Обычный студент, судя по всему, будущий инженер, несколько зажатый, умученный учёбой и удручённый болезнью матери, ставшей из-за артрита инвалидом, искушаем демоном с претенциозным именем Гран-Зен-О-Вин-дам. Причём — что необычно для такого рода сделок, речь не о человеческой душе, а о теле: ГГ должен предоставить бесу своё для подселения, в качестве «сосуда». Тот, в свою очередь, предоставляет ему не богатства, здоровье и прочие личные блага, а — исцеление его матери.

Как видим, уже с начала рассказа ГГ предстаёт человеком, куда более альтруистичным, чем герои других подобных произведений. Впрочем, тут всё не так просто и благостно, но об этом дальше. Поскольку демон приходит к нему во сне, студент Мышкин легко соглашается на сделку, полагая её иллюзорной, но, проснувшись, с изумлением и ужасом узнаёт, что почти не имевшая возможности передвигаться мама чудесным образом исцелилась от опорно-двигательной хвори — как и от всех прочих. Тут демон не обманул, но он не был бы врагом рода человеческого, если бы даже в устном договоре с ним не содержался некий «пункт мелким шрифтом». В данном случае оказалось, что нечистому нужен не столько «сосуд», сколько материальный «проводник» для злых дел:

«Так вот как это работает! Направленное касание. Я — проводник, а демон — „ток высокого напряжения“, убивающий все живое».

Гран-Зен пытается побудить свою жертву ходить и касаться людей, наделяя их смертельными болезными. Он злится на Александра за его неуступчивость: «Что ж ты тогда выступаешь? Сосуды не выступают!», но парень, имея убойные «юридические аргументы»: «Не было такого! — отрезал я. — Я все помню. Тебе — сосуд, мне — выздоровление мамы», довольно эффективно эти поползновения пресекает. Он просто не встаёт в постели, сказавшись матери тяжело больным. Обретшая лёгкость движений мама за ним ухаживает, но и ГГ, и антагонист, и читатель прекрасно понимают, что долго так продолжаться не может.

И вообще всё гораздо сложнее, ибо сложна человеческая душа. Вот ГГ случайно касается посетившую его на дому врачиху — и понимает, что серьёзная болезнь по мановению демона тут же поселилась в ней. И тут… его охватывает нечестивый энтузиазм:

«Внутри меня, словно масляная лужа, растеклось липкое, довольное тепло. Демон наслаждался. Моим открытием. Моим ужасом. Моим чувством вины перед этим равнодушным, но ни в чем не виноватым врачом».

А ещё Александр понимает, что присутствие в нём демона даёт ему возможность слышать чужие мысли. Но лучше бы он их не слушал… Когда его навещают институтские друзья, он слышит, как один из них решает, что друг при смерти, и размышляет, как бы ловчее стащить у умирающего коллекционный винил. А его девушка, на словах сочувствующая больному, уже прикидывает, с каким другим парнем ей идти в кино.

«Нет на свете ничего хуже, чем уметь читать чужие мысли», — печально размышляет после всего этого Мышкин.

Бес пытается воспользоваться этим и побудить «клиента» встать и помочь ему нести в мир зло, но тот продолжает сопротивляться — всё-таки совесть в нём посажена крепко:

«Никогда, — поклялся я себе, сжимая кулаки под одеялом. — Никогда больше не прикоснусь ни к кому».

Более того: размышляя о несправедливости мира и порочности людей, парень приходит к выводу, что всё не так уж и плохо:

«Да, друзья оказались совсем не друзьями. Да и девушкой вышла промашка. Но мир от этого не рухнул. Он просто стал… реальнее. Понятнее. И где-то в этом мире, наверняка, были другие люди. Настоящие друзья. Другие девушки».

Далее этическая логика подсказывает ГГ, что и сам он вовсе не такой уж «белый и пушистый», как он полагал. Например, он начинает понимать, что так отчаянно желал выздоровления мамы не только потому, что жалел её, но и… просто стыдился из-за неё перед своими друзьями:

«Что, если во мне сидит какой-то другой, плохой „я“, который комплексует перед институтскими друзьями и стыдится своей мамы?»

Но в мире рассказа его мучает не «тёмный двойник», а вполне реальный злой дух. И конце концов ГГ всё же находит способ от него освободиться. Избегая спойлеров, лишь расскажу, что при этом ему пришлось пожертвовать той самой драгоценной пластинкой группы Queen, которую хотел стащить приятель, а также дорогим маминым тефлоновым утюгом… Ну и «джинн» из Гран-Зена получился так себе.

Выглядит эта кульминационная сцена одновременно и слегка комично, и мистически-сюрреалистично, а написана она сильно:

«Зазвучала первая, вступительная композиция альбома „Brighton Rock“, и я словно провалился в иное измерение. Сначала — нарастающий гул, словно по улице марширует празничный оркестр, переходящий в пронзительное, одинокое соло на гитаре Брайана Мэя. Все это походило на полет в космосе — бесконечное, меланхоличное и прекрасное. А потом ворвались ударные и бас, и мелодия понесла меня, подхватила и увлекла за собой, в свой собственный, совершенный мир».

После победы Александра мама его осталась здоровой, а при нём самом остался дар чтения чужих мыслей. Это едва не сыграло роковую роль, когда в конце рассказа он прочитал в голове у своей мамы нечто крайне для себя неприятное. И это стало той ложкой дёгтя, которая испортила его торжество:

«…Из-за этой вскрывшейся тайны, в глубине души появилось крошечное, но отчетливое неудобство. Словно черная точка. Словно маленькая тучка, которая пыталась затмить солнце моего освобождения. У нее это не получалось, солнце все равно светило, но тень падала на все вокруг, делая мир чуть-чуть более серым».

Но даже это не сломило стойкого Мышкина — он воспринимает шокирующее открытие с смирением, если не христианским, то близким к тому:

«Все-таки, незнание — это благо, — с горькой иронией подумал я, глядя на счастливое, ничего не подозревающее лицо матери. — Но теперь мне с этим жить».

В этом отношении финал и можно назвать хэппи-эндом, хотя, вообще-то, он грустноват. Однако ГГ прошёл искус, стал мудрее, сильнее и, наверное, лучше:

«Я закрыл глаза. И — о, чудо! — в голове не осталось ни одной посторонней мысли. Ни демона, ни обид, ни страхов».

Если у этого Мышкина есть какое-то сходство с Мышкиным Достоевского — это сложность и неоднозначность образа. И с этой точки зрения он персонаж очень хорошо прописанный. Остальные — мама, друзья, девушка — выглядят гораздо бледнее и схематичнее, служа лишь триггерами его духовной борьбы.

Особняком стоит демон Гран-Зен-О-Вин-дам. Он тоже отнюдь не двумерен, выглядит ярко и живо, но вот страха не внушает. Скорее, даже некую жалость, ибо выглядит слабоватым, простоватым и даже глуповатым. По крайней мере, ГГ довольно легко завлекает его в довольно простую ловушку. Возможно, автор и хотел добиться такого впечатления — показать, что наши самые сильные и страшные враги приходят не извне, а изнутри нас?..

В любом случае, эта на первый взгляд простая история несёт скрытые смыслы и заставляет задуматься. Написана же повесть на весьма достойном уровне, чисто и уверенно. К сожалению, в тексте многовато опечаток разного рода, но это легко устранимо.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Суровый реализм технофэнтези

Рецензия на роман Константина Васильева «Мир на грани»

https://author.today/work/437469

Фэнтези — жанр, поместить в который можно практически всё, что заблагорассудится: от романтики и комедии до хоррора и философии. «Мир на грани» сочетает фэнтези со шпионским романом, а по антуражу вполне ложится в рамки поджанра технофэнтези.

Хорошо ли получилось? Скорее да.

Любой сюжет о шпионаже подразумевает знакомство с политическим устройством сеттинга. И в этом плане «Мир на грани» несколько напоминает известное аниме «Атака Титанов». По крайней мере, в империи Анхальт, республике Урилия и отделившемся от последней Аримане тоже угадываются черты реальных государств XX века. Как и в упомянутом аниме, идеальными эти государства назвать трудно — они ведут жестокие войны, сражаются друг с другом за ценные ресурсы и осуществляют хитрые многоходовки. Любителям прогрессивных демократий или просвещённых идеализированных монархий в этой вселенной едва ли будет уютно — здесь играют в престолы вполне по-взрослому, а «сопутствующие жертвы» изображаются открыто и без обиняков.

Посреди одной из них и оказываются главные герои — впрочем, большинство из них не понимает, что речь идёт не только о политических амбициях, а о чём-то куда более масштабном и важном. Известный героям мир — не единственный: таинственный двойник Луны предвосхищает мировые катаклизмы (привет Джорджу Мартину с его кометой), ужасные дэймоны Мира Извне рвутся в реальность, а возглавляют их Титаны — существа невероятной силы, несущие погибель. Разумеется, Тьмы не бывает без Света — вечная Хранительница, ведомая самим разумом мира, постоянно перерождается, чтобы подготовить к битве рыцарей-драконов.

Кому же придётся разгребать всю эту катавасию?

Главгер, Натан Мейер — суровый, несмотря на свою молодость, ветеран, сбежавший от войны. Впрочем, по-настоящему сбежать от неё нельзя — и поэтому даже в «мирной» жизни в независимой Ариманской республике он не находит покоя. Один из потенциальных рыцарей-драконов, хотя своей силой пользоваться ещё не умеет. Калифа/Карина — Хранительница, постоянно перерождающаяся душа, известная пианистка и просто рысь-девочка. Бернард и Алисия — парочка местных друзей Натана. Разумеется, и здесь не обошлось без загадочного бэкграунда: Бернард — это сын известного профессора, с которым у него сложные отношения, а Алисия скрывает своё прошлое в качестве несостоявшегося Инквизитора. Есть ещё Клод — суровый офицер ариманской разведки с трагической предысторией.

Помимо главных, автор постарался сделать яркими второстепенных и даже третьестепенных персонажей — от кронпринца Империи, который появляется совсем ненадолго, до случайного ариманца. Благодаря этому мир кажется более живым и менее похожим на декорацию.

«Вы постоянно вздыхаете и дёргаетесь, когда я подхожу к окну, — заметил принц. — Вы настолько не уверены в ваших хвалёных бронестёклах или в ваших гвардейцах? Или в моей охране?.. А может, мне всё же нужно чего-то опасаться?»

Возвращаясь к основным персонажам, Натан поначалу может показаться типичным героем боевика, но ПТСР после службы в имперском спецназе, попытки осознать своё место в мире и разобраться в отношениях с окружающими его прекрасными женщинами делают его интересным и человечным. Хотя, вообще-то, именно романтические линии в сюжете скорее намечены, нежели прописаны, и некая эмоциональная робость персонажей иногда вызывает вопросы — почему уже взрослые люди в вопросах отношений полов иногда ведут себя как подростки?

Карина раскрывается для читателей менее подробно — всё же фокал переходит на неё гораздо реже, но тоже получилась достаточно интересной. Будучи оборотнем, она постоянно меняет ипостаси: вот она загадочная подруга Натана, вот — известная пианистка, вот — хранительница невероятно важного и древнего знания, а вот почти обычная кошка, которая царапает когтями жилище главного героя и чуть ли не шипит на надоедливого ворона. Не сказать, что «кошачесть» — это очень оригинально для современного фэнтези, но это не значит, что она не работает: ушки и хвостик не повредили ещё ни одной фэнтезийной героине!

Алисия и Бернард получили меньше внимания. Мы представляем их характеры и получаем некоторое представление о беспокоящих их проблемах. Особенно в случае Бернарда — тут и угасающая по ходу действия любовь к Анхальтской империи, и «отвердение» характера, и чувства к старой подруге. Однако эти персонажи всё равно отходят на второй план и мало что представляют из себя вне главного героя и его приключений. Примерно то же самое можно сказать о Клоде, а уж его помощница и вовсе представляет собой сюжетную функцию, хотя ей уделяется относительно много внимания.

Хочется верить, что в продолжении цикла это изменится — задел на это есть. Роман завершается — и вместе с этим возникает желание узнать о героях больше, выяснить секреты их прошлого и увидеть, как они отреагируют на вызовы будущего, например, неизбежные для сформировавшейся под конец истории группы внутренние конфликты. В своё время Роберт Джордан очень удачно поработал с похожей завязкой в своём монументальном цикле «Колесо времени». А их, конфликтов, явно предполагается немало — от козней канцлера, донельзя напоминающего Бисмарка, до Титанов, с которыми, судя по всему, всё далеко не так просто, как может показаться.

Поначалу, кстати, складывается впечатление, что влияние магии во вселенной романа не очень велико. Да, буквально в прологе нам представляют оборотня-рысь и некую магическую угрозу, превращающую людей и животных в подобие зомби. Тем не менее, повседневность жителей этой планеты выглядит совершенно иначе, являя собой некий вариант квазиреализма. Из магических явлений обыватель чаще всего может столкнуться с эфирными кристаллами, которые используются в качестве усилителей для двигателей, радиоприёмников и тому подобного. Гораздо реже можно встретить боевую магию, использующую манипуляции с теми же самыми кристаллами. А уж осквернённый мир Изнанки, оборотней и магические клинки и вовсе известны только немногим избранным.

Нельзя сказать, и что фэнтезийная составляющая сеттинга чересчур оригинальна. Все её компоненты по отдельности мы видели уже много раз — и девочек-оборотней, и рыцарей-драконов, и, тем более, грозное потустороннее зло. Впрочем, в контексте романа даже привычные элементы оказываются вполне рабочими — не в последнюю очередь потому, что просачиваются они в сюжет не сразу и не спеша, не перегружая читателя обилием неизвестной информации.

Древние мифы оживают постепенно — для всех, кроме Калифы, которая сама по себе и есть такой миф. Вместе с героями читатели привыкают к тому, что опасность представляют, скорее, пули вражеских агентов или выпущенные с захваченного корабля снаряды. На самом же деле есть враги куда страшнее. И речь идёт не только о дэймонах, порождениях скверны и других монстрах, которые могли сойти со страниц почти любого случайно взятого фэнтези. Одна из самых сильных сцен романа описывает, как заполненный людьми — беженцами, горожанами, солдатами — город буквально взрывается ненавистью, предвещающей возвращение в мир Титана. Тревога нарастает и в очередной раз подчёркивается приёмом, который автор использует довольно умело — описанием уже произошедшего для читателя события с разных точек зрения.

И здесь проявляет себя Ритерья.э Эта девушка сначала кажется карикатурной дурочкой, но затем становится ясно, что за этой ширмой скрывается нечто гораздо более опасное. Именно развития чего-то подобного и хотелось бы увидеть в продолжении: фэнтезийные монстры — это давно не страшно, как бы автор ни старался выписывать отвратительные детали их облика. А вот злодей, сила которого заключается в газлайтинге, — это интересно. Пугает не демонический паук, а сомнение в природе реальности или собственном здравомыслии. Короче говоря, меньше спецэффектов — больше психологии.

Легкомысленная подружка Алисии мгновенно оборачивается почти лавкрафтовским ужасом — кто ещё способен исчезнуть, предварительно стерев память о целом летнем дне всем своим спутникам, кроме одного?

«А Ритерья? — не увидев ту с друзьями, спросил Натан и потянулся за сигаретами. — Что, нашла с кем провести остаток вечера? Бернард переглянулся с Алисией и, сняв очки, помассировал глаза. — Сосед… Ты о ком?»

И на этом всё не заканчивается — история происхождения Ритерьи, которую Натану предстоит узнать позже, вполне соответствует мрачной роли этого персонажа.

Пожалуй, в отношении персонажей по-настоящему подкачали только описания их внешности. Если Натан ещё запоминается, благодаря светлым волосам и шраму, то с остальными сложнее: женщины, в основном, просто красивы и соблазнительны, а мужчины чаще всего обладают суровым обликом и коротко стрижеными волосами. То есть описываются те и другие довольно однообразно и совершенно не западают в память — авторская ошибка, по поводу которой иронизировали ещё братья Стругацкие.

Впрочем, написано произведение уверенно и без неуместных красивостей, которыми часто грешат многие авторы, работающие в аналогичных жанрах. Диалоги могли бы быть несколько поживее, голоса персонажей — чуть более выраженными и стилизованными (всё-таки дело происходит в аналоге нашего XX века, и некоторые выражения кажутся слишком современными). Но ничто из перечисленного не доходит до уровня по-настоящему заметного недостатка. Более того, автор то и дело доказывает, что писать он умеет хорошо:

«Взгляд Натана сместился к угольно-чёрным тучам, скрывающим в себе пламя. Приближался ещё один просвет, через который падали испепеляющие лучи солнца».

А ведь перед ним стояла весьма непростая задача — соблюсти остросюжетность и при этом выдать читателям необходимую порцию экспозиции. По большей части ему это удалось — общее строение мира редко вызывает вопросы, персонажи узнают новую информацию вместе с читателями и не забывают участвовать в «движухе» достаточно часто для того, чтобы мы не скучали.

Пожалуй, единственным заметным исключением можно назвать последние пару глав, действие которых разворачивается после победы над Титаном и, в основном, состоит из несколько затянутых диалогов, разрешения эмоциональных конфликтов и подготовки задела на сиквел. Здесь скорость повествования несколько провисает. Хотя заметно, что автор старался добавлять действие даже здесь — например, заставив ненадолго исчезнуть Клода. Но накал происходящего уже не идёт ни в какое сравнение с только что свершившимися апокалиптическими событиями.

Экшен оставил положительные, пусть и неоднородные впечатления. Видно, что автор хорошо разбирается в оружии и умении с ним обращаться — причём речь идёт не только о «современных» винтовках и пистолетах, но и о клинках. Хотя местную вариацию «меча и магии» трудно назвать оригинальной. Герои рубят опасных монстров и швыряют в них заклинания вполне стандартно, пусть и не без ощущения опасности, без которого любая «боёвка» выглядит пресной.

В лучшие свои моменты роман начинает напоминать суровую военную драму: то ли «Момент истины» Богомолова, то ли «Андор», недавний шпионский триллер по вселенной «Звёздных войн». Опасность ощущается буквально в воздухе, а быстрой и жестокой развязке предшествует напряжённая работа ума:

«Уж слишком быстро вы тут появились, — невольно отметил Натан, пока его паспорт изучали. — Да и те две машины почему-то погасили фары… А они ведь едут к запасному выходу резиденции герольда: через парк, а не по главной улице. Кстати, я же видел вчера, что эту дорогу заблокировали, но машины уже проехали дальше…»

Ярче всего «Мир на грани» раскрывается именно в таких эпизодах. Но и масштабные сцены удаются автору очень неплохо. Например, нападение Урилийской республики выписано чёткими, уверенными мазками, изображающими мрачную, но достоверную картину переворота. Это отпечатывается в памяти и заставляет ждать большего в новых произведениях.

В конце концов, главное для любого цикла — интригующее начало — уже есть. Глобальный конфликт задан, команда героев собрана, коварные интриги завязаны, намеки на двойную подоплёку происходящего расставлены — остаётся лишь пуститься в путь.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Апостолы последних времен

Рецензия на роман Саши Маркелова «Вне времени»

https://author.today/work/373097

«Атеистом человек может быть только до своей смерти. После — все будут верующими. Но выбрать то, что будет после, надо сейчас, и как можно скорее».

Этой цитатой Святителя Иоанна Шанхайского предваряет автор своё произведение, сразу обозначая, с чем читатель столкнётся ниже. «Вне времени» более всего напоминает горячую проповедь человека, уверовавшего во Христа и вставшего на путь православия столь же твёрдо и беспрекословно, как и его герой.

В этом романе для христиан отсутствует смысловой барьер, отделяющий потребителя обычной фантастики от текста — ощущение, что это выдумка, никак не способная сыграть роль в их жизни. Православный читатель знает, что сам может оказаться в мире «Вне времени» — возможно, не совсем так, как там описано, но вполне реально, поскольку это опирается на авторитет его вероучения.

Разумеется, неверующие или инославные отнесутся к роману, как к фантастике — однако не вполне обычной, поскольку автор, проламывая «четвёртую стену», недвусмысленно утверждает истинность того, что он пытается донести до читателей:

«Этот роман — информация к размышлению. Имеющий уши, да услышит».

В этой связи можно вспомнить разный художественный метод двух авторов-христиан: Джона Толкиена и Клайва Льюиса. Участники одного литературного объединения, оба авторы фэнтези, они совершенно различно воплощали в книгах свою веру. Католик Толкиен создал мир Средиземья, в котором действуют те же нравственные законы, что в мире реальном, а вот в богословской картине между ними есть лишь неявные соответствия. А англиканин Льюис в «Космической трилогии» показал мир, в целом соответствующий христианской теологии. Можно долго спорить, что лучше с точки зрения литературы и религии, но несомненно, что автор «Вне времени» придерживается, скорее, второго подхода.

Хотя в отношении литературного жанра его роман конечно, и есть фантастика. Более того — продолжающая некую традицию, давнюю, коренящуюся ещё в произведениях христианских визионеров-провидцев, описывавших загробную жизнь и конец света. Не иссякла она и в Новое время, проявляясь зачастую в форме антиутопий, например, «Три разговора» Владимира Соловьёва или «Властелин мира» Роберта Хью Бенсона.

Однако всё-таки «Вне времени», хоть частично и несёт подобную тематику, всё-таки не вариант «апокалипсиса». Она ближе другому жанру: нравоучительным мистическим христианским новеллам, созданным писателями для своих читателей, а не священниками для своей паствы. Сюда же можно отнести и святочные рассказы о чудесах, в которых действуют святые, ангелы, Сам Христос, а также представители тёмных сил, бесы. Этому жанру, в частности, отдали дань многие русские классики. Традиция прервалась при коммунистах, оставшись разве что в эмигрантской литературе — тут можно вспомнить потрясающее «Куликово поле» Ивана Шмелёва, — но после падения СССР возродилась. Свидетельством чему, например, повесть-притча «Мои посмертные приключения» Юлии Вознесенской.

Столь длительное вступление понадобилось для того, чтобы пояснить: разбираемое произведение — именно литература, а вовсе не богословский трактат, и относиться к нему следует именно как к литературе, а не вероучительному документу. Замечание нелишнее: та же Юлия Николаевна при жизни подверглась за свою повесть немалой хуле со стороны чересчур ревностных православных, даже и в духовном сане.

Итак, молодой уралец Сергей — обычный неустроенный российский парень, безработный, пьющий и не пропускающий ни одной юбки, после одной особенно разгульной ночи просыпается в неведомом месте. Эти мрачные подземные коридоры одновременно и мистичны, и вполне материальны. Такой ход не раз использовался в литературе, в частности, в фэнтези: подземелья как символ запутанного и тёмного внутреннего мира героя, откуда он должен прорваться к свету, совершив некий путь-аскезу — можно вспомнить роман Урсулы Ле Гуин «Гробницы Атуана» из цикла «Волшебник Земноморья».

Но в данном случае символ этот взят на вооружение для христианской проповеди. В подземелье Сергей встречает чудесного старичка — своего тёзку, который обличает его в неправедной жизни и побуждает к исправлению. Ибо ГГ не умер, как можно сразу подумать, а, подобно героине Вознесенской, пребывает на грани жизни и смерти:

«После пьянки, для тебя вчерашней, ты умер от отравления на следующий день. Матушка твоя от горя умерла через неделю».

Но Господь в Своём бесконечном милосердии предоставляет парню второй шанс, помещая его в безвременье. А в качестве наставника даёт вот этого отца Сергия, дабы ГГ прошёл

«индивидуальное, непосредственное ученичество у опытного, просветленного Духом старца. Коим для тебя я и буду».

Решимся сразу на спойлер: наставником ГГ, по всей видимости, стал не кто иной, как Святой преподобный Сергий Радонежский. Здесь вновь возникает параллель с упомянутой повестью Шмелёва, тоже описывающей явление этого великого святого в разорённой большевиками России. Впрочем, как и в «Куликовом поле», в романе Маркелова прямо не говорится, кто такой этот старец — герои обоих произведений узнают его лишь на иконе.

Однако у Шмелёва образ святого подан более таинственно — хоть и описывается внешне обычный человек, но читатель ощущает за ним безмерную глубину и нетварный свет. Во многом такой эффект достигается рассказом о встрече с ним опосредованно, от лица того человека, к которому он явился. А вот автор разбираемого произведения, на мой взгляд, зря попытался в нескольких местах дать внутренний монолог отца Сергия, показать происходящее его глазами. Всё-таки при описании персонажа, не относящегося к нашему миру, следует создавать ощущение великой тайны. И не помешало бы описание потрясения ГГ, когда он понимает, что общался со святым. К слову, автор вообще не избег частой ошибки «попаданческих» романов: ГГ очень быстро, без особого смятения и недоверия, принимает то, что с ним случилось.

С другой стороны, отец Сергий получился вполне симпатичным и ярким наставником героя. И вообще безвременье Маркелова довольно «плотское»: например, главгер там питается и справляет нужду.

Как бы то ни было, наставник обучает его выходить из тела, попадая и в настоящее, и в прошлое, и даже будущее — хоть и не дальнее, а в дальнее Бог заглядывать не разрешает:

«Собери себя со всего тела в пучок, ощути сгусток в голове и когда почувствуешь легкое покалывание в горле и услышишь эфирное потрескивание — выходи через неё. Через ямку эту. Знаешь, где она?»

Это напоминает оккультную литературу, описывающую практики «выхода в астрал». Но мы же помним, что это художественное произведение… Да и некоторые православные богословы, к примеру, отец Александр Мень, упоминали такое явление.

Одновременно отец Сергий учит неразумного ГГ азам христианской жизни и благочестия. И тут возникает вопрос: почему именно этого грешника из великого множества таких же Господь решил исправить, послав к нему Своего святого? Ответ прост: Сергей — Избранный:

«Мне нужны избранные. Они пойдут дальше. Они будут управлять мирами, на которые я укажу. Но они должны очиститься, чтобы не уйти в небытие».

Это сближает ГГ, скорее, с Нео из «Матрицы», чем с христианским подвижником. Однако жанр предполагает некоторые условности… Во всяком случае Сергей внял призыву и, возвратившись обратно в наш мир, полностью исправляется: бросает пить и курить, кается перед матерью за своё поведение, устраивается на работу, даже находит девушку, которую оставил беременной, и начинает счастливую семейную жизнь с ней и маленьким сыном.

Всё по слову отца Сергия:

«Богословие потом. Сначала — хлеб, вода, люди, помощь, живая природа, птицы, дети. Вот это всё нужно вложить в душу. А потом это всё — вас спасет».

Однако ГГ пользуется и своим даром выходить из тела, видеть прошлое и будущее, чтобы помогать людям. Он спасает друга от смерти, заранее предвидя несчастный случай, находит тело утонувшей девушки и спасает несправедливо обвинённого в её убийстве парня, заодно разоблачая коррумпированного полицейского, подбирает умирающего искалеченного сироту и пристраивает его к храму…

Но миссия его шире: Сергей, как некогда апостолы, призван нести Слово Божие людям. Эти проповеди (впрочем, не всегда из уст Сергея — иногда они произносятся от имени его иномирного наставника) и составляют второй план романа. Подробное объяснение Символа веры, Святой Троицы, прихода в мир антихриста, Страшного суда… Кстати, догматическая и литургическая сторона православия, церковная жизнь, описаны вполне адекватно — что сегодня редкость даже у вполне сочувствующих Церкви авторов, не говоря уж об антиклерикалах, в массе совершенно невежественных в том, что они яростно обличают.

Хотя и в разбираемом произведении порой мелькают некоторые сомнительные с точки зрения каноничности моменты. Например, идея о том, что обречённые на адские муки всё же не лишены возможности спастись по молитвам живых, пребывает на грани католического учения о чистилище, православием не поддерживаемого. Истинность вечных мук обосновывается на примере компьютерного интерфейса и через нейрофизиологию. Или Сергей, возвратившись в мир, согласно православной практике, должен был сразу рассказать о произошедшим с ним священноначалию, оставив ему решение о том, было ли это действительно Божье вмешательство или дьявольское наваждение. Но он тут же начинает проповедовать, причём не в храме, а… в лектории общества «Знание». При этом люди, которым он являет свой дар, легко могут соблазниться, воспринимая его как чудотворца. В реальности, скорее всего, так бы произошло, и тогда вокруг Сергея образовалась бы околоправославная секта. Конечно, в романе он благополучно избегает искушения «медными трубами», но на самом деле это гораздо труднее:

«Я — Избранный. Мне ведь поручено великое дело, назидать других».

Но вот самое главное недоумение: почему Бог избирает обычного молодого грешника, и посылает его с проповедью в мир, не спрашивая его согласия, Святому Писанию вполне соответствует: Христос тоже не спрашивал об этом у Савла, явившись ему на пути в Дамаск и сделав апостолом Павлом… Апостол ведь в буквальном переводе означает именно «посланник», Сергей же и есть апостол наших времён, ибо какие времена, такие и апостолы. А времена идут последние — герои романа вместе с автором вполне убеждены в этом:

«- Близится конец. Не понимают люди. Нет покаяния в них.

— Конец света? — вновь испуганно подняв брови, спросил Сергей.

— Конец тьмы! Устал от нас Господь. Близится Страшный Суд».

Такие краткие, но ёмкие и страстные реплики, в духе как раз апостола Павла, очень убедительны:

«Ад — это место, где нет Бога».

«Если есть вечная жизнь в Боге, значит, она есть и в дьяволе».

«Вечная жизнь… не получается, а постоянно растет в человеке».

Эти, в общем-то, очевидные для верующих сентенции, для далёких от христианства людей выглядят откровением. В них утверждается позитивная суть православия, разбивающая аргументы атеистов:

«Верою постигается то, что не может быть постигнуто разумом. Вера не отрицает разум, но как бы восполняет его».

В других местах, однако, проповедь выглядит несколько сглаженно-книжно.

Другая деталь романа, не сказать, что лишняя, но значительно его усложняющая: злободневные политические отсылки, от пророчеств о гибели США, до ситуации с Украиной. Делать такие прогнозы на ближайшее будущее в литературных произведениях чревато тем, что они могут не сбываться. Например, во многом описанная, опираясь на буквально понятые пророчества схиархимандрита Зосимы (Сокура), ситуация на 2025 год на Украине не совсем такая, какую мы видим.

На структуру же романа всё это повлияло таким образом, что он, особенно во второй половине, распадается на ряд новелл, богословских вставок и нравственных поучений, таки начиная напоминать трактат. Однако сюжет спасает трогательная любовная линия Сергея и Екатерины, яркие вставные новеллы и эпизоды, вроде напоминающей классический хоррор отчитки бесноватой в храме.

И это всё вполне перевешивает огрехи текста, скажем, стилистические шероховатости, которых особенно много в начале романа:

«Тихое шуршание, легкое потрескивание и мгновенный укол ледяным холодом, подтолкнул Сергея очнуться и попытаться открыть заплывшие глаза».

Или некоторые (далеко не все) диалоги, звучащие чересчур «книжно». При том, что в речи героя постоянно проскакивают жаргонизмы, соседство их с «наукообразными» оборотами выглядит странновато. В который раз должен указать автору и на недопустимость в художественном тексте заглавной буквы в обращении «вы».

Тем не менее, я убеждён в том, что такого рода литературы, достойным образцом которой является «Вне времени», нужно больше. Пусть даже она предназначена для особой и не слишком многочисленной ЦА.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Доминация над доминантом

Рецензия на роман Тамары Циталашвили + «Нефритовый слон»

https://author.today/work/446164

Определить жанр произведения не всегда просто. Иногда вещь, заявленная, как нечто серьёзное и монументальное, на поверку оказывается непритязательной бульварной литературой, а иногда, наоборот, в простеньком романчике с мягкой обложкой (или вовсе без таковой) раскрываются неожиданные глубины. Нечто подобное происходит и с «Нефритовым слоном» — за невероятным количеством жёсткого секса по принуждению и без оного скрывается самая настоящая сказка. Впрочем, такой эффект наблюдается и в других произведениях данного автора. Хотя, на мой взгляд, те вышли не столь богатыми трэшем.

Впрочем, что касается разбираемой вещи, понять её «сказочность» сразу непросто. Часто ли сказки начинаются с побега главной героини из современного рабства, да ещё и с негодяем-надсмотрщиком — бывшим любовником?.. К счастью, рабство оказалось не сексуальным — хотя это тоже спорно. Однако на подпольном производстве Таисию Жевнову «всего лишь» заставляют заниматься пошивом вещей. Изначально она должна была отработать десять лет, но планы руководства лагеря изменились, и к сроку прибавилось ещё два года.

Героиня не стала это терпеть и решила сбежать, перед этим наставив пистолет на Юру — надзирателя, любовницей которого она была вынуждена быть последние десять лет. Однако тот и сам оказался не против помочь сбежать своей бывшей подчинённой. Более того — он увязался вместе с ней, обещая помочь: найти временное жильё, сделать документы. Мотивом для этого стала невероятная любовь, каждое упоминание которой вызывает у Таисии вспышку ярости. Тем не менее Юра готов быть «верным пёсиком» своей «Таши» (этот вариант имени героини появляется не просто так) — и та соглашается.

Следующие несколько глав посвящены как раз этому. Довольно скоро Таша превращается в заправскую доминиктрис и впрямь делает Юру «пёсиком» — в смысле БДСМ-практик. Читателей ждёт очень, очень много детально описанного секса, перемежающегося унижениями Юры и рефлексиями героини на этот счёт.

Пожалуй, это самая однообразная часть романа — десятикратное описание того, как главный герой питается из миски, вылизывает ноги главной героине, а потом подвергается самым разным жёстким сексуальным практикам. Всего этого настолько много, что это способно убить интерес читателя. Справедливости ради, подобный эффект наблюдается и в классической литературе такого рода, например, у маркиза де Сада. Слишком частые и однообразные сцены извращённого секса в конце концов начинают производить почти комическое впечатление.

Очевидно, чувствует это и автор разбираемого романа. В какой-то момент ей, похоже, не хочется больше рассказывать об очередном раунде практической реализации дихотомии раба и господина — и она ограничивается списком:

«Когда ремонтная бригада ушла, я приказала ему пойти со мной в душ.

Там, захватив с собой вазелин, я снова имела его пальцем в попу, слушая, как он стонет.

Потом заставила дрочить, пока я трахала его.

После этого приказала вылизывать мне зад».

Действительно, именно это и именно так всё и происходит в романе — что до, что после. Так к чему тратить лишние буквы на подробные описания?.. В конце концов, физиология человеческих тел серьёзно ограничена, и не стоит удивляться тому, что мы страницу за страницей наблюдаем примерно одинаковые манипуляции с одними и теми же органами. По-настоящему секс происходит в голове — а там у Таисии на протяжении нескольких глав случается одно и то же: стокгольмская любовь-ненависть к врагу-возлюбленному и постепенное превращение его в того самого верного пса. Коллизия, напоминающая фильм Романа Полански «Горькая луна», тоже показывающий героев, состоящих «в глубоко созависимых больных отношениях», тоже ведущих извращённую игру любви-ненависти, меняясь по ходу сюжета ролями.

На том же стоит и весь жанр сплаттерпанка, например, «Американский психопат» Бретта Истона Эллиса точно так же истязает читателя описаниями секса, добавляя к ним кровавые убийства и бесконечные перечисления брендов. И это не случайно: читатели должны чувствовать то же отвращение к жизни Патрика Бейтмана, какое ощущает он сам. В конце концов, он приходит к точке, где даже самые жестокие убийства больше не вызывают у него эмоций — и читатель его понимает.

Нечто похожее происходит и в «Нефритовом слоне». Несмотря на рефлексию о том, стоит ли так поступать со своим спасителем, главная героиня не может остановиться, мучая Юру всё сильнее и сильнее. Однако читателю не стоит спешить её ругать — этого с лихвой хватит во второй части романа. Похоже, постоянные сессии извращённого секса и эмоционального насилия, которые стоили несчастному Юрию пяти попыток самоубийства, оторвавшегося тромба и кучи других проблем, включая обожжённые гениталии, и должны отталкивать читателей, как позднее оттолкнут саму Таисию.

Почему же произойдёт столь резкий разворот? А тут постепенно и начинается сказка: оказывается, герой и героиня искренне любили друг друга все десять лет рабства — да, Юра тоже находился на положении раба без паспорта. Но в какой-то момент Таисия попросту поверила в легенду о злом надзирателе, которая помогала им не вызывать у других заключённых слишком много зависти у «хорошо устроившейся» главгероини. Да и главгад постарался с газлайтингом.

Так или иначе, память о любви к героям вернулась, воссоединение произошло — и теперь место БДСМ занимают философские диалоги о нежности и сексе, многократные признания в любви главных героев друг другу и, наконец, борьба со злодеями.

Именно последний пункт и подводит нас к определению жанра. Дело в том, что мир «Нефритового слона» сильно отличается от нашего с вами. Здесь существуют гигантские рабовладельческие империи, о которых все знают. Негодяи-рабовладельцы убивают, издеваются, да просто содержат в неволе гигантское количество людей — при этом успевая находить время на изощрённые психологические игры со своим «живым товаром». Завидная работоспособность!

Можно было бы подумать, что речь идёт о мощной организации, вроде международного общества киллеров из мира «Джона Уика», но нет. Казалось бы, те, кто может обходить самые неудобные вопросы от всех профильных служб и держать крупные рабовладельческие лагеря прямо в центральной России, должны обладать невероятным политическим влиянием. Однако на деле получается совсем не так: в финале главная героиня торжествующе сажает негодяев в тюрьму на всю жизнь (для некоторых из них оказавшуюся очень короткой).

Сказочность определяется не только полным хэппи-эндом — да и столь ли уж он полный, учитывая садомазохистский ад, через который пришлось пройти нашим героям с невероятно трагическими судьбами и столь же невероятным либидо. Нет, на благородном пути Таисии ей встретятся типичные персонажи, которых описывал Владимир Пропп и другие исследователи фольклорных сюжетов — например, волшебные помощники. Автор намеренно подчёркивает это сценой гадания на картах Таро, которое — ну разумеется — оказывается абсолютно точным.

Что касается «помощников», поначалу в повествовании появляется Егор — прекрасный во всех отношениях мужчина, почему-то оказывающийся очарованным главной героиней с первого взгляда и проявляющий лишь немногим меньше сабмиссивности, чем доведённый до животного состояния Юрий. Именно Егор запускает цепочку событий, которые не только приводят Таисию к триумфу, но и раскрывают одну из главных загадок повествования — с чего бы чуть ли не олигарху так сильно интересоваться судьбой парочки рабов. Знакомые со «Звёздными войнами» быстро угадают твист, ну а остальных не станем лишать удовольствия.

Вслед за Егором в повествование вступает прокурор Веллер. Можно было бы предположить, что он окажется негодяем, который обрушит на героев ещё порцию страданий — тем более что сюжетные предпосылки для этого имеются — но нет. Единственное, чего хочет этот служитель Фемиды, — это посадить злодеев и помочь главной героине. Благо, мотивирует его на это не только служебное рвение и амбиции — у него есть личная история, также трагичная и драматичная.

Вообще, таких историй в «Нефритовом слоне» более чем достаточно. Порой кажется, что у каждого второго обитателя этого мира в жизни происходило нечто, связанное с сексуальным насилием, тяжкими уголовными преступлениями, сокрытыми во тьме прошедших лет родственниками и обязательной кармической расплатой. Что тут говорить — на одну из таких историй героиня натыкается совершенно случайно, выйдя погулять по Москве. Не обошлось без тяжёлой жизни и у Юрия — несправедливое обвинение и тюрьма с «опусканием», жена — отъявленная злодейка (оригинальная «Таша», подарившая ему идею о служении чистой любви), наконец, тайна рождения. Последнюю запросто раскрывает внезапно появившийся в повествовании частный детектив.

Всё это выглядело бы несколько странно, если бы произведение претендовало на глубокий реализм. Но его здесь нет и не должно быть. Именно поэтому мы можем не задаваться вопросами, почему вольготное для рабства положение героев (например, поездки в город без надзора) не сподвигло их убежать гораздо раньше, или откуда у Юрия, сменившего государственный лагерь на лагерь частный, вдруг взялись весьма серьёзные связи, обеспечивающие беглецов жильём и поддельными документами.

Тем более не стоит сосредотачиваться на юридических деталях происходящего с героями — кому же, например, интересны законы реального средневекового наследования в контексте сказки о Спящей красавице?.. Важен путь, который прошли персонажи ради своего счастья. Прошли не без помощи — как уже описанной практической, так и моральной — начиная с литературы, которая то и дело цитируется, причём вполне удачно (лучше всего, на мой взгляд, сработало упоминание «Белого Клыка» Джека Лондона), заканчивая мудрыми голосами извне: покойной мамы героини в видениях и врачей. Их в романе несколько, но говорят они одним и тем же голосом и примерно одно и то же. Очевидно, что их устами говорит Судьба, стремящаяся спасти любовь, соединяющую двоих в одно и порождающую новую жизнь.

Эта любовь прорастает сквозь грязь насилия и жестокости и не прорасти не может, ибо «даже разбитое сердце неспособно разучиться любить». На этот посыл в «Нефритовом слоне» работает каждая буква — поэтому и не хочется жаловаться на то, что злодеи вышли чересчур пассивными и практически не стараются охотиться на героев, чего можно было бы ожидать по завязке. Главные преступления — это грехи отцов, которые уже произошли и за которые вынуждены расплачиваться их дети.

Идеален ли текст? Нет, но вполне хорош — на мой взгляд, лучше, чем в ранее разобранных мною произведениях писательницы. Чисто технических замечаний сделать можно очень мало — редкая пропущенная запятая, не вполне достоверная сцена. Например, довольно сложно поверить в план злодейского самоубийства отвёрткой в висок, особенно учитывая, что план этот изначально был обречён на провал в силу обыкновенной логики: как отвёртка в руках мужа бросает на него подозрение, если отвёртка в руках его мёртвой жены совсем другая и никуда из этой руки уже не денется?..

Или вот, случайно натыкаясь на историю с несчастной девочкой, ГГ как-то очень быстро и полно выясняет все её обстоятельства — не имея никаких ресурсов. Что в реальности вряд ли было бы возможно.

Встречаются, хоть и не так часто, неудачно сконструированные, громоздкие предложения:

«А когда и с ним покончено (формулировка мысли в моей голове вызывает улыбку, только почему-то, стоит визуализировать образ, как становится тошно, и я будто проваливаюсь в пустоту — неприятное чувство), хозяин квартиры дает нам по списку документов, чтобы можно было отметить необходимые».

Пожалуй, если что-то и следовало бы переработать всерьёз — так это привычку главной героини пересказывать другим персонажам то, что мы и без этого уже знаем. Это расходует не бесконечный ресурс читательского внимания, при этом никак не развивает сюжет.

А вот что радует — так это стихи. Они не только предваряют каждую главу, но и время от времени возникают внутри повествования, что придаёт ему некую поэтичность.

Название романа неизбежно вызывает ассоциации с печально известным артхаусным фильмом «Зелёный слоник». Скорее всего, речь идёт о случайном совпадении. И всё-таки нельзя не признать, что только видом животного и его цветом дело не ограничивается. В обоих случаях мы наблюдаем историю созависимых отношений в экстремальных ситуациях, мрачный театр двух актёров.

Но в фильме Светланы Басковой нет любви — и потому он заканчивается смертью. А в «Нефритовом слоне» нет ничего, кроме любви, и потому он заканчивается торжеством жизни. Даже душа мамы Таисии перерождается в её дочь (и свою внучку), тем самым вызывая ассоциации со «Входом в пустоту» французского режиссёра Гаспара Ноэ — ещё одним артхаусным произведением, где много грубого эксплицитного секса, который, однако, нужен не чтобы возбуждать наши органы, а для решения художественных задач. А кое-кто может найти параллели и с творчеством Педро Альмодовара.

Почему так вышло, что роман вызывает больше всего ассоциаций с кино? Сказать трудно, но это так.

Стоила ли эта игра с травмами и эмоциями пролитого в промежность человека-собаки расплавленного свечного воска? Зависит от ваших вкусов и приоритетов. Однако если вам интересно исследование человеческой сексуальности, не отягощённое чрезмерным пессимизмом нашей эпохи, — то ответ, скорее всего, станет положительным.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Жизнь и смерть одно и то же?..

Рецензия на повесть Пелагии «Князь Забвеньин»

https://author.today/work/507849

Персонификация смерти сильно различается в культурах, художественных традициях, да и у отдельных авторов. И функции у таких персонажей различны. Скажем, хрестоматийный скелет (или старуха) с косой — это лишь психопомп, сопровождающий душу покойного в загробный мир, но не влияющий на время смерти: «Не Смерть убивает, а жизнь кончается», — как сформулировано в разбираемом произведении. То же можно сказать и об ангелах смерти. С другой стороны, древние боги смерти, вроде Анубиса или Ямы — хозяева области мёртвых, зачастую определяющие их посмертную судьбу.

Герой произведения Пелагии — скорее, и есть бог смерти, царь (вернее, князь) загробного мира. Дмитрий Августус Забвеньин, князь надела Посмертного — персона загадочная и многозначная, как, впрочем, и все персонажи этой короткой сказки-притчи. Можно долго искать в его имени различные ассоциации: например, само имя Дмитрий может означать посвященный или Митре — арийскому богу солнечного света, справедливости и дружеских связей, или древнегреческой богине плодородия Деметре, богине плодородия, Великой матери…

Однако в сказке Дмитрий Августус именно владетель области мёртвых, которая притом не слишком похожа на традиционные описания загробного мира:

«Герой наш собирает туда чистые страдавшие души — детишек, что погибли от мороза и голода; растерзанных девушек, умерших родами матерей; самоотверженных воинов и погибших за правду».

Души те превращаются в бабочек, которых князь ловит в банку и выпускает в свой роскошный сад, где

«они кружат в пленительном танце, вечно весёлые, питаясь сладчайшей росой».

Как видим, это «преисподняя» без инфернального нуара, светлая и даже радостная. Хотя подспудно ей жуть всё равно ощутима — как дышат потусторонней тревогой светлые ангелы Андерсена, уводящие на тот свет страдающих детей. Но: «Смерть из рассказа нашего — не злодей». Ни в коем случае: «Этот дух любит розы и бабочек». А ещё он производит впечатление куртуазного и обходительного вельможи… хотелось написать «живущего в своё удовольствие», но всё-таки вряд ли слово «живущий» применимо к подобным существам.

Зато оно вполне применимо к главной героине, даже по её имени: «Зоюшка, что по-эллински означает Жизнь». Она жива и — она хочет умереть. Легче всего интерпретировать эту историю как аллегорическое отображение суицидальности, но мне кажется, всё не так просто. ГГ приходит в сад Смерти и просит его хозяина:

«Я… я ошибка. Вся жизнь ошибка. Обнулите меня и весь этот срам, вы можете!..»

Причём в тексте нет никакого объяснения этого разочарования и воли к смерти молодой девушки. Просто — так есть.

По большому счёту, вся мировая литература держится на двух темах: любовь и смерть, причём очень часто одна переходит в другую. И, поскольку все мы умираем в одиночестве, каждый автор осмысливает тему смерти по-своему, уникально:

«Много ходит по свету разных Смертей, ибо жизнь у людей разная».

В данном случае перед нами вполне оригинальная, местами изящная и замысловатая интерпретация. Между хозяином сада и его настойчивой гостьей возникает конфликт по поводу как раз её неуместной в таких областях витальности. Смерть сразу же видит, что Зоя пришла к нему слишком рано, не исчерпав свою жизнь должным образом. Поэтому гостья духу даже неприятна:

«Суда-арыня, тише, не приближайтесь ко мне! От вас же жизнью разит, простите мою бестактность».

Однако он слишком джентльмен, чтобы отказать в просьбе даме, и всё же устраивает её в своих владениях. Но Зоя не умерла, ибо, как сообщил ей хозяин:

«Всё, что есть в этом мире, живо всегда; всегда есть, в том или ином облике».

Похоже на аллюзию евангельского:

«Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лук. 20:34–38).

Однако фразу можно прочитать и в смысле материалистическом: «материя не исчезает».

Как бы то ни было, Зоя не «обнулилась», как хотела, а лишь впала в вегетативное состояние, став ещё одним растением в саду Смерти. Вернее, она как бы раздваивается — сама девушка недвижно пребывает в дальних покоях дома князя, а локон её он посадил в саду, дабы вырастить из него розу.

Впрочем, не стоит раскрывать все хитроумные переплетения сюжета, весьма символические, аллегорические, иногда труднопонимаемые. Читатель сам составит впечатление о сказке и попытается разобраться в её смысле. Моё же дело — предлагать свои интерпретации.

О ходе «эксперимента» Смерти над Жизнью мы узнаём из писем князя своей матушке, к которой тот испытывает величайшее почтение. В них, в частности, упоминается некий «соседний князь», у которого есть «чудо-птица — золотая тетёрочка». Опять же не слишком ясный образ, но, если углубиться в народную культуру, можно узнать, что «тетёрка» — обрядовое печенье в севернорусской традиции, имеющее явно солярную символику. То есть «соседний князь», надо полагать, некий антагонист Смерти-Дмитрия, сменившего «тетёрку на острую косу». Причём «на время», что совсем уж запутывает ситуацию.

Что это: «жизнь и смерть одно и то же»?.. Хотя противопоставление налицо: символизирующая солнце тетёрка Смерти как бы не положена:

«Светит покойным луна. А солнце убывает и прибывает, не часто смущая Загробье пылающим диском».

Однако же, как сказано выше, имя князя связано с Митрой — олицетворением солнечного света…

И такого запутанного символизма в рассказе немало. Практически каждый его абзац можно подвергать подобному культурологическому анализу. Вот, например, впавшую в бессознательность Зою кладут в «хрустальный гроб с вентиляцией», а это ассоциация даже не с Белоснежкой братьев Гримм и Мёртвой царевной Пушкина: сами по себе эти сказки — эхо древнейших культурных пластов. В частности, хрустальный гроб — память об известном ещё с Каменного века стремлении людей оставить умершего рядом с собой, удержать в этой жизни.

Или вот пробуждающий героиню Паук, через укус передающий ей и часть своих свойств — это не оммаж американским комиксам и блокбастерам про Человека-паука, а идущий ещё из африканской прародины человечества, из незапамятной древности, образ паука-трикстера.

И так далее. Наиболее же загадочный пассаж возникает в момент неожиданного твиста, когда выясняется, что все писанные князем послания его камердинер, таинственный Лаврентий, сжигал в саду:

«А вы думали, у Смерти правда есть матушка?..»

Да полноте, конечно же, у Смерти есть мать — Великая мать сущего, Иштар, и Кибела, и та самая зашифрованная в его имени Деметра. Она же — прототип всех сказочных мачех, в том числе и преследовавших почивших в хрустальных гробах героинь…

Пожалуй, и правда жизнь и смерть одно и то же, и пребывание Зои в саду Смерти вполне законно — несмотря от исходящей от неё «смрад жизни»… Но над этими двумя столпами бытия стоит куда более могучая Сила:

«Рукописи горят; я свидетель. С дымом они уносятся высоко-высоко, и читаются самим Богом.

И пусть не увидит их ни публика и ни матушка, и даже возлюбленный ваш не узнает, чем вы живёте — знает то Бог. И этого, поверьте, более чем достаточно».

Не поручусь, что моё прочтение притчи абсолютно верно, да и вообще приближено к авторскому замыслу. Это и неважно: такие произведения и пишутся ради процесса их осмысления читателем, каждый из которых вынесет из них нечто собственное. Процесс этот захватывающе интересен, хотя порой символизм текста выглядит излишне перегруженным и невнятным.

Но вот написан он очень поэтично и образно — что, в общем, характерно для этого автора:

«Казалось, цветок упал в колодезную бездну её глаз; его ядовито-нежные росы перламутровым жемчугом расцветили внутреннюю темноту, разогнав тени памяти, боли и страха».

Порой такие красивости приобретают сюрреалистический оттенок, подчёркивая локацию иной, не нашей, реальности:

«Лунные дни шли за днями; Забвеньин всё поливал и подрезал кусты, не забывая поить и постригать Зоюшку.

Она начала зеленеть; руки её походили на стебли, у крохотных стоп показались тончайшие корни».

Хотя иногда, как и в содержании, в стилистике вещи ощущается излишняя запутанность и вычурность. Впрочем, возможно, в данном случае это не такой уж и недостаток…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Без «первой директивы»

Рецензия на роман Евсея Рылова «Столкновение миров»

https://author.today/work/278389

В последнее время мне везёт на оригинальную фантастику. Таковы и первые два романа из цикла Евсея Рылова «Четвёрка». Хоть оригинальность их и относительна: раньше авторы тоже неоднократно отрабатывали тему вторжения пришельцев «с другой стороны» — когда в роли вторженцев выступают земляне, а менее развитые инопланетяне воспринимают это с потрясением и страхом. Тут можно вспомнить, например, великолепный роман Вернора Винджа «Глубина в небе», где космический флот землян появляется на орбите планеты с чуждой цивилизацией. Отличие от романов Рылова в том, что на его планете тоже живут люди, а не арахниды, как у Винджа. Это чётко не проговаривается, но, по всей видимости, планета эта — Земля альтернативного мира, с отличной от «нашей» Земли культурой, обществом и даже географией.

Как и в романе Винджа, фокал попеременно смещается с землян на инопланетян: с главгера Андрея Лихова — пилота грузового космолёта, оказавшегося у неведомой планеты, на главгероиню — Лалфи, юную девушку (на её планете взрослеют быстрее). Иногда, правда, вместо неё фокал занимают другие инопланетяне. Такое чёткое чередование позволяет рассмотреть происходящее с двух противоположных точек зрения, получив при этом более объёмное видение. Хотя порой возникнет и эффект «ненадёжного рассказчика».

Но вот другая черта эпопеи в корне отличает её от многих образцов космической фантастики, что зарубежной, что отечественной: жёстко прагматичная мотивации героев — и землян, и инопланетян. Что до последних, то у них наблюдается глобальное геополитическое противостояние, похожее на то, что в реальности имеет место у нас. Однако на этой планете всё гораздо проще и однозначнее: есть два материка с двумя враждующими государствами. Их научно-техническое развитие и культура напоминает стимпанковские миры на уровне XIX — начала XX веков. Однако по крайней мере на восточном материке имеются артефакты куда более развитой древней цивилизации. Западное государство технологичнее, зато в восточном распространено то, что у нас называется магией: «искатели» и «знающие» — телепаты и ясновидящие — объединены в некий Орден, и их дарования используются в разных целях, прежде всего полицейских и военных. У западян людей с такими способностями нет, но, как выяснилось в ходе повествования, они иногда используют менталистов противника.

Что до землян, то, как сказано, их обычный транспортник с небольшим экипажем занесло на орбиту чужой населённой планеты совершенно случайно (на самом деле нет, но сначала они этого не знали). Люди впервые обнаруживают планету с разумной жизнью, это их потрясает, но антиномии по этому поводу не разводят. Нет и никакого «Стар трека» с его космическим «соплежуйством» и «первой директивой» о невмешательстве в дела менее развитых цивилизаций. Неведомым образом попав сюда и изучив с помощью своих технологий инопланетян и их общество, экипаж принимает рациональное решение высаживаться, обустраивать колонию и выживать любыми способами. Другое дело, что и их «попаданство», и решение о высадке спровоцированы и режиссированы злокозненными интеллектуальными программами — «призраками». Резоны искинов пока непонятны, но в последующих романах, несомненно, станут яснее.

Однако основной фактор, обуславливающий поведение экипажа — то, что все его члены прошли через бушевавшую много лет назад на Земле и других планетах великую войну. Похоже, она шла по существующим у нас и сегодня векторам — прежде всего между США и Россией. И хотя экипаж транспортника интернационален, он российский. У этих людей психология солдат, все происходящее рассматривающих с точки зрения суровой военной необходимости. Как характеризуется один из самых молодых членов экипажа:

«…Он треть сознательной жизни воевал и оттого не видел особых проблем в уничтожении себе подобных».

Отсюда и их прагматичное прогрессорство — не ради развития чуждой цивилизации, как у коммунаров Полудня АБС, а в целях собственного выживания. Ну и для пользы своей планеты и страны:

«Нам нужна армия и как можно раньше, а чтобы эту армию содержать и обеспечивать, потребуется развитая экономика. Чтобы ты там себе не воображал — это просто эволюция, ничего личного!»

Но при том, что земные космонавты имеют в виду колонизацию планеты, с местными жителями они намерены поступать по справедливости — как они её понимают:

«Что толку с города, если в нём нет жителей? Дом, в котором нет женщины и ребёнка, не дом, а просто стены, что проку с них? Зачем нужна улица, если по ней никто не идёт к храму, и зачем храм, в котором не молятся Богу?»

И это отличает людей от злокозненных искинов, которые тоже нацелились на колонизацию, но она не исключает любых мер, вплоть до геноцида местных.

Земляне, не задумываясь, вмешиваются в местные разборки на стороне восточников — тем более, что западяне предстают жестокими завоевателями, творящими геноцид и наслаждающимися массовым насилием. Хотя, возможно, это выглядит так в преломлении сознанием «ненадёжного рассказчика» — главгера, ветерана войны, до сих пор ненавидящего бывших врагов, земных «западян»:

«я что, пиндос какой, нарушать договоры и считать людей пешками», «я не пиндос какой-нибудь, чтобы предавать не задумываясь».

Андрей Лихов «простой пилот заштатного космического транспортника. Ну, ещё на полставки офицер службы безопасности». Опытный воин и мастер на все руки, обладает грубоватым чувством юмора — типичный герой для этого автора. Отличие Андрея в том, что из-за постоянных погружений в анабиоз объективно ему больше двухсот лет.

На Земле его никто не ждёт — да и не ждал бы, так как жена рассталась с ним из-за повреждения его психики, вызванного принятием боевых наркотиков на войне:

«Сначала были письма, от сестры, затем от племянниц, даже разок от бывшей и одно от дочери. А потом, примерно шестьдесят объективных лет спустя, наступила тишина, и капитану Лихову никто больше не писал, как, впрочем, и всем остальным».

Война вообще прошлась по его жизни асфальтовым катком:

«Мой отец погиб на войне, мою мать убили в тылу враги, сестра уехала и со мной не общалась, а женат я был только ради рождения детей — вот и весь род».

Теперь космос — вся жизнь Андрея. Он, собственно, только его и знает — его земная жизнь была слишком давно. Раненный физически и душевно, несколько раз буквально по кусочкам собранный с помощью передовой военной медицины, теперь он пилотирует корабли, чинит их механизмы и защищает экипажи. И никакой стартрековской романтики странствий по вселенной. Он уверен, что так и будет жить в чёрной бездне — без семьи и дома.

Андрей несколько напоминает главгера упомянутого романа Винджа — тот тоже вследствие анабиозов обрёл некое «квазибессмертие». Однако Фам Нювен выглядит куда более загадочным и многомерным существом. А Андрей Лихов, в сущности, прост. И, наверное, несчастен — он ведь вовсе не полубожественная личность, а вполне обычный русский парень:

«Лихов жаждал стать среднестатистическим человеком, не космодесантником, не героем-космонавтом, не грёбаным шпионом. Он хотел обычную скучную жизнь. Возвращаясь с работы, чинить протёкшие краны, а не заделывать трубопроводы, из которых вытекает радиоактивная жижа. А ещё чтобы ждала семья».

Может быть, поэтому, а может, из-за того, что он много десятилетий не видел женщин, он так заинтересовался главной героиней романа Лалфи. Эта молодая красавица — значительная фигура в своём обществе, сильнейшая искательница, талантом которой широко пользуются тамошние спецслужбы и армия. Она учитель в орденской школе — готовит таких же искательниц. При этом среди простых людей уважение к ней смешивается со страхом, а у кого-то и с подозрением. «Ведьм» не любят и на этой планете.

Бэкграунд её не менее тяжёл, чем у Андрея: в детстве она пережила нашествие западян, видела их жестокость, потеряла близких. Теперь она не менее прагматична и опасна, чем земляне, во всяком случае, убивает врагов умело и без раздумий. И модус операнди её и её людей тоже схож с земным:

«Всякое государство, в первую очередь, должно заботиться о безопасности своих граждан, безжалостно карая, тех кто на них напал».

Она напоминает по сюжетной функции одного из героев романа Винджа — арахнида Шерканера: с помощью своих сверхспособностей первой понимает, что к ним прибыли чужаки. Правда, принимает их за «древних», построивших могучую цивилизацию, чьи следы ещё находят на планете. Андрей следит за ней и другими местными с помощью летучих дронов, пытаясь уяснить, что тут происходит. А Лалфи знает, что чужаки следят за ними. Дело осложняется тем, что против восточного государства тайно действуют западяне, пользуясь предателями из Ордена, имеющими способность брать под контроль и манипулировать людьми.

И вот в этот замес попадает прибывшая на планету маленькая группка земных космонавтов. Они оснащены передовой техникой и оружием, которые местными воспринимаются волшебством. Но их очень мало. В глухих горах, где они пытаются устроить базу, на них нападают агенты западян, часть землян гибнет, оставшиеся совершенно естественным образом — хоть и не без недоразумений — вступают в союз с возглавляемыми Лалфи силами восточников, побеждают коллаборационистов и их лидера — сильнейшего искателя. В ходе боёв Лихов был смертельно ранен, но восстановлен доктором из экипажа. Его же отношения с Лалфи, сначала обоюдно напряжённые, явным образом продвигаются в сторону романтики.

Столь краткое изложение фабулы может создать впечатление, что это простенький космический боевичок, что далеко не так. Прежде всего, из-за сложности личностей главных героев и поднятых в романах проблем. Та, что касается взаимодействия разных цивилизаций, уже обозначена выше. Другая имеет отношение к духовности. ГГ романа — православный христианин: грешащий, конечно, отступающий от церковных установлений, но истово верующий. К слову, тоже не в первый раз встречаю такого героя у Рылова.

Андрей постоянно читает православные молитвы, крестится — в общем, ведёт себя, как нормальный верующий. И, как любой из них, периодически впадает в прелесть. Например, когда в руки его попадается тот, кого он считает главным магом, ответственным за гибель его друзей и весь творящийся в горах ужас:

«В этот момент волна бешенного кровожадного восторга затопила его. Враг в его руках! Никто не отнимет у него добычу».

И в миг, когда герой поддаётся животному гневу, он терпит поражение и едва не гибнет.

Религия (кажется, монотеистическая) и церковь есть и на чужой планете. Отношения местной Церкви и Ордена достаточно сложны: как и в нашем мире, Церковь осуждает различные оккультные практики, а Орден зиждется именно на них. Однако, поскольку силы видящих и искательниц использует государство, церковники находят с ними компромисс.

Православный Андрей сначала тоже с подозрением относится к Лалфи и её ученицам, видя в них нечестивых колдуний:

«Девушка по другую сторону монитора использовала что-то, во что он, как прагматик, не верил, а как христианин не мог принять — колдовство».

Согласитесь, это весьма необычный вариант культурного шока от столкновения инопланетных культур… Во всяком случае, в традиционной космоопере подобного крайне мало. Могу вспомнить разве что «Язву» Натали Хеннеберг и ещё пару близких примеров.

Но постепенно Андрей проникается к инопланетянке чувствами и в какой-то момент дарит ей нательный крестик своей матери, который некогда отказалась взять его атеистка-жена. Он думает, что лишь подарил понравившейся девушке красивый кулон, однако та воспринимает этот так, что могущественный древний вручил ей некий оберег силы. И, к потрясению Андрея, «оберег» этот реально работает:

«Гнев её немного ослаб, стоило ей коснуться украшения. Его переполняла сила. Такая мощь, какой ей ещё не приходилось ощущать. И её вполне можно было взять и использовать».

Похоже, религиозная тематика органично входит в космическую фантастику уже не как какое-то незначительное маргинальное течение с отдельными выдающимися представителями, вроде Клайва Льюиса, а с полным правом, опираясь на заложенную ими литературную традицию.

Ну и, повторюсь, само по себе повествование жестковато для обычной космооперы. Например, боёвка обычно ярка, динамична и реалистична, но порядком кровава:

«Согнув два пальца свободной руки, Андрей захватил ими нос потрошителя, а потом сильно сжал и повернул. Раздался хруст разрываемого хряща и ломающихся костей. По лицу живодера хлынула кровь, тот стал ей захлёбываться и замолчал».

Члены экипажа не только жестоко-прагматичны, но и кажутся чёрствыми. Например, их реакция на гибель их друзей и коллег достаточно ровна, они вскоре после этого даже обмениваются шутками. Но надо понимать, что идёт это от привычки к войне и смерти, принятия факта, что она ходит следом за каждым солдатом и может одолеть его в любой момент:

«Такова уж мужская доля — погибать на войне. Нет в этом ничего такого уж трагичного. Почти все, кого знал Андрей: те, с кем он играл во дворе, учился в школе, занимался в кружке юных биологов, просто встречался каждый день на улице, сгинули в мясорубке, кто на Венере, кто на Титане, а кто на Обероне».

Таковы же солдаты и с чужой планеты. Например, молодой Риньш, попав в плен, чтобы выжить и сбежать, убивает своего сослуживца — с молчаливого согласия того, поскольку, как они поняли, это было наиболее рационально в данной ситуации.

С другой стороны, никакой инфернальщины в героях нет и в помине: они помогают друг другу и своим союзникам, доктор лечит искательницу-калеку и даже придаёт ей весьма привлекательный облик. А в их диалогах или общении Андрея с Лалфи постоянно возникает юмор — порой крепко-казарменный, но забавный.

Думаю, уже понятно, что читать романы эпопеи стоит — хотя бы из-за интересного и оригинального сюжета, который при этом не отрывается и от традиции фантастики. В тексте есть прямые аллюзии на «Дюну» Герберта, «Звёздный десант» Хайнлайна и «1984» Оруэлла, а сцена, где Андрей морочит голову инопланетянам голографическими иллюзиями, разительно напоминает эпизод из «Патруля времени» Пола Андерсона.

Но недостатков романы тоже не лишены, и иногда серьёзных. В частности, есть сюжетные провисания и алогичности. Например, как-то слишком хорошо «упакован» этот «обычный транспортник» высокотехнологичным оружием и прочими гаджетами. Хотя это может быть результатом интриги «призраков», задумавших операцию по колонизации. Или, возвратив зрение Лайшми, доктор замечает, что «аппарат Елизарова после операции сращивал бы её кости в течении не менее чем полугода». Но если уж они могут протезировать рабочие глаза, то аппарат Илизарова (так правильно) для них должен казаться каменным веком медицины.

Есть малодостоверные моменты и в поведении персонажей. Например, Лалфи крайне обеспокоена присутствием чужих и должна поднять тревогу, но тут же легкомысленно отмахивается от этого:

«Лалфи требовалось бежать, сообщить Главе Круга, Вийну и ещё кому-нибудь, написать отчёт в Круг кругов и ещё, ещё, ещё… Но то утро выдалось слишком прекрасным, чтобы портить его такими мыслями, и она просто направилась будить воспитанниц».

И решение Андрея отдать незнакомой инопланетянке крест и кольцо — хоть не фамильные сокровища, но памятные для него вещи — тоже ставит читателя в тупик. Ещё несколько за уши притянуто созвучие между фамилией главгера и местным словом, обозначающим древнего.

Не очень чёткая экспозиция: более или менее представление об устройстве мира читатель получает лишь в 15-й главе первой книги. Хотя следует признать, что мир этот тщательно разработан и наполнен интересными деталями. Иногда не слишком внятен поток сознания героя, как в 25-й главе второй книги, лишь к концу которой читатель понимает, что повествование велось от имени Лалфи.

Как-то слишком по-человечески эмоциональны сообщения, которыми обмениваются ИИ-«призраки». Следовало хоть как-то стилизовать их под мышление искинов.

Выше уже сказано, что структура с чередованием фокала хороша, но иногда однообразное описание одних и тех же событий с точки зрения разных персонажей утомляет.

Некоторые куски действия просто пересказываются, особенно в первой книге, а сообщения об иных действиях героя утомительно повторяются, например, что он «заварил двери крест-накрест». Есть стилистические ошибки и малоудачные фразы:

«скользил вниманием по людям на бульваре; ужасно стеснявшийся слышащий низшего круга».

В речи инопланетян возникают неуместные современные жаргонизмы: «от слова совсем». И очевиден явный перебор с опечатками, грамматическими ошибками и особенно — неправильно расставленными запятыми. А ещё — официально поднятое «Вы» в прямой речи, что в художественном тексте недопустимо.

Однако всё это легко удаляется правкой, после чего романы можно будет с полным правом назвать отличными

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Постап в имперских тонах

Рецензия на роман Евсея Рылова «Лишенный имени»

https://author.today/work/470621

В основе своей этот роман — волшебная сказка в сложной обёртке из различных поджанров фантастики. Есть тут и НФ (открытие портала в параллельный мир), и постапокалипсис (бродяжничество главгера по опасной аномальной территории), и «альтернативка» (Российская Империя современности), и чистое фэнтези (мир магии), даже элементы ЛитРПГ и «боярки» имеются. И сам автор не скрывает такую эклектику:

«Ему-то, судя по воплям, бояр-аниме в той жизни, нравилось. Я же любитель постапа», — устами своего героя говорит он про его очередного противника — такого же попаданца.

Но жанровый микс — лишь форма, а содержание произведения тоже весьма любопытно: прежде всего, интереснейшим вторичным миром. Сложен и он — как бы слеплен из двух (а может, и более) частей: нашего мира, где группа учёных, среди которых и главгер, открывает портал, в который прорываются некие монстры, миры сталкиваются, а ГГ выбрасывает в чужую вселенную.

«Расщепили часть пространство методом глюонного резонанса и там такая фиолетовая завеса появилась. Оттуда чудовища полезли, гибриды крабов с осьминогами. Мы их убивали, убивали, а они всё лезли. Я тогда ядерную бомбу взорвал. Всё кругом разрушил, и тварей тех убил, а завеса меня после смерти с собой утащила».

ГГ попадает в оригинальный мир: это Российская Империя с признаками примерно второй половины XIX века (хотя действие тем происходит «в лето две тысячи пятьдесят четвёртое от Рождества Господа нашего») и стипмпанковско-фэнтезийным колоритом. Насколько я понял, вследствие неосторожных действий наших учёных в Северо-Западном регионе империи произошло катастрофическое наложение миров друг на друга. Дело осложняется тем, что в том мире магия — обычное дело.

«Эта планета имеет магический фон, как зовут его местные. Благодаря этому разум может прямо контролировать материю, то есть там все способны к магии без всякого оккультизма и прочей гадости».

Хотя не очевидно, что пустошь — как местные именуют эту аномальную зону, возникла из-за эксперимента в нашем мире, её появление так толком и не объяснено:

«Около века назад пустошь стала стремительно расширяться, поглотив Скандинавию и приличный кусок Русского севера. За это время обитаемым остался только Выборгский эксклав, включавший, кроме самого города, ещё немалую территорию, вплоть до Приморска».

Для жителей этого мира пребывать на пустоши очень опасно:

«Здесь отсутствовал естественный магический фон, необходимый всем, кто дышал в этом мире. Животные без него болели и начинали искать лишь одного — восполнения магической энергии, а достать её в пустошах можно единственным способом — сожрать разумного. Именно этих тварей и звали изголодавшимися. Подобное в пустошах случалось и с людьми».

Существуют там и некие «палёные плеши», на которых магический фон, напротив, аномально повышен:

«Не просто увеличен, он огромен, при таком уровне жизнь в принципе невозможна».

Из-за воздействия всех этих ужасов люди и звери могут превратиться в жутких монстров, именуемых «твари аномалии». Впрочем, под это определение подпадают не только превращённые существа, но и пришлые, из которых в романе появляются эльфы — классические, по «Сильмариллиону», хотя заметно более суровые и прагматичные, чем в творениях Профессора.

Прочих чудесных существ тоже достаточно, иной раз забавных, а другой — пугающих. Но все они описаны с недюжинной фантазией: полуразумные, постепенно превращающиеся в людей спутники ГГ — рысь Мурка и ухлёстывающий за ней ворон Карл Петрович; хищные зайцы и прочие, в норме безобидные твари — вроде птиц, словно бы прилетевших из фильма Хичкока, а также их хозяина — чудовищного воробья. И прочие, и прочие. Ну и люди от них не отстают — местные бандиты и изверги-маги.

Не менее сложна и история главгера. Собственно, их двое в одном теле. Первый — человек из нашего мира по имени Юрий Андреевич. Его изначальный статус не очень ясен: он входил в группу, открывшую портал в иной мир, как «старший научный сотрудник НИИ». Но история его гораздо богаче: он участвовал в войне на Украине, имеет определённую медицинскую подготовку, прекрасно разбирается в оружии и вообще мастер на все руки. В общем, вполне квалифицированный попаданец.

А попадает он в тело местного жителя, с которым каким-то образом сосуществует, причём не вполне очевидно, в какой степени тот или иной «стоят у руля». Кажется, верх берёт то один, то другой. При этом упоминается явление конфобуляции — замещения разрушенной памяти ложными воспоминаниями, вероятно, так воспринимает своё состояние местный ГГ. Зовут его Иван (позже он получает от эльфов прозвища Червь и Репей), но он этого не помнит, поскольку приговорён к высшей мере наказания (смертная казнь считается более лёгкой) — лишению имени:

«Во время этого ужасного обряда человека раз и навсегда лишали способности к волшебству. Для местных это было то же, что для нас лишиться глаз, ушей и рук».

Впрочем, Иван — отпрыск знатного боярского рода, изначально вообще имел мало магических сил, тут таких называют «выродками». Зато был талантлив в рукопашном бое, что, само собой, ещё один плюс для главгера. Обвинялся же Иван в убийстве своей сестры — позже выясняется, что он был вынужден себя оговорить — и отправлен на Медногорскую каторгу.

«Та самая, откуда не возвращаются. Малахит Медной горы вытягивает из людей жизненную силу».

Там он, вроде бы, убил ещё несколько заключённых, за что его и приговорили к высшей мере. После чего выбросили в пустошь там, где у нас Ленобласть (а в этом мире, похоже, территория с преобладающим финским населением). Он должен пройти по смертельно опасному пути до Выборга, где будет учиться в некоем заведении. К чему вся эта сложная и малопонятная операция, объясняется дальше, но спойлерить не стану. Скажу лишь, что прибытие ГГ в Выборг осталось за рамками первого романа, который, кстати, обрывается довольно резко.

Приключения ГГ в пустоши, его победы, поражения, схватки с тамошними монстрами, дружба и союзы с другими чудесными существами и составляют основную часть книги. И это всё довольно интересно, а местами просто захватывающе. Особенно хочется похвалить автора за работу с экшеном — он начинается почти с первых строк, продолжается на протяжении всего сюжета и вполне динамичен. Однако с ним, как мне показалось, иногда есть перебор, и повествование из-за этого начинает выглядеть, как ЛитРПГ с непрерывной цепочкой несколько однообразных квестов. Хотя, может быть, автор и сознательно допустил такую стилизацию под популярный поджанр.

То, что ГГ удаются многие его предприятия, что он находит различные «ништяки» именно тогда, когда они ему нужны, и благополучно избегает страшных опасностей, в какой-то степени обосновано бэкграундом обеих его личностей, а также и сюжетно. И ещё такая «мэрисьюшность» уравновешена тем, что почти за каждой его победой следует чувствительное поражение, а найденные вещи и оружие он довольно быстро теряет.

Оригинальность, фактурность, а заодно и полезность для ГГ обстановки пустоши придаёт упомянутое обстоятельство, что тут смешались два или больше мира и вещи из обоих валяются в полном хаосе. Чем ГГ и пользуется, подбирая нужное. Причём с вещами он пребывает в сложных отношениях — «магически заряженные» в его профанских руках просто рассыпаются в прах, но он способен каким-то образом разряжать и заряжать содержащиеся в здешних существах магические кристаллы. Я, честно говоря, не очень понял логику и механику этого явления, но пользуется им ГГ широко и удачно.

Ещё больше усложняет сюжет вторая линия, на фигурантов которой периодически смещается фокал: имперская безопасность. На описания чинов тамошней контрразведки явно повлияла русская классика — Гоголь, Достоевский, Салтыков-Щедрин. Однако при всём старосветском колорите этих персонажей на деле это жёсткие спецслужбисты, реализующие сложную операцию по инфильтрации в пустоши, главной фигурой которой и является ГГ, используемый ими втёмную.

И не только ими, и тут возникает ещё одна линия, на мой взгляд, наиболее важная и редкая в такого рода литературе. А именно, христианская. Ибо ГГ перенесён в иной мир не просто так, а волей высших сил, олицетворяемых ангелом (настоящим светлым, ибо он без вреда для себя произносит православные молитвы), хоть и одетого в какую-то полувоенную форму. Причём для верующего ГГ это именно ангел, а не какая-нибудь галлюцинация.

В общем, ангельские силы тоже имеют виды на ГГ, который может им помочь в борьбе с их падшими собратьями. Спойлерить опять не стану, но в этом задействованы свойства пустоши, в частности, те самые «палёные плеши», смертельные для всех живых существ того мира, но не для главгера. Эта интрига лишь завязывается к концу романа и, надо думать, разовьётся в последующих.

Так вот, к теме религии, точнее, православия: ГГ, как сказано, человек истово верующий, постоянно молящийся и старающийся не совершать недостойных христианина поступков (ну, по возможности). Благочестивы и следящие за ним чины имперской безопасности. В общем, в магическом постапокалипсисе с попаданцем это свежо и отрадно.

Радуют и персонажи, необычные и колоритные. Прежде всего, ГГ — человек, наделённый многими талантами, настойчивый и смелый, склонный к грубоватому юмору:

«Сначала я жрал, потом ел, покончив с этим, стал неспешно насыщаться, наконец, даже немного покушал».

Характер его обрисовывается и мимолётными, но яркими чертами, вроде манеры отмечать очередную победу воплем из любимой им в детстве сказки Киплинга: «РИКИ-ТИКИ-ТА!»

Или его «кошкодевушка», рысь Мурка, с которой он сначала дрался, а потом подружился — она бессловесна, но её поведение забавно и крайне выразительно. Не менее интересны и говорящий ворон Карл Петрович; и эльфийка Линимиэль Энгелэд, да и другие эльфы; и сталкер князь Захар Харитонович Мышкин с сыновьями; и начальник северо-западного отделения Третьего управления («опричники») Прохор Фёдорович, угощающий подчинённых постными расстегаями от своей кухарки; и ненадолго появившаяся в конце романа наследница престола империи цесаревна Анастасия.

Впечатляют описания пустоши. Правда, пейзажи её довольно однообразны, хоть и безумны, и часто не слишком понятны, но иные очень ярки:

«Лес в этот момент весь был пронизан красными лучами солнца. Почему-то некоторые думают, что это красиво. Мне же показалось, что вокруг всё: сосны, мох, камни и песчаные осыпи — залито кровью».

А другие блистают сюрреалистичной иронией:

«Замыкал же всё это безобразие бронзовый Ильич, воткнутый головой в рыхлый песчаный грунт. Гранитный постамент его валялся рядом, придавив собою какую-то легковушку. Рука вождя, традиционно указывавшая голодранцам усих краiн, куда они могут идти своим светлым путём, была направлена на здания».

Симпатично выглядят отсылки к «Пикнику на обочине» Стругацких — иногда прямые, вроде употребления терминов «сталкеры» и «хабар», а иногда завуалированные, как описание похожего на «зуду» из Зоны АБС предмета,

«странного механического волчка, издававшего отвратительный визг, от которого сводило зубы».

Впрочем, ощущается и влияние постап-мира компьютерной игры «Фоллаут», имеющего теперь и телевизионное выражение.

Как правило, уместно выглядят и разбросанные по тексту философично-ироничные сентенции:

«Жизненная позиция всякого христианина должна быть хлоп-хлоп, а не хлюп-хлюп».

«Никто не знает, откуда мы, люди — приходим и куда уйдём… Оттого и зовут нас гостями».

«Россия не ведёт переговоров с сатанистами… Мы их уничтожаем».

Но должен повторить: сложные и запутанные причинно-следственные связи вторичного мира, не всегда чётко объяснённые, хоть и интересны, но сильно усложняют восприятие вещи. Судя по всему, осознаёт это и автор, местами пытавшийся упросить экспозицию фигурой умолчания:

«Не поведаю я вам, как и зачем мы открыли портал в другой мир, потому что посторонним этого точно знать не следует».

Но пытливого читателя такие вещи могут и расстроить… Однако в целом это интереснейший и завлекательный приключенческий роман с позитивным посылом и здоровой моралью.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Антигероическое фэнтези

Рецензия на роман Григория Грошева «Герои меча и дракон»

https://author.today/work/476298

Фэнтэзи — ироническое, как у Спрэга де Кампа, тёмное — в духе Дэниэла Абрахама, и вполне традиционное — с прямыми оммажами Толкиену («эльфийская лепёшка, завёрнутая в ткань»). Плюс сатирические антивоенные мотивы фантастики Гарри Гаррисона. В довершение — элементы стимпанка.

Такими жанровыми миксами сейчас не удивить ни читателей, ни писателей, но всё дело в том, как это исполнено. В данном случае очень хорошо: увлекательно, динамично, ритмично. Короткие главы с почти обязательным клиффхэнгером в конце каждой, продуманная структура с ненавязчивым чередованием сплетающихся к финалу сюжетных линий, бодрый экшен…

Роман читается удивительно легко и доставляет немалое удовольствие. При этом он вовсе не пустая одноразовая безделушка для нелюбителей напрягать мозги при чтении. Есть в нём и многомерные персонажи «с прошлым», и злободневный подтекст, и острый сарказм.

Хотя сам по себе сюжет не слишком сложен и для такого рода фэнтези вполне традиционен. В некотором королевстве (в данном случае конфедерации) король решает начать «маленькую победоносную войну» с последним оставшимся в его землях драконом, обитающим, как положено дракону, в захваченном им замке на груде сокровищ.

Но кампания протекает вовсе не так, как рассчитывал монарх. Вдобавок в страну вторгаются злобные орки, а в ближнем кругу короля зреет заговор… В общем, королевство и прекрасную принцессу — жертву злодея — спасёт только доблестный рыцарь.

Автор сообщает, что роман написан по мотивам популярной пару десятков лет назад игры «Герои меча и магии» — на что намекает и его название. Однако от сеттинга игры сюжет довольно далёк, хотя некоторые соответствия имеются.

Более существенно, что это «рядовое фэнтези» на самом деле не такое уж рядовое. По крайней мере трактовка событий и образов героев совершенно не банальна. Прежде всего, в романе, собственно, нет никаких героев — одни антигерои, чем он напоминает, например, трилогию Джо Аберкромби «Первый закон». Все они, мягко говоря, небезупречны, себе на уме, одни трусоваты, другие подловаты, третьи глупы как пробка — или всё это вместе взятое… И все обрисованы с изрядной долей иронии, зачастую злой.

Даже главный протагонист — Ганс, «прославленный воин, герой, неукротимый рыцарь», совершает свои подвиги из довольно эгоистичных побуждений. А в его славном бэкграунде имеются такие пикантные детали, как поражение вражеского боевого слона в причинное место.

Другой значительный персонаж — впервые попавший на войну крестьянин Спайк (образ, очень напоминающий одного из комической пары крестьян в самурайском фильме Акиры Куросавы «Три негодяя в скрытой крепости»), тоже не страдает лишним благородством или альтруизмом:

«С одной стороны, он был рад прожить один лишний день. Он не хотел умирать ни за короля, ни даже за самих богов. Хотя старшина стыдил его, Спайк не видел в этом нежелании ничего плохого. С другой стороны, ещё один день на каше — а больше им ничего не давали — делал существование просто невыносимым».

Мастер-оружейник Ирика, эдакий пародийный вариант Дедала, создающий для короля летающую «вундервафлю», не в меру тщеславен, из-за чего терпит поражение, оказывается в нелепой ситуации и чуть не гибнет. А ученик мага Вейр готов даже на сделку с врагом ради того, чтобы «прокачать» свои невеликие магические способности.

И это персонажи условно положительные, что же говорить об отрицательных… Хотя из них, пожалуй, наиболее симпатичен, как ни странно, дракон Драгх — одинокий старый монстр, тоскующий по убитой людьми семье и страшно за неё мстящий. Однако и он исполнен сознанием своего величия и презрения к прочим существам:

«Люди сами виноваты в своих бедах. Он, дракон, таким появился на свет. Все должны трепетать перед мощью его крыльев! А люди — мелкие животные, вроде антилопы или песца. Дракон — венец природы. А человек — это паразит, который только уничтожает».

За такое высокомерие он в конце концов и поплатится.

А вот король Генер симпатий вызвать не может — бездарный, глупый, эгоистичный, не видящий дальше своего носа. Его несчастья не пробуждают в читателях никакого сочувствия — слишком очевидно, что он сам в них виноват. И даже войну начинает вовсе не для спасения людей от дракона и даже не ради славы своего королевства, а исключительно из шкурных интересов:

«Битва с драконом — лишь ещё один способ освоить военный бюджет. После каждой такой битвы дракон „сжигал“ сотни повозок с провиантом, целые мастерские с новой формой».

«Злато дракона могло заткнуть брешь в обязательствах государства. Погасить все долги, что Генер наделал за время своего бездарного правления. Он крупно задолжал тёмным эльфам. А гномы уже давно требовали возврата денег, недвусмысленно намекая на возможные последствия».

Как видим, злободневные намёки тут вполне очевидны. Кстати, по тексту их достаточно много. Например, одна из глав называется «Сделаем Ультрон снова великим»…

Что касается орков под предводительством вождя Андрого, они предстают классической бандой тупых убийц, насильников и грабителей без малейшего просвета. При этом встаёт вопрос: как подобные болваны способны побеждать людей, и что в таком случае в данном королевстве за люди?..

Совершенно кромешен и главгад — королевский казначей Гектор, тайный полуорк, заговорщик, метящий на трон и лелеющий наполеоновские планы объединения людей и орков под своим скипетром. В его образе легко угадываются черты разнообразных исторических «серых кардиналов», двуличных, жестоких и беспринципных. Характеристика его однозначна и одновременно саркастична:

«Даже орки пугали королевским казначеем непослушных детей».

Никакой идеализации нет даже в образах принцесс — несмотря на их сюжетное амплуа «девиц в беде». И Софья — главная жертва Гектора, и Велла нарисованы довольно себялюбивыми и ограниченными дамами. Впрочем, их присутствие в тексте минимально, что не есть хорошо.

Порой стремление принизить своих персонажей даже играет с автором злую шутку, заставляя грешить против логики. Например, король, конечно, может быть полным идиотом и совершенно не разбираться в военном деле (хотя это маловероятно — всё-таки предполагается, что к войнам его готовили с детства). Но ведь его рыцари должны хоть что-то в этом соображать. А они перед второй схваткой с драконом покорно занимают ту же самую самоубийственную позицию, что и в прошлый раз, и почти все бесславно гибнут. При этом тот же Спайк признаёт, что именно рыцари — главная сила королевского войска:

«Воевать с этой тварью без благородных бестолочей — пустая затея».

Впрочем, в сатире такая гиперболизация вполне допустима. А едкий сарказм — вообще одна из самых сильных сторон этой вещи. Порой же он переходит в олдскульный бурлеск: например, в эпизоде, где дракон гадит сверху на рыцарское войско, или где орки пытаются понять, для чего предназначен золотой ночной горшок из добычи (сразу вспоминается рассказ Альфреда Бестера «Ночная ваза с цветочным бордюром»). В паре мест имеется и довольно жёсткий трэш — казнь Хранителя традиций Ульса, или сцена, в которой дракон заживо сжигает атакующих.

Некоторые части текста даже «рифмуются» с помощью таких грубовато-ярких моментов, вроде последовательного упоминания орочьего зада и зада бога войны в соседних эпизодах, или драки в ставке Андрого, и тут же — скандала у короля. Такие связки делают текст более стройным и упругим.

Главный недостаток романа тот, что при явном замахе на объёмистую фэнтези-эпопею, вроде «Песни льда и пламени» Джорджа Мартина, со множеством персонажей и гуляющим по ним фокалом, у автора получилась весьма скромная по объёму вещь. Из-за этого ощущается некая незавершённость — особенно в финале, который выглядит торопливым и чуть ли не оборванным. Ситуация разрешается чересчур резко, многие персонажи оказываются недостаточно раскрытыми, некоторые интересные сюжетные линии просто уходят в никуда, как, скажем, линии летательного аппарата Ирики, новой драконьей сущности Вейра или таинственного владыки орков Деспота.

Следует, впрочем, отдать автору должное: структурные недостатки своего произведения он видит и пытается порой исправить. Как, например, явно запоздавшую экспозицию по миру он, проламывая «четвертую стену», предваряет вступлением от имени рассказчика:

«Должен сообщить одну неприятную новость, читатель. Мы уже близимся к концу истории, а я до сих пор толком ничего не рассказал ни о Конфедерации, ни о Великих Домах, ни о религии нашего мира…»

Но всё-таки, по моему скромному мнению, роману не помешал бы сиквел.

А вот язык и стиль критиковать почти не приходится: написано чисто и чётко, текст усваивается очень легко. При этом автор не забывает и о разнице в речи персонажей, уснащая диалоги, например, орков характерными и очень подходящими им высказываниями:

«орочья мать вас титькой забодай!», «пока не дашь орку в бубен — базар труден», «вечер в хижину!» «пока мы едины — будем несъедимы», и так далее.

Подытоживая, следует признать, что роман стоит потраченного на него времени. Он способен и увлечь, и развлечь, и порадовать подтекстами.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Люди Х по-советски

Реценщия на роман Радислава Лучинского «Чëрный Выброс: подкритическая реактивность»

https://author.today/work/436272

Неожиданно приятный образец советской ностальгии, за последние годы порядком навязшей в зубах. В данном случае, однако, отторжения она почти не вызывает.

Произведение демонстрирует неразрывную связь с классической НФ, более тоже советской. Что подчёркивается в тексте — например, прямой отсылкой к миру Великого кольца Ивана Ефремова. Или многочисленными оммажами Стругацким: есть тут и Зона — почти как в «Пикнике на обочине», и закрытый научный городок — прямо как из «Понедельник начинается в субботу». Здесь тоже случился Инцидент, установивший связь с иными мирами, и тоже есть проникающие в неизведанные области сталкеры.

Но ещё больше роман почерпнул из советской детской фантастики — и не просто какие-то отдельные отсылки, вроде упоминания повести Владислава Крапивина «Выстрел с монитора». В нём отчётливо ощущается сам дух книг и Крапивина, и Кира Булычёва, и Евгения Велтистова, и других авторов, с которыми мы провели своё детство.

Однако это ни в коей мере не копия и не эпигонство — времена изменились, русская фантастика испытала мощные влияния извне, и Электроник с Алисой Селезнёвой «сильно изменились за лето». В результате получился довольно интересный и неожиданный микс подросткового приключенческого романа, НФ и фэнтези, в несколько анимэшной стилистике, что в приложении к реалиям СССР выглядит свежо и оригинально.

Но это отнюдь не легкое назидательное чтиво для детей — сказка в НФ-обёртке, наподобие «Приключений Алисы». Вторичный мир романа сложен — даже, пожалуй, слишком. Скажем, герои, хоть и предстают в начале обычными школьниками, на самом деле суть некие могущественные существа, наподобие «людей Х», а поднимаемые в произведении проблемы часто не вписываются в тематику детской литературы.

Касается это и главной «фишки» произведения — атомных электростанций. В фантастике, да и вообще в литературе, это редкость. Навскидку могу вспомнить разве что роман Ларри Нивена и Джерри Пурнелла «Молот Люцифера», вторая часть которого сюжетно тоже строится вокруг АЭС. Но в «Чёрном выбросе» ядерная энергетика не просто сюжетообразующий фактор — ей подчинено буквально всё повествование. Включая главных героев, кажущихся простыми подростками, но которые на самом деле… порождения различных АЭС.

Как и почему — подробно не объясняется. Просто во время оно случился чудесный Инцидент, в результате которого АЭС не только Земли, но и других планет, и параллельных вселенных, оказались соединены энергетической связью, которая в нашем Мире называется Меридиан, а в других — Священный путь, Серебряная нить и прочими подобными именами.

«Меридиан, он, по сути, что такое? Да в общем-то ничего, провод космического масштаба, по которому энергия течёт».

На «провод» этот нанизаны разные миры, и по нему можно до них добраться. А вокруг бусин-станций возникли аномальные Зоны — привет АБС.

«Когда серебряная нить Меридиана прошивает очередной мир, и вокруг его новорождённого участка начинает формироваться Зона, самым непредсказуемым образом меняются свойства всего».

В частности, АЭС породили свои антропоморфные образы, наподобие физического воплощения чудовищного Скайнета в саге о Терминаторе, сыгранного Мэттом Смитом, хоть и не столь зловещие:

«Существа, рождённые станциями и на станциях. Альтернативная форма разумной жизни, в обиходе попросту альты. Самые редкие из обнаруженных и описанных».

Это лишь общая канва сложного и разветвлённого фантдопа, как сказано, часто не слишком внятно объяснённого: например, непонятно, что такое Длинный Дом. К слову, я бы посоветовал автору сделать менее плотной экспозицию в начале книги — свежий читатель может не осилить столько сходу вываленной на него информации о мире, в котором он пока совершенно не ориентируется.

Впрочем, «советская» составляющая мира вполне ясна, хотя, как водится во многих книгах под тегом «Назад в СССР», показана в основном позитивно-идиллически. Однако в данном случае мы имеем альтернативный СССР, в котором не было «перестройки», общественно-экономического перелома и перехода на капиталистические рельсы. В результате, сохранив все свои узнаваемые атрибуты — от «Славы КПСС» до КГБ и противостояния с США (неясно на чём основанного), данная реальность кажется социальным раем, с огромными квартирами для трудящихся и бутербродами с икрой на школьной вечеринке.

«Наша» реальность в романной мультивселенной тоже имеет место — как некое мрачное и опасное место:

«Ходили даже слухи, что, если бы, не люди из „тамошнего“ КГБ, подумать страшно — СССР распался бы, а Россия сделалась капиталистической державой, как произошло на ещё нескольких известных параллелях Земли».

Возможно (и хорошо бы), эта суровая реальность более полно проявится в последующих романах.

Впрочем, «хорошая» жизнь советских людей в романе обоснована ещё и тем, что обитают они в «закрытом» секретном городке в Новгородской области, вокруг придуманной автором Светлоярской АЭС (СвАЭС). Как известно, в аналогичных городках Советского Союза быт граждан и правда пребывал на гораздо более высоком уровне, чем по всей стране.

Но это частности. Главное же в том, что в Светлоярске собрались несколько активити — порождений разных АЭС. И персонажи эти представляют собой один из самых интересных аспектов произведения. Автор явно знает и любит ядерную энергетику, кажется, даже является в ней профессионалом. Потому и человеческие воплощения станций вышли у него яркими и убедительными.

И дело не только в том, что все они обладают сверхспособностями: могут «общаться» с механизмами станции, предотвращая любую аварию, телепатически связываются с друг с другом, проникают в «ноосферу» (интересный оммаж этой полурелигиозной научной гипотезе), добывая из неё всевозможную информацию, и не только о нашем мире, могут делать, надо думать, и другие удивительные вещи. Интереснее то, что они неразрывно связаны с судьбой породивших их станций, которая отражается на их характерах.

В Антоне Чернобыльникове, сначала лучшем друге главгера, внешне добром и весёлом парне, навсегда поселилась тьма после аварии породившей его Чернобыльской АЭС. Как и в японце Дайичи — порождении Фукусимы. И в Лине Литвиновой, чья родная Игналинская АЭС была закрыта литовским правительством и планомерно уничтожается. Что касается главного героя Рэйдена — «дитя» самой Светлоярской АЭС, живущего в идеальном мире идеального СССР, с ним всё, вроде бы, в порядке. Но это неточно… Во всяком случае, на него влияет ПТСР друзей-активити, и он боится за собственную материнскую станцию — хотя до сих пор на ней всё было в порядке.

В этом, собственно, и заключается главный движитель интриги романа. Активити оформлены на АЭС как «особые специалисты по радиационной безопасности» (ОСРБ), и они реально защищают объекты от всяческих бед. Для них в романе есть и более пафосное определение — «Предотвратители».

«…На СвАЭС с двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года творилась сущая мистика. И вот как раз специалистами по мистике, точнее, по тому, чтобы она не гробила оборудование и не пугала операторов до обморока и были ОСРБ. То есть активити».

Как известно, в упомянутую дату произошла Чернобыльская катастрофа…

Так что их деятельность — вовсе не подростковая игра, а вполне серьёзная и порой драматичная борьба. Причём идёт она и в иных мирах, например, Рэйден некогда был привлечён сектой радиопоклонников для спасения АЭС на планете Мериар. С чем благополучно справился, получив от сектантов титул Сияющего Благословенного. К слову, линия борьбы ГГ со страшной Розой — она же Тварь, она же Серое совершенство — дана лишь в коротких флешбэках. На мой взгляд, она достойна более подробного рассказа.

Вот в таких местах НФ переходит в фэнтези, а порой и выходит на уровень духовного откровения:

«…Не каждый день кто-то случайно телепортируется на другую планету, на которой до него ещё никто не бывал. Да ещё и становится там предметом поклонения, пусть даже и просто в силу радиоактивной своей природы. Уничтожает аномалию, ставшую для местных жителей причиной резни. Помогает прекратить эту самую резню. А в результате ещё и минимум полсотни воинствующих церковников переселяются в Светлояр и основывают тут филиал своего Храма. Это в советском-то государстве, официально атеистическом!»

И сам Рэйден считает себя адептом религии Трëх Взрывов — что для советского школьника, мягко говоря, странно:

«Первый Взрыв — катастрофа на энергоблоке много лет назад. Он почитаем, потому что он сделал возможным Второй Взрыв — пришествие в этот мир Меридиана, Священного Пути, как говорят там. А Третий Взрыв когда-нибудь ещё только будет, про него пророчество есть. Но это невидимый, чисто духовный взрыв. Тогда все люди и вообще разумные существа узрят свет Истины, и не станет ни войн, ни насилия, ни зла. Так они верят. То есть мы верим».

Главгер призывает высшие силы ядерной энергии при помощи особой молитвы, полушутливо возглашает «хвалу небесному МАГАТЭ» — и всё это, честно говоря, гораздо интереснее для читателя, чем квазинаучные экзерсисы традиционной НФ.

Что касается конфликта такого антуража с советскими реалиями, в частности, школой с типичными её представителями, отлично знакомыми всем, кто застал СССР: самодуршей-завучихой, гиперактивной комсомолкой и т. д., их наличие в полуфэнтезийном мире создаёт дополнительное ощущение сюрреалистичности происходящего. Как и упомянутый налёт анимэ в виде юного «самурая» Дайичи или внешности некоторых персонажей:

«длинные, до лопаток, волосы, которые скручивал в пышный импозантный хвост, серебряный, точно зимний мех песца».

Или Сэнеда Ар-Майтирэна, странноватого и двусмысленного, хоть и пока безусловного положительного юного активити с планеты Урмила, чья няшность просто зашкаливает, который крайне забавно общается через ретранслятор, а временами напоминает какого-нибудь загадочного вулканца из «Звёздного пути».

Вообще-то, персонажи — одна из самых стильных сторон произведения. Выписаны они достаточно умело, и большая часть из них обладает своими запоминающимися чертами. Например, руководство станции — Хрусталëв, Голованов, Костров… Последний вообще примечательный образчик метаиронии: любимый учениками преподаватель ноосфероведения в местной школе и одновременно — офицер КГБ, главный безопасник СвАЭС…

Но наиболее интересны, конечно, центральные герои — ребята-активити. Они, в общем-то, обычные советские подростки с возрастными проблемами: шалят, развлекаются, получают нагоняи от учителей, дружат с «нормальными» ребятами, увлекаются однокашниками противоположного пола. Но в критические моменты совершенно официально занимаются серьёзным делом защиты станции, и взрослые обращаются с ими как с равными или даже превосходящими их личностями.

У них есть приёмные родители — тоже работники станции, семейные радости и проблемы. Но на самом деле и окружающие, и читатели всегда помнят, что эти существа — не люди. В них ощущается некая опасная сила, что, безусловно, является плюсом для романа, делая его атмосфернее и глубже.

Из похожих героев можно вспомнить Электроника Велтистова — тоже как бы обычного мальчишку, который ведёт себя соответственно, но при этом он не человек и обладает нечеловеческими свойствами. Но образы активити уЛучинского выглядят, пожалуй, несколько более «отделённо» от человечества.

«Своим он был для приëмного отца, нескольких людей на станции и в „Эпи-Центре“, Храмовников, других активити, Михаила Константиновича Кострова. А вот учеников третьей школы, как и пацанов во дворе всегда отделяла от Рэя какая-то стеклянная стеночка».

Дополнительную сложность образа ГГ создаёт ему то обстоятельство, что его приёмный отец — глава города, председатель горисполкома. Будь он обычным советским мальчиком, это обеспечивало бы ему статус «мажора». И иногда он таковым и предстаёт. Например, когда отец, пользуясь своим авторитетом, отмазывает его от неприятностей со школой и даже милицией. Да, конечно, претензии завучихи к Рэю несправедливы и порождены мстительностью вредной бабы, но всё же…

Недаром именно «мажором» называет его старшеклассник, обозлённый на него из-за девочки. И одноклассница-активистка упрекает его примерно в том же:

«Волосы отрастил, как у рок-звезды. На служебной „Волге“ раскатываешь при всём честном народе».

В нём, кажется, есть и некоторое распространённое среди молодой советской элиты политическое фрондёрство:

«Рэй, сам не зная, зачем, показал кулак Ленину на стене».

И изъятый из библиотек ефремовский «Час Быка» читает…

Трудно сказать, сколько на самом деле во всём этом авторской иронии, но для меня эти ситуации выглядят именно иронично. Как и прорывающийся в паре мест типичный советский литературный пафос, довольно наигранный:

«Я патриот своего города, своего завода. Более того! Я считаю, что каждый человек должен быть патриотом и даже, наверно, немного и фанатиком. Своего края, и самое главное — своей работы. Дела, которому он служит. Потому что иначе как сможет он всего себя отдать этому делу?»

А после этой речи произнесший её персонаж героически гибнет на своём трудовом посту. Где-то я такое уже читал — давно и в другой стране…

Не знаю, стоит ли относить такие моменты к недостаткам произведения — ведь они по-настоящему цепляют, вызывают сильные эмоции. Неважно какие именно…

А вот что точно является недостатком, так это явная незаконченность первой книги. На самом деле к её финалу только завязывается основная интрига, связанная с появлением Сэнеда и его предупреждением, что некая злодейская группа готовит катастрофы на АЭС. Едва завязались и линии взаимоотношений персонажей, например, романтики между Рэем и Оксаной или «дружеского треугольника» Рэй-Сэнед-Тошка. К слову, на мой взгляд, это весьма интригующая проблема: всеобъемлющее обожание Сэенеда Рэем и резкое неприятие его Антоном. Для меня, как для читателя, фигура няшного Сенеда остаётся подозрительной. Надеюсь, в последующих книгах это сюжетное «ружьё» выстрелит.

Я понимаю, что на АТ романы зачастую разделяются ради создания циклов, но всё-таки первый должен выглядеть как можно более законченным. Чего в данном случае мы не имеем.

А вот стилистику вещи ругать почти не за что — описания, диалоги, внутренний монолог ГГ отторжения не вызывают. Местами текст щеголяет и красивыми метафорами:

«Неаккуратные берёзовые лохмы трепал ветер, по небу быстро-быстро бежали облака, серые с желтоватыми животами. В разрывы между ними брызгала бледная, холодная голубизна. И наверняка озеро было сейчас похоже на ртутное ядовитое зеркало, а станция, протестуя по поводу столь неприятной погоды, покрасила свои корпуса в скучнейший серо-бетонный цвет. Станция тоже любит лето, а оно кончилось».

Неплохая находка — специфический молодёжный жаргон «ядерных» активити:

«йодная яма ходячая; ни хвоста уранового; ясен стронций; жабу тебе в деаэратор; да пошёл ты в безъядерное будущее; йод с ксеноном знает; идиот безъядерный; блин с трансуранидами», и т. д.

Хотя, на мой взгляд, автор такими выражениями слишком увлекается.

В любом случае произведение явно недюжинное и потраченного на него времени стоит.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Красавец и чудовище

Рецензия на роман Demacawr «Сможешь и ты»

https://author.today/work/139839

Крайне неоднородное произведение. Временами оно напоминает не роман, а тяжеловесный философский трактат с отсылками к самым разным областям науки — от генетики до квантовой физики. С другой стороны, это эпическое технофэнтези в антураже космооперы со вставками биопанка и с не слишком, в принципе, сложным героико-романтическим сюжетом.

Ничего плохого во всём этом нет — если бы две сущности произведения — философская и художественная — не вступали порой в конфликт. Которого можно было и избежать: в конце концов сущности эти вполне примирялись между собой, создавая синтез — и в «Так говорил Заратустра» Ницше, и в «Зияющих высотах» Зиновьева, и даже в «Бесконечном тупике» Галковского. Конечно, эти произведения совершенно не похожи друг на друга ни по содержанию, ни по творческому методу, и уж точно они очень далеки от разбираемой вещи. Я говорю лишь о технике исполнения — умении гармонично соединить динамичный художественный сюжет и философско-мировоззренческий нарратив.

«Сможешь и ты» в этом отношении явно не дотягивает, и потому порой кажется, что его «философская» и «художественная» части существуют как бы отдельно друг от друга, не смешиваясь, словно вода и масло. Но это ещё полбеды — дело усугубляется и иными проблемами. Однако прежде, чем их разобрать, следует представить авторскую вселенную и собственно сюжет.

Мир Трёх Солнц Аэда очень сложен, разработан с великой тщательностью, и это прекрасно. Плохо, однако, то, что читатель очень долгое время не понимает его законмерностей: более или менее подробная экспозиция в самом тексте романа появляется лишь к его середине. А до тех пор отсылки к реалиям мира — подчас достаточно важным и сложным — попросту возникают без всякого пояснения. Да, роман снабжён подробным глоссарием, однако отнюдь не всякий читатель сподобится постоянно обращаться к нему, скорее, просто бросит чтение. Да даже и с глоссарием не всё и не всегда понятно — складывается впечатление, что автор, который, конечно, знает про этот мир всё, то ли забывает про нужды читателя, то ли не считает их существенными, так что мир этот тому приходится с трудом осмысливать.

Однако, с привлечением глоссария и собственной читательской фантазии, постепенно начинает проявляться эпическая картина вселенной, построенной с одной стороны на принципах «твёрдой» НФ, вроде Азимова или Энтони, а с другой — парадоксальным образом — на фэнтези в духе Средиземья Толкиена и Эмбера Желязны. Это впечатление ещё более усиливается от многочисленных аллюзий на кельтскую культуру, например, названий календарных праздников.

Итак, на некоей планете под названием Аэд в отдалённом эоне времени живёт могущественная раса человекоподобных существ. Вернее, две расы, происходящих из одного корня (возможно, из землян, но это неточно):

«Предки элле-сейде прибыли на Аэд с умирающей планеты около сорока тысяч лет назад».

Кстати, не аллюзия ли это на Warhammer 40000? Тем более, что в романе мелькают и оммажи Майклу Муркоку, мирами которого вдохновлялись создатели франшизы. Однако мир Аэда, хоть и порядком тёмен, но не столь брутально-мрачен, как вселенная Боевого Молота. Поселения эмигрантов окружает некая враждебная среда, именуемая Бездной, где царит Хаос (как сообщает автор: «Аэд и Бездна — такие себе метафоры на материю и антиматерию», а литературно, возможно, это отсылка к Варпу того же Вархаммера). Поселения отделены от неё спонтанно (надо думать) возникшими пространственно-временными аномалиями, откуда периодически прорываются различные жуткие существа.

Чтобы выжить, эмигранты стали изменять себя с помощью генной инженерии, пытаясь превратить свои тела в мощное оружие против агрессивной среды. Им это удалось, однако в ходе экспериментов возникли две расы — элле и сейде (в чисто художественном плане в них угадываются светлые и тёмные эльфы). Элле — существа, которые эволюционируют вслед за окружающей средой, а сейде — создания, изменяющие эту среду под свои нужды.

Все они потенциально бессмертны — хоть и могут погибнуть, и обладают различными умениями: научными, художественными и менталистскими. Общество у них кастовое, разбитое за замкнутые группы: воины, ремесленники, повелители стихий (а где же нижняя социальная страта, вроде шудр, на которой держатся все подобные системы?..)

Поселения сейде основаны на ином, чем у элле, принципе: это

«искусственные, автономные и замкнутые экосистемы с замком-крепостью в центре, внутри которого заключён Исток (энергетическая единица, в слиянии с которой Владыка крепости сейде творит мир)».

Судя по всему, Истоки — разумные могущественные существа со своими тёмными планами в отношении мира и людей.

«Бездна и аномалии — не одно и то же, а две разные силы. Противоборствующие. И не известно, на чьей стороне в этой борьбе находятся Истоки».

Всё это выглядит порядком запутанным, но на деле всё куда сложнее. Я упоминаю лишь тот минимум лора, который читатель должен знать, чтобы понимать сюжет.

Несмотря на многочисленные научные отсылки, в том числе к квантовой физике, вся эта картина, разумеется, совершенно фантастична, о чём устами одного из персонажей сообщает и сам автор:

«Мы живем в мире настолько древнем, что в нем нарушаются законы физики».

Как бы то ни было, элле и сейде создали не только оригинальную цивилизацию, но и особые варианты сознания. Что до культуры, то это интересная смесь высоких технологий и архаики: биотехнологии, генная инженерия, развитые психокинетические способности — и при этом используется в основном холодное оружие и мышечная сила, а путешествуют на лошадях… Отчего так, не очень понятно, но выглядит стильно.

Что же касается психологии, то неопределённая продолжительность жизни, медицина почти на уровне магии и сверхспособности причудливым образом изменили сознание этих существ. Например, вся их агрессия направлена на монстров извне, а не друг на друга:

«Мы не убиваем друг друга уже очень много лет, Эстель. В окружении, где не нужно конкурировать, чтобы выжить, жестокость не нужна».

Правда, я не совсем понял, по какой именно причине у них отсохла социальная конкуренция. Судя по всему, ресурсы они добывают чуть ли не охотой и собирательством — хотя недостатка в них почему-то не ощущают, возможно, дело в тех же биотехнологиях. Размножаются они через «искусственные утробы», «браки» моногамны, но заключаются не более, чем на четверть века, а в остальное время они предаются довольно беспорядочным сексуальным отношениям. Так что ревность, например, у них вполне имеет место (что и доказывает до ходу действия главгер).

Но всё это, а также постоянная необходимость сдерживать тёмные силы, сделало этих людей не совсем с нашей точки зрения адекватными. Вопреки авторской сентенции: «когда существо, которое обладает сознанием, удовлетворяет первичные потребности, оно начинает искать смысл жизни», особого смысла в своём существовании они не видят. Их мировоззрение напоминает классический экзистенциализм:

«Смысла в нашей жизни нет, жизни после смерти тоже нет. Но раз нам дана единственная жизнь… значит, именно она и важна».

«Наша жизнь бессмысленна. Само существование жизни, вероятно, просто занятная случайность. Вся эта история… не о нас. Она о гелии и водороде, о сверхновых и черных дырах, а также о преобразовании энергии из одного вида в другой. А мы — случайные наблюдатели этого величия, от которых в скором времени не останется ничего. Даже памяти».

Но, в отличие от экзистенциалистов, они, кажется, отрицают и свободу воли:

«А воля — иллюзия, с помощью которой мозг спасается от истерики, вызванной пониманием внезапности и неизбежности смерти».

Разум в этом мире тоже не дар, а чистая случайность:

«В сознании нет эволюционных преимуществ, соответственно, в нашем существовании не заключено никакой цели. А на нас не возложено никакой великой миссии».

Общество это декларирует полный атеизм, хотя бытие неких надмирных деструктивных сил для всех вполне очевидно. Да и высших существ в лице тех же Истоков, вроде бы, тоже. Имеется даже концепция души, которая после смерти уходит неведомо куда, но, кажется, может и проявиться в этом мире.

Люди эти шутят, празднуют, веселятся, танцуют и поют, работают, занимаются научными изысканиями и художественным творчеством, сражаются с монстрами Хаоса — однако такое впечатление, что они лишь искусственно стимулируют в себе ощущение жизни. Которая в их глазах есть страдание, и это сближает их мировоззрение с буддизмом:

«Боль — мостик, соединяющий хаос и порядок, истину и иллюзию. Вся наша жизнь построена на принципах ее избегания».

При этом они — по крайней мере, многие из них — лишены эмпатии, что тоже объясняется их искусственной эволюцией:

«Элле разучились сочувствовать. К чему это, если жизнь твоя прекрасна и не обременена старостью и болезнями, не ограничена временем».

Всё это проявляется практически во всех персонажах, но особенно — в образе главного героя. Тамлин Наэндир — правитель лесного королевства элле Мирисгаэ, который, как выясняется по ходу повествования, является плодом генетического эксперимента, словно Квисатц Хадерах из «Дюны» Герберта. Правда, сам Тамлин не подозревает, что он «венец совместной генной инженерии элле и сейде». Но результатом этого эксперимента стали выдающиеся ментальные способности короля: по местной терминологии он синепат, что означает возможность «чтения» любого своего подданного. Он даже может подчинять их всех своей воле одновременно и побуждать к каким-то массовым действиям — правда, пользуется этим крайне редко. Всё это необходимо ему для защиты своего королевства и своих людей от натиска Бездны. А ещё он весьма талантливый ювелир.

Но он вовсе не похож на Пола Муад’Диба из «Дюны». В его образе явственно проявляются модные нынче в литературе черты байронического героя, вернее, антигероя, неоднозначного, мятущегося между добром и злом — хотя в данном случае подобная дихотомия вряд ли вообще имеет место. Дело усложняет его личная трагедия — триста лет назад он потерял любимую женщину и до сих пор не в силах связать себя союзом с другой (мимолётного секса это не касается).

По всему поэтому он пребывает в жестокой депрессии и склонен к саморазрушительному поведению: злоупотреблению алкоголем и другими веществами, а также неоправданному риску. А порой срывается в истерику:

«Тамлин толкнул двери в зал — створки ударились о стены — подошел к сервированному столу, схватился за столешницу и дернул вверх. Стол подлетел и перевернулся; зазвенели разбитые бокалы, затарахтели по полу серебряные вилки, зашуршал пергамент. Король закрыл глаза, с наслаждением вслушиваясь в звучание хаоса, который сам сотворил».

Однако свой долг предстоятеля элле перед Бездной он выполняет прекрасно, опекая каждого из своих подданных и лично сражаясь с монстрами. Подданные ему безмерно благодарны, но многие его откровенно боятся, тем более он сам даёт тому множество поводов своим поведением и манерами:

«Сквозь его лицо, искаженное гримасой, проступила пустота — ледяная, бездонная и тем более страшная, что скрывалась как за утренней яростью, так и за ночной нежностью».

Впрочем, подобная страховидность обусловлена не злобностью монарха, а как раз тем, что он в избытке обладает недостающей у прочих элле эмпатией:

«Уродливую гримасу на лице Объекта в начале приступа многие воспринимают как проявление его скверного характера, что действительности не соответствует, однако Объекта удовлетворяет такое положение вещей. Объект никому не желает открываться, потому что видит чужую боль — и не выносит ее».

Лидеры элле заставляют его выбрать наконец-то пару и произвести потомство, дабы продолжить генетическую линию, чего Тамлин категорически не желает — он до сих пор созерцает в галлюцинациях погибшую столетия назад Иффиндею. Немало сюжетных ходов посвящены попыткам Деаэлру Ранто, главной хранительницы Андаро, и прочих вельмож уговорить его выбрать пару и поползновениям молодых девушек завлечь неприступного короля.

Но тут в Мирисгаэ происходит явление чудесного создания — Белой лани, мифического животного (вообще, для атеистов у элле многовато такого рода суеверий). Она приходит из-за Сферы — откуда, вроде бы, не может прийти никакое разумное существо — и спасает короля из опасной ситуации, оборачиваясь при этом прелестной девушкой, разве что с длинными подвижными ушами. Эстель — вскоре выясняется, что её зовут именно так — обладает выдающимися сверхспособностями, в частности, в синепатии она чуть ли не превосходит самого Тамлина. Потом проявляются и более грозные её силы.

При всей её мимишности в ней явственно ощущается некая тёмная тайна:

«На мгновение королю показалось, что он вглядывается в нечто, чего на самом деле нет — в чрево подземной пещеры, у которой не видно дна, в небесную тьму, обступившую звезды, в бездну океана — такую глубокую, что туда не проникает солнечный свет.

А она вглядывается в него в ответ».

Тут, как видим, скрытая цитата из не зря упомянутого Ницше.

Тайна Эстель раскрывается довольно скоро. Она такой же, как и Тамлин, результат давнего генетического эксперимента. Изуверские опыты над детьми с целью сделать из них совершенное оружие, практиковались элле очень давно:

«Мы стали простыми биологическими кодами, которые можно взломать и перенастроить, а в случае с детьми — просто задать заранее».

Некоторые из подопытных, действительно обретая мощные силы, вдруг уходили из-под защиты поселений в аномалии. То есть, совершали акт суицида — так, по крайней мере, все думали. Но оказалось, что по крайней мере Эстель там выжила:

«Четырнадцатый образец управления Бездной, медиум катастрофической силы, мутант, выведенный в лабораториях замка Уинлен сорок тысяч лет назад и засекреченный настолько, что в хрониках не было ни единого упоминания о генетических картах его родителей. По бумагам числился как погибший при пожаре. На деле — оказался молодой эльне-полиморфом, которая провела внутри аномалий десятки тысяч лет и под действием неведомых сил вновь явилась в Аэд».

Вокруг девушки происходит некая тайная свистопляска: на неё имеет какие-то виды, например Инеоррин Илар, владыка подземной крепости Аэд сейде, играющий роль скрытого антагониста и следящий за происходящим в лесном королевстве через свою шпионку. Впрочем, эта линия выписана довольно скупо и смутно, и суть интриги не очень ясна.

При этом Эстель остаётся обычной девушкой, которую явно интересует король Тамлин. А она интересует его, хотя он долго не хочет себе в этом признаваться и его поведение по отношению к ней иногда даже доходит до третирования.

Развивается романтическая игра взаимооталкивания и притяжения влюблённых. Она осложняется тайной, так до конца не прояснённой: кто они, эти двое, и какое значение имеет их тандем. Забегая вперёд, в романе эта тайна так и не раскрыта, лишь имеются намёки, что Тамлин и Эстель должны стать спасителями мира, которому, согласно пророчеству, грозит скорая гибель. То есть, возможно, они что-то вроде созидающих и разрушающих миры супругов Шивы и Шакти.

На это намекает впечатляющий эпизод, когда Тамлин воочию видит гипотетическую «дрожь» квантового поля и осознаёт, что «у изменяющейся бесконечности нет края. Есть только центр. Тот, кто ее наблюдает. Он сам». Это можно толковать, как признание божественных сил главгера. Или же как его солипсизм.

В любом случае ему необходима Эстель. Которая, проявив в финале своё могущество в битве с очередными монстрами и понимая, что её силы разрушительны и для элле, вновь уходит в аномалии. Надо думать, история продолжится поискам её Тамлиным, который уже полностью осознал свои чувства к девушке.

Исчезновение одного из влюблённых — традиционный твист в сюжете а-ля «красавица и чудовище», и неважно, что в данном случае это «красавец». Да и, похоже, «чудовища» они оба — как, впрочем, и все представители этой высокой, но порядком пугающей цивилизации.

Роман имеет немало художественных достоинств. Прежде всего, к самой стилистике претензий практически нет (за исключением некоторых мелких огрехов: «шипела, прижимая уши, как змея», «нащупать нужную геометрию для того образа, что стоял у него под веками»). Часто радуют разбросанные по тексту афористичные сентенции, к которым автор вообще склонен:

«Каждый должен любить кого-то больше себя. Такова преднамеренность смерти, которую вложила в них жизнь».

«Бездна, как же сложно быть добрым! Все время приходится убивать тех, кто не добрый».

«Хаос всегда будет сильнее порядка, Дея, потому что хаос и есть жизнь».

«Мир одинаков для всех, и если он вдруг видится мерзким, стоит покопаться в себе, чтобы найти причину».

«Иногда, Даэн, нужно совершить что-то плохое, чтобы предотвратить нечто чудовищное».

Впрочем, иные подобные пассажи грешат неясностью и излишней витиеватостью:

«Отпечаток живого существа, которое, заходясь в гордыне своей значимости, вместо слепого повиновения законам природы смеет предвосхищать исполнение личных желаний».

Отдельные эпизоды выписаны просто прекрасно, описания явлений этого мира, например, Багровых сумерек, красочны и величественны.

Часто текст радует юмористическими фразами и моментами:

«Тамлин коснулся мыслей животного — перевести их на цензурный язык было очень сложно. Воин приказал зверю успокоиться, но в глубине души был солидарен с каждой его мыслеформой».

«Кактус это вооруженный огурец».

Местами юмор несёт оттенок постмодернистской игры с литературными отсылками:

«Твоего Оккама бы на пару дней в Мирисгаэ…»

Тем не менее до конца роман осилят отнюдь «не только лишь все» — прежде всего из-за его колоссального для фантастического произведения объёма, громоздкости и неоправданно усложнённой структуры. Она напоминает многослойную луковицу, и в данном случае это не комплимент. Очень запутана система глав с частями, разбитыми на полглавки главами и флешбэками-«междуглавиями». При этом флешбэков и других отступлений, в виде, например, отвлечённых рассказов персонажей, полно и в основном тексте.

Иногда, уже показав сцену напрямую, автор заставляет персонажа подробно пересказывать её в очередном диалоге. Герои вообще часто и длинно разговаривают. Я не противник объёмных диалогов, но только если они несут полезную для развития сюжета информацию. А в данном случае так получается далеко не всегда.

Персонажей очень много, и если главные — Тамлин, Эстель, Эмриат и ещё некоторые — ярки и узнаваемы, то другие зачастую лишь однократно являются в тексте, делают что-то не слишком важное или даже просто произносят необязательную реплику и рассасываются в никуда.

Периодическое смещение фокала с главгера на других персонажей жизнь читателя тоже не облегчает. Да оно часто и не нужно — как, например, эпизоды, показанные с точки зрения щенка волка. Их всего пара-тройка, и важной роли в сюжете этот зверь так и не сыграл.

Много места отдано иногда интересным, но, в общем, не слишком двигающим сюжет эпизодам (в сериалах это называется филлеры), скажем, делу о похищении вина.

Вдобавок автор чересчур увлекается неявными подтекстами и намёками на обстоятельства, несомненно, прекрасно известные ему, но читателю неведомые. Например, я совершенно не понял значение уничтожения Тамлиным серебряного дерева.

В некоторых местах, особенно к концу, имеется злоупотребление приёмом ломаного таймлайна. Сознаю, что в данном случае это подчёркивает смысл происходящего (вхождение героев в состояние «вневременности»), но чтение усложняет очень сильно.

И, на мой взгляд, название романа не слишком выразительно и неважно исполняет задачу привлечения читателя.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Полоса свободы для живого оружия

Рецензия на роман Константина Нивского «Клинки Тангаты»

https://author.today/work/408067

Пока самая мрачная из трёх книг цикла — и по содержанию, и по идеям, и по настроению. Сентенция, которой она заканчивается, может послужить эпиграфом ко всему роману:

«Иногда мир делает вид, что всё нормально. Чтобы никто не заподозрил, что он уже рухнул».

Предыдущая книга завершилась на клиффхэнгере — главный герой попадает в руки своих врагов-дахака. Читатель ожидает, что Брайд станет героически вырываться из плена — как уже не раз случалось ранее. Однако всё поворачивается иначе. Дело в том, что главгер наконец начинает видеть скрытые пружины мира и своё место в нём, и ничего хорошего это знание не приносит.

Брайд — в первой книге: https://author.today/review/492697 верный солдат империи, серп, карающий её врагов, во второй: https://author.today/work/352375 — молодой маг, начинающий осознавать своё могущество, в третьей приходит к безжалостному пониманию, что он никогда и не был свободен. В этом мрачном мире, где насмерть сцепились друг с другом тёмные силы, где трудно разобраться в хитросплетениях изощрённейших интриг сильных мира сего, где кишат, борются и взаимодействуют друг с другом маги, культисты, шпионы, мудрецы-изуверы и всякого рода монстры, он всего лишь орудие в чужих недобрых руках…

«Чудовища живут внутри. В душах ищущих власти. В мыслях учёных магов, тянущих руки к запретному и страшному знанию, в речах и шёпотах у подножий тронов. И неважно, с какой стороны границы ты находишься».

Тайны раскрываются, намерения обнажаются, и Брайд осознаёт, что практически все, с кем он шёл по своему пути, кто был ему близок, имели скрытые мотивы, использовали его в своих целях:

«Всю твою жизнь с тобой рядом не было ни одного человека, который не врал бы тебе. Не скрывал. Ты рождён орудием, которое каждый власть держащий захочет использовать. Не более».

При этом выясняется, что он и правда мощнейший феномен — творение древнего могущественного мага.

«Долгое время я считал, что я Брайд Лэт Бринэйн, сын маршала Амеронта, потом решил, что я цептор ордена Серпа Ревнителей, потом поверил, что эмиссар. Теперь твои учёные маги утверждают, что я какое-то невероятное оружие и хотят меня заточить».

Обычно в фэнтези обретение такой силы служит к вящей крутизне и повышению самооценки главгера. Но цикл «Серп Властителя» — фэнтези отнюдь не обычное. Потому Брайда его магическое величие вовсе не радует, напротив — повергает его в экзистенциальную депрессию. Прежде всего, потому что он уже не ощущает себя человеком — по крайней мере, свободным в выборе. Потенциально он оружие страшной силы — то есть вещь. И слишком многие хотят овладеть ею и использовать её в глобальном противостоянии, которое уже вот-вот грядёт:

«…Все мы ждём одного, когда в игру зайдёт оружие, способное сместить мир от точки равновесия. В хаос гражданских войн или полноценной войны Амеронта и Тангаты. Или того и другого вместе».

Роман начинается с того, что Брайд попадает в руки одной из лидеров дахака — Ламаи Дивоны по прозвищу Жало. Дамы довольно жуткой:

«Ламаи подошла к нему, и он с удивлением заметил, что женщина едва доставала своему пленнику до плеча. Хрупкая, изящная, гибкая. Но чувство, охватившее Брайда, никак не связывалось с увиденным. Его словно прижимало тяжёлой каменной плитой. Она надвигалась на него и грозила придавить совсем».

Впрочем, эта страшная магиня, несмотря на то, что является Великой Тенью Дахака Кабар, с пленником ведёт себя не совсем так, как можно ожидать от этого жуткого ордена. По крайней мере, не подвергает зверским пыткам. Она спокойно и откровенно рассказывает Брайду, что намерена отточить его навыки и окончательно пробудить в нём силу, дабы потом использовать его в своих целях:

«Я честно предлагаю тебе стать орудием совершенным, а это возможно только если ты сам перестанешь врать себе. Надеяться на кого-то, рассчитывать, просить помощи».

И тот ей подчиняется, поскольку не видит для себя иного исхода. Одновременно происходит его — и читателей — переосмысление образа дахака, которые ранее воспринимались лишь как инфернальная нечисть, творящая зло ради зла и подлежащая безусловному уничтожению. Теперь же культисты начинают обретать в его глазах некое «человеческое лицо». Лучше они, разумеется, не становятся, но уже и не выглядят бессмысленными монстрами.

Да, они во многом безумны, но безумие это вполне человеческое:

«рядом с каждым из них словно бродила тень безумия, какой-то отчаянной бесшабашности и дурного веселья».

Они напоминают, скорее, не фанатичных изуверов, а умелых, но безбашенных солдат, для которых кровь и жестокость — обыденные детали существования:

«Беспечность и самоуверенность дахака слишком отличались от всей воинской дисциплины, принятой в Амеронте».

Они даже не лишены таких слабостей, как тщеславие:

«любят всё красивое, яркое и блестящее. Как шлюхи в портовых тавернах».

И даже мрачное чувство юмора у них имеется. Что же касается их мотивации, то это отнюдь не тупое зверство — у них свои, извращённые, но резоны:

«— Рационально, — повторил Брайд. — Удивительно как дахака уважают рациональность, я, признаться, ждал безумных кровавых ритуалов.

— Прости, что разочаровали, — хмыкнул Саэрик. — Вопреки слухам, мы вовсе не одержимы идеей резать всех подряд без оснований на то».

Есть у них даже подобие кодекса чести:

«дахака, при всей своей склонности поскалить зубы по любому поводу, какие-то понятия о чести имели».

Воюют и убивают они исключительно ради себя, а политика этого мира их не интересует:

«Дахака Кабар не играет в идеи. И не воюет за них. Нам одинаково наплевать и на Амеронт, и на Тангату».

Однако менее жуткими они от всего этого не становятся — служа кровавому богу Руну, они, не моргнув глазом, совершают массовые убийства:

«Все дахака должны кормить своего Бога. Иначе им не получить Силу. Рун принимает только страдания и смерть жертвы. Чем больше у дахака возможностей радовать Бешеного, тем больше Силы он получает».

Всё это вызывает у главгера (а, вероятно, и у автора) некоторое смешанное с отвращением признание:

«Наёмники и фанатики, вот кто они такие. Не знающие привязанностей, не помнящих родственных связей, не ищущие тепла. Только власти, богатства и возможностей как можно дольше оттягивать свою кончину во славу Руна».

Хотя Брайд, конечно, прекрасно понимает и помнит, с кем имеет дело:

«…Осталась память. О бойнях в приграничных поселениях, о глазах превращённой в чудовище женщины, о вырезанных до последнего младенца боерских семьях в Хорте».

Но теперь он живёт среди дахака, общается с ними, тренируется, и может создаться впечатление, что он опустил руки, смирился со своим положением и готов поменять сторону — «с волками жить — по волчьи выть». Это, конечно, не совсем так: он всё время думает об освобождении, понимая при этом, что прямо сейчас оно нереально. Довольно тонко обрисована «психология квалифицированного пленного», внешне подчиняющегося всем установленным для него правилам, но всё время незаметно сканирующего обстановку:

«Изучи врага так внимательно, словно он самый близкий тебе человек».

Он безропотно участвует во всех магических экспериментах Жала, призванных докопаться до истоков его скрытой силы, будучи сам заинтересован в её пробуждении. Хотя один такой эпизод меня смутил: когда Брайд, помещённый в сосуд с волшебной эссенцией, усиливающей его магические способности, взрывает его изнутри. Неужели он, при своей выдержке, не сумел бы скрыть, что эксперимент был удачным?

К слову, в третьем романе продолжается линия предыдущих — представлять магию не как сказочное волшебство, чудо, а как вполне конкретный, имеющий свою логику и законы процесс. Процесс очень опасный — не только для отдельных людей, но и всего мира. И аморальный:

«Теперь я понимаю истинную опасность магии. Она не в ваших заклятиях, не в способностях. Она в вашей неуёмной жадности к Силе. В стремлении набрать её как можно больше, чтобы жить долго, так, как не должен жить ни один человек. А главное: в вашем бесконечном лицемерии. И чем выше находится маг, тем больше он лжёт».

Это подтверждают и разворачивающиеся события: постепенно перед Брайдом открывается неприглядная и мрачная картина истинных механизмов действа, в котором он до сих пор участвовал в статусе пешки. Избегая спойлеров, лишь скажу, что мотивация и цели многих персонажей — Серп-Легата Энфиса, эвоката Брайда Тайлисс, главы дахака Ниранна Вирота, да и той же Ламаи — совсем не те, чем казались, и эти карты теперь тасуются куда более причудливо и неожиданно, чем представлялось Брайду.

А он… Он в этом раскладе нужен всем, но сам не имеет ни малейшего влияния на ход событий. По крайней мере, на этом этапе всё представляется именно так:

«Ну а кто он ещё? Определённо — раб. И даже если пленён с определённой целью, даже если ценен и не посажен на цепь и ошейник не из грубой кожи, а магический, рабом от этого быть не перестанешь. А может даже большим рабом, чем другие, будешь. Но, в сущности, разве был он свободен до этого? Был и ошейник, и поводок, только чуть подлиннее, не так ли?»

Потому печально, но логично выглядит решение Брайда добровольно остаться в игре — несмотря на то, что по некоторым причинам мог выбрать и независимость от чужих планов. Однако он уже достаточно циничен, чтобы понимать — это лишь иллюзия свободы:

«Я не верю в свободу. Я видел, что происходит с ней и с теми, кто ищет её. Я так не хочу. Мне не нужен выбор. Мне нужна цель».

То есть, оказавшись в «полосе свободы», герой выбирает… несвободу. Что это? Равнодушие сломленного человека? Извращённый взгляд на мир, когда «свобода — это рабство»? Кажется, ни то и не другое.

«Всё так, как должно быть. Смирение? Возможно. Вот только Брайд называл теперь это иным словом — пустота. Пустота — это когда ты понимаешь, что, на самом деле, существуешь только ты сам. И больше нет ничего. Реальность меняют боги и люди, смыслы и идеи стирает время. И даже твои собственные убеждения могут однажды рассыпаться в прах. И вот то, что осталось, и есть — ты».

Если вдуматься, то это логичный исход для обитателя безнадёжного мира, где люди подобны механизмам, исполняющим свою программу без тени эмпатии или альтруизма, где древние могущественные существа мало чем от них отличаются: они столь же эгоистичны — чуть ли не принципиально. Например, у них, словно у ситхов в «Звёздных войнах»,

«предательство учениками своих учителей стало доброй тангатской традицией».

Само собой, и Бога тут нет, тем более благого. А те, кого тут называют богами — по сути те же самые роботы, только лишь более технологичные и с более сложной программой:

«Боги — это просто существа, у которых было больше времени, чтобы сожрать всех остальных».

Так что «пустота» — самое подходящее определение сущности этого мира. Не «нетворящее несотворенное» античной философии, не «Великая Пустота» буддизма, а просто косное ничто, которое само по себе есть зло, поскольку отрицает любую позитивную активность. Как гласит девиз Борга из «Звёздного пути»: «Сопротивление бесполезно».

Тут бы и можно было закончить чтение — какой смысл и интерес следить за бездумными конвульсиями марионетки в чужих руках? Но некоторые намёки говорят о том, что главгер ещё далеко не завершил свой путь. «Просто я не выношу незаконченных историй», — говорит он, а позже поясняет:

«Во всём, что было, нет и не будет смысла, если я просто уйду. Я хочу знать, чем я стал. И как это работает».

Да, он отрицает собственную свободу воли — но искренне ли? Не есть ли это снова путь сверхосторожного «квалифицированного пленного», скрывающего свои истинные надежды и намерения не только от врагов, но и от самого себя?.. Такая скрытность главгера вполне логична в виду его положения в страшном мире Тангаты, где не только любой неосторожный шаг или слово, но и мысль может стоить жизни:

«Если тебе кажется, что что-то не так, то тебе не кажется».

«Лучше потом посмеяться над собственной избыточной осторожностью, чем кто-то посмеётся над твоим трупом».

Но у него остаётся память о себе прежнем — наивном, но храбром и верном солдате Амеронта, хоть последний и предал его. А ещё, несмотря на его сложные отношения с Тайлисс и всю неоднозначность её образа, автор наконец позволяет проявиться между ними какой-то, пока мимолётной, тени романтических чувств:

«Так уж случилось в жизни Брайда, что Тайлисс одна оставалась чем-то незыблемым. Постоянным и привычным. Срослись. Не связкой, не приказами. Сплетением не принадлежащих им судеб. В сущности, и разницы-то особой нет между ними».

Впрочем, в дальнейшем это, как и многое раньше, может отказаться «ложным следом» для читателей — автор силён в такого рода художественном лукавстве.

Так что следим за развитием истории дальше, надеясь, что для героя «Утро всё равно наступит. Хочешь ты того или нет».

Тем более, что текст по-прежнему воспринимается прекрасно (несмотря на некоторое количество грамматических ошибок и опечаток) и продолжает радовать динамичным экшеном, яркими многомерными персонажами, а также зримыми, порой величественными, хоть и мрачными описаниями. Например, столицы Тангаты Дхай-Баш, города, где «можно только развлекаться или сходить с ума».

Некоторые характеристики поражают изящной точностью:

«Храм стоял в стороне от дороги, и выглядел так, будто не принадлежал лесу, но и не противился ему».

Впрочем, встречаются и переусложнённые неясные пассажи:

«Сила соединялась с порождением чуждой магии с восторгом. Принимала её, удивляя Брайда, но он не мог никак влиять на это. Разделился. На себя и свою же Силу — разве возможно?»

Из недостатков можно вспомнить и довольно запутанные реалии Тангаты. Хоть они и вынесены в экспозицию в виде отрывков из прочитанных главгером книг, и имеется ссылка на отдельное авторское описание этого государства, неясности всё равно остаются, и немало.

Однако общий высокий художественный уровень автору удаётся держать уже на протяжении трёх книг. Надеюсь, так будет и дальше.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Беглый мальчик и шесть его Дам

Рецензия на повесть Олега Петрова «Широдарский фокусник»

https://author.today/work/512988

Главный недостаток этой небольшой повести в том, что она не роман. Фактически, это начало интересного фэнтези крупной формы с необычным миром и потенциально напряжённым сюжетом. Пока, однако, мы лишь проследили за ГГ — юным аристократом из некоего властительного дома — во время первого его, ещё во многом детского, приключения. Как если бы первый роман о Томе Сойере закончился на его возвращении с острова Джексона.

В нашем случае мы оказываемся на гомонящем, завлекательном и порядком опасном рынке вместе с десятилетним мальчиком, явно убежавшим из-под присмотра. Поскольку сразу очевидно, что ребёнок, называющий себя Ярек, занимает высокое положение, читатель начинает подозревать некие политические интриги в духе «Игры престолов», однако в дальнейшем мы узнаем, что дело вовсе не столь масштабно (для приключенческой повести даже может показаться мелковато). В общем, со стороны ГГ это была лишь детская шалость: «захотел мороженых сладостей и сбежал ради этого от опекунов». Однако на ярмарке его внимание привлекает старик картёжник, мастер игры в Кшеш (судя по всему, весьма важной для этого мира) и гадатель, и происходит завязка сюжета.

ГГ встревает в драку с беспризорными воришками, гадатель вытаскивает для него чудесную «мигающую» карту, сулящую судьбоносные встречи с шестью Дамами, а в довершение срезает у юного беглеца кошелёк. Ярек с фатализмом истинного аристократа бросается в мутную пучину городского дна, дабы найти этих самых напророченных Дам, которых ищет до конца повести и, естественно, находит — почти всех. Поиски последней, очевидно, станут темой последующего произведения.

Собственно, всем этим сюжет и ограничивается. Имеется ещё побочная линия разыскивающих молодого господина слуг — Ходуши и магички Ральды. Тут сразу следует сказать, что персонажей, даже проходных, автор представляет прекрасно, они с первого появления чётко отпечатываются в памяти и дальше уже не путаются и не производят впечатления безликих статистов.

«Дорогой берет с расшитыми лентами как будто делал его чуть выше. Редкие мужчины умудряются выглядеть столь ухоженными и при этом сохранять грубую привлекательность, граничащую с ощущением опасности, заставляющим ёкать женские сердца».

Касается это и парочки слуг. Правда, Ходуша выступает не очень объёмно, реплик имеет немного, но все они характерны и индивидуальны. А вот Ральда показана просто роскошно — безжалостная ведьма, поражающая противников с помощью льда, но при этом часто ведущая себя, как непосредственная и несколько легкомысленная девчонка.

Вообще, все женские образы очень ярки — имею в виду тех самых напророченных главгеру Дам: меркантильную и похотливую певичку, высокомерную знатную интриганку, юную преступницу, просто добрую весёлую тётку:

«Мальчишка наперво растерялся, когда прямо перед его лицом появилось слишком много открытой золотистой кожи, покрытой влажным солёным бисером. Словно в долине меж высоких гор, на тонкой цепочке висел золотой ключ, весь в сверкающих каменьях. А в них — отсветы, блики и всполохи, словно яркие искры алхимического пламени».

Однако и мужские персонажи не хуже, например, весьма колоритен старый мошенник-фокусник.

Разумеется, наиболее тщательно и фактурно выписан главгер. Он храбр, любопытен, обладает впечатляющими для своего возраста боевыми навыками, при этом очень рассудителен и проницателен, пожалуй, даже чересчур для десятилетнего мальчишки.

Похвалить следует и хорошие диалоги — они колоритны, информативны и стиль речи в каждом случае вполне соответствует конкретному персонажу. Однако слишком часто в их разговорах упоминаются обстоятельства, читателю неизвестные: имена богов, обычаи, магические технологии, какие-то другие вещи — всё без пояснений. Поскольку читатель только входит в этот мир, многие его тонкости и подробности часто от него ускользают. Например, обитающие там расы: остаётся неясным, кто такие хлынники, рогатые, кружане и прочие, и каким образом они сосуществуют с людьми.

«Кружане не так уж отличаются от людей, одни уши на виду: вытянутой формы и чуть заострённые. Мужчины зачастую выглядят грубовато, но женщинам те же резковатые черты лица придают особую привлекательность».

Или так и осталось не очень понятным, в чём именно сила «мигающих» карт, что это вообще такое и откуда они берутся. И почему Яреку настолько важно было найти всех своих Дам, что он отправился в опасное путешествие инкогнито по городу. Что вообще должны мимолётные встречи с этими женщинами привнести в его жизнь такого важного?

Но сам по себе фэнтезийный мир очень интересен и оригинален: он напоминает мир Ведьмака Сапковского с неожиданным колоритом Русского Севера. Это обрушивается на читателя с самого начала — яркого, пёстрого (хоть, на мой взгляд, несколько затянутого) описания ярмарочной суеты:

«Рыбка, рыбка! — словно сказочные болотные купалки, орали высокими голосами румяные торговки в пёстрых платках, сами насквозь пропахшие своими копчёностями. — Поморская, можжевеловая, вийская да врежская! Чир жирный, по-банному копчёный! Сиг озёрный, беломясый!»

Слог повести вообще весьма богат, хотя иногда, пожалуй, излишне «кучеряв», что местами затемняет смысл текста:

«То чудны места! — грустно сказала она на протяжном вдохе. — Положане мы. Полозов клан, закатники. Пред горами живы. Озерца да реки, холмовы луга. Ужикова крепость с водоспадом…»

Хотя, в основном стиль вещи подобными излишествами не обременён — по большей части он скуп и точно передаёт картинку или другую информацию.

Интересна структура произведения: квест по поиску очень разных женщин, связанных неясным пророчеством. Само действие развивается динамично, экшен-сцены (хоть их и немного) написаны на достойном уровне. Но мне показалось, что повествование чересчур сжато, упущены некоторые потенциально выигрышные для описания эпизоды, вроде разговора Ральды с княгиней.

И пока не проявилось ни серьёзного конфликта, ни захватывающей интриги, да и особо впечатляющих твистов не просматривается, из-за чего в сюжете не чувствуется накала. Впрочем, всё это наверняка ожидает читателя в последующих книгах цикла: автор планирует большой роман про повзрослевшего героя, а также серию рассказов о событиях и персонажах, связанных с сюжетом повести.

Во всяком случае, первая книга сумела сделать самое важное: заинтересовать главным, да и другими героями и вызвать желание и дальше следить за их приключениями.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Побег из тёмной Нарнии

Рецензия на роман Стеллы Берсеневой «Где спят звери»

https://author.today/work/439192

Корни анималистического фэнтези в древних мифах, потом они становится сказками, сказки — баснями и притчами, а позже зверолюди переходит в фантастику. Но суть приёма остаётся всё та же: животные ведут себя, как люди, и их образы используются для изображения чисто человеческих проблем. Даже если речь идёт о произведениях вроде «Обитатели холмов» Ричарда Адамса, где кролики — именно кролики, а не некие антропоморфные существа.

Однако персонажи романа молодой и со всей очевидностью талантливой писательницы Стеллы Берсеневой к реальным животным имеют небольшое отношение. Это зверолюди, живущие в стране зверолюдей и взаимодействующие с людьми настоящими (хотя в романе всё же есть вставка и «твёрдой» анималистики — когда героиня проникает в сознание настоящего кота и видит мир его глазами).

Тут тоже можно развесить целую яркую гирлянду литературных предшественников: от «Путешествия в страну гуигнгнмов» Джонатана Свифта, до «Острова доктора Моро» Герберта Уэллса и «Записок о кошачьем городе» Лао Шэ. Однако мне роман показался ближе всего к другому произведению — «Хроникам Нарнии», только с обратным знаком. Если цикл Клайва Стэйплза Льюиса — светлое сказочное фэнтези с христианскими мотивами, то «Где спят звери» — фэнтези тёмное, даже депрессивное, порой переходящее в мрачный гротеск.

Кажется, Берсеневу не обошёл частый соблазн пишущих свой первый роман авторов — выплеснуть в него всё, что скопилось в душе, и тем самым освободиться от негатива. Такие вещи могут быть хорошо написанными, но при этом производить на читателя гнетущее впечатление и стать порядком тяжеловесными. Скажу сразу: последней беды «Где спят звери» избежал — при своём громадном по нынешним временам объёме роман читается исключительно легко и быстро, что, несомненно, свидетельствует о врождённом умении автора работать со словом.

Но стоит пройтись по сюжету, чтобы понимать, о чём вообще речь. Подавленная родительской тиранией молодая девушка в ходе очередного домашнего скандала взывает, сама не понимая к кому:

«Исчезнуть! Скрыться! Быть где угодно, но не здесь!»

Думаю, много кто, будучи в похожем положении, выражал такое же горячее желание — без всяких последствий. Но это же роман о попаданстве — и ГГ тут же оказывается в фэнтезийной стране. Кстати, уже в этом эпизоде ощущается саркастическая полемика с «Нарнией», герои которой попадали в волшебный мир через платяной шкаф. А ГГ разбираемого романа — через санузел, в котором она заперлась от разгневанного отца…

Но, как уже сказано, Нарния эта тёмная и опасная. Как сообщает автор в аннотации:

«Кому-то дают второй шанс — чтобы начать все сначала. А ей дали шанс — чтобы еще раз пострадать».

Девушка, «которая за всю жизнь научилась лишь бояться и прятаться в чужих тенях», вместе с незнакомым юношей из нашего мира оказывается в странной стране, населённой зверолюдьми самых разных видов — хотя живёт тут и какое-то количество обычных людей. Многие из здешних обитателей владеют магией разного рода. И они прекрасно знают, как поступать с попаданцами, которые появляются у них регулярно. Они дают вновь попавшим имена (свои собственные те забыли) — Саниру и Данни — и собираются переправить их домой. Однако возникают осложнения: молодых людей похищает некий злодейский маг-человек и начинаются их ужасные приключения.

Вкратце и без лишних спойлеров: герои, обретшие в стране зверолюдей волшебные способности (Саниру — проникать в сознание других существ, а Данни — сливаться с растениями) попали в лапы преступной группы торговцев магами. Они ведут их в засекреченный научно-магический центр для злодейских экспериментов. Что это за центр, кто и зачем вызвал Саниру в эту страну — всё это ГГ предстоит выяснить. В процессе она проходит через множество бед и опасностей, осваивая свои новые способности.

Казалось бы, довольно стандартная формула попаданческого фэнтези. Однако всё далеко не так просто. Например, от прибывания магических сил самооценка ГГ не сильно возрастает. С начала и до условного хэппи-энда она пребывает в депрессии, рефлексируя и занимаясь самобичеванием («жалкая» — один из самых частых эпитетов, которыми девушка себя награждает).

Правда, к концу романа ей удаётся ментально преодолеть внутреннюю подавленность авторитетом родителей:

«Саниру впилась холодным взглядом в безумную маску отцовского лица. А он вдруг на глазах стал съеживаться, уменьшаться, пока не затерялся где-то за краем стола. Спрыгнув со стула, из кухни убежал, громко рыдая, маленький голый мальчик».

Однако даже это её не освобождает: «тёмный авторитет» отца и матери для неё, кажется, замещается фигурой её жестокого похитителя, в которого она… влюбляется. В романе это обосновано тем, что Саниру входила в сознание этого садиста. В реальном мире такой поворот можно было бы назвать «стокгольмским синдромом», но всё это для ГГ неважно:

«Плевать ей, почему возникли эти чувства. Сами они случились или в рамках колдовской ошибки — они существуют, и мучают ее, вне зависимости от причины».

В общем, психология жертвы от попадания не поменяется — из себя ведь никуда не попадешь…

«Так же девушка себя чувствовала, когда ее бил и ругал отец. Ощущение себя абсолютно бесполезным ничтожным телом, которое достойно только страдать. Нет контроля, нет выбора. Оставалось только перетерпеть и уйти в свою комнату рисовать. Но тут не было своей комнаты. И теперь невозможно было рисовать».

Более того, побывав в головах Ганморра и другой антагонистки — Нисины, ГГ сама частично приобретает их образ действий, совершая и просто дурные поступки, и даже истинные злодейства (случайное убийство ею Данни в попытке спасти Ганморра).

Да и до попадания девочка явно была непростая, со специфическими интересами и порядком негативным мироощущением:

«Она несколько раз протаскивала домой свежие трупы птиц, найденные на улице, в те редкие счастливые моменты, когда родители отлучались на несколько дней, и с большим удовольствием их препарировала».

Как бы то ни было, тернистый путь героини в магической стране, похоже, не делает её ни счастливее, ни лучше, ни мудрее:

«Саниру отчаянно пыталась выцарапать из всего случившегося кошмара какой-то урок, единственную фразу, которая разом бы ей все объяснила. Разом бы придала всему произошедшему смысл. Или хотя бы некое ощущение…»

И в этом — коренное отличие романа от других того же жанра, для героев которых их путь через сюжет означает рост и возмужание. Может быть, читатель и будет разочарован подобным исходом, но следует признать, что это, по меньшей мере, оригинально.

То же можно сказать и о вторичном мире романа. Он замысловат и пугающ, но разработан с тщательной фантазией. «…Этот мир, если позволите, искажает попавших в него людей, клеймит их проклятиями. Он не для людей. И нам тут… тяжело», — рассказывает ГГ злодейка Нисина, и вроде бы делает это, чтобы запутать пленницу, но на самом деле, пожалуй, говорит правду. Здесь животные рождаются из яиц на особых деревьях; проходят жуткие осадки — одни обжигающие, другие искажающие тела; некоторые зверолюди получают «дар» раздвоения, но часто убивают своих двойников, а «маги крови» шифирру рождаются от заражения в подземельях…

«Этот мир как будто придуман каким-то пьяным богом, который криво сшил все вокруг между собой».

В общем, так оно и есть: местный бог — Спящий (оммаж «Тайному городу» Вадима Панова?), кажется, олицетворённая природа, другими словами, тут принят пантеизм. Однако здешние обитатели таким положением не совсем довольны, потому главный движитель интриги романа заключается в их попытках породить «живого бога». Что им удаётся и в финале мы видим это существо, напоминающее сумасшедших богов Муркока: бог в стадии имаго, бог-дитя, бог-наперсточник, играющий с людьми при помощи двух черепов, и… Впрочем, дальше спойлерить не стоит, иначе у читателя может быть смазано впечатление от сильной, хоть и мрачной кульминационной сцены.

Экспозиция в основном даётся достаточно ясно и ненавязчиво, мы входим в мир и погружаемся в него вместе с героями, постепенно постигая его логику, культуру и законы. Однако многие реалии подробно не объясняются. Например, для меня остался непонятным такой важный аспект, как чудесные яйца, вокруг которых строится интрига. Интуитивно разобраться-то можно, но для читателя этого маловато: хотелось бы подробностей, например, в чём суть «яичного пакта», который лишь упомянут, но не раскрыт, хотя, кажется, это один из столпов здешнего общества.

Текст вообще производит двойственное впечатление: местами история подаётся умело, а часто просто мастерски. А в других местах — сюжетные неясности, нечёткие описания, недотянутые линии… При в целом динамичном и экспрессивном действии, логика некоторых сцен ускользает из-за их недостаточной прописанности: драка с бандитами по дороге, закончившийся катастрофой праздник яиц, кульминационная схватка с новорожденным богом…

Это тем обиднее, что другие места выписаны просто прекрасно, как, например, внутреннее состояние ГГ, когда она входит в чужое сознание, одновременно оставаясь в своем, или момента, когда она осознаёт, что попала в иной мир. В других романах в таких случаях попаданцы слишком часто демонстрируют прискорбную индифферентность и отсутствие эмоций, сразу принимая свое попаданство за свершившийся факт и тут же развёртывая бурную деятельность. Однако в разбираемом романе сметённое состояние героини, её страх и недоумение описаны вполне логично и правдоподобно:

«Девушка снова поймала себя на том, что ее мечущееся в тревоге сознание пытается рассуждать рационально, но получается у него как-то картонно, будто вокруг компьютерная игра, а не реальный мир».

Радуют и большинство персонажей, по крайней мере главные — как и Саниру, они обладают яркой индивидуальностью, сложны, многогранны, имеют свой разработанный бэкграунд. Например, антагонисты Ганморр и Нисина, подобно ГГ, травмированы детством — но каждый на свой лад. И если из первого мрачного убийцу, практически маньяка, сделала его ранняя жизнь в каком-то жутком учреждении, где процветало насилие, то жестокую одноглазую аферистку Нисину как личность сформировала тоже ненависть к родителям, поставившим на первое место её более одарённую в магическом плане сестру:

«Оба родителя смотрели на Нисину со своих гигантских тронов, отлитых из ледяного презрения. Отец — с долькой мерзотной жалости. Мать — с кусочком блевотного отвращения».

Достаточно интересно описаны и зверолюди, хотя они в основном играют роль статистов, введённых для развития действия.

А вот образ Данни меня смущает. Такое впечатление, что этот мягкий, добрый и позже нелепо «слитый» парень введён в сюжет лишь ради того, чтобы дружески поддерживать героиню, тепло обнимая её и предоставляя ей всю инициативу в попытках преодолевать передряги, а ещё периодически впадать в панику. Возможно, на такой образ «юноши в беде» повлияли нынешние феминистические представления, распространённые, в частности, в голливудской продукции. Зато автор избегает ожидаемого читателями штампа возникновения романтических отношений между двумя пленниками — их просто не будет.

Радуют отсылки к иным фантастическим произведениям, не только «Нарнии», но и, например, кэрролловской Алисе — куда же без неё в романе о попаданке:

«— …А я только сумел объяснить себе, что всего-то и нужно — просто идти за псом…

— Благо, что не за кроликом…»

А грандиозные дома-деревья, похоже, прибыли в роман из «Домов Исзма» Джека Вэнса.

Что касается стиля, то, как уже сказано, вещь читается очень легко и способна не на шутку захватить читателя. При этом, к сожалению, в тексте довольно много странных и просто неправильных оборотов:

«Отражение его лица мелькало в осколке, регулярно пронзая обоих пленников вниманием серых глаз», «Ганморр непрерывно давил вскакивающие, как прыщи, мысли», «затянула остаток тела на подстилку», «боль в кишках и пузыре слилась в единый кошмарный, втискивающийся в живот кол», «кишащей страданием», «разевала безумные глаза».

«— Ты будешь меня резать? — еле выдавился из горла собственный охрипший голос, и Саниру чуть не сблевала от его жалкости».

Кстати, словечко «блевать» и его производные встречается в тексте навязчиво часто. Да и вообще, «желудочно-кишечная» тема, в частности, многочисленные описания походов героев в туалет, занимает в тексте немалое место. Не сказал бы, что это очень уж хорошо.

Кроме того, имеется довольного много опечаток и грамматических ошибок.

Больше всего печалит не слишком внятный, практически оборванный финал. Такое впечатление, что автор к концу огромного романа просто устала. Во всяком случае, подвисло множество сюжетных линий: так и не разрешилась любовная история Саниру и Ганморра; неясно, что случилось с членами помогавшей ГГ компании зверолюдей и что вообще будет в волшебной стране после событий финала; непонятно, какую роль играл оставшийся от Данни росток. Да и что станет «нечистая троица» делать в нашем мире?..

Наверное, стоит надеяться на сиквел. Однако уже существующий роман, помимо захватывающего сюжета, сумасшедшей и изощрённой вселенной, дарит читателю редкую возможность прикоснуться к пусть и погружённому в сумеречный нуар, но сложному и глубокому внутреннему миру автора.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Невозможная планета

Отзыв на роман Онесты «Огненный мир»

https://author.today/work/30622

У меня впечатление, что я прочитал «зародыш» хорошего романа — космооперы в духе Джека Вэнса. Текст отличается мрачной поэтикой, неоднозначными, почти мифологическими, героями, немалой фантазией в построении мира. При этом он явно страдает от недостатка экспозиции и «обоснуя», а повествование порой ведётся слишком скупо и торопливо.

Самое слабое место романа — логичность изложения и достоверность событий. Автор, похоже, полагает, что читатель сам разберётся в происходящем, потому слишком часто ограничивается намёками и недоговорками. В результате для того, чтобы осмыслить ход сюжета, читателю приходится прилагать усилия. Многие важные узлы излагаются торопливо и невнятно, видно, что автор захвачена картинкой, которую имеет в голове, и пытается её описать, пренебрегая объяснениями, что, собственно, та означает.

В частности, совершенно отсутствует какое-либо физическое обоснование существования огненной планеты Циртон, которую мощные выбросы магмы делают похожей на звезду, но есть дни, когда магма мгновенно застывает и почти вся планета покрывается океаном. Не очень понятно и торопливо изложена в последней главе история её заселения некими энергетическими существами из иной вселенной, которые приняли облик её прежних обитателей. Например, сущность Эвазера прояснена явно недостаточно. История ГГ тоже не слишком ясна.

Торопливость, даже некоторая небрежность изложения сильно портят впечатление. В частности, некоторые важные события происходят словно бы с места в карьер, без всякой подготовки в тексте — вот всё было тихо-спокойно и вдруг с чего-то:

«великолепный замок из голубых кристаллов пошёл трещинами и осел каменной пылью».

Впрочем, сюжет достаточно интересен, хотя и не сказать, что оригинален: противоборство неких могучих существ в человеческом облике. При этом развивается он линейно и не поражает неожиданными твистами. Амнезия ГГ и постепенное осознание им того, что он есть некое сверхсущество — тоже тема давняя. Хотя, конечно, следить за осознанием ГГ своей истинной личности и взаимоотношениями его с окружающими довольно интересно.

Вообще, персонажи смотрятся неплохо, и не только ГГ — таинственный и депрессивный наёмник Диноли Тэйк, обладающий сверхспособностями и оказывающийся неким «печальным демоном» из иной вселенной, но и второстепенные, даже эпизодические, вроде мелькающих в начале нечистоплотных бизнесменов Джитса и Эргасаю. Хороши и обитатели Циртона, хотя их для столь небольшого романа, на мой взгляд, многовато, и порой в восприятии читателя они путаются.

Впечатлении от стилистики двоякие. Есть просто отличные, сумрачно-величавые описания. Сильно и стильно выглядит явно противопоставление «льда и пламени» — холодной бездны космоса и огненного ада Циртона:

«Огонь не способен растопить ледяную бесконечность космоса, там всегда холодно, всегда одиноко…»

Встречаются неплохие, хотя порой чересчур пафосные диалоги. Особенно в общении ГГ и жителей Циртона — они более напоминают торжественную декламацию, чем разговор.

Вдобавок многовато грамматических ошибок.

Прочитано с умеренным интересом. Иной раз казалось, что повествование вот-вот захватит, но тут же случалось какое-то досадное техническое преткновение и впечатление сбивалось. Тем не менее, текст ещё может «заиграть» — при основательной переработке и тщательной редактуре.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Сублейтенант из мыла

Рецензия на роман Сергея Мельникова «Жидкая жизнь сублейтенанта Замфира»

https://author.today/work/320179

Первое впечатление от этого произведения: автор опоздал с ним лет на сто. Дело не столько в том, что читать о Первой мировой войне мы привыкли у современников Ремарка или Хемингуэя, сколько в художественном методе, ассоциирующемся прежде всего с прозой рубежа веков. Например, австро-венгерской: сцены в идущих на фронт эшелонах напоминают Гашека, воспоминания ГГ о салонной жизни Бухареста — Музиля. Присутствует даже прорывающийся в реальность мрачный мистицизм Майринка, сближающий роман с магреализмом, хотя сам по себе он вполне реалистичен — военная драма с романтической линией. Тем парадоксальнее, что самая прямая литературная ассоциация возникает с ещё одним австро-венгерским писателем, и никаким не реалистом — Францем Кафкой.

Впрочем, о Кафке дальше, а здесь надо бы вспомнить другого литературного предшественника: роман, созданный одним из отцов европейского реализма, но с фантастической основой конфликта — «Шагреневую кожу» Бальзака. В разбираемом романе мистический предмет, отсчитывающий жизнь ГГ — бутылка жидкого мыла — тоже вынесен в название, создавая, помимо прочего, двойное прочтение: да, жизнь героя и в переносном смысле была именно жидкой…

Дело происходит в 1916 году, когда Румыния наконец-то решилась вступить в войну на стороне Антанты, и в первое время даже удачно. Молодой сублейтенант румынской армии Василе Замфир является к своему месту службы заместителя интенданта на небольшой, но стратегически важной железнодорожной станции для «осуществления контроля за транспортировкой армейских грузов». На постой ему определён дом местного стрелочника — Маковея Сырбу.

Уже в первой главе все главные герои романа предстают перед нами и получают достаточно внятную характеристику, которая дальше не меняется, а лишь развивается. Мать Амалия Сырбу — зависимая от мужа домохозяйка, дочь Виорика — молодая девушка, волком воющая от тоски в родительском доме в глухой Гагаузской степи. Что касается главы семейства, сразу понятно, что человек это грубый, жестокий, властный и себе на уме: «Он нависал над миской, как волк над зарезанной овцой». Да и вообще в семействе простых молдаван Сырбу ощущается некое двойное дно, тёмная тайна. Что в дальнейшем и подтверждается, ибо Маковей Сырбу на самом деле известный кишинёвский бандит и убийца Мак Сечераторул, бежавший в Румынию от преследовавших его за преступления русских властей.

Все эти персонажи выписаны ярко и убедительно, однако они лишь призваны оттенить и подчеркнуть образ ГГ, печальная история которого разворачивается на протяжении всего повествования. Ибо формально это роман становления, хотя на самом деле вариант «анти-становления», наподобие романа упомянутого Роберта Музиля «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса», невротичный и депрессивный ГГ которого напоминает Василе. Ещё он ассоциируется с героем фильма Валерио Дзурлини (и одноимённого романа Дино Буццати) «Пустыня Тартари» — офицером, растратившим свою жизнь в забытом гарнизоне на краю мира.

Трагичность образа Василе очевидна с самого начала. Он предстаёт зажатым мнительным юношей, домашним мальчиком из столичной профессорской семьи, сходу окунувшимся в реальную жизнь, о которой не имеет ни малейшего представления. Он напоминает чеховского «человека в футляре», да эта ассоциация и явно подчёркивается автором. Вот, например, диалог между Василе и его приятелем-офицером:

«— У спиртного, друг мой, есть замечательная способность. Оно вытаскивает живого человека из мёртвого панциря.

— А если человеку хорошо там, в панцире?

— Задохнётесь, если носа высовывать не будете».

Сначала он чувствует себя неизмеримо выше и приютившей его семьи, и проезжающих через станцию мобилизованных солдат — сербов и русских, едущих на подмогу румынским союзникам. Однако изнутри его снедают мучительные юношеские комплексы и даже психотические эффекты:

«Молодой человек, по виду совсем юноша, был оплетён страхами, как египетская мумия — бинтами».

«Василе всегда был таким: с тонкой кожей, сквозь которую торчат нервы — лёгкая добыча для всех демонов боли, страха, тоски в мире».

Хотя болезненность его психики нечто явно не врождённое, а приобретённое — в силу воспитания и общей смутной атмосферы переломной эпохи. Он воображает себя аристократом-декадентом, цитирует уточённого румынского поэта Михая Эминеску, хоть стихов и не любит. Однако втайне мечтает о вещах простых и понятных: уважении окружающих, утверждении своей маскулинности, плотской любви… В общем, никакой воли к смерти — напротив, парень отчаянно жаждет жить.

Разумеется, он девственник, на которого сразу же сильнейшее впечатление производит юная неискушённая прелесть дочери Сорбу Виорики. Читатель ожидает развития банальной бытовой ситуации, однако неожиданно повествование начинает скатываться в какую-то мистическую жуть: ГГ случайно подслушивает слова Маковея Сырбу, что, когда кончится купленный постояльцем в местной лавке флакон жидкого мыла (гигиенические условия деревенского дома того не устраивают), он, Василе, умрёт.

Мы так до конца и не поймём, действительно ли слова хозяина имели такое значение и правда ли Маковей цыганский шаман-шувано или всё это — плод больного воображения Василе. Однако с этого момента он убеждён в эффекте своей «шагреневой кожи»: по мере исчезновения мыла в бутылке уходит и его жизнь. Хотя при этом почему-то продолжает этим мылом пользоваться…

Болезненность психики ГГ выявляют его кошмарные сновидения, о которых читатель узнаёт с первых строк романа:

«Все его сны были об одном: его едят, едят всю жизнь — ломтями, кусками, клоками. Пьют кровь, рвут на части, вгрызаются зубами в плоть, выедают серебряной ложечкой мозг из трепанированного черепа».

Само собой, во сне он видит себя и как бутылку мыла, содержимое которой неуклонно уменьшается:

«Он увидел своё тело: безволосую грудь, рёбра, впалый живот с торчащим пупком, худые ноги. Всё прочее также наличествовало во всех анатомических подробностях, но состоял Василе не из плоти и крови, а из тёмного полупрозрачного стекла, наполненного жидким мылом».

Всё это приводит на ум упомянутого выше Кафку — и не только рассказ «Превращение», но и вообще весь мир его произведений, в которых, как известно, действие разворачивается по законам сна. И ГГ «Жидкой жизни» в конце концов уверяется, что

«он перестал видеть сны, потому что лежит без сознания, а, когда он бодрствует, — это на самом деле сон».

Одновременно, впрочем, разворачивается вполне здоровая и естественная линия взаимных чувств между ним и Виорикой. Первоначальное лёгкое презрение к провинциальной простушке сменяется у Василе горячей молодой страстью, да и девушка в него искренне влюбляется. Это, разумеется, сильно не нравится её отцу, но тут резкое изменение внешних обстоятельств толкает того к довольно хитроумному злодейскому плану. Румыния терпит поражение, немцы входят в Бухарест, а из газеты Маковей узнаёт, что родители Василе убиты бандитами. То есть постоялец его отныне богатый наследник, и наследство это попадёт к Виорике, если тот на ней женится и вскоре скончается — последнее для опытного убийцы Мака не проблема.

И вот он при помощи грубого, но действенного манипулирования и настойки морфия, тайно подливаемого им в ракию Василе, подводит молодых людей к женитьбе.

Но мыло заканчивается, и состоящая из эфемерных блестящих пузырьков жизнь Василе неуклонно уходит. И читатель и он сам предчувствуют неизбежность трагического конца. Если его не прикончит война, то это сделает его будущий тесть. Дело даже не в том, что Маковей злодей — он просто хищник, заботящийся о своей семье, как умеет. А вот Василе — прирождённая жертва, сам себе злобный антагонист, и ничего с этим не поделать:

«За спиной, со двора, потянуло сырой землёй. Там блестела дождевая вода на некошеной траве и уходили в бесконечность пустые рельсы. И посреди этой пустоты, в цыганском доме — он, Василе Замфир».

Но когда его жизнь и правда подходит к концу, происходит неожиданное: смерть он принимает хоть и слегка нелепо-комично, но как истинный герой — заслонив свою невесту от немецкой бомбы:

«Замфир стоял над ней, как победитель над жертвой, широко расставив худые ноги в перепачканных кальсонах. Он улыбался, улыбка на чумазом лице казалась свирепым оскалом. Никогда он не был так красив, никогда Виорика не любила его сильнее, чем в этот миг».

В смерти он обретает благородство и достоинство, которых ему не хватало при жизни, уходит, оплакиваемый горячо любившей его женщиной, упокоившись в Гагаузской степи под своим портретом, случайно нарисованным знаменитым сербским художником Любомиром Ивановичем:

«На намеченном штрихами диване сидел он, с тонкими усиками и скорбно воздетыми бровями, заложив ногу на ногу — весь из тонких линий, острых углов и размазанных пальцем теней, но совершенно узнаваемый. В его позе было что-то неправильное, сквозило некоторое неудобство, из-за чего рисунок вызывал тревогу и ощущение уязвимой хрупкости».

Не самый худший конец…

Но роман ещё не кончается: на станцию прибывает мимолётный знакомый Василе, нежданно ставший его другом — русский авиатор поручик Сабуров. Персонаж весьма яркий — внешне уверенный в себе лихой вояка-лётчик, выпивоха и любимец женщин. На самом деле он тоже подвержен страхам и сомнениям, но, в отличие от Василе, подавляет их куда успешнее. Казалось бы, сюжетно он должен восстановить справедливость, разоблачив злодея Мака и отомстив ему за друга. Но нет: он лишь утешает в постели оставшуюся в первую брачную ночь без жениха Виорику, а утром в одних кальсонах спасается от палящего в него из ружья разгневанного отца. Вновь трагичное и комичное слеплены в один ком, но это не вызывает в читателе отторжения.

И, надо полагать, у злодея Сорбу всё получится: подделанное свидетельство о венчании даст ему возможность наложить руку на наследство Василе, а его кровавые преступления, вроде убийства семьи еврея-ювелира, остаются безнаказанными. Но в перспективе вряд ли его ждёт счастливая жизнь.

Что касается Василе Замфира, его путь в этом мире завершился, а дальше автор заглядывать не дерзает. Но какой в нём был смысл?.. И на этот вопрос автор не отвечает.

По всей видимости, целью романа было не ответить на вопросы, а лишь поставить их, предоставляя возможность читателям самим думать над ответами. У кого-то это может вызвать раздражение, но оно наверняка будет смягчено немалыми литературными достоинствами вещи — лёгким «вкусным» слогом, необычными и яркими метафорами:

«…Края перины непроходимой снежной грядой высились вокруг. Василе подумал, что он сейчас похож на китайскую фарфоровую вазу в ящике, засыпанном мягкими опилками, красивую и хрупкую».

Некоторые эпизоды напоминают жутковатые мистические видения. Впрочем, подобные описания — визитная карточка литературных экспрессионистов, вроде упомянутого Густава Майринка:

«На поле за насыпью горели костры, их бледные дымы столбами уходили в тёмное небо. Гул сотен голосов тонул в стрёкоте цикад. Перед большой пылающей поленницей, выставив локти, в рядок ходили в странном танце сербы. Их чёрные силуэты на огненном фоне напомнили Василе гирлянды из человечков. Маленьким он вырезал их ножницами из цветной бумаги для новогодней ёлки».

Имеются, конечно, и недочёты. В частности, при тщательном воссоздании реалий того времени, в тексте проскальзывают и анахронизмы, вроде слова «сексот» из советского новояза (тогда их называли «шпиками»). Или странности композиции: в середине романа фокал неожиданно переходит с Василе на Сабурова, и описание его прыжка с парашютом в Севастополе выглядит совсем иным произведением — вставной новеллой о первых военных лётчиках. Впрочем, эпизод работает на развитие характера Сабурова, а написан отлично:

«Он выпал из небесного пара в настоящий мир на головокружительной высоте. Ему много раз такое снилось, он просыпался в холодном поту, вцепившись сведёнными пальцами в край кровати. Сейчас он не спал, он висел высоко в небе над лётным полем, морем, Крымом, всем миром и, казалось, не двигался».

Но, справедливости ради, поводов для критики роман даёт немного. Главный вопрос по поводу текста вытекает из сказанного в начале рецензии: стоит ли сейчас писать так, как писали век назад? И, полагаю, ответ однозначен: стоит. Даже если это не изящная постмодернистская стилизация, вроде «Женщины французского лейтенанта» Джона Фаулза, я уверен, что художественные поиски писателей начала прошлого века далеко не исчерпали свой художественный потенциал. А на фоне бесконечных литературных игр с перевёрнутыми смыслами или фэнтезийными мирами серьёзная психологическая драма в старых традициях выглядит оригинально и ярко.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Побег куклы за край света и обратно

Рецензия на повесть Рейнмастер «Дом на Краю Света»

https://author.today/work/572235

Автор слегка кокетничает, представляя очередное произведение из цикла Пасифик: «черновая зарисовка, грубо оборванная». На самом деле, это вполне цельная и законченная маленькая повесть, а выглядящий оборванным финал — обычный художественный приём Рейнмастер.

В этой повести мир Пасифика предстаёт ещё более фантасмагорично-нездешним, чем в других произведениях цикла. Собственно, как сообщает автор, первоначально вещь задумывалась, как вставная новелла в трилогию «Эдем», сказка, которую ГГ Эрих должен был рассказать своей дочери. «Но поглядев на то, что у него вышло, он сказал: „…!“ и ограничился песнями»…

И правда, история эта мало подходит для маленькой девочки — тем более, что зовут девочку так же, как и её главную героиню — Лора, Лорхен. Сказка эта чересчур мрачна, куда мрачнее, чем грустные истории Ханса Кристиана Андерсена или нуар немецких романтиков — литературная база Рейнмастер, очевидная и в этом произведении. Чтение это точно не детское, да, пожалуй, и не дамское — не сказать, что романтической линии тут вовсе нет, но она как бы вывернута наизнанку, превращаясь в свою противоположность. И выглядит это, надо сказать, жутковато.

Впрочем, жуть — это тоже визитная карточка прозы Рейнмастер. И вообще «Дом на Краю Света» демонстрирует все её приметы: альтернативная Германия, аллюзии на трагические события реальной истории, микс мистической фантастики и тёмного технопанка, неопределённый финал, по всей видимости, происходящий в создании главгероини… И — жёсткая, но выразительная стилистика, прямиком произрастающая из немецкого экспрессионизма начала прошлого века.

Итак, Лора Штирмер живёт в доме на Краю Света, который «выходит окнами на далёкие горы». Это странное даже для Пасифика пространство, словно бы грань, где мир живых постепенно перетекает в мир мёртвых. При этом, как ни странно, тут светло, даже слишком: «Света там действительно много, но уж слишком мало тепла…» А вот горы… горы это уже мир иной, куда живым людям соваться не стоит:

«За окном сеял снег — мелкий, чернично-серый. Там же, в отдалении у горных разломов, он становился белым, мерцающим; горизонт уводил ввысь, в безгранично расширяющееся запределье, где всё манило светом и белизной. Там царило безмолвие и время текло иначе. Но на полпути к этой необъятной снежности тёмной полосой пролегло нечто».

Правда, Лорхен это не останавливает. Но… точно ли она жива? «Хуже смерти — что? Безвременье». Первые сцены показывают её в родном доме, и не сказать, что это счастливая и весёлая жизнь — особенно для юной девушки. Её дом словно предназначен для куклы — «Дом-коробочка. Дом-клетка», где Лорхен занимается мелкими домашними делами, терпя ворчание и придирки отца (или двух отцов — не очень понятно) и бабушки. Более всего Лора похожа на домашнего робота, запущенного в некое мертвенное пространство, где он вынужден механически повторять запрограммированные действия:

«Туман постепенно наводнял комнату, становилось трудно дышать. Лора брала метлу и выметала сор, застрявший между занозистых половиц. Стирала пыль с полок, проникаясь ощущением бесполезности: завтра эта пыль скопится снова. Памятные вещи — мёртвые часы, тарелки, подставка под трубки — источали едкий запах вечности. То, что нельзя продать, невозможно разбить. То, что осталось от праха, будет приколочено вечно».

Разумеется, каждая Золушка мечтает стать принцессой, но феи-крёстной в данном случае не наблюдается, и Лорхен просто мечтает о побеге. Но куда ей бежать? Здесь путь один — в горы. То есть за край света. А в горах страшно: девчонки в школе шепчутся, что там бродит страшный Чужак-Мёртвое сердце и что находят под горами трупы выпотрошенных девушек:

«…Придёт изо льдов Чужак-Мёртвое сердце и коснётся тебя. Вздрогнешь, а поздно!»

И Лорхен продолжает механические, кукольное существование:

«Жизнь продолжалась как раньше — мёртвая и пыльная, как расписные тарелки. Такая же глянцевая и пустая».

Но тут родные Лоры обнаруживают, что она «заневестилась», и девушка подслушивает их обсуждение этого обстоятельства. Ей прочат в женихи некоего Бруно:

«…Такой противный и жалкий, вечно потеющий, со своим беременным пузом, тестяными складками и вечно умоляющим взглядом. Тоже мне прекрасный принц!»

И ещё город накрывает откуда-то взявшаяся похожая на Бруно отвратительная тьма:

«Липкая, как предчувствие, она сгустилась в классах и кладовых, опутала воздух, зыбкой тягой наполнила коридоры».

И тогда Лорхен решается — захватив ломоть хлеба и старый отцовский нож, она бежит — в горы. А там совершенно иное пространство, как будто вовсе не приспособленное для теплокровных:

«Ледяные, гладкие и блестящие — как зеркало. В мерцающем спиле отражается купол, выгнутый, будто чаша; звёзды падают вверх, в пещерный колодец, а из колодца — вышагивает и проявляется тень».

Конечно же, героиня попадает в лапы Чужака-Мёртвое сердце. В связи с произведениями Рейнмастер я не раз уже вспоминал сказку Гауфа «Холодное сердце», но, кажется, в этом случае к ней есть прямая отсылка. Вот каким видит Чужака Лорхен:

«Он высок, но едва ли выше, чем самое высокое дерево».

А вот каким в глазах главгера «Холодного сердца» предстаёт Голландец Михель — инфернальное существо, забирающее за материальные блага живую душу:

«Он был, пожалуй, на голову выше самого высокого человека».

Но это не прямое сопоставление: Чужак — не Голландец, он — «Маленький Клаус. Оператор». А это уже явная отсылка к сказке Андерсена «Маленький Клаус и Большой Клаус», но опять же без прямой аналогии. Главгер Андерсена — плут-крестьянин, довольно беспринципный и подлый, хотя его проделки вызывают у читателей симпатию. Его тёзка от Реймастер совсем другой. Сначала он предстаёт неким безжалостным и неумолимым нечеловеческим существом, «металлический рыцарь в сверкающих нитях экзоскелета». Но вот он снимает маску, и Лора видит, что это всё же человек:

«Без карбоновой скорлупы его лицо казалось совсем юным, но поразительно твёрдым — закаменевшим в ожесточении».

Впрочем, то, что мистическое чудовище оборачивается молодым «ботаном», героине помогает мало. Тут явно творятся дела жестокие и тёмные, и рассказы про выпотрошенных девушек имеют под собой все основания. Как часто бывает в вещах Рейнмастер, почти фэнтезийный антураж сталкивается с миром высоких — и крайней жестоких — технологий. Похоже, это какая-то лаборатория, где производятся неведомые, но явно злодейские эксперименты над людьми, а Маленький Клаус — один из винтиков этой зловещей машины:

«Я могу воевать, убивать, прочищать контакты и предсказывать будущее, — промолвил Клаус после секундного размышления. — Могу соединить кого угодно и с чем угодно. Например, Das Ende с власть предержащими…»

У него есть только один недостаток, делающий его не совсем пригодным для этого места: «У меня повышенный эмпо-индекс. Мне это не нравится». То есть, надо думать, у Клауса сохраняются какие-то остатки человечности. Хотя это именно остатки: их хватает лишь на то, чтобы почувствовать нечто к заблудившейся в горах юной девушке и не отдать её для изуверских опытов. Но он видит в ней лишь предназначенную лично ему вещь, отказываясь называть её по имени — только Номер Один:

«У меня не так много личных вещей. Представь, если я дам вещи имя и она потеряется…»

Лорхен, которая и раньше-то мало отличалась по статусу от вещи, покоряется. Но она многое понимает: «Ты не плачешь, — сказала Лора. — За тебя плачут другие», и того это, кажется, задевает. Во всяком случае, Клаус начинает оправдываться в традиционном немецком духе: «Я только исполнял приказы».

«Что ты знаешь? — процедил он. — Ты, бродяжка! Что ты знаешь о долге? О необходимости? У меня есть Функция. Я оператор. А ты? Что ты такое? Ты вот убежала — а кто сотрёт пыль с половиц? Кто приготовит твоей Группе луковый суп?»

Он забирает Лору в недра холодного дворца-лаборатории — словно жилище Снежной королевы. Собственно, и Андерсен, и Рейнмастер под этой локацией подразумевают загробье. Вместе с героиней мы ощущаем погружение в пространство этого мира. Лорхен — умная девочка — понимает, что отсюда надо бежать и пытается это сделать. Но путь ей преграждают похожие на зомби стражи:

«Лицо под зеркальной маской казалось смутно знакомым. Другие черты — но та же предельная заострённость. „Чужая огранка“, — подумала Лора, зачарованно глядя на весёленькую улыбку и два пулевых зрачка над ней».

И они явно намерены её просто убить. Но неожиданно Маленький Клаус стреляет в стражей из автомата — он защищает свою куклу, свою вещь, единственную, что принадлежит ему.

Дальше Лора бежит домой, и её встречает, и спасает… Бруно, вдруг и впрямь обратившийся прекрасным принцем. Но читатель понимает, что всё это происходит лишь в сознании девушки, а на самому деле она уже мертва. Как и Маленький Клаус. Как и все там. В этом жутком мире…

Интересно, что в этом видении девушка отбрасывает свою единственную защиту — ржавый отцовский нож. Надо думать, окончательно отказываясь от борьбы. Это — уже отчаянье.

Из всех трагических сказок Рейнмастер, эта, пожалуй, наиболее депрессивная — для героини не было просвета в начале, не было в середине и нет в конце. Этим повесть напоминает мне третий сезон сериала Ларса фон Триера «Королевство» — тоже в традициях северной готики и нуара, когда через несколько десятилетий мэтр вновь вернулся к своим старым героям и… убил их всех, в финале показав настоящий триумф сатаны.

И если бы только эта повесть представляла мир Пасифика, можно было бы с ним вовсе не знакомиться — для сбережения своей психики. Но, прочитав другие романы, повести и рассказы из этого цикла, мы знаем, что в этом мрачном мире есть место и любви, и верности, и чести, и детскому смеху. И счастливым финалам. Так что «Дом на Краю Света» остаётся просто трагической, но прекрасно написанной вещью, красивой картинкой в тёмных тонах, дополняющей пугающую, но изощрённую, сложную и крайне интересную мозаику созданной Рейнмастер авторской вселенной.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Сквозь смерть — к Жизни

Рецензия на роман Галины Вершининой «Via morte. Книга исцеления»

https://author.today/work/427009

Метемпсихоз — учение о переселении души после смерти в иное тело — и память человека о прошлых жизнях давно уже стали традиционной темой и в литературе, и в кинематографе. От романа Джека Лондона «Смирительная рубашка» до фильма Гаспара Ноэ «Вход в пустоту» таких произведений насчитываются сотни. В их ряд становится и «Via morte. Книга исцеления».

Правда, у меня возникло подозрение, что автор создал хорошую историческую повесть, но, будучи не уверен, что она вызовет интерес у публики, обрамил её мистической историей героини, ищущей себя и в процессе прозревающей свои прошлые жизни. Однако финал меня разубедил: кажется, произведение было так и задумано изначально, и главное, что хотел сказать автор, содержится в его конце.

Наша современница, частная массажистка, одинокая дама по имени Тамара (имя, которое она почему-то считает очень редким и потому не любит), не слишком довольна своей жизнью. Проблемы у этой приехавшей в большой город из деревни женщины довольно банальны: подавляющая её мать, подростковый бунт дочери, неудачные отношения с мужчинами… Ощущая неизбывное душевное томление, она прибегает к практике «регрессиологии», с помощью которой можно, якобы, проникнуть в свои прошлые воплощения. И, конечно же, ей это удаётся.

По всей видимости, её самым важным воплощением был Фатхутдин-Фома — врач, живший в XIII веке в Леванте. По крайней мере, большая часть романа посвящена описанию его долгой жизни. Родившийся в 1246 году в крайне нетипичной для того времени и региона семье грека-христианина и крещёной еврейки, он прошёл удивительный путь, включающий в себя немало крутых поворотов. Он обучался многим наукам, отдавая предпочтение целительству — вершиной его врачебной карьеры стал пост придворного лекаря Иерусалимского королевства в конце его существования. На фоне постоянных войн крестоносцев, мусульман и монголов он переживает горькие потери и обретает истинную любовь. Много внимания уделяется его духовному росту, формированию своеобразного мировоззрения.

В конце книги краткими росчерками показаны ещё несколько воплощений души ГГ, которая в финале осознаёт кармическое значение своих актуальных жизненных проблем и принимает их, достигнув гармонии с миром — в соответствии с названием романа, исцеляет свою душу через смерть.

Здесь стоит сказать пару слов о структуре произведения. Как отмечено выше, история Фатхутдина является основной частью этого типичного обрамлённого повествования. Остальные жизни ГГ даны лишь краткими эпизодами: по неведомой причине убивающая гусарского офицера молодая аристократка; хирург Первой Мировой войны — беспринципный Дон Жуан, хладнокровно использующий женщин; опустившийся питерский наркоман недалёкого прошлого. И это создаёт некоторый композиционный дисбаланс.

Аналогично выстроенный упомянутый роман Лондона «Смирительная рубашка» выглядит гораздо более сбалансировано. В обрамляющей повести сидящий в камере смертников ГГ рассказывает о тюремной жизни, периодически совершая экскурсы в свои прошлые воплощения. Таких полноценных вставных новелл четыре-пять на текст, плюс несколько кратких флешбэков. Как и в разбираемом романе — в котором, однако, основная вставная новелла всего лишь одна, и она представляет собой большую часть произведения. Таким образом читатель даже не очень понимает, кто ГГ романа — Тамара или Фатхутдин. Понятно, что по авторской идее это фактически единая личность, но я говорю о чисто литературном аспекте.

Впрочем, повторюсь, как историческая повесть, история Фатхутдина очень хороша. Очевидно, что автор добросовестно углубился в тему, тщательно изучая выбранный им период. Это видно по множеству мелких деталей: реалиям быта, аспектам общения людей, описаниям одежды, медицинских практик — всему тому, что придаёт историческому повествованию сложную и плотную фактуру, повышая его достоверность. Перед читателем словно воочию встают неприступные стены Акры, которые на его глазах скоро и падут, гомонящее улицы Хайфы, величественный Дамаск. Хорошо автору удаются и батальные сцены — что, вообще-то, редкость для работающих в историческом жанре женщин. Иногда мелькают даже моменты жёсткого натурализма: например, сцена отсечения заражённой ноги раненому рыцарю (правда, мне показалось, что она позаимствована из популярного телесериала «Викинги», но это с тем же успехом может быть и совпадением) или где мамелюкский султан и его гулямы мочатся и испражняются на пленённого ГГ…

Хотя не обошлось и без анахронизмов, например, в речи персонажей. Так, в устах сенешаля Иерусалимского королевства сомнителен пассаж:

«беспардонно манкируя достигнутыми ранее договорённостями».

Есть и другие досадные огрехи. Скажем, в российской историографии устоялось название «битва при Хаттине», а не Хиттине. Или название «Великий шёлковый путь» придумано европейскими учёными XIX века и в речи обитателя того времени и того региона неуместно. Секрет пурпурного красителя тхелет в то время не был ещё утрачен — по крайней мере, в красильнях Византии его вполне использовали вплоть до конца XV века. Китай автор упорно именует Великое Цинь, хотя такого названия вообще никогда не было: были древняя империя Цинь, павшее к тому времени государство чжурчжэней Цзинь, в будущем — маньчжурское Да Цин. А в это время север Китая был уже захвачен монголами, а на юге ещё держалась империя Сун.

Наследником Чингисхана был не ильхан Ирана Хулагу, а его брат Мункэ. И Хулагу не мог приять тибетский буддизм (хотя и правда им интересовался) — чингизиды обязаны были официально оставаться в вере предков, тенгрианстве. И вообще львиная доля исторических шероховатостей в романе связана с монголами: похоже, автор придерживается распространённого взгляда на Монгольскую империю, который Лев Гумилёв называл «чёрной легендой». Скажем, Ближневосточный поход монголов описан, как вторжение огромной дикой плохо организованной орды — словно какая-то миграция:

«гонимые животные с приплодом, женщины и дети в разноцветных одеждах», «серым морем, похожим на полчища саранчи», «цветистый монгольский табор».

Между тем армия Хулагу была относительно небольшой и состояла из профессиональных воинов — чтобы противостоять столь же профессиональным войскам мамелюков и весьма подготовленным отрядам диверсантов-ассасинов.

То же и по поводу монгольской мотивации:

«Казалось, одна только ненасытная жажда крови движет этими невысокими кривоногими людьми с жёлтыми приплюснутыми лицами и раскосыми глазами».

Вообще-то, причины для войны у них тогда были весьма основательные — прежде всего религиозные, недаром некоторые учёные называют эти события Жёлтым крестовым походом. Да и политических было немало. Что касается жестокости, да, монголы убивали, грабили и угоняли в рабство, но не больше, чем те же мамелюки или крестоносцы. Вообще, творившаяся в XIII–XIV веках на Ближнем Востоке резня — один из самых жестоких эпизодов человеческой истории.

То же и о религиозных мотивах монголов. Автор пишет:

«Ещё не так давно монголы были язычниками и поклонялись духам и идолам. Столкнувшись с более цивилизованными народами, монголы забирали себе всё, что могли, включая и религиозные представления».

Во-первых, традиционное степное тенгрианство не примитивный культ, а сложная религия — вовсе не «многобожие», как говорит один из персонажей романа, а нечто близкое пантеизму. Во-вторых, мировые религии — христианство, буддизм, ислам — степняки стали воспринимать уже очень давно. Так, например, мелькнувший в романе главный военачальник Хулагу Кит Буга был представителем найманов — народа, принявшего христианство несторианского толка задолго до рождения Чингисхана. И его мотивация «освободить Гроб Господень» была не менее (а может, и более) искренней, чем у тогдашних крестоносцев: упомянутый Гумилёв называл его «последним паладином восточного христианства».

Собственно, автор сам сообщает и о том, что монголам против мусульман помогали христиане и евреи, и что хан этих «диких кровожадных» людей построил новую обсерваторию.

Но больше всего вопросов вызывает описанная в романе религиозная ситуация. Понятно, что в регионах конфессиональных контактов как-то сосуществовать вынуждены даже приверженцы крайне враждебных друг другу религий. Однако мне всё-таки сомнительны такие эпизоды романа, как, например, совместная колонна христианских и мусульманских паломников, которую охраняют от бедуинов рыцари-госпитальеры. Или когда отец Фатхутдина обращается к католическому рыцарю «брат мой по вере» — для католиков православные уже тогда были еретиками, «от которых Самого Бога тошнит». И несколько десятилетий назад крестоносцы с удовольствием разграбили православный Константинополь.

Больше всего поражает семейная история Фатхутдина и его собственное отношение к религии. Его отец — греческий торговец Илия женится на Марфе, дочери еврея, которого он спас от нищеты. И тот соглашается не только на брак дочери с христианином, но и на её крещение. Вообще-то, и его, и дочь в то время и в том месте евреи запросто могли бы побить за это камнями.

Далее — более: Илия называет первенца Фатхутдином — в честь своего давнего друга, врача-мусульманина:

«Отчего же сыну грека и еврейки не называться мусульманским именем?»

В самом деле, отчего же… Правда, мать называла его «коротким еврейским именем Фома» — которое на самом деле не еврейское, а вполне христианское и происходит от арамейского прозвища апостола Иуды Томо (Близнеца). Марфа, кстати, тоже прозвище от арамейского слова «госпожа». Но какое имя у ГГ было в крещении?.. Или родители не удосужились провести над младенцем этот обряд? Но в таком случае они не избежали бы неприятностей с христианской общиной — ведь они жили на землях крестоносцев.

В любом случае ГГ, отец которого благодушно даёт сыну полную свободу в выборе веры, использует свою мультирелигиозную принадлежность к собственной выгоде:

«Среди евреев я был Фомой, сыном еврейки и потомком Завулона, а мои длинные чёрные кудри вполне сходили за пейсы. Среди мусульман я звался Фатхутдином: тогда я наматывал на голову чалму, выразительными карими глазами, доставшимися от матери, и уверенной речью на арабском располагая их к себе. Среди византийцев, говоривших на греческом, я был сыном христианина».

Но ведь в данном случае важны были не только внешность и язык, но и атрибутика, и паттерны поведения: намаз у мусульман, крестное знамение у христиан, кисти-цитит у евреев. В тех краях и сейчас — при плюс-минус схожей у всех внешности и повсеместном знании арабского, люди сразу прекрасно понимают, еврей перед ними, мусульманин или курд. А уж в Средневековье…

Мне кажется, что автор, как и многие другие, экстраполирует на те далёкие времена современную относительную терпимость, возникшую в условиях глобализации и общей секуляризации. Это подтверждается и дальнейшим духовным путём ГГ, который, пройдя через мусульманское медресе, послушничество с обетом молчания в монастыре кармелитов и обучение у отшельника, имевшее признаки йоги, даосизма и алхимии, наконец приходит к некоему варианту пантеизма: «молился тому Богу, который есть Жизнь». Подробности этой концепции не раскрываются, но, судя по внутреннему монологу ГГ, она напоминает мистическую созерцательность дзен-буддизма:

«Я мог лишь преклониться перед Жизнью, не позволяя себе отвести глаз от пульсирующего её средоточия. В благоговейном почтении я сложил руки в молитве, ощущая присутствие Творца в его живом ещё творении».

Учитель ГГ — отшельник — тоже выдаёт подобные сентенции:

«если Бог живёт в душе человека — вся его жизнь обретает смысл и цель», «все религии правильны, если человек ищет Бога».

Однако в последующих воплощениях ГГ теряет приобретённый свет и «ухудшает карму» убийством, прелюбодеянием, наркоманией и прочими грехами. Особенно показательна жизнь ленинградского наркомана Константина, который ту же пантеистическую мистическую риторику совершенно извращает, применяя к своей пагубной страсти:

«Почему-то Костя тогда решил, что познакомился с настоящим Богом. Поток чистой энергии, души, которая не нуждается ни в физическом теле, ни в погоне за деньгами, ни в этикете социальных отношений, ни в бесполезных знаниях — вот что такое настоящий кайф».

Однако его страшная смерть открывает ложь такого подхода, когда схожее, казалось бы, духовное откровение, меняет знак на противоположный: свет превращается в тьму, любовь в ненависть.

«Так же страстно жаждал большего, чем Жизнь, и медленно падал Люцифер во Тьму, им же порождённую. Порождённую его мечтой о необыкновенной судьбе, которая выше Жизни. И не было больше спасения для меня».

Прожив жизни своих предшественников заново, Тамара понимает, что до сих «отрабатывает» свои «кармические долги». И вот уже в своей матери она видит убитого ею в одной из прошлых жизней офицера, а в дочери Асе — очередное воплощение возлюбленной жены Фатхутдина Асият. Дочь в шутку называет Тамару «баб-Тома», а та слышит «баб Тома́», то есть «почтенный учитель Фома»… И осознаёт, что Жизнь даёт ей ещё один шанс выйти к свету.

Всё это возвышенно-многозначительно, хотя несколько абстрактно. Но, несомненно, метафизический пафос и конечная надежда дадут читателям позитивный заряд.

Как и другие привлекательные черты романа, к примеру, романтическая линия Фома-Асият — довольно своеобразная, поскольку в какой-то момент ГГ, потрясённый виной за смерть матери, даёт обет полностью избегать плотской любви. А потом спасает любимую девушку из взятой мамелюками горящей Акры, женится на ней и счастливо живёт до старости:

«Мы с Асият стали близки, как муж и жена, и в близости нашей не было одной только плотской страсти».

Правда, я не совсем понял, откуда при таких обстоятельствах к двум приёмным у пары прибавились ещё трое своих собственных детей…

Что касается стиля, придраться практически не к чему — плотный, легко усваиваемый и чистый текст. Разве что изредка попадаются стилистические шероховатости, вроде «пахло дикой вонью».

Ещё есть некоторое несоответствие в повествовательной структуре: Тамара смотрит на жизнь Фомы, а тот при этом рассказывает о ней от первого лица. И в таком случае странно выглядит его описание словно бы со стороны:

«только любопытство познания горело в моих искренних карих глазах».

Кое-где исторические события пересказываются слишком торопливо, и текст начинает напоминать научно-популярную статью. Случаются резкие перескоки и в описании жизни Фомы:

«Мне было двадцать девять лет, я был абсолютно счастлив. И я знал, что необыкновенная судьба ждёт меня. Так прошло пятнадцать следующих лет».

И стоило бы итальянское название романа «Via morte» сразу перевести на русский и дать примечанием на первой странице — для удобства читателей.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Тем временем на Хоккайдо…

Отзыв на повесть Льва Мышыка Лев Федорович, «Весть первая: Искусство поклона (1 апреля 2015 — 5 мая 2015)»

https://author.today/work/512521

Из предваряющего текста, прочитанного после основной повести, я понял, что вещь, во-первых, написана на спор («а вот могу я и дораму написать!»), причём другая спорящая сторона выдала автору подробнейшее техзадание. А во-вторых, это лишь первая книга цикла. Это сняло некоторые недоумения, возникшие в процессе чтения, главное из которых: ради чего всё это написано? Мне-то сначала показалось, что автор просто увлечён Японией вообще и Хоккайдо в частности.

Ну и стало понятно, что явная оборванность повести и полное отсутствие не только финала, но и кульминации означает лишь, что всё это будет в последующих книгах. В принципе, это и есть структура дорамы — телевизионного азиатского «мыла», перенесённого в литературу. Но в виде литературы, на мой вкус, это смотрится странновато.

Очевидно, однако, что автор очень старался выдержать колорит. Японские реалии воссозданы весьма тщательно, как и приметы конкретной локации, где происходит действие — самого северного острова Японского архипелага Хоккайдо. Местами скрупулёзные перечисления станций и описания пейзажей даже напоминают путеводитель.

Затрагиваются и современные социальные проблемы Японии — экономический застой, демографический спад, старение населения. Фактически, они напрямую формируют основной конфликт произведения.

Тем не менее, я заметил несколько фактических ошибок. Например, буракумин это не айны, хотя, наверное, кто-то может условно отнести их к этой категории потомков низшей касты японского социума. Спорно утверждение, что «остров Хоккайдо не очень-то самурайский» — наоборот, самураи с Хоккайдо всегда имели в Японии внушительную репутацию. «Чуть не завоевал Японию» не Чингисхан, а Хубилай. Есть и другие такие шероховатости, но для жанра дорамы они не слишком критичны.

Ещё мне понравилось воссоздание реалий работы тележурналиста — методы и проблемы этой профессии практически идентичны во всех странах.

Вообще-то, это производственно-социальная проза в чистом виде, только сюжетная структура её «плоскостная», как японская картина-свиток, в которой зритель рассматривают двумерную историю, постепенно его разворачивая. Всё развивается неторопливо, через множество персонажей, принимающих и передающих эстафету фокала, и, в общем, в повести происходит только завязка главной интриги.

Очень много необязательных отступлений с участием не только основных, но и второстепенных персонажей, типа описания игры журналиста и его сестры или линии старухи, делающей чучела (возможно, впрочем, часть этих эпизодов имеет значение для развития сюжета в дальнейшем). Справедливости ради, некоторые из таких эпизодов написаны весьма красочно и наглядно, например, фестиваль цветов.

Ещё в повести абсолютно отсутствуют какие-либо романтические линии — открывается лишь возможность для их появления и развития в дальнейшем.

Конфликт мелковат — он разворачивается вокруг обезлюдевшей железнодорожной станции на севере Японии, которую собираются закрыть из-за нерентабельности. Однако там ещё живут люди и некоторые герои борются за то, чтобы станцию оставили, а другие разводят вокруг этой темы не слишком понятные пока интриги. В частности, неясно, почему эта станция в глухой провинции — казалось бы, сугубо местная проблема — вызывает такие страсти: могущественный заправила одной из дзайбацу тайно посылает на Хоккайдо из Токио свою дочь, чтобы та разобралась в ситуации, темой интересуется популярный блогер из Сингапура и его блог вызывает широкий резонанс не только в Японии… Хотя речь идёт лишь о том, чтобы сохранить остановку поезда и дать возможность ездить в школу паре-тройке девочек.

А вот стиль весьма неплох, в частности, диалоги, которые почти не предоставляют мишеней для критики, за исключением того, что иногда грешат русизмами, вроде современного молодёжного жаргона (скажем, «у меня лапки» — мем исключительно рунетовский).

В стилистике автор явно опирался на образцы японского реализма — Кавабату Ясунари, Ямамото Сюгоро, Токутоми Рока. Однако у него не вышло создать в тексте некую «ауру», которая отличает аутентичную японскую прозу. Впрочем, это слишком сложная задача, и вряд ли вообще под силу неяпонскому писателю. В любом случае, по стилю и манере повествования складывается впечатление, что это вполне отечественная история, только имена и названия японские. Но для того, что у нас называется «дорама», сойдёт.

Что касается персонажей, их много, тем более для столь небольшого объёма текста. Для длинной дорамы это нормально, как и непрестанные переходы фокала и отсутствие очевидного ГГ. Но всё равно при чтении постоянные появления новых фигурантов, которые что-то делают, исчезают и сменяются другими, выглядят несколько монотонно. Особенно второстепенных, у которых, однако всё равно обозначается какой-то бэкграунд и имеются самостоятельные эпизоды. Хотя следует признать, что описаны все они неплохо, по крайней мере, узнаваемы и не сливаются в безликую толпу.

Резюмируя, следует повторить, что история не чисто японская — она могла произойти в любой стране. И не сказать, что конфликт очень уж увлекает — пока отсутствует особый накал и не особо вижу предпосылки для его появления в дальнейшем, хотя, конечно, могу ошибаться. Сюжета фактически тоже пока нет — есть цепочка неких действий разнообразных персонажей. Тем не менее, прочитал с умеренным интересом, причём реалии Хоккайдо заинтересовали больше, чем повороты сюжета.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Принцесса на стажировке

Рецензия на роман Сании Шавалиевой «Алсу и озеро Нети»

https://author.today/work/352934

Фирменный стиль автора — фэнтезийная фантасмагория — просматривается и здесь, однако он несколько иного рода, нежели в сказочных рассказах Шавалиевой. В «Алсу» читатель встретит микс фэнтези, магреализма, даже «мягкой» НФ. Плюс — подростковый роман взросления. Подаётся это всё тоже в авторском стиле: казалось бы, хаотично, пёстро, порой даже аляповато — но с угадываемой в основе продуманной логикой.

С самого начала традиционная на первый взгляд история о «гадком утёнке» или Золушке приобретает оригинальные интригующие черты. Старшеклассница Алсу Бесфамильная из ПГТ с претенциозным названием Крувазье где-то в Поволжье живёт с мамой в уединённом лесном домике. Уже интересно. Алсу — типичный школьный изгой. Однако уже с первой главы читатель понимает, что на самом деле это изощрённая маскировка весьма необычной девушки, красавицы, которую мама перед школой с помощью грима и прочих ухищрений превращает в дурнушку:

«…Черные брови Алсу заклеивала макияжной лентой, розовые щеки, длинные ресницы белила светлой краской с синюшным оттенком. Глаза затемняла болезненными кругами. В нос и за щеки вставляла силиконовые распорки, отчего ноздри раскрывались черными тоннелями, а щеки вздувались облаками. На зубы надевались отвратительные элайнеры с кариесными чернотами. Все превращение из красавицы в чудовище завершал парик с редкими волосами, собранными в крысиную косичку».

Всё это, в частности, позволяет подать достаточно заезженную в подростковой прозе тему школьного буллинга с совершенно неожиданной точки зрения. Алсу безропотно сносит издевательства одноклассников, поскольку таков её долг. Она в любой момент может обратиться в прекрасного лебедя или дать отпор недругам, но не делает этого, потому что не имеет права. Дело в том, что Алсу и её мать, в мире людей носящая имя Маргарита — члены правящего дома магического королевства в некоем параллельном мире. Принцесса же здесь на своего рода стажировке:

«Чтобы наследовать озеро Нети, она должна прожить пять лет на Земле и окончить среднюю школу».

Очевидно, в королевстве Акумов это считается самым сложным и суровым испытанием для будущей владычицы… Тем более, что в мире людей венценосные дамы почти не могут пользоваться магией. И вынуждены скрывать свою истинную сущность и статус — не только из-за того, что людям нельзя про это знать, но и из-за наличия в нашем мире опасного противника.

Оригинальность авторского подхода проявляется и в образе этого «тёмного властелина». Это не могущественный чародей из иных миров, а вполне земной мужчина по имени Роман Николаевич Кочерга, внешне процветающий бизнесмен, а в прошлом — однокурсник матери Алсу в бытность её на «стажировке» на Земле, с которым у той некоторое время были романтические отношения. Однако Маргарита предпочла другого студента, Андрея, который и стал её королём и отцом Алсу. А Роман с тех пор затаил злобу. При этом он получил от Маргариты волшебный эликсир, который помогает ему устраивать все свои дела в нашем мире, а посему к началу действия романа возглавляет огромную тайную бизнес-империю и обладает фантастическими технологиями.

Всё это и составляет основной конфликт произведения. В принципе, понятный, хотя некоторые подробности ситуации от читателя всё-таки ускользают. Это и из-за сложности мира Акумов, реалий которого упоминается много, но далеко не все они объясняются, и из-за неторопливой экспозиции, которая подаётся не сразу в начале, а «размазана» почти по всему тексту романа.

Например, не очень понятно, что это за существа, именуемые в королевстве Акумуляры. То есть, приблизительно ясно, что они каким-то образом нейтрализуют негативную энергию, но это, в общем-то, всё о них:

«…Правила игры просты: народ акумы существовал для сбора негатива и его сброса в озеро Нети».

На развитие конфликта огромное влияние оказывает злокозненный господин Кочерга, который никак не может смириться, что его отвергла королева магического мира. Но тоже не слишком очевидным образом:

«Около трех лет назад в мире случились непонятные волнения, отчего на планете сразу образовались три стихийных озера. Королева Нети стала направлять туда Акумуляров — молодых собирателей отрэнергии. Но они погибали от ее переизбытка. А ведь это были подготовленные и прошедшие испытания подмастерья. Королева Нети оказалась к этому не готова. Алсу не знала тонкостей, но только слышала краем уха, что это активизировался их давний враг, бывший друг отца».

На этом фоне разворачивается прихотливый сюжет, в который вплетена ещё и линия школьных переживаний Алсу — её конфликтов с одноклассниками, и прежде всего самым вредным, красивым и популярным у девочек Костей Сидоровым, сынком богатого и авторитетного в некоторых кругах предпринимателя. В дальнейшем отношения Кости с Алсу изменятся кардинальным, но предсказуемым образом — так что тут всё традиционно. Однако наличие такого героя в изощрённом фэнтезийном мире создаёт интересный контраст.

Вообще-то, конструкция магического мира — одна из самых сильных и привлекательных сторон романа. Фантазия автора мощна, а перо искусно, потому в тексте появляются такие роскошные описания:

«Красивая площадь с высокими фонтанами, водопадами! Вместо травы и цветов — минералы из зеленых и красных камней. Над всем — прозрачное голубое небо. Огромное солнце каталось по горизонту, словно большая бусина на нитке, за ним хвостиком следовали еще пять золотистых шаров. Каждый последующий шар был меньше предыдущего. Они скользили по горизонту, разбрызгивая веером мягкие лучи».

Здесь творятся разнообразные чудеса:

«Вокруг города возвышалась похожая на могучую скалу каменная стена. Вдруг она шевельнулась и поднялась. Это был динозавр с гребенчатой спиной, заросшей высоким ельником. Динозавр тряхнул лапами, широко, со свистом зевнул, повернулся на другой бок. Была отчетливо видна его мятая, грубая кожа, трещины, рубцы, в которых угнездилась молодая трава».

Весьма интересно наблюдать реакцию на всё это подруги Алсу Лены — самой обычной школьницы, случайно попавшей в сказочное королевство.

Обманчиво неторопливо развивающееся действие постепенно ускоряется и в конце концов летит с бешеной скоростью. Роман, чьи намерения темны, захватывает родителей Алсу и её саму, требуя в качестве выкупа ещё волшебного зелья. Однако потом выясняется, что он хочет и королеву, и всё королевство, и даже принцессу. Хотя, в общем, не исключает возможности их уничтожения, если это будет необходимым.

На его стороне не только наёмники-уголовники, но и андроиды, практически неотличимые от настоящих людей. Впрочем, с ними всё не так однозначно… А Алсу и её родители скованы этическими нормами своего мира, запрещающими причинять людям вред.

Тут следует отметить, что описание тайного дворца-города Романа не менее грандиозно-впечатляюще, чем королевства Акумов. Однако «обоснуя» к столь высокотехнологичным гаджетам, вроде тех же андроидов, совершенно невозможных в наше время, не подведено никакого. Неужели это тоже результат действия волшебного зелья?.. Это один из негативных побочных эффектов скрещения фэнтэзи с НФ. Впрочем, если отнестись к произведению, как к современной сказке, почему нет. В конце концов, такое делали и АБС, и не только они…

Но заранее понятно, что в самый драматический момент планы главного злодея рухнут — на то она и волшебная сказка. Впрочем, финал романа выглядит откровенно промежуточным, и, надо думать, вторая книга дилогии станет непосредственным продолжением первой, поскольку в ней осталось немало незаконченных линий. Например, отношения Алсу и Кости, или куда-то исчезла Лена, и так далее. Вообще, персонажей для столько небольшой вещи немало, и не все они выписаны достаточно тщательно. Некоторые второстепенные буквально сваливаются из ниоткуда и вскоре столь же бесследно пропадают — вроде журналиста, которого возил в своей машине отец Кости. Другие же, как его криминальные подручные, постоянно, но мимолётно снуют по сюжету, путаясь с наёмниками Романа.

Но основные герои поданы вполне достойно, их образы индивидуальны и интересны — рассудительная, добрая, но в силу возраста несколько наивная Алсу, её величавая, но вместе с тем немного взбалмошная мама, лицемерный и эгоистичный Роман, верный слуга-телохранитель королевы и принцессы Янотаки, ёкай (сверхъестественное существо из японского фольклора), более чем достойно исполняющий сюжетную роль спутника и помощника ГГ. С его образом, кстати, связана львиная доля ярких чудес, происходящих по ходу повествования, вроде явления в лесу американских горок, на которых пожелала покататься Алсу.

Да что говорить: в этом романе полноценными, хоть и эпизодическими, персонажами со своими характерами и репликами являются и неодушевлённые предметы: не только изображающий Алсу андроид, но и, например, Барокамера, в которой восстанавливается пострадавший Акумуляр-317.

По тексту разбросано множество характерных мелочей, делающих повествование фактурнее и интереснее, чётче обрисовывающих персонажей. Например, мама и дочь постоянно залезают в Гугль, чтобы узнать смысл непонятных им слов современной речи. Или весьма забавна линия с волшебной косичкой Янотаки, которая остаётся при нём, в кого бы он ни обращался (кстати, я не понял, почему её нет, когда он предстаёт перед героями добрым дальнобойщиком).

Эпизоды величавых чудес, вроде описаний города в волшебном мире или приёма во дворце Романа, приводящего на память бал у Воланда, интересным образом перемешиваются с «приземлёнными» бытовыми сценками обычной жизни обычных людей: бабушки с внучкой, ссорящейся на улице супружеской пары…

Впечатляет образ Романа, в одиночестве злобствующего в своём чудесном дворце среди андроидов и призраков прошлого.

Стиль весьма хорош, а местами просто великолепен. Особенно при создании тревожно-нуарного настроения через описание красивого пейзажа — ещё один фирменный приём автора:

«Вокруг щедро светило заблудившееся лето, на земле, как упавшие звезды, догорали листья клена. Их плоть истлевала, обнажая усохшие вены. Алсу любила собирать из них созвездия и давать им имена».

По большей части хороши и диалоги, в этой вещи несущие несколько легкомысленный налёт задорного молодёжного трёпа. Однако случаются и чересчур «художественные» и вычурные речи, особенно неуместно звучащие в экстремальных ситуациях:

«Я вообще-то зол на тебя. Кренделя из меня сварганила. Сладенько откушала? Мне прямо не терпится выместить на тебе все зло, что за целый день во мне накопилось. Как дураки всей семьей её искали. А она преспокойно прогуливалась по лесу. В школу, небось, ходила, химию отвечала. Что получила?»

Мне очень понравились и афористичные фразы, мелькающие по тексту:

«Равноправие должно быть уравновешено равносилием».

«Все эти девушки с кинжалами, как девушка с веслом, — картинки своего времени… Девушки, конечно, здесь ни при чем… только время. Хотя и оно штука оригинальная и жесткая».

Встречаются, правда, досадные мелочи, словно соринка в глазу, вроде неудачных фраз: «Количество аплодисментов возросло». Или структурные — например, прозвище Парфёнова Парфе возникает ни с того ни с сего в середине романа, употребляется несколько раз и исчезает. Как, впрочем, и сам персонаж. Ещё не стоит давать примечания в тексте в скобках — это тормозит чтение, лучше сноской внизу страницы.

Но, всё это, конечно, не отменяет того, что роман необычен, интересен и прекрасно написан. И не уменьшает желания прочитать продолжение.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Волшебная принцесса против реальности

Рецензия на роман Сании Шавалиевой «Алсу и Человек в черном»

https://author.today/work/372568

Как и предполагалось в предыдущей рецензии, второй роман служит непосредственным продолжением первого и составляет с ним повествовательную целостность. Однако в чём-то он всё-таки довольно значительно отличается от первой части истории Алсу, принцессы магического мира Акумов, проходящей «стажировку» на Земле.

«Да уж, эти королевские условия! Прожить пять лет на земле как обычный гражданин, полагаясь только на собственные силы, руки, разум. Все-таки Алсу не предполагала, что будет так сложно. Её, избалованную принцессу, прямо выворачивало наизнанку от перипетий судьбы».

Эта цитата может служить кратким синопсисом всего романа: действительно, его лейтмотивом стали многочисленные злоключения главной героини, постоянно попадающей в мире людей «в странные, непростые ситуации».

Земной мир предстаёт для неё пугающим и запутанным — куда более, чем волшебное королевство, где, конечно, полно фантасмагорических чудес, но там куда более безопасно и вовсе не столь мрачно и тревожно, как на Земле:

«В мыслях Алсу возник образ королевства Нети. Там не было черных людей с оружием последней модели, там не было развалюх и домов, напичканных антиквариатом, там были только спокойствие, понятность и радушие».

Примерно так же, конечно, было и в первой книге, однако во второй положение усугубляется. При этом, однако, двойственная сущность Алсу — магической принцессы и земной старшеклассницы — значительно смещается в сторону второй, и её проблемы и переживания теперь больше подобают простой школьнице. Прежде всего это касается её весьма неровных и нервных отношений с Костей Сидоровым и другими одноклассниками:

«Если у них с Сидоровым любовь, то пусть и продолжается, Алсу не будет третьей лишней, она сразу капитулирует, она уже капитулировала. О боже, как это ужасно! Вновь оглянулась на Сидорова. Он почему-то на неё не смотрел и не собирался, хотя еще вчера казалось, что у них все было хорошо».

А вот «мистические» проблемы ГГ в значительной степени уходят на задний план по сравнению с вполне земными, что порой подаётся в иронической упаковке:

«У земных девочек наихудшая привычка в первую очередь хвататься за волосы. Вот если бы они вышли с мечами, то Алсу чувствовала бы себя гораздо свободнее и раскрепощённее. А с этими сложно и неинтересно: визжат, царапаются, таскают друг дружку за космы».

Тем более забавно выглядит столкновение жизненных понятий фэнтезийной героини и реальной юной девушки:

«Я не умею дружить с парнями в таком ключе. Биться на мечах — это да, добро пожаловать, а вот восхищаться светлой и открытой улыбкой — это маньячество».

Автор хорошо осознаёт выгоду для повествования от такого конфликта и часто пользуется им, воссоздавая психологию жительницы другого мира с другими законами, для которой мир земной представляется чуждым и довольно зловещим:

«Она незнакома с Эхом. Может, оно похоже на звероящера или динозавра. Судя по голосу, он огромный. Его тело раскатами струилось по низинам, дальше карабкалось вверх, исчезало за выступами, спускалось в расщелины. У него в животе обязательно должны жить айсберги».

Кроме того, фокал в романе гораздо чаще стал смещаться с основных героев — Алсу, её матери Маргариты и ёкая Янотаки — на второстепенных, принадлежащих к человеческому роду. Погиб (как будто бы) главный антагонист первой книги Роман — «несравненный взломщик невероятных алгоритмов», обычный человек, однако глубоко погружённый в магию мира Акумов. Теперь идёт делёж его земного наследства, и на сцену выступают его клевреты, которые в первой книге играли незначительную роль «помощников главного злодея». Теперь же Болт и Верзила — самостоятельные важные персонажи со своим бэкграундом. Они напоминают пару преступников-недотёп из криминальных комедий и порядком оживляют сюжет.

Гораздо больше текста посвящено и «благородному мажору» Косте, и его отцу — нуворишу Вениамину Петровичу Сидорову, причём в двух его ипостасях: и «натуральному», и копирующему его андроиду (сцена первой встречи героев с ним в лесу выглядит ярко и хоррорно). Что касается Кости, его образ углубляется и усложняется, хотя, на мой взгляд, с девушками он общается по своему возрасту чересчур уж мудро — демонстрируя понимание женщин, какого многие мужчины не достигают и к зрелым годам. Но ещё большее место в сюжете получили две дамы — Вера и Катя, хотя для читателя это становится очевидным лишь со второй части романа. Если учесть, что Катя до сих пор выступала в не слишком значительной роли несколько эксцентричной учительницы из школы Алсу, тенденция с «перевёртыванием» сюжетных функций персонажей налицо.

С другой стороны, читатель получает гораздо больше информации о сложном устройстве родного мира Алсу, хотя порой она всё так же неясна и запутана, оснащена не всегда сходу понятной читателю терминологией. Но с этой линией связаны, в частности, такие интересные и привлекательные эпизодические персонажи, как парочка молодожёнов-акумуляров. И ещё очень впечатляющие описаны приключения Лены и Саши в потустороннем королевстве: чувствуется, на этих почти сюрреалистических картинах автор «отрывалась» с превеликим удовольствием;

«Это было фантастическое скопление призраков. Они висели под потолком, качались на лианах. Один субъект, отдаленно напоминающий человека, но только с гораздо более длинными ногами и руками, свисал с паутины. Его кормила рисом паучиха в форме официантки. Рис белыми пузатыми червяками расползался по большому листу папоротника, грыз края. Официантка его ловила, нанизывала на острый коготок, как на шампур. Гость смаковал каждую рисинку: снимал длинным языком, оправлял в маленькие голодные отверстия на теле, а их у него были сотни».

А ближе к концу романа магия Королевства прорывается в реальный мир и при помощи случайно пролитого волшебного зелья воплощает в жизнь завет АБС: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным!» Правда, лишь в локальном варианте — для одного расцветшего двора и нескольких стариков, ставших вдруг вновь молодыми.

И когда выясняется, что на сей раз мотивацией таинственного главного антагониста была не голая меркантильность и эгоизм, как у Романа, а — безумная, иррациональная, неправильная — но любовь, роман окончательно приобретает безусловно гуманистическое звучание.

Финал вновь оставляет незавершённые сюжетные линии и трамплин для старта сюжета следующей книги:

«Янотаки отгонял мрачные мысли и призывал святого Надежды дать силы ему, Королевской семье, поселку Крувазье. Силы пригодятся всем, потому что здесь скоро станет жарко».

Написана вещь вновь на высоком уровне — пожалуй, даже получше, чем первый роман, в котором, по моему ощущению, автор ещё только нащупывала верный тон повествования. Волшебная фантасмагория переходит в серую бытовуху, а та — в романтические сценки, тревожный нуар — в иронические пассажи. Иронии вообще много, некоторые сцены и диалоги напоминают детективы Иоанны Хмелевской:

«– …Придется идти в доярки. Ты как?

— Мне с тобой?

— Не. Как, спрашиваю, ты на это посмотришь, если твоя мама станет доить коров?

— Ну а что, опыт есть. После грифов (летающие инопланетные коровы) теперь любого выдоишь».

«Вениамин Петрович рухнул на бордюр, который еще недавно сам красил белой краской. Он скинул тапочки и долго вытряхивал из них невидимую пыль и несуществующий мусор, потом понял, что чувствует себя без них неуютно и странно. Общаться ни с кем не хотелось, хотелось зайти в дом, затопить сауну. И может быть, позвать сына, поболтать за жизнь. И пусть бы в эту ночь ему приснились воздушные шары в небе, очень похожие на огромные мандарины. Все небо в мандаринах, как бесконечное небесное плодоносящее дерево».

И тут же — «фирменный» авторский тревожный нуар:

«Вместо отца откликнулась ночь, наползла черной тяжестью, только и оставила в небе дырочку для луны. На нее, распахнув бегемотову пасть, наплывала туча, с желанием проглотить. Теперь сквозь призрачные размытые границы губ, словно мараных кровью заката, просачивался слабый отсвет ушедшей луны. Унылая картина в унылом свете».

Бурлескные, даже на грани фола, описания:

«Домик у Петра крошечный, пухлогрудая красавица не поместится, ну только если титьки в окошки выставит — а их как раз-два, в противоположные стороны. Тогда и дом можно будет обозвать пышногрудым».

И тут же — удивительно трезвая, хоть и тоже ироничная, формулировка некоторых особенностей женской психологии:

«Такие характерные поступки, — учила инструкция, — необходимо воспринимать не как сознательное поведение, а как факт неадекватного проявления женской природы, которая самой женщиной контролироваться не может. И поэтому любые действия, приводящие к скорейшему прекращению истерики, должны восприниматься как абсолютно верные».

Мелькают неожиданные, но точные метафоры:

«Как инопланетное чудовище, подкатила мордатая машина, настолько чистая и блескучая, словно имела свое личное помывочное облако».

«Роза Викторовна достала из кармана салфетку, осторожно промокнула кончики губ, словно только что откушала весьма щедрый полумесяц арбуза».

По-прежнему радуют разбросанные по тексту многозначительные афористические высказывания:

«…Разделение горя, это не есть возможность забрать его часть. Подобные моменты — не командная игра, каждый обвешивался самобичеванием и справлялся с трагедией по-своему».

Можно покритиковать некоторые структурные особенности вещи. К примеру, в каких-то местах описания слишком обширны и размашисты, что тормозит развитие сюжета, а какие-то потенциально выигрышные моменты вообще опускаются — как эпизод с выстрелом в Алсу в сарае или её ночь в одной комнате с Костей. А в качестве предисловия взят кусок из последующего текста, повторённый потом слово в слово — приём довольно сомнительный.

Есть фактические ошибки, например, Делийской колонне не 600, а 1600 лет. Кроме того, второй роман вычитан заметно хуже первого — многовато технических помарок и опечаток.

Но общего благоприятного впечатления всё это отнюдь не портит, так что следующую книгу ожидаем с самыми добрыми чувствами.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Героини без разрешения

Рецензия на повесть Lichobor «Наследие Агустины»

https://author.today/work/531738

Маленькая повесть представляет собой типичное для автора полухудожественное-полупублицистическое произведение, близкое по жанру к беллетризованному очерку. Это подчёркивается и указанием в аннотации и подзаголовке, что рассказ создан на основе реальной истории.

И герои повести тоже типичны для автора: консерваторы-монархисты-традиционалисты, на сей раз испанские. В скобках замечу, что это не первое произведение на испанскую тему, которое я встречаю у Лихобора. И «испанский дух» в нём весьма силён.

Это камерное произведение с ограниченным количеством персонажей: молодой аристократ Энрике де Карбера, его итальянская невеста Изабель и суровый дед Энрике — старый солдат Фернандо де Карбера. А ещё полноценным персонажем, хоть появляющимся лишь в его рассказе, выступает легендарная Агустина де Арагон, «Артиллеристка Сарагосы». Основной конфликт произведения — в сопоставлении взглядов Изабель, суфражистки, борющейся за права женщин, и памяти об Агустине, «женщине, которая не ждала разрешения быть героиней», защищавшей Испанию от нашествия армии Бонапарта, вставшей за орудие, когда весь его расчёт был убит, и выстрелом из него отогнавшей французов.

Изабель, едущая с женихом в его родовое имение, к грозному деду, опасается, что консервативный старик осудит её взгляды, но тот, сразу же поняв, что молодая женщина выступает за равноправие не из-за скуки и безделья, а по причине толкающей её на борьбу природной пассионарности, рассказывает ей об «испанской Жанне д’Арк», чтобы Изабель поняла: пассионарные женщины рождаются всегда и всегда находят приложение для своего внутреннего горения. Важна лишь цель этих усилий. И он через пример Агустины показывает, что самая высокая из таких целей — защита Родины:

«Я не против ваших идей, дитя. Я против того, чтобы кто-то — мужчина или женщина — забывал, ради чего живёт. Ради Родины. Ради чести. Ради любви. Если вы готовы, как Агустина, встать рядом с тем, кого любите — даже если весь мир против — то я принимаю вас».

В принципе, такая история могла случиться и в наше время: консервативный пожилой мужчина объясняет молодой феминистке, что не обязательно совершать дикие поступки, произносить бредовые речи и следовать безумным правилам жизни, чтобы быть сильной независимой женщиной. И что таких «сильных независимых» всегда было много в самых патриархальных обществах. Впрочем, нынешние феминистки, даже радикальные, выглядят намного слабее и бледнее, чем суфражистки конца XIX — начала XX века, действительно выступавшие против системы, и с немалым риском для себя. И, тем более, ни в какое сравнение не идут с женщинами прошлого, вроде Агустины де Арагон.

О том, что рассказ старого аристократа запал Изабель в душу, говорит финал повести, в котором она с мужем организует школу для девочек, «где им расскажут о таких, как Агустина. Где научат думать, дерзать, защищать то, во что верят».

Эта чеканная история, по духу напоминающая патриотическую прозу Юкио Мисимы, происходит в соответствующих декорациях:

«Представьте Испанию 1898 года: палящая жара Кастилии испепеляет землю, а поражения в войне с Америкой раздирают душу нации!»

Это времена последних судорог некогда великой мировой Испанской империи, «над которой никогда не заходило солнце». Собственно, столь яростный и жертвенный патриотизм и правда чаще всего проявляется во время и вскоре после поражения страны — тут снова можно вспомнить Мисиму. Разница в том, что разбираемое произведение создано человеком, не имеющим отношения к этой стране и много времени после описанных событий. Но, может быть, именно из-за этого рассказ приобретает и дополнительную глубину, и необычный ракурс.

И Испания в рассказе именно «самая испанская», кристаллизованная, словно фоном в повествовании постоянно прорываются звуки фламенко.

«Всё здесь дышало древностью и упадком — и в то же время какой-то дикой, неукротимой силой».

Это та самая Кастилия, по которой странствовал Дон Кихот, и в тексте видны отсылки к великому роману Сервантеса, например, мелькают ветряные мельницы. Да и старый дон Фернандо сам чем-то напоминает пламенного идальго.

Через описание выжженных беспощадным солнцем пейзажей автор воссоздаёт тревожное настроение обречённости и депрессии, порой приобретающее апокалиптические черты:

«Это лето обрушилось на Иберийский полуостров жарой, которая, казалось, выжигала не только траву на полях, но и надежду в сердцах людей. Солнце, палившее нещадно, превращало улицы городов в раскалённые сковороды, а воздух был настолько густым и тяжёлым, что казалось им трудно было дышать».

Да, так и выглядит гибель империи, фон, на котором её последние рыцари — современные дон кихоты — готовятся к своему последнему бою. Правда, героев этих хотелось бы увидеть более чётко и ясно, а то в рассказе они несколько бледноваты, как будто введены лишь для того, чтобы своими устами высказать некоторые волнующие автора мысли. Особенно это касается Энрике — это чистый персонаж-функция. Впрочем, в столь небольшом произведении было бы затруднительно придать персонажам особенную фактурность. Вот если бы речь шла о романе или хотя бы большой повести… Вообще-то, этот маленький текст и выглядит, как «зародыш» размашистой семейной саги — что подчёркивается и кратким финальным рассказом о дальнейшей судьбе семейства Карбера.

Другой упрёк хотелось бы адресовать описаниям. Да, местами они очень впечатляют и работают на сюжет и яркую «ауру» повести. Но в других местах чересчур подробны и сухи, напоминая порой путеводитель или очерк о путешествии:

«Кастильский ландшафт, с его обширными сухими полями и редкими оазисами зелени, отражал суровость природы: здесь преобладали открытые пространства, идеальные для сухого земледелия, где пшеничные поля чередовались с пастбищами, а горы Сьерра-де-Гуадаррама возвышались как естественный барьер, защищая от северных ветров».

То же можно сказать и об исторических экскурсах — рассказ дона Фернандо об Агустине оставляет двойственное впечатление. Там, где речь идёт о её подвиге, текст энергичен и цепляет за душу, а вот повествование об исторических событиях «вокруг» опять же напоминает научно-популярную статью по истории:

«То было трудное время для Испании. Время „шестилетней войны“. Увы, наш король Карл IV не был образцом Христианнейшего Государя, за него правили фавориты и посреди семейных раздоров в испанском королевском доме в это тяжёлое время, в Испанию пришли французы и с каждым днём их становилось всё больше! Короля и наследника обманом заставили отречься от престола и Бонапарт решил сделать нашим королём своего брата Жозефа».

Может, стоило бы несколько расширить текст, превратив монолог дона Фернандо в диалог с репликами других персонажей. Тогда, вероятно, он стал бы более художественно достоверным.

Но эти недостатки почти не снижают сильного впечатления от повести и не замутняют её основного посыла:

«…Огромная разница между сотрясением воздуха пустыми словами и настоящим поступком, когда женщина встаёт рядом с мужчинами, защищая свою Родину! Просто мы стали забывать это. А многие и вовсе не знают. Или не хотят знать. А война… война всегда напоминает».

Эти слова актуальны для всех времён, народов и стран. Для нас сегодняшних тоже…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Торжество зимней куклы

Рецензия на повесть Рейнмастер «Плачущая куколка Петера Рабе»

https://author.today/work/555233

«Роковая кукла» — давно уже традиционный для фантастики сюжетно-фабульный мотив. Как минимум, с XIX века, когда образ игрушки под влиянием внешних культурных факторов стал ассоциироваться не со светлым образом детства, а с чуждой и, как правило, враждебной человеку волей. Примерно тогда, кстати, стал формироваться и психологический эффект «зловещей долины» и его частного случая педиофобии — иррационального страха перед куклами, манекенами и прочими имитирующими людей предметами

Однако корни этого феномена куда глубже — в тех временах, когда любая кукла-статуэтка имела сакральный статус, изображая божество или дух, даже отождествляясь с ними и используясь в оккультных действиях. То есть кукла изначально имела мистическое значение и воспринималась, как объект серьёзный и опасный.

Но в данном случае этот множество раз использованный сюжет подаётся в неожиданном и даже шокирующем ракурсе. Вызвать шок страшной куклой у публики, привыкшей ко всевозможным хоррорным Аннабель и Чакам — дело мудрёное, но Рейнмастер уже неоднократно доказала в своей прозе, что на такие вещи вполне способна.

Мир рассказа тоже традиционен для данного автора — это тот самый мир Пасифика с отчётливым германским колоритом, который встречает нас во многих её произведениях. Все они довольно нуарны и особой веселостью не отличаются. Однако на их фоне «Плачущая куколка» выглядит совсем уж мрачно — например, по сравнению с другими сказками этого мира. Да и дело не в фантастической локации: «Герои проживают недалеко от Пасифика, но это совершенно не важно», — предуведомляет читателя автор, так оно и есть.

Как и всё творчество Рейнмастер, это рассказ о деградации человеческой души, превращении разумного существа в творящую злодейство машину. Да, это локации альтернативной Германии, и герои носят немецкие имена, но эта гофманианско-кафкианская история может быть помещена в любую точку пространства в любой момент времени. Или вообще вне их.

Сюжет, как и положено в сказке, обманчиво прост: главгер — мальчик по имени Петер Рабе живёт в маленьком городке с родителями и сестрой — белокурой Лизхен. ГГ «в меру возраста дерзок и шаловлив и отличался кипучей силой, которую направлял не туда. Но таковы уж все мальчишки!» И хоть он иногда огорчал родителей, в своей сестрёнке он души не чаял.

Но идиллия обрывается уже в самом начале — когда Петер находит уродливую говорящую куклу:

«Это была самая странная игрушка из всех, что он когда-либо видел. Белая, сшитая, по-видимому, из больничной марли. Решетка ткани туго обвивала узкое девичье тельце и узелок головы, измятый словно бы нарочно — так, что в изломах угадывались намётки скул и носа, очертания губ. Ручки и ножки жалостно свисали по сторонам, но когда Петер тронул их пальцем, затрепетали, как крылья бабочки».

Так в сказке появляется волшебный артефакт, в котором заключено зло. Кукла общается с Петером с помощью дикой песенки:

Айя, ойя,

ты где?

Твоё сердце

в беде…

Голос её угнетает героя: «Звонкий и пронзительно-жалобный — он вонзался в мозг как струна. Но струна ледяная, от которой живые сердца покрывались изморозью». Это явно инструмент порабощения живой души (и, кстати, инфернальное акустическое оружие уже возникало у Рейнмастер в другом произведении).

Конечно же, кукла играет роль трикстера, уводящего ГГ с прямого пути. В данном случае это вариант доппельгангера, злого двойника, традиционного для классической немецкой (и не только) прозы, начиная от романтизма. Ту же самую роль исполняет и Голландец Михель из «Холодного сердца» Вильгельма Гауфа, и тварь в колбочке из «Адского жителя» Фридриха де ла Мотт Фуке, и многие другие зловещие существа и предметы.

В описании первого контакта ГГ с куклой тоже слышатся отголоски литературных предшественников:

«Ай, до чего же острым оказалось прикосновение! Точно ледяной шип впился в грудь, проникая до сердца».

Думаю, это далеко не случайное созвучие со «Снежной королевой» Ханса Кристиана Андерсена, а именно с восклицанием Кая, поражённого осколками зеркала тролля:

«Ай! — вскрикнул вдруг мальчик: — Мне кольнуло прямо в сердце, и что-то попало в глаз!»

Отсюда начинается архетипический путь главгера, и сразу понятно, что ведёт он в кромешные бездны. Дьявольская кукла порабощает Петера, который становится в городке злобным изгоем. И напрасно Лизхен, символизирующая светлую сторону ГГ, пытается освободить его. В отличие от андерсеновской Герды, она терпит поражение: брат по наущению куклы убивает её. Пожалуй, это самая шокирующая сцена в и так изобилующей жестокими моментами сказке, и, наверное, правильно, что автор насколько возможно сократила её. Как бы то ни было, Петер становится Каином и теряет душу.

А дальше сказка всё круче уклоняется в мрачный сюрреализм. ГГ приходит в город Альтенвальд, где некий Доктор Зима заложил под ратушу бомбу, которая ожидает своего часа, чтобы взорваться. Этот персонаж отсылает к интеллектуальным злодеям из других книг Рейнмастер. Короткая вставка про бомбу выглядит многозначительно, зловеще, даже с намёком на апокалиптичность. Однако сказка — о мальчике Петере, и автор продолжает следить за его судьбой.

Альтенвальд — место символическое, странная аллегория той самой трансформации души живой в чудовищный механизм. Кажется, что город этот вне времени и пространства, что он симулякр, матрица:

«Электронное время, как его ни выкручивай, — фальшивое время. Если на горизонте розовеет заря, не спеши расчёсывать волосы: ты ещё не оторвал себя от подушки. Мысль никогда не спит, но бесцельно блуждает по кругу, пытаясь схватить за хвост и вчерашний, и завтрашний день».

Здесь нет ничего настоящего:

«…Всё здесь не то, из чего сделано. Любовь из сахара, ненависть из пластмассы».

Но при этом здесь активно копошится некая квазижизнь квазисуществ:

«Куда ни взгляни — всюду кишит какая-то пестроцветная, неразумная жизнь».

Это бастион зимы, невероятным образом соседствующий с палящим летом:

«Чёрные моторрад-снегоциклы с рычанием прыгали меж сугробов, а рядом царило красное лето, жестокое лето».

Но и это механистическо-иллюзорное существование разрушается энтропией, разлагается и растворяется в безвидности:

«Неба было уже не видать, только сизая хмарь, затянувшая горизонт. И пейзажи кругом одичали и сделались холоднее: мёрзлая грязь комьями липла к подошвам, бурьян протягивал свои сухие и ломкие ветки, словно хотел уцепить за куртку и немного попридержать».

Всё это вызывает лишь предчувствие неминуемого глобального конца и отчаяние:

«Давайте-ка проверим дверные засовы! Ставни тоже лучше проверить, пока совсем не стемнело, и мир не исчез, сменившись мёрзлым безмолвием арктической ночи. „Тик-так“, — щёлкает стрелка. Её стук отмеряет пределы жизни. Ведь время — это пространство, забытое и бесхозное, и не всякий поверит, что за проживание в нём нужно платить».

Кукла продолжает руководить ГГ и приводит его в среду солдат, похожих на волков воинов того самого Das Ende, Доктора Зимы. В их характеристике отчётливо ощущается инфернально-мертвенные нотки: воюющие против всех «зимние солдаты с окаменевшими лицами», напоминающие белых ходоков из фэнтезийной эпопеи Мартина. Петер становится одним из них. Удивительно, что капитан «волков» по имени Франц, «с глазами, сияющими как ледяные сапфиры», похоже, прекрасно осведомлён о существовании и функциях куклы. А, впрочем, все они проходят по одному ведомству…

«— Разве убивать хорошо? — поразился Петер.

— А ты спроси у своей куколки, — подмигнул ему капитан.

Петер спросил.

И куколка сказала ему».

Когда-то Петер, которого только начала порабощать кукла, был наказан отцом за то, что призывал войну. Теперь война эта разражается, и он становится её неотъемлемой частью — в стране начинается восстание против кайзера. Описание начала конца напоминает миниатюру Эжена Ионеско «Гнев», в котором ничтожное происшествие приводит к ядерному армагеддону:

«„Бункер-бар“ полыхнул так, что утянул за собой сразу несколько злачных районов. А там по цепочке пошло-поехало. На окраинах начались волнения, следом заштормило ремесленный люд, в Гёттенберге повесили церковного старосту, в Лимме торговцы погромили ряды чужаков, Розендорф в ответ пошёл войною на Лимм, соседний гау Вюрцхоф вспомнил про спорный надел в Розендорфе… Хох-хох! Всё что криво напилено да худо сколочено — отправится в печь!»

Отныне бал правят Зима и смерть:

«Танцуют все! — объявил Франц, выступая из снежного вихря».

Это предельно трагичный, практически, безнадёжный финал. Более того — он перебрасывает жуткий мостик от героя сказки к нам, читателям. И мы понимаем, что между его выморочным иллюзорным миром и нашим, якобы реальным, есть слишком много пугающих соответствий.

«Петер здесь.

Он не видит.

И мы тоже — ничего не увидели».

При всём этом тотальном мраке рассказ написан удивительно поэтичным слогом. Фактически, это поэма в прозе. Во всяком случае, метафорика, как и всегда у Рейнмастер, на высоте, искусно рисуя тревожно-гнетущую, но очень яркую, впечатывающуюся в сознание картину:

«Печально, с тихим и скорбным шелестом смыкались ветви над чёрным зевом колодца. Из-под мшистых камней сочилась вода — прямо под узловатый корень дряхлого дерева, облепленного, словно опухолью, губчатой плотью трутовика».

Критиковать вещь, практически, не за что. Разве что мне не хватило в самом конце образа убитой Лизхен, растворяющейся в стираемом сознании Петера, что подчеркнуло бы глубину и безнадёжность его падения. Вероятно, можно было бы дать несколько больше внутреннего монолога героям, чтобы их мотивация и духовное состояние проявились яснее. В остальном же вещь великолепна, но вот читать её для развлечения категорически не рекомендую.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Аллегория жизни и смерти

Отзыв на рассказ Владимира Хохлева «Падение образа»

https://hohlev.ru/proza/vladimir-xoxlev-padenie-obraza

Маленький текст, который автор позиционирует как «ассоциативную прозу», содержит множество смыслов. Они плотно спрессованы, почти не разделены, напоминая кусок слоистого минерала, щеголяющий разноцветьем структурных паттернов на изломе. Причём кусок вовсе или почти не обработанный — это цепочка впечатлений, ассоциаций и образов без сюжета и кульминации. Однако с чёткой мыслью и финалом.

В этом отношении прозаический текст Хохлева более схож со стихотворением (хотя это не совсем ритмическая проза). По смыслу и заложенным эмоциям он мне напомнил стихотворение Виталия Коротича «Переведи меня через майдан», где образ пёстрой и меняющейся торговой площади — аллегория бурной, наполненной разнообразием форм человеческой жизни, трагично и безысходно обрывающейся в последней строке.

Рассказ Хохлева начинается в мастерской художника, по которой «задумчиво ходит» главный (или уж лирический) герой — маленький мальчик Петя. Он пытается постичь искусство живописи, рассматривая картины и одновременно переносясь в те места, которые они изображают: Париж, Гамбург, Нью-Йорк, Царское Село, Алтай… Это путешествие души по призрачным локациям немного напоминает по технике описания путь в Тенях из «Хроник Эмбера». Ну а что — Роджер Желязны был тонким поэтом и ярким представителем постмодерна прошлого века, хоть и писал фантастику.

Как бы то ни было, рассказ представляет собой поток образов, рождённых в сознании мальчика под влиянием внешних впечатлений — сцен, отображённых в искусстве и взятых прямо из реальной жизни. Такое чувствование несёт художественный метод, именуемый сенсуализм — эстетика ощущений, тонкое переживание момента в деталях. Большими мастерами его были японские писатели — Кавабата Ясунари, Юкио Мисима. Не случайно в рассказе Хохлева упоминается японский сад камней — мини-модель мироздания:

«Какая польза от камней на берегу Финского залива? В лесу? В садах Японии?»

Однако в какой-то момент чувственное познание мира переходит у ГГ в его философское осмысление. Правильно — мальчик растёт, хотя сюжетно он как бы продолжает пребывать в мастерской, но читатель шестым чувством осознаёт, что на самом деле ГГ проживает жизнь.

Петя теряется в мощном потоке образов, внешне никак не складывающихся в единую картину:

«Мир не может быть безобразным. Но зачем столько образов? Различий?» Он пытается сложить её, задавая вопросы: «Почему жук блестит? Зачем крылья стрекозы пропускают свет? Для чего комар пищит? С какой целью? Чтобы предупредить о своем приближении? У каждого предмета или явления своя задача, своя миссия. Свой образ!»

Образы с картин сменяются сценами из реальной жизни: Куба, Москва, Петербург… Более того, тонкий сенсуализм местами переходит в приземлённую публицистику, бичевание уродливых бытовых проявлений:

«Петя собирает в большой пакет. Несет к пухто. Пацаны гогочут и плюются. Главный крутит пальцем у виска. Привыкли жить в грязи и не уюте. Всем всё „по барабану“. Главное — деньги! Какая красота, какие субботники? Вы с ума сошли. Мусор — дело мусорщиков. А мы — свободные люди».

Ничего страшного — такое делал и тот же Кавабата, но менее стройными и красивыми от этого его вещи не становились. Не портит текст и декларация эстетических воззрений автора, отвергающего БЕЗобразность модерна в пользу природных форм:

«Жан Огюст Доминик Энгр писал „Источник“ 36 лет. Почему так долго? Чтобы добиться гармонии линий, цвета. Гармонии женского образа. Красоты. Чего добивался Пикассо, изображая женщин? Падения красоты. Безобразия. Уродства прекрасных женских тел, созданных Богом совершенными».

Образ — порядок, его отсутствие — хаос:

«Без образность — отрицание любви. Отрицание жизни. Гармонии вселенной».

Впрочем, разбираемый рассказ в некоторых аспектах сам близок к модернизму, точнее, к сюрреалистическому взгляду на мир — Сальвадор Дали упомянут тоже совсем неспроста. Ведь его творчество, хоть и запечатлевало безумие, в деталях было сугубо реалистичным.

И разбираемый рассказ радует парадоксальными, но метафорически точными определениями явлений:

«Небо распростерто. Капля центростремительна. Одуванчик центробежен»;

неожиданными ассоциативными твистами:

«Петя рисует бабушку. В роговых очках. Морщинистые, натруженные руки. Внук-вождь погиб в бою с бледнолицыми. В долине Юта. У хребта Уосатч»;

лапидарной, но неожиданной экспозицией:

«В Париже душно. Разносчики еды — в тонких футболках. Дети — в фонтанах».

Но через созерцание жизненных форм ГГ пытается постичь их глубинный смысл. И всё яснее угадывается в них Высшая благая воля Творца:

«Почему купола церквей похожи на капли? На луковицы? На шлемы воинов? Что в этих образах общего? Еще похожи на огоньки свечей. На листья липы».

Сценка удачной рыбной ловли ГГ очень знаменательна — рыбарь Пётр, апостол, трижды отрёкшийся от Христа, но ставший ключарём Царствия Небесного…

Но путь ГГ подходит к концу: из волшебного мерцающего марева петербургской белой ночи он возвращается к началу:

«В мастерской известного художника гаснет свет. Неожиданно. Петя засыпает. Без снов — до самого утра. Мальчик очень устал искать. Что?»

Финал не столь трагичен, как в стихотворении Коротича: «А поля не было, где кончился майдан». Мальчик просто заснул. Но он проснётся. Мы все заснём в этом пёстром, многообразном, страшном и прекрасном мире, и проснёмся — в мире ином, наполненном другими, но ещё более прекрасными формами:

«Мир — образ. Жизнь — многообразна. Любовь образует новую жизнь».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Игры бессмертных в канун армагеддона

Рецензия на роман Алины Леднёвой «Тёмное пламя. Том 1.»

https://author.today/work/437224

Фэнтези — жанр коварный, особенно для увлечённых им авторов, обладающих литературным талантом и буйным воображением. Коварный прежде всего тем, что при конструировании фэнтезийных миров легко можно потерять чувство меры и баланса, и тогда произведение может переусложниться деталями и в результате с трудом усваиваться читателями. При этом сам по себе текст может быть написан на высоком художественном уровне, а показанная в нём авторская вселенная — яркой, причудливой и оригинальной.

Всё это — хоть и не в полной мере — можно применить к первому роману из цикла Алины Леднёвой о мире Элиндар. Во всём произведении чувствуется, что автор видит свой мир весьма объёмно и фактурно, что она любовно выписывает своих героев, тщательно продумывает им сюжетные линии и бэкграунд. С другой стороны, часто забывает, что читатель не видит картину в той же полноте, и иной раз он просто не понимает, что перед ним за декорация и что именно на её фоне происходит.

Впрочем, основные узлы фабулы и сюжета ясны: это классический фэнтезийный мир, очень напоминающий толкиеновское Средиземье — с эльфами, гномами, орками, людскими королевствами, и многообразием отношений между этими расами. Все они, в целом, тоже соответствуют заданной Профессором классике: эльфы остроухи и живут очень долго, гномы трудолюбивы, жадны и враждуют с эльфами, орки не слишком умны, зелены, клыкасты и драчливы (правда, есть среди них и «хорошие» фракции, союзные людям и эльфам).

Что касается местных политических интриг, их хитросплетение напоминает, скорее, тёмное фэнтези в духе Мартина и его последователей — борьба за власть и влияние, политические союзы, династические браки, коалиции, заговоры, предательства и войны. Но есть и чисто толкиеновская романтика великих любовных историй людей и эльфов. Мир этот имеет некую константу, ось, на которой он вращается — Изначальное Древо, в котором просвещённый читатель легко усмотрит вариант мирового Древа. Вернее, к началу повествования оно уже погибло в результате чреды разного рода катастроф, оставив, правда, множество отпрысков, и миру грозит конец из-за нашествия первозданного хаоса, который едва сдерживает Радужная Завеса.

Перед нами в подробностях предстаёт история этого мира вплоть до циклопических войн, вызвавших тектонические изменения планеты, стоящей теперь на пороге армагеддона. В описаниях этих порой прорывается мрачная и тревожная поэзия:

«И уже третью декаду каждый день раскалённый добела косматый солнечный шар висел на бледно-синем небе без единого облачка».

В этом есть что-то библейское… Хотя космогония, как видим, не слишком оригинальная, однако эта классическая схема смещается из-за того, что даже перед лицом гибели всего мира, существующие в нём бессмертные Старшие и их потомки не прекращают своих изощрённых игр. Просто потому, что им скучно. Собственно, весь сюжет и определяется интригами этих могущественных существ, суть которых далеко не всегда понятна героям, а уж тем более читателям.

И дело даже не в сложности устройства вселенной. Да, такое качество у неё есть, но это, скорее, достоинство, а не недостаток. Автор конструирует свой мир подробно, до мелочей, с выдумкой, но все его детали и тенденции выглядят вполне логично, что для романа фэнтези большой плюс. Хотя иногда плотность экспозиции, например, в разговоре Рэйвен и Мориона в первой главе, способна перегрузить читательское внимание.

В частности, мистическая составляющая и пантеон богов и полубогов этого мира выглядят интригующе. Но всё же простые упоминания этих существ мало что читателю дают. Хорошо, когда им сопутствуют объяснения:

«Культ Мораг — богини смерти, например, — сказал как-то Морион. — Они практикуют изуверские ритуалы, потому что телесные страдания и мучительная смерть — источник для магии Распада. Но самый изощрённый, пожалуй, культ Аласты — богини мести. Их цель — заставить страдать так, чтобы смерть казалась избавлением».

Это, кстати, здорово напоминает то, как Лев Гумилёв описывал антисистемы… Однако такие комментарии прилагаются далеко не ко всем упомянутым подобным персонажам. При том, что некоторые из них, будучи изначально бессмертными существами, вполне зримо присутствуют в мире. Например, князь Ниеллен влюблён в полубогиню (если я правильно понял) Стратим и ищет её, как живую женщину. Хотя статус её и функции из текста не очень понятны, хорошо бы обозначить их чётче.

Красива, необычна и глубоко проработана, судя по всему, важная для сюжета легенда о происхождении оборотней, имеющая отношение к той же Мораг. Не менее интересна история тёмного магического ордена Эр-Тирион, правда, даётся она ближе к концу книги, хотя сам по себе орден и его члены фигурируют в ней с самого начала.

Но вот другие обитатели этого мира зачастую лишь упоминаются, и разобраться в этом смешении Старших, варданов, филидов, пришельцев-ингров и прочих, в их истории и взаимоотношениях иногда сложновато. Особенно когда автор пренебрегает подробными объяснениями обстоятельств, лишь перечисляя их:

«Дело оставалось за малым: найти этот летающий остров Великого Мага Невлина и ту женщину, что откроет Сандаару доступ в Кербенну при помощи этой геммы. А ещё нужно будет восстановить посох Невлина, сломанный в последней битве Эпохе Тьмы. И в этом без помощи Фаэррона не обойтись… Весь вопрос в том, захочет ли князь Логрейна помочь».

Ещё более спорный момент — весьма размашистый таймлайн: роман начинается за три сотни лет до его основных событий и действия появляющихся в прологе персонажей — королевского бастарда Тайрена, у которого безродная пассия покойного короля Аластрима отняла престол, и мага Рангона — напрямую влияют на дальнейшее развитие сюжета. Эти персонажи, представленные довольно подробно, дальше не появятся, но о них ещё не раз вспомнят. А вдобавок в романе действуют и долгоживущие эльфы, некоторые — современники событий, которые краткоживущим представляются легендарной древностью. И то, что для одних персонажей давняя история, для других — памятное личное прошлое. Плюс периодически даётся подробное описание их крайне запутанных родственных отношений. Из-за всего этого возникает диссонанс точек зрения, порой вводящий читателя в лёгкий ступор. Но это же придаёт дополнительную сложность и фактурность повествованию.

Сложности ему добавляют и флешбэки, некоторые из которых тоже касаются отдалённых по времени событий. Вдобавок они набраны курсивом, большие куски которого тоже несколько затрудняют чтение.

И вот на этом пёстром и довольно запутанном гобелене появляются главные герои романа: князь эльфов Арденского Леса (привет из Эмбера Желязны) Морион, его дочь Рэйвен — маг камней и металлов, её друг детства искусный в магии растений Риан и другие. Следует отметить, что в целом персонажей Леднёва рисует на вполне достойном уровне. У них есть своя сложная история, напрямую влияющая на сюжет, свои уникальные характеры, часто противоречивые, да и отношения между ними обычно неоднозначны и сложны.

И это касается не только главных, но и второстепенных героев, к примеру, «дамы-вамп» Эмор, вроде бы жестоко играющей с юным Рианом интриганки, а с другой стороны, похоже, влюблённой в него. Интересны и отношения Рэйвен с князем Логрейна Фаэрроном — между ними явно намечается нестандартное для такого сюжета романтическое напряжение. Очень интересен и колоритен образ князя Ниеллена, имеющего репутацию жесткого и коварного пирата, однако явно куда более сложного. То же можно сказать и про многих других персонажей.

Да и описываются персонажи, даже проходные, тоже ярко, оставляя чёткие маркеры для их узнавания:

«Вириэна — высокая, стройная, словно сотканная из лунного света. Рядом с ней Эсме — медноволосая, с шалыми зелёными глазами и изогнутыми в призывной полуулыбке полными яркими губами выглядела той, кем и была — портовой девкой».

С другой стороны, персонажей явно многовато для относительно небольшого объёма романа: такое их количество было бы уместно в обширной эпопее, наподобие мартиновской «Песни льда и пламени». Но в разбираемом произведении линии персонажей, по которым непрестанно скачет фокал, вроде постоянно возникающего во вставных интермедиях тёмного мага Сандаара, порой выглядят довольно куцо и даже оборванно. Впрочем, это же всего лишь первая книга цикла…

Перегруженность разного рода деталями явно не идёт на пользу развитию сюжета. В нём слишком мало неожиданных твистов, а те, которые всё-таки случаются, зачастую уже анонсированы и объяснены заранее и не производят шокового впечатления. То же касается и действия. Я понимаю, что автор может не любить и не хотеть описывать боевые сцены или напряжённые погони, но можно было бы сосредоточиться на том экшене, который ей нравится, и в сцене, например, магического бала больше текста отдать действию, а не описанию нарядов персонажей.

Восприятие читателем развития интриги местами тормозится и из-за упомянутых полунамёков на обстоятельства и персонажей, ему незнакомых. И вообще, диалоги довольно велики, и их много. Хотя при этом написаны они очень неплохо, почти не сбиваются на книжный стиль, просматривается явное стремление автора отобразить индивидуальность речи героев:

«Да он даже труда себе не дал задуматься, — хмыкнул старик. — А с чего это король эльфов вдруг стал ему помогать. Принял как должное. А вот Вириэна всё продумала. Сначала папеньку уговорила Грайвену помочь. Чтоб не голодранец безродный руки её пришёл просить. Да не учла, что гонор папашин окажется посильнее отцовской любви. Отрёкся Аэрион от дочки и проклял обоих».

Даже внутренние монологи героев часто написаны с изменением стиля и ритма под конкретную ситуацию:

«Напряженным пока выходило их общение, и слегка болезненным для самолюбия Рэйвен. Но это и привлекало — с таким стилем общения ей редко доводилось сталкиваться до сих пор. Да и кто рискнёт-то княжну Арденского Леса задевать да провоцировать? С какой-такой целью? Да и она сама так вот взяла, да и позволила в таком тоне с собою разговаривать. Любому желающему, ага».

Иные описания просто вот очень красивы — например, ледяного сада, который Риан создаёт на магическом турнире. А от других веет настоящей колдовской жутью:

«Туман спал, мгновенно, словно сдернутое чьей-то рукой покрывало. Разошлись и клубящиеся тучи, обнажив черное, беззвездное небо и луну — огромную, белую, окруженную мертвенным голубоватым свечением. Риан пригляделся к цветам и согнулся в приступе тошноты: они оказались руками мертвецов, тянущимися из земли. Мерцание исходило от полупрозрачных червей, густо облепивших кости с остатками гниющей плоти».

Вообще, к стилистике произведения претензий меньше всего — несмотря на часто использующиеся не слишком оригинальные метафоры. Но оригинальность таковых для фэнтези вовсе не обязательна, тем более что в данном случае они в большинстве своём чисты, точны и ненавязчивы:

«Некоторое время они молчали, вслушиваясь в шелест травы и листьев и вдыхая усилившийся к вечеру аромат мяты с ноткой полынной горечи. Лёгкий ветерок от озера наполнил воздух и влажной прохладой, с едва уловимой предгрозовой свежестью».

Ещё меня порадовали оммажи и аллюзии на произведения предшественников-фантастов. Уже были упомянуты Толкиен, Мартин и Желязны (в мире Элиндар, кстати, тоже есть хождение сквозь Тени). Но мелькнула и отсылка к братьям Стругацким:

«На верхних смотровых площадках Тёмных Башен размещались большие серые кристаллы, которые излучали что-то такое, что вблизи находиться было почти невозможно».

Есть даже, вроде бы, скрытая цитата из «Твин Пикса» Дэвида Линча: «Там почти всё — не то, чем кажется».

Симпатичны мелкие яркие детали, разбросанные по сюжету и делающие его глубже и фактурнее: ручная мантикора, значение сложной системы танцев, «доски военачальников»… Или интересные местные неологизмы, вроде «гномовитости». Местами проявляется тонкий юмор, как в «предсказаниях» Рангона, явно пародирующих катрены Нострадамуса.

Текст, конечно, требует тщательной корректорской вычитки, особенно в части расстановки запятых и оформления прямой речи, да и просто опечатки встречаются. Но в целом мы имеем очень достойный образец современного фэнтези, который, несомненно, найдёт множество благодарных читателей.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Мощение дороги в ад

Рецензия на роман Павла Крапчитова «Третий глаз»

https://author.today/work/341423

Удивительно читать фэнтези от автора, у которого до того читал то интеллектуальную хронофантастику, то чистый постмодернизм. Вроде бы, иные и сюжет, и вторичный мир, и конфликт, и персонажи — а всё же не покидает ощущение узнавания почерка и интонации. Наверное, потому что в «Третьем глазе» демонстрация магического мира не самоцель, а фон для ответов на те же самые, что и в других произведения Крапчитова, вопросы. Не побоюсь слова «вечные».

Впрочем, сам этот мир подан ярко и выпукло, хотя фабула романа довольно проста и даже не слишком оригинальна для фэнтези:

«Молодой маг-студент, исключенный из Академии, расследует похищение дочери торговца зерном. Ему противостоит маг-ученый. Он проводит тайные эксперименты, цель которых сделать людей лучше».

Однако построенный на ней сюжет крепок и вызывает немалый читательский интерес. В королевстве, где волшебство — обычное дело, один вид магии, однако, находится под безусловным запретом:

«Десятки магов по всему королевству Леонардинов пытались развить в себе ментальные способности. Их наказывали, лишали званий, отправляли на общественные работы, но то тут, то там уличали какого-нибудь бедолагу в противоправном стремлении проникнуть в мысли других».

Но, как водится, запреты и риски определённых людей не останавливают — тем более тех, в ком способность к менталистике заложена от природы. Вроде главгера романа — студента-недоучки арха Алеханрда Дорвара. Приставку «арх» к имени он имеет право носить, поскольку принадлежит к элите этого общества. Однако он рассорился со своим отцом и поддерживает отношения лишь с братом, а сам прикидывается простолюдином, ибо так жить легче. Будучи не развитым менталистом, он, хоть и не афиширует свои способности, подрабатывает с их помощью по мелочи, разыскивая потерянные вещи и помогая людям в прочих подобных проблемках.

В целом жизнь у него неплохая: есть крыша над головой, еда и отношения с доброй и привлекательной квартирной хозяйкой Софи, занимающейся изящным цветочным бизнесом. Однако, хоть прямо об этом и не пишется, во внутреннем монологе ГГ очевидна некая неудовлетворённость. Он ощущает в себе скрытые силы, но не знает, как их развить — да и боится это делать. Может, из-за этой тоски он предаётся тому, что в нашем мире называется «лудоманией» — хотя у него она протекает в лёгкой форме, но за карточным столом он сидит довольно часто.

В отличие от него, главный антагонист — магистр магии и преподаватель Академии Виго Терасус, природными задатками менталиста не обладает. Но он жаждет их получить и ставит тайные эксперименты, опираясь на доставшуюся ему в студенческие годы половину запрещенного трактата. Об этом рассказывает мрачный флешбэк, интересный сам по себе, напоминающий историю Смеагорла-Голлума у Толкиена. Причём цель экспериментов магистра, вроде бы, вполне положительна:

«Если бы ты знал, сколько тьмы в людях! — продолжал вещать Терасус. — Эта тьма толкает людей совершать самые мерзкие поступки: обман, убийства, прелюбодеяния… И самое обидное, что по мере жизни человека эта тьма растет. Никто из нас не становиться лучше с возрастом, так ведь?»

Маг воочию видит эту тёмную область в своих подопытных и, пользуясь трактатом, пытается ограничить её.

«…Зло не приходит со стороны. Оно прорастает из самого человека. Поставь на пути тьмы непреодолимую преграду, и мир вокруг изменится. Исчезнут обман, убийства, прочие преступления».

И у него даже получается — но на время, а потом тьма разрастается и захватывает подопытного полностью. После чего маг его убивает (подопытные — преступники или деревенские девушки, приехавшие в город на заработки, так что их никто не хватится) — нельзя же выпускать к людям такое чудовище. Да и лишнего наговорить могут.

Пока Алех играет в карты, любит Софи и подрабатывает мелким сыском, а Терасус продолжает свои злодейские эксперименты, вокруг них начинается тайная свистопляска с участием королевского двора и местных спецслужб. Дело в любовно-дипломатической интриге с эльфийской принцессой, которую следует скомпрометировать. И сделать это, по решению тайных кукловодов, должен ничего не подозревающий бедняга Алех, которому подстраивают крупный проигрыш и вынуждают тем самым сотрудничать с Тайной службой. Однако тот, чтобы выплатить долг, берёт крупный заказ у богатого торговца — разыскать его пропавшую дочь (читатель почти сразу догадывается, что она попала в число подопытных злодейского магистра, так оно и есть).

Сюжет вертится вокруг всех этих обстоятельств и, как сказано, он достаточно захватывающий. В конце концов Алех попадает в лапы Терасуса, который в восторге, что в кои-то веки заполучил для эксперимента хоть слабого, но мага. Однако это выходит магистру боком: при не прояснённых в тексте обстоятельствах часть существа молодого человека, в которой, очевидно, содержится его дар менталиста, прорывается в разум злодея и захватывает его, отчего тот гибнет. Алех теперь имеет все его знания, он разделался с своими долгами, да ещё получает предложение поработать на Тайную службу, а девушка Ло спасена…

Только нет в финале ощущения хэппи-энда — поставленная проблема остаётся неразрешимой. Ведь Терасус и правда имел благие намерения, но всем известно, куда ведёт вымощенная подобными намерениями дорога… Он покусился, ни много ни мало, на свободу воли — важнейший дар, отличающий человека и ставящий его выше всей прочей твари. То есть, магистр совершил, пожалуй, наиболее страшное преступление против человечности.

И, несмотря на спасение, зло затопило Ло, познавшую уже тёмную радость убийства. Это больше не простодушная влюблённая девушка, а хитрый монстр в её образе, и её дальнейший путь выглядит предельно мрачно. Непонятно, и как на Алехе скажется проникновение в личность и овладение знаниями тёмного мага…

Вообще, открытый финал оставляет некоторое чувство неудовлетворённости и желание узнать продолжение истории.

Роман обладает как несомненными достоинствами, так и недостатками. Сюжет в первой его половине развивается неторопливо, изредка перемежаясь экшеновыми сценами, к примеру, напряжённой азартной игры. Но со второй половины темп повествования начинает ускоряться и к концу приобретает уже хорошую динамику. Такой контраст может быть и авторским приёмом, но, на мой взгляд, он создаёт не слишком устойчивую конструкцию текста.

Зато мне понравилось, как в кульминации был обыгран донельзя заезженный штамп с экспозиционной речью главгада, якобы обезвредившего протагониста:

«— Хм, — сказал Терасус и рукой остановил своего помощника, который уже схватил пленника за щеки и приставил воронку к его губам. — А ты знаешь, Аристо, пожалуй, этот объект заслуживает, чтобы узнать, в каком эксперименте ему доведется принять участие. Он же не преступник, не какая-то безмозглая деваха с мануфактуры. Он маг, доучился до второго курса Академии! И потом, когда у меня еще будет такая аудитория?!»

Это выглядит вполне логично и обоснованно — как и вообще вся развязка в лаборатории Терасуса. То же можно сказать и о большинстве сюжетных твистов, хотя встречаются и не слишком удачные решения. Например, упомянутая интрига с эльфийкой странновата, да ещё, при своём впечатляющем начале, не заканчивается практически ничем. И вообще эльфы появляются только ближе к концу романа и почти сразу исчезают без особых последствий для сюжета. Не очень понятен и твист с двойной засадой — это чистая и в таком случае довольно неестественная случайность или часть многоходовки Старика? Но тогда какой в ней смысл? Не «выстрелило ружьё» в виде трактата о менталистике — в тексте прямо напрашивается твист с появлением нынешнего владельца первой его половины, однако его нет.

В том числе и из-за этого некоторые потенциально очень яркие и перспективные персонажи не получили должного развития — например, пронырливый помощник ректора академии Брухо (оммаж Кастанеде оценил) или глава Тайной службы Старик, или та же Софи. Хотя с персонажами автор работать явно умеет и любит, его «фишка» — тонкий психологизм, напрямую влияющий на их мотивацию.

Прекрасно воссоздан и вторичный мир — тут удачно играет смешение магических и реалистических деталей, к примеру, соседство в одной реальности фэнтезийных эльфов и обычных цыган. Или вот описание магической академии вполне реалистично для любого студгородка нашего мира:

«Здесь располагались учебные корпуса, здания с квартирами преподавателей, кампусы студентов, огромный стадион, и не менее огромные подземные помещения, где находились лаборатории и учебные полигоны. А еще имелись столовая для всех, ресторан и два кафе для тех, кто хотел поесть чего-то особенного, бытовой комбинат с баней и прачечной и множество других мелких построек хозяйственного назначения».

Правдоподобна и структура этого социума — его обусловленная отношением к магии сословность, превосходящая в этом отношении даже магическое сообщество в мире Гарри Поттера:

«Маг — простолюдин. Просто невозможное сочетание! Современная наука считала, что только тот, в ком течет хотя бы капля крови арха, может видеть эфир и управлять им».

Остроумно приближают этот мир к реальности мелкие детали, вроде проблемы с семантикой слова «последний» и замена его на «крайний» — получается, в мире магии тоже есть суеверия, мало отличающиеся от нашей реальности.

Оригинально воссоздаются магические практики, например, основание медицины — деление организма на Кожу, Мякоть, Ядро и Ауру, или приёмы «плетение», «время назад» и «время вперед». Или психологические аспекты работы с магией:

«…Как убеждали в Академии преподаватели, вначале важна концентрация внимания на правильных событиях. А потом подсознание человека выполнит свою работу, и ответ придет сам собой».

Чувствуется, что автор много думал и работал над этими деталями, добиваясь их логичности и достоверности.

Что касается стилистики, то она обычна для Крапчитова — то есть хороша. В процессе чтения практически не случается претыкания на стилистических неувязках или неясностях. Описания локаций ярки и наглядны:

«За воротами рынка начинался особый мир. До ворот, казалось, что люди вели себя очень тихо, словно не обладали способностью говорить. После ворот они вдруг обретали эту способность. Говорили все и сразу. Расхваливали свой товар торговцы за прилавками, с ними спорили о цене покупатели. Предлагал выпить ключевой воды водонос. Велеречиво излагал свое требование денежной милости проповедник, обходивший ряды. Свистел вдогонку каким-то мальчишкам стражник. Ворковали голуби на крышах прилавков. Чирикали воробьи, собиравшие крошки на земле».

В общем, читается роман легко, чему способствует и мелкая нарезка на главы, которые недаром названы «сценами». Хотя следует оговориться, что иногда такое деление выглядит искусственным: например, серия «сцен» о заточении Ло, фактически, представляет собой один большой эпизод.

Подытоживая, роман оставляет вполне благоприятное впечатление и побуждает просить у автора продолжения.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Странная история археолога Бубликова и викинга Торера

Рецензия на повесть Артура Болена «Меч Рюрика»

https://author.today/work/504921

«Остерегайся ночью ходить на болота, когда силы зла властвуют безраздельно!» — фраза из классического английского детектива стала слоганом этой повести. Почему нет, ведь если «Собака Баскервилей» явилась непосредственно из готического романа, то и «Меч Рюрика» носит отчётливые признаки этой литературной традиции. Даже жуткая дама в белом есть, однако она вовсе не изящное и зыбкое готическое привидение, а кошмарный, но реальный, почти плотский образ из кровавых времён. Из готики и леденящая кровь давняя история помещика-оккультиста Дурова.

У меня по мере чтения даже возникла мысль — не относится ли эта вещь к совершенно новому поджанру, который можно было бы назвать «деревенская готика»? Ну и что, если она создана на родном славянском материале. В конце концов даже «американская готика» есть, почему бы не быть славянский (хочется растечься мыслию по поводу давних исторических связей славян и готов, но это вряд ли тут уместно). В любом случае повесть носит признаки и славянского фэнтези, ибо тема её — история изначальной Руси и славянское язычество, прорывающееся в нашу современность. Конечно, язычество не аутентичное, а его современная реконструкция, да и история в основном фольклорная, но для фэнтези это нормально. Даже для городского — ибо это оно и есть, хоть большая часть действия повести происходит на лоне деревенской природы.

Как известно, начало поджанру городского фэнтези положил никто иной, как Михаил Афанасьевич Булгаков, и его дух буквально витает по всему тексту — в виде и скрытых аллюзий, и прямых оммажей, и просто упоминаний. Однако не Булгаковым единым: вещь демонстрирует влияния множества предшественников. Гоголь — а куда без него в русском мистическом хорроре. Стивен Кинг — невозможно и без «короля ужаса». Разумеется, тут и «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона, и другие произведения на тему трагического раздвоения человеческой личности. Даже «наше всё» — в виде «Песни о вещем Олеге», да и другие отсылки к Александру Сергеевичу имеются.

При этом история подана в модной обёртке псевдодокументалистики — что близко автору, профессиональному репортёру. Недаром в тексте мелькают часто возникающие в информационном пространстве Петербурга фамилии Кумарин или Вишневский, а в одном из героев угадывается известнейший (к сожалению, покойный) криминальный публицист и писатель. Да и сам автор под своим настоящим именем упоминается в качестве питерского журналиста.

Всё это очень здорово, но имеет и другую сторону: структура «Меча Рюрика» становится весьма сложной, я бы даже сказал, переусложненной. Это, если можно так выразиться, обрамление в обрамлении: в начале некто по имени Александр Сергеевич Пушкин (sic!) предлагает известному журналисту исповедь своего знакомого — участника громких и кровавых событий, произошедших несколько лет назад в идиллическом городке Кривич (сразу же возникают древнерусские ассоциации) и «в псковской деревеньке Мыза, что стоит в излучине реки Великой на живописном холме».

Исповедь человека по имени Артур (да-да, как псевдоним автора) создана в виде романа от первого лица. Но ближе к финалу роман Артура обрывается, и история излагается уже от третьего лица. А дальше от того же лица идёт описание расследования, проведённого журналистом Андреем. Плюс имеется вставная новелла в виде древней рукописи о преступлении Харальда. А некоторые сюжетные узлы поданы в речи проходных персонажей, что создаёт, помимо прочего, эффект ненадёжного рассказчика. И все эти перескоки фокала, изменения точек зрения, разнородные стили подачи порождают изрядный композиционный сумбур.

С другой стороны, они создают и впечатление документальной достоверности — эффект, который использовал ещё Уилки Коллинз, показывая историю с точки зрения разных персонажей со своим взглядом на события. Позже этот приём гениально реализовал в новелле «В чаще» Акутагава Рюноскэ. Как бы то ни было, по форме «Меч» напоминает криминальный репортаж с прямой речью разных спикеров и цитированием документов. Чего, по всей видимости, автор и добивался, хотя устами ГГ-рассказчика уверяет обратное, но на то она и литература эпохи постмодерна:

«…Я решил облечь историю в художественную форму, чтоб не мучить себя соображениями полной идентичности. К тому же документальный реализм некоторых сцен выглядел бы отвратительным. С другой стороны, надеюсь, я сумел уберечь себя от излишней пылкости воображения: ретушируя некоторые детали в силу эстетической необходимости, я даю слово, что сохранил правду в целом. Не я виноват в том, что правда оказалась чудовищной».

Однако это не просто мистический триллер, наподобие схожего по структуре «Дракулы» Брэма Стокера. Повесть имеет глубокий подтекст — психологический, мировоззренческий, иногда остросоциальный и даже богословский. И раскрыться ему позволяют как раз главные персонажи: переживающий кризис среднего возраста и переоценку жизни рассказчик Артур; археолог Михаил Бубликов — Мишка, копающий (довольно варварскими методами, надо сказать) курган, который легенда называет могилой Рюрика, хоть на самом деле это не так; и деревенская девушка Яна, потомственная ведьма. Но по мере развития повествования начинает закрадываться подозрение: не олицетворяют ли все они разные аспекты личности ГГ-рассказчика — подобно тем, которые разбегаются в разные стороны в финале «Степного волка» Германа Гессе?.. Нет, в повести это прямо не прописано, но слишком уж в унисон играют герои, понимая друг друга с полуслова и действуя вполне синхронно.

Сам сюжет достаточно прост и традиционен для такого рода произведений: древний роковой артефакт, в котором заключена злая сила, подчиняет себе нашедшего его, заставляет совершать злодеяния и в конце концов губит. Этот посыл разрабатывали ещё романтики, а упомянутые авторы готического романа продолжили. А уж в современном тёмном фэнтези «злой» артефакт — расхожий элемент. Показателен и источник этого зла — древнерусское язычество, нарисованное, как уже упоминалось, довольно условно, но впечатляюще. И без пиетета:

«…Доблесть, мужество, сила! В наш век повального гедонизма — добродетели безусловно притягательные. Только напрасно обольщаетесь, господа. Черти они и есть черти. Хоть Одином его назови, хоть Вельзевулом. И задача у них всегда одна — погубить!»

Интересно, кстати, что в истории фигурирует Рюрик, даже описанный в повести курган явно навеян образом известной Шум-горы, которую считают могилой Рюрика. Не впервые встречаю его в отечественном фэнтези в качестве тёмной фигуры из прошлого, тянущей Русь в языческие времена. Не обошлось и без упоминания не менее заюзанной современными российскими фантастами нацисткой оккультной организации «Аненербе». Но в данном случае и это в тему: память о Великой Отечественной и оккупации, под которой жили эти края, в книге возникает постоянно:

«— …Я не человек — я сверхчеловек! Слыхали про таких?

— Полвека назад их тут целая дивизия стояла, пока обыкновенные человеки не выгнали всех вон».

История древняя и недавняя сходятся в современности, и выясняется, что это и не история вовсе, а продолжающийся процесс — борьба со злом, которое в разные времена носит разные лики, но, по сути, одно:

«Да на этой земле лежат кости всех моих предков! Мы били вас тысячу лет назад, и в сорок пятом били вас, и будем впредь бить, пока вы не запросите пощады. Я не знаю, чей у тебя меч, а Рюрик был, да будет тебе известно, первым русским царем и отсюда начиналась и росла Русская держава. Напомнить, что сказал на этой земле благоверный князь Александр Невский?»

Вернёмся, однако, к героям. Артур, оставивший питерский бизнес и бежавший за тихой жизнью в деревню, понимает, что житие его отнюдь не благочестиво, но исправить его у него получается плохо. Особенно это касается того, что в православии называется «блудная страсть». Это вообще типичный для Болена персонаж: побитый жизнью, солидный, состоявшийся, но мучительно ощущающий свою нереализованность, циничный снаружи, но внутри ранимый и с искрой. А Артур «Меча» ещё и видит вещие «тонкие» сны о будущих мистических ужасах.

Очевидно, чувство, что в мире есть «что-то ещё», помимо животных инстинктов и борьбы за лидерство, помогает ему отринуть соблазны, хотя далеко не всегда. И когда юная ведьма Яна в отсылающей к гоголевскому «Вийю» сцене, словно панночка, доминирует над ним, он поддаётся, хотя потом тяжело переживает своё падение.

Яна — ещё один типаж, часто возникающий в произведениях Болена — в повести «Лиззи» и во многих рассказах. Деревенская оторва, тоскующая по лучшей жизни в большом городе и на всё готовая, чтобы попасть туда. Однако Яна отличается от других таких персонажей своим мутным происхождением и очевидными колдовскими силами. И внешностью, доставшейся от отца-турка:

«Это была худая высокая девушка странной наружности. Темные волосы ее, казалось, никогда не знали расчески: лепестки цветов, какой-то сор украшали ее локоны, спадающие на костлявые, усыпанные родинками, плечи; крупный нос с горбинкой, впалые смуглые щеки и глубоко посаженные карие глаза делали ее похожей на цыганку».

Артур какое-то время вожделеет её, но потом приходит в ужас от тьмы, угадываемой в этой девчонке. Яна же явно нацелилась на Мишку:

«Жених хороший, из города. Ученый. Про наши края все-все знает. Ищет он заветный меч заморского принца. Кто меч тот в руки возьмет, у того будет сила немереная. Люб он мне».

Но и её образ двойственен: кажется, порой это и не она, а проявляющаяся в ней некая злая потусторонняя сущность:

«Ошибаешься, христианин. Я не раба. Это ты — раб. Раб Божий. Ты к тому же трусливый раб. Ты придумал себе жалкую мораль, чтобы спрятать свою слабость. Сильный идет и берет то, что ему нужно. А ты не смеешь взять даже то, что лежит перед твоим носом без разрешение своего Господина».

Но наваждение проходит, и Яна вновь становится человеком:

«Ко мне в постель легла ведьма, а убегала в слезах по легкому женщина».

Но главный из этой троицы и, безусловно, самый яркий и сложный — Мишка. Сначала он предстаёт молодым увлечённым учёным, которого не интересует ничего, кроме загадок древней истории.

«Мишка — забавный. Такими любят представлять ученых обыватели с подачи кинематографа. Разумеется, в очках. Разумеется, очки с поломанной дужкой и склеены грязным пластырем. Разумеется, рассеянный. С глазами, в которых отражается не реальный мир, а блуждают и сталкиваются галактики тайн, загадок и прорицательных истин».

Однако находка меча пробуждает к жизни древнее зло — историю брата Рюрика Харальда. Кстати, его злодеяние в повести изложено в двух вариантах: то ли он убил своих братьев Трувора и Синеуса и собирался убить Рюрика, но пал сам, то ли он похитил, изнасиловал и убил любимую наложницу одного из братьев. Может, в такой неопределённости есть некая авторская идея, а может, это и случайность, но смотрится она так же уместно, как двойной финал «Мастера и Маргариты». Во всяком случае, согласно пророчеству, последний из его рода именем Торер должен переполнить чащу злодеяний и принять ужасный конец, после чего проклятие будет снято. И вот:

«Нет больше Мишки. Есть Торер. Коварный конунг с берегов Ютландии. Он равнодушен к деньгам. Власть — единственное, что возбуждает его алчность! Он никак не может себе простить, что много лет назад отдал власть Рюрику и тот стал родоначальником великого государства».

Не очень понятно, кстати, то ли эта личность вселилась в Михаила, то ли проснулась, и вообще, как сосуществуют в одном сознании современный учёный и средневековый злодей. Как бы то ни было, Торер имеет способность подчинять себе людей: к нему присоединяются Артур, ставший дружинником Эйнаром Верным, и Яна, и другие — милиционер, местный алкаш и уголовник-цыган. С этого момента повествование срывается в садистское безумие, описанное не без чёрного юмора. С одной стороны, это напоминает жестокие криминальные комедии, вроде «Прирождённых убийц» Стоуна или «Жмурок» Балабанова, а с другой — это чистая булгаковщина, хулиганство адских сил в, казалось бы, упорядоченном современном обществе. «Викинг» издевается над представителями властей, и многим простым людям этот крышесносный беспредел по душе:

«Торер поднялся и вышел в соседнюю комнату. Вернулся с головой под мышкой. Поставил ее на стол и развернул лицом к капитану. Лицо Василия было запачкано кровью, один глаз закрыт, второй, выпученный из почерневшей глазницы, смотрел куда-то вниз, словно пытаясь отыскать свое тело. Резко запахло тухлятиной».

«Торер был великолепен. Он действительно явился к нам из девятого века и не имел ни малейшего представления о морали и условностях века сего. Его забавлял этот мир, и он глумился над ним с возрастающим цинизмом и изобретательностью. Ура!»

В его лице «всесмехливый ад» восстаёт в нашей реальности со своим злорадным и безумным хохотом, пародией на чистую радость общения с Богом:

«Верь мне! Я хочу спасти вас от страшной судьбы. Слава КПСС! Оставьте мертвых хоронить своих мертвецов. Миру — мир. Берегитесь, он рядом, он видит… Свободу Анджеле Дэвис».

Похоже передавал завывания клевретов тьмы Клайв Льюис в «Мерзейшей мощи», и я не зря упоминаю третий роман «Космической трилогии», предвидящий переход некогда христианского Запада к чистому сатанизму — что мы воочию наблюдаем сегодня. Немало таких актуальных пассажей и в «Мече», к примеру, о причине нынешней популярности викингов и прочих древних головорезов:

«Гнилая Европа не случайно вспомнила о них именно сейчас. Особенно в кинематографе. Напомаженный мужик в бюстгальтере вызывает рвотный рефлекс даже у законченного либерала, хоть он в этом не признается и под пыткой. Народ в Европе соскучился по сильному полу. Сильному! Соскучились не только бабы, но и мужики».

Однако языческий культ доблести приводит к кровавой вакханалии, в которой нет ни благородства, ни чести, ни красоты:

«Я нагляделся в этой жизни на этих самых „викингов“ — век бы их не видеть! Тупые, жестокие ублюдки. К тому же жадные. За копейку удавят».

Вместе с Мишкой-Торером человеческий облик теряют и его соратники, восторженно окунаясь в стихию разрушения и убийства:

«И я стрелял. По бегущим фигурам, по лежащим телам, в лохматую собаку, ошалевшую от ужаса и танцующую какой-то нелепый танец вокруг тела своей хозяйки, в катящийся арбуз, в коляску… Мы в машине тоже выли и кричали, мы тоже погибали, но только с восторгом».

Лишь иногда карнавал огня и крови стопорится — наткнувшись на человеческую твёрдость. В одном случае это пожилой милиционер майор Михайлов, дающий перед смертью суровую отповедь распоясавшемуся «викингу», чем заслуживает его уважение. Другой такой персонаж появляется ближе к концу. Он весьма примечателен и служит отличным дополнением к «коллективной личности» основных героев. Это монах-отшельник Мелхиседек.

У Болена, вообще-то, немало образов твердо верующих православных людей — и священников, и мирян — при этом далёких от сусальных образов «святых старцев». Есть такой и в «Мече» — «прошаренный» деревенский батюшка Арсений. Но отец Мелхиседек от всех них сильно отличается. Начать с его монашеского имени — его носил один из самых таинственных и величавых персонажей Ветхого завета, царь Иерусалима, священник Всевышнего Бога, благословивший Авраама от Его имени. То есть праведник вне и до Заветов, и Ветхого, и Нового. Не знаю, имел ли это в виду автор, наделяя персонажа именем, но для меня тут угадываются богословские глубины, в которые, однако, в рецензии вдаваться не стоит.

Мелхиседек Болена ассоциируется и с другой фигурой из Библии. Доцент кафедры научного коммунизма Дмитрий Гордейчик, блестящий юноша из хорошей еврейской семьи, пережил то же потрясение, что некогда и гонитель первых христиан фарисей Савл. К нему тоже явился Бог и спросил, зачем он восстаёт на Него. В отличие от Савла, ставшего после этого апостолом Павлом, Дима Гордейчик довольно долго сопротивлялся, но и для него это закончилось обращением, принятием имени Мелхиседек, монастырём, потом лесным скитом и пробудившимся даром экзорцизма.

спойлер (показать)

На этом образе квартет главных героев: Артура-Эйнара, Михаила-Торера, Яны и Мелхиседека обретает завершённость.

спойлер (показать)

При отмеченных композиционных недостатках, повесть написана отлично, в фирменном боленовском стиле создания настроения через описание пейзажа. Тихая прелесть природы входит в конфликт с кривляющимся человеческим безумием:

«Наступала та загадочная предночная тишина, когда любой звук разлетался за километр, когда можно было отчетливо слышать взмахи крыла птицы, высоко летящей в небе, или мычание коровы в соседней деревне. Усталая река дымилась в освежающей вечерней прохладе и чуть слышно плескалась на отмелях. В заводях, поросших тростником, крякали и возились утки… С лугов веяло скошенной травой и медовым настоем клевера. Небо серело и медленно наливалось темной синевой».

Но исподволь нагнетается тревожный саспенс:

«Светила полная луна. Дорога была безлюдна. Раза три ее перебегали то ли кошки, то ли куницы, то ли хорьки. Из придорожных кустов жутковато горели красные глаза… лисиц? (волков, Артур, волков! Зачем себя обманывать). Глубоко в лесу дважды с грохотом падало дерево, и я живо представлял себе медведя, который тешит себя силушкой молодецкой перед тем, как выйти на большую дорогу. На небе не хватало только ведьмы в ступе, которая собирает в мешок звезды».

И наконец, в мир зримо вступает чёрная жуть:

«Внезапно сделалось как-то особенно тихо, как в плотно закрытой комнате. Сердце сжал ужас. Я огляделся. Пейзаж был тот же, но он потерял краски, словно цветное кино стало черно-белым. Я испугался, что сейчас грохнусь в обморок, и сел на валун, поросший мхом. Какая-то тяжкая грусть сдавила сердце. Захотелось заплакать, как в детстве, когда ночью из мрака прихожей в комнату заглядывало черное Оно и дышало в лицо смертельным ужасом».

А после особенно кровавой сцены настаёт катарсис: совершенно булгаковская аллегория очищения — апокалиптическая гроза:

«Гроза была. Такая, что и старожилы вряд ли припомнили бы подобное. Свинцово-коричневая туча, навалившаяся с востока, опорожнилась за полчаса с такими ослепительными вспышками и грохотом, словно началось вторжение инопланетян. Вода залила поля в считаные минуты; с холмов текли реки».

Отличны и диалоги, хотя порой они звучат чересчур книжно, но когда через героев вещают потусторонние сущности, это выглядит вполне уместно. Зато в других местах, где ведутся беседы попроще, они и стилизованы под характер и статус персонажей. Вообще-то, такое сопоставление мистической жути и обыденной «бытовухи» тоже вполне в духе Михаила Афанасьевича.

Но всё же главное в повести — не её несомненные художественные достоинства, а мощный и глубокий нравственный подтекст, «природное», идущее от души, а не от умствований, христианство. Может быть, не вполне каноничное, но, безусловно, кристально искреннее.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Тайна венецианской звезды

Рецензия на роман Анны Дашевской «Суперинтендант и его заботы»

https://author.today/work/359620

Очередной роман из цикла «Хроники Союза королевств, год 2183» в целом обладает теми же достоинствами и недостатками, что и разобранный нами ранее «Приключения архивариуса». Однако он во многом и отличается от предыдущего. В нём мы тоже попадаем в Венецию, но если в «Архивариусе» эта тема прошла лишь вставкой, то в этой книге цикла практически все действие происходит в декорациях Серениссимы. И сразу следует сказать, что это одно из самых сильных и впечатляющих достоинств произведения. Видно, что автор не на шутку увлечена венецианской темой, что очевидно, хотя бы, по описаниям, выдающим или личное знакомство с предметом, или, по крайней мере, тщательное его изучение:

«…Сперва долго-долго будет вода, потом из воды начнут торчать связанные попарно бревна, потом появится панорама города… и тут же пропадёт, потому что лодка свернёт в боковой узенький канал».

«В чёрной глади воды отражались разноцветные фонарики и золотые окна дворцов, откуда-то слышалась музыка, с хохотом пробежала компания в масках».

Венеция предстаёт в романе не только в виде ярких уличных картинок, но и сложных социальных отношений среди её жителей, ренессансных интриг местных кланов, а также множества бытовых мелочей, вроде блюд местной кухни. Такое погружение в тему, с тонкой достоверностью описаний — довольно редкое явление в русскоязычном фэнтези. Перед нами предстаёт поистине магический город, кажется, существующий в собственной волшебной реальности:

«В вашем городе всё делается особенным манером, и дома строят не так, как везде, и патрули городской стражи на лодках вместо экипажей, и дети на свет появляются не так, как в Лютеции, в Москве или в Оргриммаре».

Так что в мир Союза королевств, где полноправно присутствует магия, непосредственно и мощно влияющая на ход истории, Венеция со всеми своими реалиями и менталитетом, этот «город, где все носят маски», вписывается полностью и естественным образом:

«В Венеции последние столетия живут только маги».

По этой причине весь сюжет романа, строящийся вокруг грозной колдовской звезды, тайно заложенной под городом, выглядит совершенно органично. Вообще-то, Венеция Дашевской чем-то очень напоминает волшебный Ехо Макса Фрая. Собственно, чувствуется, что и весь цикл Союза королевств в значительной степени вдохновлён историями из Ехо.

Другое однозначное достоинство романа: мы вновь любуемся следственными методами главного детектива цикла — Лавинии Редфилд, коммандера службы магической безопасности Союза. Как я уже писал, это примечательный типаж фемо-детектива, ничего общего не имеющий с расхожим образом безалаберных дамочек, встревающих в дело случайно и расследующих его по наитию, обычно добиваясь успеха вопреки своим безрассудным действиям. Нет, Лавиния по-прежнему гармонично совмещает в себе черты условно «мужские» и «женские»: она логична, целеустремлена и методична, но в то же время способна улавливать тончайшие психологические нюансы и часто следует за своей развитой интуицией. А главное, она целиком и полностью увлечена своей работой, с головой погружаясь в каждое новое дело:

«Как и всегда перед началом работы, госпожу Редфилд охватил некий азарт, предвкушение работы, то самое чувство гончей, ожидающей начала охоты».

Да и прочие её черты далеки от стереотипа, созданного эпигонами «иронического детектива»: она всё так же равнодушна к одежде и шопингу, любит вкусно поесть и не отказывается от крепких напитков, даже курит трубку, как заправский Шерлок (при этом трубка ещё и оказывается инструментом магии). Ещё в этом романе мы узнаём некоторые подробности её личной жизни. Например, что за её очень долгую по магическим причинам жизнь у неё было четыре мужа, и последний, боевой маг, погиб — надо думать, в бою.

Я не случайно поместил характеристику главной героини рядом с местом действия, ибо Венеция — фактически, не только локация, но и полноценный персонаж, составляет любопытный тандем с Лавинией. Между ней и гениус локи Венеции складываются непростые отношения любви-неприязни. Да, она и правда не любит этот растворённый в воде город.

«…Я не люблю Венецию. Тем более — в январе.

— Разрешите заметить, мадам, что в прошлые разы вы говорили то же самое об августе, феврале и мае».

Но она же ощущает себя неразрывно с этим городом связанной:

«Она и сама не знала, почему так волнуется за этот совершенно чужой, несимпатичный ей город. Чужой? Прислушавшись к себе, она поняла, что это не так: Венеция начала врастать ей в душу со всеми своими каналами, дворцами, масками, гордыми горожанами и спесивыми аристократами…»

Во всяком случае, Венеции грозит смертельная опасность, хотя в начале романа ничто этого не предвещает. Лавиния получит неофициальное приглашение от венецианского архиепископа Паоло Гвискарди (Церковь в этом мире, кстати, вовсе не такая, как в нашем, и вообще религиозная картина очень отличается) прибыть и исполнить договор о помощи, который они когда-то заключили. Магические договоры — штука серьёзная и нарушать их чревато, так что Лавиния, скрепя сердце, отправляется в Город каналов.

На первый взгляд кажется, что дело будет в духе «Призрака Оперы»: магический непорядок, по поводу которого монсеньор побеспокоил суперинтенданта, происходит в знаменитом венецианском театре «Ла Фениче», конечно, имеющем в этом мире отличающуюся от реальной магическую историю. У архиепископа в деле есть личный интерес, и поначалу оно представляется интересным, но довольно камерным, наподобие английских детективов, действие которых происходит в театре или на съемочной площадке — локация для жанра очень выгодная.

«Лавиния разглядывала странные предметы, отправленные сюда на покой: части декораций, вроде нарисованной на листе картона стилизованной яблони или почти настоящей крепостной стены, поломанную мебель, сундуки и коробки».

Но, хотя интриги в закулисье выписаны со вкусом, роман — вовсе не «театральный детектив», а нечто куда более масштабное. Корни этого дела уходят в седую старину и лежат в истории яростного соперничества Венеции и другого великого города — Генуи. Спойлерить не станем, хотя, в общем, это с одной стороны, порядком запутанная, а с другой — довольно простая история, замешанная на давней ненависти, мести и жадности, с участием злокозненного наёмного мага из прошлого и его современных последователей. И, кстати, на мой взгляд, интрига недостаточно ясно объяснена. К примеру, я не полностью уяснил, каким образом магические неприятности в театре связаны со ждущей своего часа зловещей «звездой».

Но это, пожалуй, лишь придирки, а вообще-то роман читается очень легко. Этому способствует и хороший слог, и живые диалоги, и удачная, очень подходящая для жанра структура, когда текст «нарезан» на небольшие удобоваримые куски — словно венецианская закуска карпаччо. А что касается художественного оформления текста, весьма уместно и стильно выглядят предваряющие части цитаты из арий классических опер.

Парадоксально, но при столь хорошей динамике создаётся впечатление, что сюжет развивается достаточно спокойно и даже неторопливо. При этом практически все действия и главной героини, и других персонажей, в общем, чётко обоснованы и логичны, да и в сюжетных поворотах серьёзных натяжек не наблюдается. Но, на мой вкус, повествованию не помешала бы пара напряжённых экшен-сцен — вместо пары описаний очередных завтраков Лавинии или её неторопливых прогулок по Венеции.

Более или менее сильный накал действие приобретает лишь к кульминации. Финал же, хоть сам по себе и эпичен, но выглядит несколько оборванным, а разгадка слегка разочаровывает банальностью мотивации основного преступника (не говоря уж о том, что тема картин Вермеера возникла ниоткуда под самый конец). К слову, и раскрытие личности главзлодея читателя не слишком шокирует, так как этот персонаж и раньше пребывал в числе наиболее подозрительных. Хотя следует признать, что кульминационный твист с котиком, исполнившим роль «бога из машины», очень мил.

Тут стоит сказать несколько слов о персонажах вообще. К моему сожалению, в этом романе нет симпатичного тандема «Архивариуса», где роль Ватсона при Лавинии исполнял молодой сотрудник архива Жак Дюпон. «Химия» между ними получилась замечательная. Но в разбираемой книге автор решила Дюпона убрать:

«Дюпон командирован в Нувель-Орлеан, там в библиотеке магической школы крупная недостача в закрытом отделе».

В этом же романе у субинтенданта своего рода коллективный Ватсон, состоящий из преданной секретарши Марджори, главы местной магбезопасности Джан-Марко Торнабуони и его племянников-оперативников. Работает это неплохо, но с Дюпоном смотрелось лучше. Хороши и многие другие второстепенные персонажи, вроде монсеньора Гвискарди, суперинтенданта театра Кавальери, кладбищенского сторожа Паскуале Донти, бандита Ризардоло, скользкого типа Лючиано Корнаро, и прочих. Хотя мне показалось, что недостаточно реализован образ гондольера Пьетро — в его помощи ГГ могло бы скрываться и нечто иное, кроме желания подзаработать. И ещё слегка задело, как читателя, что проницательная Лавиния не разглядела шпиона в постоянно попадавшемся ей нищем, линия которого, кстати, куда-то пропала.

Но в целом истории о Лавинии Редфилд по-прежнему радуют и завлекают, а мир, в котором они происходят, хоть и достаточно традиционен для фэнтези, но несёт множество ярких оригинальных черт, вроде воробьёв-магвестников (не сов, как в Хогвартсе, и не воронов, как в Вестеросе). Прочитав последние строчки, хочется погрузиться в этот мир снова. А это значит, что произведение получилось удачным.

Только вот название романа мне кажется не слишком выразительным. Может, стоило бы заменить его на что-то более «сенсационное», в классических детективных традициях? Например, вроде того, как названа эта рецензия…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Агата Кристи в мире магии

Рецензия на роман Анны Дашевской «Ущелье Самарья, в следующий вторник»

https://author.today/work/358855

Очередной детектив из цикла «Хроники Союза королевств, год 2183» носит ещё больше черт стилизации, чем разобранные нами ранее. На сей раз это английский детектив, что подчёркивается многочисленными аллюзиями на его классиков, прежде всего Артура Конан-Дойла и Агату Кристи. И если первый представлен в основном прямыми оммажами его рассказу «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», то с леди Агатой сложнее.

Хотя и есть оммажи и ей, к примеру, упоминание знаменитого «Восточного экспресса» — места действия одного из самых известных её романов. И от неё же одна из сюжетных линий — древняя археология. Но дух романов Кристи, не только детективных, но и чисто приключенческих, несёт и сам антураж произведения, и образы героев, и диалоги. А если вспомнить, что мы имеем дело не с нашей реальностью, а с альтернативной, то, получается, в этой реальности Агатой Кристи становится сама Анна Дашевская — такая тонкая постмодернистская игра.

Впрочем, существовал в этом мире и Конан Дойл со своим Шерлоком — его вспоминает один из персонажей. Интересно, великий детектив тут расследовал и магические преступления?.. Мир-то фэнтезийный, магия здесь — дело обычное и солидное, и множество людей облагают магическими способностями, а некоторые используют их во зло. При этом дело происходит в будущем — примерно полтора века вперёд от нашего времени. В фэнтези это редкость — могу вспомнить разве что некоторые вещи Майкла Муркока. Как бы то ни было, в мире Союза королевств волшебные кунштюки соседствуют с высокотехнологическими гаджетами, однако выглядит это будущее уютно и просто — словно и правда мир начала XX века, где разворачиваются истории Кристи.

Тут кипит великосветская жизнь, персонажи ведут изящные и остроумные беседы, леди в сложных ситуациях рассчитывают на покровительство джентльменов — хотя и сами вовсе не беспомощны. В королевских дворцах (а большая часть государств тут монархии) устраиваются роскошные приёмы. Герои с равной лёгкостью пользуются магвестниками, открывают порталы перемещений, работают на компьютерах и путешествуют на дирижаблях. А полиция применяет и дедовские методы расследования, и продвинутый профайлинг.

Такой фактурный микс делает авторскую вселенную порядком пёстрой, зато сложной и интересной. Вообще, в этом романе мир Союза королевств обрисован подробнее, чем в других романах цикла, видимо, из-за того, что его герои много по нему путешествуют — как и в тех же романах Кристи. Массалия (Марсель), Аль-Искандария (Александрия), Крит… Причём это не просто локации, в которых разворачивается сюжет — они описаны сочно и ярко, словно автор и правда знает все эти места (что не исключено):

«Старый город представал, в первую очередь, как темное рыже-красное полотно черепичных крыш, изредка разрываемое громадой храма Великой матери или колокольней при церкви Единого, зеленым оазисом городского парка или золотистым пятном площадки для игры в мяч, посыпанной песком. А там, где крыши обрывались, видны были портовые сооружения: доки, причалы, краны. Белые громады пассажирских кораблей мирно соседствовали с трудягами-буксирами и грузовыми судами. Потом акватория порта заканчивалась, и дальше была только бесконечная синяя гладь моря».

Это довольно достоверное описании панорамы Марселя, к которому прибавлены приметы вторичного мира. Ну, разве что, куда-то делись острова, хорошо видимые с берега, в том числе и Иф со знаменитым замком, в котором был заключён Эдмон Дантес — граф Монте-Кристо. Хотя, конечно, и замка, и романа Дюма в этом мире может и не быть (что печально).

А вот не менее наглядное описание дикой местности Крита:

«Белые стены ущелья, поросшие соснами, кустарником и травой, постепенно сменились практически голыми бурыми скалами, сходящимися все теснее. Кое-где из скалы вдруг росла ель или куст можжевельника, отчего камень вокруг казался еще более диким. Дорожка, извивавшаяся между склонами, тоже изменилась: теперь это было почти полностью пересохшее русло реки, заполненное белыми валунами».

Столь же ярко обрисованы и персонажи, прежде всего, основные — а это три пары. Девушки: Софи по прозвищу Пимпочка, работающая в судоходной компании, Лидия, манекенщица в модном ателье, и Валери, студентка Университета Люнденвика (то есть Лондона). Молодые люди: братья-аристократы Роберт и Крис Спенсеры и магический антиквар Пьер Огюст Лавернье. Разумеется, перед читателем разворачиваются три любовные истории, однако лишь симпатичным и ненавязчивым фоном для детективного сюжета.

Второстепенные персонажи тоже радуют — их много, они разнообразны, и каждый исполняет свою, пусть и небольшую, сюжетную роль: глава модного дома мэтр Фабьен Дорле, лорд Артур Кресвелл, министр иностранных дел Дэвид Гершензон, библиотечный хранитель магакадемии Либер, слепая художница Жанна Монбельяр и многие другие.

К сожалению, в этом романе отсутствует впечатляющий детектив — коммандер службы магической безопасности Союза королевств Лавиния Редфилд. Автор предпочла услать её подальше от сюжета:

«профессор Редфилд в Квазулу-Нгуни, с ней и связь-то не всегда есть».

В какой-то мере её заменяет глава городской стражи Люнденвика полковник Паттерсон — тоже достаточно колоритный персонаж. Но вообще-то в разбираемом романе детектив, скорее, коллективный. Даже Паттерсону в распутывании интриг высшего света помогает разбирающаяся в теме жена Майя. Ну да, и у Кристи же не всегда действуют Пуаро или мисс Марпл, зачастую дело расследует артель из нескольких героев-непрофессионалов.

Тем более, что детективных линий в романе две, они разворачиваются параллельно и практически не соприкасаются до самого конца, где довольно изящно соединяются. И если расследуемое в Люнденвике дело о массовом шантаже в высшем свете с несколькими убийствами достаточно традиционно для жанра, то начавшаяся в Аль-Искандарии история с открытием «магии желаний» и криминальной свистопляской вокруг неё оригинальна даже для фэнтезийного детектива. Есть ещё и третья линия, хотя она не совсем детективная, скорее, конспирологически-политическая, но она же привносит в роман тот самый дух Кристи. Раскопки Минойской цивилизации, которые проводит Роберт Спенсер, приводят его к расшифровке загадочной и в нашем мире надписи на Фестском диске. Правда, в мире Союза археология имеет свои собственные черты, и выясняется, что к древнекритской цивилизации причастны эльфы. Более того — эта давняя история имеет непосредственное и опасное влияние на актуальную геополитику. Что, впрочем, не слишком удивительно, учитывая весьма солидную продолжительность жизни обитателей этого мира.

В общем, всё это интересно и побуждает следить за развитием сюжета. А любовные истории, как уже сказано, служат более чем уместным гарниром к этому изысканному блюду. Как и подробности этого мира, делающие его ярче и достовернее:

«Магические вестники хороши тем, что появляются у адресата ровно в то же мгновение, когда исчезают у отправителя».

В частности, мы узнаем много нового об истории магической академии при Сорбонне в Париже… то есть Лютеции. Или что орки живут в Великий степи и африканских пустынях и пользуются узелковой письменностью.

Или вот путешествие улетающих в отпуск подруг на дирижабле описано неторопливо и подробно — вплоть до стоимости ланча. Вообще-то, такая неторопливость для приключенческого романа — черта неплохая, но она хороша в меру и только если переложена динамичным действием. А вот с ним у Дашевской и в этом романе традиционные сложности, хотя, справедливости ради, в нём экшена, пожалуй, побольше, чем в предыдущих. Но всё равно его явно недостаточно — на фоне пространных, хоть и хорошо написанных, диалогов и описаний различных блюд. Я имею в виду даже не «боёвку» и другие острые сцены. Можно было бы, например, описать борьбу на аукционе имущества Павсания, или арест взломщиков дома Лавернье, или допрос злодеев с помощью рисунка — а не только сообщать читателю о результатах всех этих действий. Нет и особенно впечатляющих неожиданных твистов — разгадка обоих дел интересна, но не сказать, что очень уж сенсационна.

Другой серьёзный недостаток ранее уже, как ни парадоксально, был упомянут в качестве достоинства. Я имею в виду большое количество разнообразных персонажей в романе относительно небольшого объёма. Из-за этого многие интересные образы, например, художница Тесса Торнвуд или преподаватель-орк Грунгах, раскрыты явно недостаточно. Особенно это касается антагонистов, которые в основном лишь обозначают свое присутствие в сюжете. То же можно сказать и о множестве локаций — порой от них начинает рябить в глазах, и читателю приходится совершать усилие, чтобы понять, действие происходит в Люнденвике или в Лютеции.

Встречаются и некоторые логические неувязки или не слишком мотивированные моменты. К примеру, почему мэтр Дорле сходу рассказывает Лидии — младшей сотруднице своей фирмы — о шантаже по поводу позорного обстоятельства, которое он скрывал всю жизнь? Совершенно не прояснено, почему явно талантливый модельер Максимильян Дюбуа неожиданно покинул факультет искусств и не предъявлял права на прославившую Дорле коллекцию — ведь тогда речи не было ещё ни о каком шантаже.

Имеются некоторые «рояли в кустах», к которым автор вообще склонна, например, слишком уж удачно для развития сюжета появляется необходимая для расшифровки критско-оркская билингва. Позабавил пассаж:

«Тема доклада была обозначена довольно скромно: „К вопросу о расшифровке Фестского диска и результатах раскопок 2184 года в Фестосе, Матале и на прилегающих участках“.

В нашем мира такое «скромное» название доклада, обещающее решение одной из главных археологических загадок современности, вызвало бы в научных кругах ажиотаж, переходящий в истерику.

А вот к чему у меня совершенно нет претензий, так это к стилистике. Она очень хороша — и упомянутые уже диалоги, и описания, да и вообще весь текст. Он гибок, но мягок, лёгок в восприятии и радует яркими, а порой неожиданными и даже дерзкими метафорами: «розы пахли, как сумасшедшие», «голос хозяйки был тусклым, словно нечищеное серебро». А некоторые пассажи умиляют простодушной стилизаций под старую добрую европейскую прозу начала прошлого века:

«Пока наши героини принимают душ и укладываются спать, мы из скромности отвернемся от них, и рассмотрим повнимательнее их жилище».

Мой вывод: роман интересен, красив и приятен в чтении.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Сакральная Осетия: время и пространство

Рецензия на роман Дарьи и Алексея Домбровских «Солнце мёртвых. Дудзихор»

https://author.today/work/547682

На первый взгляд роман не имеет никакого отношения к роману Ивана Шмелёва «Солнце мёртвых». Они различаются и тематикой, и временем действия, да и их названия, хоть и одинаковы, несут противоположное значение. Для Шмелёва Солнце мёртвых — это Христос, являющийся в земном аду гражданской войны, а для Домбровских это потустороннее мрачное светило загробного мира осетинской мифологии, освещающее путь душам умерших. Однако в сути своей обе книги объединяет одна идея: зло ужасно и могущественно, но оно — конечно, сопротивление ему не бесполезно, и люди способны его преодолеть.

Жанр романа — мистический хоррор, что подчёркивается упоминанием культового «ужастика» «Звонок», отсылками к Эдгару По и Стивену Кингу. С другой стороны, это классическая история «пропавшей экспедиции», столь популярная в отечественной литературе XX века. Два таймлайна: современный и столетней давности в виде дневника археолога Николая Щеблинского, в процессе изучения осетинских древностей зашедшего в жуткие сакральные области и сгинувшего там, развиваются параллельно, переплетаются и сюжетно влияют друг на друга.

В наше время этот же путь частично повторяют главные герои — Стася Ястржемская и её друг, а позже возлюбленный Ацамаз Сабанов. Стася, уроженка Владикавказа, давно живущая в Москве, приезжает на малую родину и случайно находит дневник археолога, пропавшего в осетинских горах в 20-х годах прошлого века. Она понимает, что это каким-то образом связано с трагической гибелью несколько лет назад её брата Владислава и с помощью Ацамаза пытается выяснить правду. В процессе чего проявляется мистическая история древней (надо думать, ещё сарматской эпохи) колдуньи Аминон, заживо погребённой соплеменниками и ставшей стражем царства мёртвых. Это инфернальное существо, возникающее в современности, требует вернуть ей артефакт — брошь, которую забрал археолог. Из-за неё, как выяснилось, погиб Владислав и едва не гибнет Ацамаз, всё же возвращая вещь по принадлежности и успокаивая разгневанного духа.

Но это лишь фабула, призванная не только раскрыть обозначенную выше мысль о возможности преодоления зла и смерти, но и в ярких красках показать Северный Кавказ, Осетию, её мировоззрение, уклад, традиции и быт, а также порадовать читателей драматичными твистами и романтикой между главными героями.

Осетия, которую авторы безусловно хорошо знают и любят — полноправный персонаж романа. Здесь ещё мощно ощущается дыхание скифо-сарматского мира, и нартский эпос тесно сплетён с христианством:

«Это сложное переплетение древнего, но почитаемого язычества, с искренним, но немножко упрощенным христианством».

Это порождает причудливый синкретизм, немного напоминающий традицию вуду на карибских островах, где люди не понимают, почему существа из их древних легенд не могут сосуществовать с христианскими святыми:

«Уастырджи знаешь кто? — Стася кивнула, но старик этого даже не заметил. — Это по-осетински вроде как наш Святой Георгий, но вроде и не он. Не объяснишь так сразу. Георгий — это святой мученик, а Уастырджи — он вроде и сам Бог. Но не Хицау, но тоже очень важный, покровитель мужчин, путников… Ну как Святой Георгий. Хотя…»

Авторы вместе с героями видят приметы этого мировоззрения — участвуют в обрядовых застольях кувдах (особенно трогательно выглядит поминовение осетинами давних противников ногайцев), попадают на традиционные кладбища с надгробными плитами цыртами:

«За поворотом, с правой стороны, как застывший в молчаливом приветствии почетный караул, стояли цырты. Их было много. Они выстроились вдоль края дорожного полотна. Как стража».

И это не просто памятники, но тоже артефакты древней культуры с глубочайшей духовной традицией, они тоже обитатели этих мест, словно отмечающие границу между нашим миром и царством мёртвых:

«…На него смотрели невидящим взглядом запечатленные в камне давно умершие мужчины. В папахах, с газырями на груди, при кинжалах и шашках на поясе. Белые лица, черные брови и усы. И, главное, глаза. Белые, с темными точками зрачков. Взгляд которых неотрывно следил за каждым проходящим перед ними, будь то человек или зверь».

Даже современное произведение, знаменитый конструктивистский памятник Железная Фатима — визитная карточка Владикавказа, приобретает нуарные мистические черты привратницы потустороннего мира:

«Черный круг на фоне пепельно-серого неба, стоял перед ее глазами. Обратная сторона солнца. Нашего Солнца, Солнца живых! В высоко поднятых руках женской фигуры, собранной из металлических конструкций, в ночной темноте горело Солнце мертвых!»

И всё это не случайные ассоциации, а квинтэссенция осетинского менталитета в части его отношения к жизни и смерти — примечательно, что тут у авторов тоже возникает отсылка на латиноамериканский синкретизм:

«…Возможно, единственное, что в обеих Осетиях функционирует с безупречной, прецизионной точностью, так это реальный, не карнавальный, как в Мексике, а настоящий культ смерти. Национальная традиция, возведенная в абсолют».

Однако не всё настолько величаво-мрачно. Авторы наполнили книгу более мелкими, бытовыми подробностями, создающими яркую и пёструю мозаику из застольных обычаев, северокавказских достопримечательностей и горных локаций:

«То тут, то там полуразрушенные зубцы башен царапали своими когтями низкое тяжелое небо. И всю эту драматичную картину подсвечивали лучи заходящего солнца».

С героями романа мы побываем в реальном маленьком кафе во Владикавказе, где подают потрясающие осетинские пироги. Или в антикварной лавочке, где рассмотрим образцы старинного оружия. Или на кладбище в горах с памятниками работы выдающегося скульптора Сосланбека Едзиева… Мы познакомимся с genius loci Владикавказа — красивым, сильным, но тоже сумеречно-тревожным:

«В предрассветной дымке в свете редких фонарей Владикавказ казался затонувшим на дне туманного океана античным городом. Яркие контуры неоновых вывесок, рык моторов наглухо тонированных девяток пацанов „на движениях“ остался в центре. На окраине царила тишина. Мирная и умиротворяющая среди спящих домов частного сектора она быстро сменилась на оглушающую и безнадежную. Тягучая и тревожная она притаилась среди оскалов проржавевших покосившихся ворот, спряталась в провалах разбитых окон брошенных и разграбленных заводов и цехов».

Мы видим людей Осетии с их своеобразной психологией, с тем, что Лев Гумилёв называл «этническим стереотипом поведения»:

«Это же Осетия. Одно из мест на земле, где время течет по-своему, совершенно произвольному и непредсказуемому ритму. Пунктуальность никогда не относилась к числу почитаемых здесь добродетелей».

Мы словно сами присутствуем на застольях, в которых главное — не еда и питьё, а традиция:

«Потом был тост за Уастырджи или Святого Георгия, покровителя мужчин, путников и воинов. Через десять минут, обязательная часть осетинского застольного этикета была отмечена третьим тостом. Поскольку повода особого не было, звучал он очень по-русски — за встречу!»

В этом отношении роман вполне может считаться «этнографическим». Но всё же главнее в нём — тёмная мистика, так хорошо гармонирующая с местом действия:

«Кладбище было пустое. Ни людей, ни машин, ни голосов. Только стук ветки о железо где-то далеко, видимо, в каком-то цеху, и тихий шорох травы, под легким ветром. Да и эти звуки неожиданно пропали. Тишина стояла такая, что можно было слышать собственное дыхание».

Я уже отмечал в рецензиях на другие произведения Домбровских, что они великолепно умеют нагнетать саспенс, иногда даже, кажется, не хуже самого Стивена Кинга:

«Граница света была, как край обрыва. Там, за ним, в глубине темной пропасти, мог кто-то быть! Она вслушалась в тишину. Услышала только старое дыхание дома. Редкий щелчок дерева, далекий шум труб, мягкий гул улицы. Но страх не уходил. Казалось, что по ту сторону лампы что-то стоит и ждет. Неподвижно и терпеливо, не делая шага только потому, что еще не пришло время».

Некоторые сцены прокладывают зримый мостик к мрачному славянскому фэнтези цикла Домбровских «Мара». Например, когда Стася в древнем святилище спасается от преследующих её адских зверей. Вообще, несмотря на то, что это раннее произведение, написано оно весьма умело — начиная с экспрессивного (может, даже с некоторым перебором) и драматичного пролога, разворачивающегося в глубокой древности:

«А потом лопата сломалась, и он стал закапывать могилу голыми руками. Как зверь, зарывающий свою добычу. Зверь! Снова взвыл волк. Теперь совсем близко. Так, если бы он стоял за оградой кладбища, в кустах, и смотрел, как люди пытаются похоронить то, что не хочет быть похороненным».

Потом появляется Стася, и уже на первых страницах из мастеровито вплетённой в действие экспозиции мы узнаем о ГГ очень многое — так, что она предстаёт перед нами живо и фактурно. Мелкие, казалось бы, детали позже приобретают важное значение. Например, её ахроматопсия — врождённая неспособность различать цвета. Сначала кажется, что это просто мимолётный штрих, но по мере развития сюжета становится ясно, что именно такая героиня способна пересечь туманную и зыбкую грань между явью и навью:

«Говорят, что они могут видеть, не только тени, но и то, что есть дальше. За тенью. За границей света».

О сложной структуре, делающей произведение более сложным и глубоким, уже сказано. Основное повествование скомпоновано с дневниками Щеблинского, письмом ему от Елены Ястржемской, газетными статьями, протоколом допроса его проводника в 1937 году, осетинскими легендами, заговорами и молитвами. Плюс флешбэки из прошлого главных героев. В некоторых местах, пожалуй, такое обилие документов несколько усложняет восприятие, тем более что довольно обширные порой участки этого текста набраны затрудняющим чтение курсивом. Но в целом приём работает хорошо. И, кстати, почему-то у меня рассказ о странствиях археолога по горам вызвал ассоциации с путём членов Братства Кольца из эпопеи Толкиена.

Ещё несколько поставило в тупик двухчастное деление романа, при том, что первая часть полноценная по объёму, а вторая, включающая кульминацию, финал и эпилог, гораздо короче. Довольно неустойчивая, на мой взгляд, текстовая конструкция.

Зато симпатична привязка архаической мистики к современной жизни, выражающаяся порой в словно бы случайных метафорах, как фраза из описания столкновения героев с тёмными силами:

«Он замер, „завис“ как сервер, подвергнувшийся неожиданной и мощной DOS-атаке».

Иногда, впрочем, подобная модернизация несколько режет глаз. Например, таинственный артефакт, который ищут герои романа, упорно именуется брошью, хотя такие украшения известны лишь с XVII века, а в данном случае речь, скорее всего, идёт о фибуле.

Отмечал я и некоторые нелогичности, впрочем, их было совсем немного. Скажем, странно, что Стася сразу не связала описание сна Щеблинского с увиденным ею в начале романа рисунком в склепе Владислава.

К стилистике придраться очень трудно — слог пребывает на достойном уровне. Разве что встречаются незаконченные предложения — рубленные фразы, что, кстати, более характерно для цикла о Маре:

«А Аминон молчала. И это было хуже крика. Она была одета во все черное. Только на груди была брошь. Не местная и не простая. Хотя скорее не брошь, а заколка для плаща. Но кто в этих горах носит плащи… Темный металл, словно почерневший от горя. И камень ему под стать. Цвета свежей, только что выпущенной крови. Прозрачный и глубокий. Словно живой. Он притягивал взгляды».

И, пожалуй, это все поводы для критики этого интереснейшего и красивого произведения.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

С саблей Богородицы против мордовской нечисти

Рецензия на роман Дарьи и Алексея Домбровских «Печать Мары: Стрела». Книга III

https://author.today/work/513411

Не теряя своего мрачного пафоса, третий роман цикла, однако, имеет существенные отличия от двух предыдущих. Во-первых, полноценными главгерами со своими независимыми линиями, наряду с сыном боярским Николкой Силиным, становятся его дочь Настя и друг Василь Кревский. Если в двух первых (https://author.today/work/430184, https://author.today/work/441727) книгах у Насти была по большей части сюжетная роль «девицы в беде», которую отец спасал от опасностей физических и потусторонних, то теперь это самостоятельный и крайне важный для повествования персонаж. Что касается литвина, то он тоже перерастает своё амплуа «помощника главгера», даже и в романной иерархии: если в первой книге он был подчинённым Силина, то теперь это важный московский чиновник, стоящий по служебному положению выше Николки и вытаскивающий его из бед и неприятностей, которые тот продолжает навлекать на свою голову.

Важно и то, что и Настя, и Василь в третьей книге обзаводятся своими романтическими линиями, о чём дальше.

Во-вторых, заметно меняется исторический фон и мистический антураж повествования. «Времена-то стояли злые, лихие и беззаконные», — эти цитата применима ко всем книгам цикла, но более всего к третьей, действие которой разворачивается в разгар восстания Степана Разина. В советской историографии это событие именовалось не иначе, чем «крестьянская война», однако, в отличие от лихих борцов за народное дело советских исторических романов, у Домбровских разинцы предстают негативно. И не только как кровавые мятежники, убийцы и разбойники — в полном соответствии с народным фольклором, они нарисованы пособниками тёмных, бесовских сил.

Более того: в той части ареала распространения восстания оно приобретает и иные специфические черты. Действие романа происходит по большей части в северном Поволжье, в местах проживания мордвы-эрзи. И мятежные представители этого народа имеют далекоидущие и часто расходящиеся с лидерами повстанцев планы. Фактически, роман рисует антироссийское и антиправославное движение мордвы, идеологически опирающееся на эрзянскую мистику — сложную, запутанную и мрачную.

Сам Разин со своим войском в то время двигался от взятой им Астрахани вверх по Волге, и в романе эта основная часть повстанцев непосредственно не фигурирует. Но и там, куда ещё не заходили его отряды, промышляли десятки банд казаков, беглых крестьян, инородцев. Они нападали на остроги, деревни и монастыри, даже брали небольшие укреплённые города — в романе ярко показан захват Темникова отрядом легендарной Алёны Арзамасской. В регионе шла настоящая разорительная война, что отмечает и прошедший не один поход главгер:

«Силин почувствовал себя не как в родном крае, а как на Литовской украине. Шли, бывало, загоном, и так же всё было так сложно и непонятно: литвины, русины, поляки, лесные банды, отряды местечковой шляхты, войска магнатов, коронные, царские, черкасы воровские, казаки реестровые, казаки служивые…»

Но кроется в этих глухих заболоченных лесах и иное зло, не принадлежащее нашему миру. Мрачная мистика — визитная карточка всего цикла, но если в первых двух книгах в её основе было славянское язычество (во многом его современные реконструкции), то в третьей книге это эрзянский фольклор, известный гораздо лучше и из первоисточников. К XVII веку значительная часть мордвы не была ещё крещена, храня старую веру. Даже один из героев романа, молодой ерзянин Вельмат, помогающий Насте и Силину, назван «новокрещённым».

На страницах романа предстают сумрачные тени персонажей эрзянских легенд и мифов: бог грома и его дети от человеческой женщины Литовы, самый могучий из которых Тюштян. Именно его хотят возродить колдуны из разинцев, дабы он изгнал русских и восстановил стародавнее мордовское государство, которым некогда управлял легендарный князь Пургаз, тоже объявивший себя сыном Грома.

Вместе с героями мы посещаем страшное кладбище кереметь, где наблюдаем за кормлением мертвецов. Видим детей Грома в жутких стальных личинах, и с каким трудом даётся героям победа над ними. Вместе с Настей нас охватывает потусторонняя дрожь, когда сквозь неё проходит отлетевшая душа только что застреленного ею воровского казака. В тёмных подземельях мы вместе с главным героем обмираем, когда к нему из стены тянутся руки оживших мертвецов: эпизод, заставляющий вспоминать «Вийя» — и повесть Гоголя, и советский фильм ужасов:

«Чёрные пальцы с грязно-белыми ногтями, вылезшие прямо из стены, перехватили его руку».

Такие эпизоды местами даже напоминают лучшие образцы экспрессионизма начала XX века (например, самое начало романа, когда в дом Силина вторгаются жуткие ряженые, среди которых оказывается настоящий оборотень). Однако порой, к сожалению, мотивация и логика действий нечисти выглядят довольно путано и неочевидно. Как и связи между её отдельными представителями: например, воины в личинах — это всего лишь «сосуды» для детей Грома, их человеческие воплощения или они сами?

Следует также отметить уход на задний план славянской богини смерти Мары, которая в первых двух романах была тем «гвоздём», на котором держалась вся мистическая составляющая повествования. Однако в мордовском фольклорном континууме места для неё не нашлось, в чём она сама призналась своему избраннику Силину:

«Это не мой свет. Здесь правят другие боги…»

Это, конечно, хорошее обоснование её заметной пассивности в третьей книге, хотя несколько снижает ощущение тёмного могущества Мары, которым были наполнены первые два романа.

Другое новшество в том, что теперь объектом интереса нечистой силы выступает не столько сам Силин, сколько Настя. Конечно, и в неё раньше вселялась кикимора, и её преследовала ставшая упырицей мать Анна. Но всё равно это были побочные сюжетные линии по сравнению с главной — противостоянием Силина и Мары. А вот в «Стреле» Настя становится важнейшей фигурой во взаимодействии яви и нави. С тех пор, как в начале романа старая эрзянская ведьма Тештела «сливается» с ней, девушка принадлежит двум мирам и больше не вполне является человеком:

«Теперь ты между мирами. Ни девка. Ни ведьма. Ни зверь. Ни человек. Ты мост. Ты след. Ты та, что придёт, когда её позовут».

А Силин, безумно любящий дочь — всё, что у него осталось в жизни, похоже, теряет её навсегда:

«Дочь твоя уже не твоя. Больше не будет над ней твоей воли, Николушка».

Впрочем, за три романа мы уже достаточно познакомились с характером главгера, чтобы понимать, что легко он с этим приговором не смирится. Но трагическая составляющая его фигуры подтверждается и усугубляется:

«У тебя на плечах висит смерть. Ты несешь погибель тем, кого любишь».

Чреда его потерь продолжается, и речь не только о Насте: в самом начале, в прологе, гибнет Олеся, которая в конце второго романа, казалось бы, стала любовью и счастьем Николки (гибнет, на мой взгляд, слишком неожиданно и немотивированно, что способно неприятно шокировать читателя). В ходе противостояния с мятежниками и нечистью пали его помощники-мордвины — Вельмат и старик Москай (правда, оба потом каким-то образом оказываются живы, и не очень понятно, к какому миру они теперь принадлежат).

Особо драматичной выглядит линия с новой любовью Силина — Рыжей, которая как-то оказывается ипостасью предводительницы мятежников колдуньи Алёны Арзамасской. Опять же, не очень понятно, как эти две дамы могут быть одной сутью, тем более что Алёну сжигают в срубе, она превращается в злобного дракона, но сражена магической стрелой Насти. После чего Рыжая является Силину. Всё это мало объяснено, хотя даже в мистическом произведении необходима своя логика и обоснование событий. Тем не менее образы и Алёны, и Рыжей ярки, фактурны, исполнены силы — как и эпизоды с их участием.

Не менее интересны и романтические линии Василя и Насти. Что касается последней, она, как и все остальные сюжетные повороты, связанные с девушкой, исполнены таинственным волшебством, достигающим кульминации в сцене её свадьбы в «сером мире». Однако вновь неясно, каким образом мистический жених Насти Медведь, защищавший её на всём протяжении романа, вдруг оказывается вроде бы убитым детьми Литовой Вельматом… Придётся опять списать это на изощрённое мордовское волшебство.

Что касается Василя, его образ вообще значительно углубляется и усложняется. Например, становится ещё более очевидной его высокая по тем временам образованность — цитирует Вергилия в подлиннике, знал богослова, писателя и просветителя Симеона Полоцкого… Его роман с Евдокией Гамильтон, женой всесильного боярина Артамона Матвеева, страстен, опасен и описан очень красиво. Хотя появляется в повествовании эта дама тоже резковато, а её романная история не совсем соответствует реальной.

Кстати, следует похвалить воссоздание в романе исторических лиц. Подобно Дюма-отцу, авторы наделяют их живыми характерами, превращая в полноценных литературных героев (не без ущерба для истинных биографий, правда). Например, очень интересен образ думного дьяка Лариона Иванова, из которого авторы сделали что-то вроде могущественного теневого вершителя судеб, «серого кардинала». Привлекает внимание и темниковский воевода Челищев — опытный воин, который сломался, впервые столкнувшись с потусторонним злом. Он представляет собой наглядный контраст с Силиным, который упорно борется с врагами и из этого, и из иного мира.

Фееричен образ Алёны Арзамасской — Сеняше, напоминающей Красную жрицу из «Песни льда и пламени» Мартина. И кстати, в финале изящно обосновано, почему западные наблюдатели создали миф о ней (который сейчас разоблачается историками, но вовсю используется мордовскими националистами): это была «информационная диверсия», разработанная дьяком Ивановым и исполненная Василем.

Да и полностью придуманные второстепенные персонажи очень хороши: подлый и несколько карикатурный наёмник Крюгер, двуличный брат Иннокентий, храбрый и верный Вельмат, таинственный старик Москай…

Финал стал уже традиционен для всех книг цикла: главгер остаётся победителем, но в душе его горечь потерь и предчувствие дальнейших тяжёлых испытаний. Он вновь один против миров яви и нави с заговорённой саблей, на которой образ Богоматери Ченстоховской и надпись «Сим победим».

И по-прежнему произведение написано на очень достойном уровне. Нуарный, жутковатый антураж, неожиданные твисты, истинное сопереживание… Отличные описания, создающие в голове читателя ту самую нужную авторам картинку:

«То там, то тут стояли небольшие рощицы с оставшимися почти без листьев деревьями. Они выглядели темными скелетами, оголенными и безжизненными. Лишь изредка среди них мелькали редкие островки листвы, которая все еще держалась на ветвях, сверкая золотом и бронзой в лучах солнца».

А когда надо создать романтическое настроение — авторы его создают фразами скупыми, но точными:

«Его ладонь повисла в воздухе. Рыжая посмотрела на неё, потом на него, и медленно, почти неслышно, выдохнула. Она словно ждала чего-то. Молчание стало невыносимым. И в этом молчании, в том неосуществлённом прикосновении, будто родилось то, что ни уговорами, ни временем не вытравить. Живая, острая, неукротимая сила. Не вспышка похоти, не желание, но любовь. Как первый день весны. Безрассудная, яростная и безоглядная».

А от описаний мистических явлений веет истинной жутью:

«Казак, его тень или душа, все-таки догнал беглянку. Настя почувствована ледяное прикосновение. Горячая кровь, всё ещё пылавшая на коже и внутри Насти, вмиг остыла. Обжигающий огонь сменился холодом. Словно ледяной вихрь пронесся сквозь ее тело. Мир вокруг замер, кровь в жилах застыла. Дыхание перехватило, и девушка не могла сделать ни вдоха, ни выдоха».

Другие же места повергают в ужас апокалиптической мощью:

«Солнечный диск вырос до невероятных размеров. Его края мерцали, создавая иллюзию пульсирующего пламени. Каждый момент он становился всё более ярким и ослепительным, его свет заливал мир своим жаром».

Православные молитвы переходят в католические, а те — в языческие заклинания и народные песни. Текст обильно оснащён цитатами из источников того времени (порой, на мой взгляд, излишне обширных). Но в любом случае всё это очень стильно смотрится на фоне основного текста — подробного, неторопливого и основательного.

При этом экшен-сцены динамичны и стремительны. Вновь хочу подчеркнуть прекрасное исполнение сцен батальных — и больших битв, вроде победы над Алёной Арзамасской при Кременке, и мелких стычек и поединков, в которые постоянно вступают герои. Хотя порой в описаниях случается некоторый перебор с красочностью и пафосом — как в сцене казни Алёны и обращения её в дракона. Но это моё субъективная мнение — есть множество читателей, которые придут от всего этого в восторг.

В общем, третий роман цикла нисколько не опустил высокую планку, заданную двумя первыми, а местами задрал её ещё выше. С нетерпением ждём следующих романов.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880

Киберпанк, который мы заслужили

Рецензия на роман Виталия Чижкова «Саймон говорит». АСТ; Москва; 2026

Произведениями на стыке поджанров фантастики сегодня никого не удивишь — большинство авторов давно отказались от скрупулёзного соблюдения жанровой «чистоты», и космоопера у них непринуждённо соседствует с хронофантастикой, а биопанк — с альтисторией. Разбираемый роман не исключение, однако в данном случае жанровый микс явно возник не случайно. По крайней мере, автор совершенно сознательно выстраивает некий «плавающий фантдоп», меняющийся в зависимости от восприятия событий главгером.

Сначала речь идёт о квантовом клонировании людей посредством установки для телепортации. Потом возникает тема мультивселенной и перемещений во времени, далее — андроидов, копирующих людей. Но даже и это не окончательное объяснение: вполне вероятно, что всё происходящее в романе — просто галлюцинации болезненного сознания пациента психиатрической клиники, учёного-физика Семена Сеткина, свихнувшегося на почве служебного стресса…

Соответственно и литературные аллюзии по ходу действия возникают самые разные: от романа Блейка Крауча (и одноимённого сериала) «Тёмная материя», где главгер взаимодействует со своими двойниками из иных вселенных, до киберпанка, вроде «Мира дикого Запада», с заменой живых людей андроидами. Хотя больше всего мне произведение напомнило роман советского фантаста Владимира Савченко «Открытие себя». Учёный создаёт собственных клонов, причём в ходе экспериментов по незнанию подвергает их страшным муками. В конце концов сам ГГ погибает, но его место занимает одна из копий, да и остальные находят себя в жизни.

Роман Савченко больше не о клонировании, которое в 60-е годы было безусловной фантастикой, а о человеческой психологии, этических границах, дихотомии добра и зла, множественной сути личности. «Саймон говорит» — тоже обо всём этом, потому, как сказано, объяснение фантдопа в нём и вторично. Собственно, в нём, похоже, есть и прямые параллели с «Открытием себя», только вот отношения ГГ со своими копиями (субличностями) не достигают гармонии:

«Сеткин не может доверять Сеткину ни при каких раскладах, даже если Сеткин — это сам Сеткин».

Распад личности ГГ лавинообразен — как в романе Германа Гессе «Степной волк», одном из предшественников магического реализма. Это подчёркивается финальным твистом, когда у ГГ появляется доказательство, что всё им пережитое происходило лишь в его голове, что укрепляет его солипсистские умонастроения, красной нитью проходящие по всему роману.

Кстати, о магическом реализме: в романе Чижкова он тоже присутствует. Свидетельством тому, например, намёк на мистическое объяснение происходящего в виде упоминания тульп — материализованных силой мысли двойников, или многочисленные (порой иронические: «в белом халате с красным подбоем») отсылки к «Мастеру и Маргарите» Булгакова. Так что магреализм дополняет жанровую пестроту, где есть и антиутопия с отчётливыми сатирическими нотками, и элементы нуарного детектива или параноидального триллера, как «Страх» Рона Хаббарда или «Дама в очках и с ружьём в автомобиле» Себастьяна Жапризо, когда герой осознаёт, что совершил ужасные вещи, о которых не помнит. А сюжет развивается в стиле «лузер-литературы», где герой — маленький человек, непрестанно терпящий неудачи и попадающий из огня да в полымя, и ему никак не удаётся избежать этой незавидной роли:

«только в шахматах пешки, дойдя до последней горизонтали, перестают быть пешками. И даже тогда ими играют».

ГГ может размножить свою личность, может перемещаться во времени или по параллельным вселенным, но всё будет повторяться:

«я не видел ни одной вселенной, где бы Сеткиным улыбалась удача».

Хотя, конечно, можно, не мудрствуя лукаво, просто прочитать роман, как захватывающую фантастическую историю с достойным экшеном, созданную с помощью приёма «ненадёжного рассказчика», когда «всё не то, чем кажется», а истина раскрывается, постепенно проявляясь через ложные интерпретации. В ходе опасного эксперимента физика Семёна Сеткина с телепортом появляются несколько его двойников. Они заменяют его на работе и дома, творя при этом такое, что благонамеренный ГГ даже и помыслить не смел. В результате на него ополчаются спецслужбы, террористы и даже близкие люди. Он старается осознать, что происходит, и вырваться из ужасных сетей, но запутывается в них всё больше.

Действие разворачивается в недалёком будущем России, когда искусственный интеллект покрывает практически весь социум. Антиутопия убедительна и детально проработана. ИИ широко применяется во всех сферах деятельности:

«Безжизненные машины без водителей ползли, следуя яркой световой разметке, которую зависшие в воздухе дроны проецировали на радужные от бензина снежно‑грязные лужи на асфальте. Параллельно машинам по тротуарам двигались квадратные коробки на колесиках — это роботы‑доставщики цепочкой тянулись за медленным беспилотным трактором, вращающейся щеткой раскидывающим вокруг себя слякоть».

Редкие люди, остающиеся на своих должностях, становятся лишь операторами ИИ, например, старший следователь полиции называется теперь «сервисным инженером по обслуживанию робоследователей». Всеобщая роботизация создаёт массы «лишних людей». Нет, физически они не бедствуют:

«Большинство граждан получали безусловный базовый доход и выплаты по безработице, которых хватало на коммунальные платежи, аренду, еду, еще и на путешествия и досуг оставалось».

Они носят одежду из технологичного теквира, пользуются криптовалютой и живут очень даже неплохо, даже те, кто не на пособии и лишился дома — в предоставляемых государством палатках, получая бесплатную еду и одежду. Но в людских душах словно бы умирает что-то важное, без чего существование становится невыносимым:

«показатель клинической депрессии и душевных заболеваний возрос на сорок процентов при этой утопии!»

Власть при этом, как водится, обсижена коррупционерами:

«Обвешанные электроникой полицейские быстро разобрались с криминалом. Но сами превратились в его источник: коррупция стала запредельной. Ведь за мелкие нарушения ставки повысились многократно. Когда людей увольняли по дисциплинарной линии, то лишали выходного пособия, урезали пенсию, иногда отбирали имущество. Легче, хоть и дорого, было откупиться».

Разумеется, положение такое устраивает далеко не всех:

«Все начало меняться, когда я чаще стал слышать синтетические голоса вместо живых. В этот момент умерло что‑то важное в обществе и в каждом из нас».

Всеобщей роботизации оказывается подпольное сопротивление, в том числе и террористами — современными луддитами. Однако и тут всё не так просто: власти сами пытаются сдерживать нашествие роботов, опасаясь зарождения сверх-ИИ — инциденты, когда отдельные рабочие механизмы самопроизвольно составляют сложные конфигурации, в которых возникает сознание, случаются всё чаще. Их пресекает правительственная организация с замечательной аббревиатурой ГосПАПИКоконтроль (ПАПИК — переносной аппаратно-программный интерфейс когнитивности, «кирпичик», из которых складывается ИИ). Хотя, как выясняется позже, в мире уже живёт несколько искусственных сверхинтеллектов, однако власть над людьми их не интересует:

«Что у людей брать‑то? Нефть? Деньги? Порно? Власть не нужна ни одному сверхразуму, поверь».

При этом конкурирующие группы террористов, как выясняется, работают под крылом ГосПАПИКоконтроля, в котором «есть древнее дочернее подразделение: Департамент технофобии имени Теда Качински».

Но большинству людей все эти хитроумные многоходовки совершенно безразличны. Они лишь рады, что ИИ делает процесс потребления более комфортным. Даже инстинкт размножения теперь «механизирован»:

«Кто бы мог подумать, что спустя десять лет, потраченных на клепание убогих прямоходящих гомункулов, из этого цирка уродов все же вылезет первый серийный продукт, достаточно хорошо имитирующий человека? И что это будет секс‑кукла?»

В скобках заметим, что как раз это-то можно предполагать с очень большой долей вероятности… Как бы то ни было, ИИ сопровождает жизнь людей от зачатия до смерти — цифровая личность покойного, дабы близкие хранили память о нём, загружается в искина. Правда, случаются досадные накладки, как с одним из второстепенных героев романа, когда в результате глюка его покойная мама «подселилась» в его секс-робота, что стало причиной тяжкой психологической травмы персонажа…

«Вместо двигателя прогресса наука стала кривым отражением в комнате смеха: вершащие месть биороботы, одушевленные секс‑куклы, неприкаянные цифропризраки в интерактивных погребальных урнах — таким было лицо современной инженерии».

В общем, по выражению одного из персонажей романа, это «киберпанк, который мы заслужили», и с ним трудно не согласиться. Но никакой киберпанк не избавит людей от каиновой печати непрестанного умирания:

«Мы живем со смертью всю жизнь, везде таская с собой чувство ужаса».

Вот в такой обстановке разворачивается история ГГ, причём вся её интрига завязана на противостоянии вокруг супер-ИИ, тайных операциях властей и оппозиции и прочих хитросплетениях «сопротивления внутри псевдосопротивления». Семён Сеткин попадает в это, как кур в ощип — случайно, из-за изощрённой мести бывшего друга. Впрочем, повторим, при общей неопределённости посыла, всё это может быть и галлюцинацией пациента психиатрической лечебницы, тем более, по тексту полно намёков, что именно там и происходит всё действие романа.

Неопределённость — одновременно и сильная, и слабая стороны вещи. Она делает её более сложной и захватывающей, однако порядком запутывает действие — и так не слишком понятное из-за рваного таймлайна, резких сюжетных перескоков, порой нарочитых твистов. И всё это на фоне длинных философски-морализирующих диалогов героев — иногда в критических ситуациях, когда им дорога каждая секунда. Я понимаю, что реалии романа очень многообразны и сложны и где-то читателю их надо объяснять. Но когда, например, ГГ и Жигулин ударяются в длинную беседу «за жизнь» — хотя должны предотвратить катастрофу, которая вот-вот должна случиться, выглядит это крайне неестественно.

Впрочем, не исключаю, что такая неестественность вводилась автором специально — чтобы подчеркнуть иллюзорность происходящего. Тем более, что в других-то случаях психологически «обоснуй» длинных речей персонажей вполне логичен — как, например, исповедь Зои перед обездвиженным ГГ: преданная разгневанная женщина просто изливает на него весь свой негатив.

А вообще-то, сюрреалистически-абсурдных моментов в тексте хватает. Чего стоят, например, гротескные и эффектные первые появления некоторых персонажей:

«Демид Галкин изо всех сил кутался в длинный черный балахон. Качались белые короткие дреды, дрожал безвольный подбородок, покрытый редкой щетиной пшеничного цвета. Тощая долговязая фигура подергивалась, как кукла в руках эпилептика, а уши формой и цветом напоминали сморчки».

Или сцена, в которой полицейский робот «Жеглов» важно курит и разглагольствует, словно агент ФБР Филлип Джеффрис, превращённый в третьем сезоне «Твин Пикса» в сюрреалистический дымящийся чайник. Или как гусеница из «Алисы» Кэрролла — последняя аллюзия прямо подтверждается самим автором позже, когда перед нами на шляпке беседки-гриба предстаёт курящий кальян Иванов:

«В длинной стеганой парке с накинутым капюшоном Слава напоминал гусеницу. Гусеницу из „Алисы в Стране чудес“».

Отсылка на Кэрролла, кстати, есть и в названии передающего и принимающего устройства изобретённого ГГ телепортатора — Белая и Чёрная королевы.

Ярко-абсурдистски подано и явление в воздухе лика супер-ИИ, созданного из десятков сцепившихся «Жегловых» — одна из лучших сцен всего романа. И эпизод, когда Сеткин на похоронах своего двойника слушает обличительную речь против него/себя цифрового призрака убитой другим его клоном жены. И описание высокотехнологичного бомжатника под мостом, напоминающего подобное место из конспирологического фильма Джона Карпентера «Чужие среди нас».

К слову, аллюзий на современную культуру в романе очень много. По тексту постоянно мелькают имена фантаста-постмодерниста Дугласа Адамса, кинорежиссера Алексея Балабанова, Роберта Полсона — персонажа «Бойцовского клуба» Чака Паланика, известных спортсменов, названия мрачных шутеров, модных брендов одежды, и так далее. Это хорошо — встраивает повествование в контекст эпохи.

Хороши и персонажи — прежде всего, сам Семён с очень подходящей его положению фамилией Сеткин, и его доппельгангеры — Сэм, Саймон, Самаэль, Шимон. Они олицетворяют различные аспекты распавшейся личности ГГ: подлый карьерист, авантюрист-полууголовник, техносектант-фанатик, дамский угодник. Правда, поскольку их много, и они делят одну жизнь, читатель порой путается, о ком из них идёт речь. Касается это и некоторых других, например, Жигулина-Шляпника-Часовщика, хотя сам персонаж исключительно колоритен во всех своих ипостасях:

«Мы вздрогнули: он всегда будто вырастал из‑под земли. В видавшем виды твидовом пиджаке, черной водолазке и зеленом берете, который никогда не покидал макушки, этот крохотный старик выглядел комично».

К слову, реткон персонажей в духе «предательства из тени» — одна из визитных карточек романа. Так симпатичный программист Демид Галкин оказывается главным антагонистом, или милая девушка-пациентка психушки — её главврачом. Про психушку, кстати, следует поподробнее — это ещё один художественный козырь романа. Она прекрасна: целый городок с бутафорской инфраструктурой, обитатели которого чувствуют себя на свободе, хотя на самом деле сбежать оттуда невозможно (ГГ и его клоны это проделывают, но вопрос о реальности этих побегов остаётся открытым):

«Непрекращающиеся ремонтные работы, искусственная река и бумеранг шоссе — все это было клеткой. Клеткой километр на километр».

Похоже, «Психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением имени Н. Е. Выгорайко при Управлении Федеральной службы исполнения наказаний» — аллегория всего этого неверного психоделического виртуального мира:

«Мужчины и женщины разных возрастов медленно ходили по грязным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянной беседке. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером».

Здесь царствует всеобъемлющая Тишина, от которой никуда не скрыться. И здесь солипсизм ГГ достигает своего апогея — нет ничего, кроме его сознания, которое и заключает в себе мир.

Возглавляет всё это великолепие главврач Элина Натановна Маргулис (явный оммаж Высоцкому). Ещё один исключительно удачно выписанный персонаж — дама-вамп, влюблённая в одного из клонов ГГ, сумасшедшая психопатка и убийца.

Другой отличный персонаж — начальник ГГ, молодой амбициозный менеджер-идиот Леонид Борисович Елдунов, описанный с едкой сатирой:

«В черепной коробке замдиректора было пусто, как в магазине после черной пятницы. Когда он не гримасничал, его лицо становилось дебиловатым: взгляд хаотично блуждал, рот приоткрывался, а верхняя губа подергивалась в ожидании, когда из‑под нее выпадет какая‑нибудь плоская шутка или канцеляризм».

Впрочем, по ходу повествования и он сменит свою сюжетную роль. Всех персонажей не перечислить, и почти все они — живые и интересные.

Следует похвалить и стиль, например, парадоксально-афористичные фразы, которыми изобилует текст:

«Проблема не в том, что стало много роботов. А в том, что стало мало людей».

«Андеграунд… это когда очень сильно опустили».

«Влюбленный лев — это кот».

«Если алкоголь, который ты пьешь, старше девушек, с которыми спишь, то ты успешный человек».

«Тридцать восемь — это уже не возраст, а бесконечный похмельный синдром».

Или неожиданные сочные метафоры:

«Внутри меня стало так тихо, что я услышал, как растут волосы».

«Сознание дали. Оно текло в запрокинутую голову тонкой ржавой струйкой».

«Сигарета поблагодарила меня ароматным дымом, лепесток которого юркнул в ноздри и пощекотал».

Порой афористическая метафоричность переходит в откровенный бурлеск, не всегда пристойный:

«Я ученый, а не клитор!» (на предложение начальника «простимулировать ГГ»).

«В физике это называется экспериментом с двумя щелями. Когда я рассказал жене про него, она решила, что я уламываю ее на тройничок».

«Рядом с этой женщиной я выглядел катышком из пупка».

«Не все в этой жизни есть задача, требующая мозгового штурма. Иногда дерьмо — это просто дерьмо».

«…Посмотрел на сотрудницу матом».

Не менее забавны остроумные аббревиатуры — помимо упомянутого ПАПИК, есть ещё ИНТИИМ, НА ИБНИС и подобные.

Радуют и описания — иногда несколько усложнённые, но обычно рисующие врезающуюся в сознание картинку:

«Лицо Елдунова, эта коричневая восковая маска, морфировало, выдав подряд несколько выражений — озадаченности, недовольства, нерешительности, — и наконец остановилось на гримасе крайней озабоченности».

«Я почувствовал себя внутри вывернутого наизнанку шара со снегом: окно машины, покрытое крупными каплями и сползающими по нему прозрачными льдинками, свернулось в причудливую линзу, за которой мельтешила манная крупа и вихрились огни дронов, машин и фонарей».

Порой, правда, автору изменяет чувство меры, и описания становятся слишком уж витиеватыми и маловразумительными:

«Пар предательски расползся, проявив вырезанную черными линиями теней композицию из нуарного комикса, в которой оттенки и жизнь наполняли лишь светодиоды устройств, но не меня и не моего лежащего на катушке клона, чей череп был вскрыт, как шпроты».

Впрочем, справедливости ради, такое случается редко. Касается это и прямой речи, иногда срывающейся в неестественную «художественность»:

«Я скитался по всей России. Вообще‑то, в цифровом мире сложно быть бродягой. Но я сдюжил. Спасибо монастырям, приютам, общественным инициативам и сердобольным горожанам. Ни разу в жизни я не работал, но всегда был навеселе и бил челом перед богами — каждый раз перед разными. Для бомжа я был слишком авантюрен и амбициозен, для работы — себялюбив и ленив отчасти».

С другой стороны, такие вычурные речи подчёркивают искусственность этого мира. Ту же роль исполняют и вставки новостной публицистики, рисующие фальшивую информационную картину. А постоянно повторяющаяся тема потенциальной катастрофы на озере Новое выполняет функцию чеховского ружья, и оно-таки выстреливает ближе к финалу.

В общем, этот мрачный мир — то ли компьютерная игра, то ли психушка, то ли филиал ада, озаряемый сполохами вечно пылающих подземных каверн и населённый странными людьми-функциями, производит на читателя сильное впечатление. Однако при всём этом тягостном нуаре роман трудно назвать пессимистическим. У людей (а может, и их электронных клонов) остаются живые души, пусть они и считают их «квантовым состоянием биологической системы». И главгер зачем-то верит в Бога: «В церковь хожу, пост соблюдаю, молюсь в дедлайны». А значит, при всём его солипсизме и мучительно ощущаемой внутренней пустоте, у него остаётся надежда на излечение. Дело за малым:

«Отказ от безумия системы есть возвращение к своей человечности».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/799880