В поисках утерянного Слова-1

В поисках утерянного Слова

Обзор творчества Тимофея Николайцева

https://author.today/u/ttimofeev/works

Нелегко обозревать творчество автора, который сам себя именует «квалифицированным читателем». И то, что Тимофей Николайцев, без всякого сомнения, не просто хороший писатель, а, вероятно, даже и явление в русской литературе последнего времени, задачу не облегчает — раз уж он сам себя объявляет «читателем», то есть другой стороной литературного процесса. С читателя-то критику взять нечего, на них вообще рецензии не пишут, обзоры не делают — хотя словесности без них нет.

Но этот читатель пишет, и имеет на это все права и возможности. Во-первых, бурную биографию и суровый жизненный опыт, отображённые в любом его тексте — от фантастики до стихов, что прямо так и соблазняет назвать его «русским Джеком Лондоном», тем более что лондоновские мотивы в его текстах очевидны. Во-вторых, философичность, стремление создать объёмную картину мироздания — цель недостижимая, но достойная. Это роднит творчество Николайцева с «интеллектуальной», артхаусной литературой: Камю, Сартром, Кафкой, Мисимой, Кобо Абэ. Оттуда же, а также из русской классики конца XIX — начала XX века, надрывный болезненный психологизм и исповедальность.

А ещё он прекрасный фантаст, вернее, по современной российской терминологии, турбореалист, впитавший традиции как отечественных, так и западных мастеров: братьев Стругацких, Роберта Хайнлайна, Дэна Симмонса, Роджера Желязны, Пирса Энтони и многих прочих…

Хотелось бы помянуть ещё и постмодернизм, но я, пожалуй, воздержусь. Не потому, что термин за последние годы порядком девальвирован, и не потому, что Николайцев не пользуется приёмами ПМ: гипертекстом, литературным синкретизмом, постиронией, симулякрами, игрой со смыслами и прочими. Напротив, он применяет их широко. Но в его творчестве нет главного постулата ПМ: отрицания идентичности и субъектности человека, из чего логично следует отсутствие свободы воли, фундаментальных истин, а в экстремальном варианте — самой реальности.

Мир Николайцева нуарен, тосклив, жесток, порой ужасен и омерзителен, часто невообразим, всегда смертельно опасен, наполнен страшными явлениями, существами и механизмами. Однако он всегда безапелляционно реален. И человек в нём не только может, но и должен проявлять волю, действовать и противодействовать обстоятельствам — даже если в большинстве случаев это не приводит ни к чему и лишь несколько отдаляет конечное поражение героя. Это читается практические во всех произведениях автора — от сурового военного реализма, до самой безумной фантастики.

Вот в целом реалистический, хотя и поданный в нарочито хаотичной форме потока сознания, переплетения яви, воспоминаний и снов, рассказ «Комната без света», который сам автор представляет, как одно из самых депрессивных своих произведений. Возможно, это не совсем так, но депрессии там и правда хватает. Даже в самом посыле: в тёмной комнате художник рисует свою потерянную любовь, мучительно пытаясь соединить части разорванного времени и пространства. Магия искусства работает — образы оживают, но это не приносит герою не то, что радости, но даже и облегчения…

Другой пример реалистической прозы — повесть «Человек, которого не было». Это стильная, но очень печальная вещь как раз одно из тех произведений автора, где явственнее всего ощущается творческий метод постмодернизма. В том числе и в основном сюжетном твисте — когда рассказчик истории сам становится её героем, рассказывающим её самому себе… А ещё там заметно влияние литературного экзистенциализма — в этом случае Сартра. ГГ Николайцева «стирает личную историю» (что кажется ещё и аллюзией на Карлоса Кастанеду), уничтожая свои фото. И это символическое отрицание своего «я» явственно перекликается с сартровской «Тошнотой» или, если угодно, «Плаванием» Шарля Бодлера:

Сегодня, как вчера, до гробовой доски –

Всё наше же лицо встречает нас в пространстве:

Оазис ужаса в песчаности тоски.

Литературные ассоциации, впрочем — дело опасное и неблагодарное:

«Ходить по книгам оказалось немыслимо трудно. Хуже, чем по болоту», — сказано в другом произведении разбираемого автора.

Правда в том, что каждый настоящий писатель творит собственный мир, и у Николайцева он не менее глубок и сложен, чем у многих его предшественников. Взять хоть устойчивые аллегории, раз от раза возникающие в его произведениях. В «Комнате без света» и «Человеке, которого не было» это запущенное жильё, комната, где действует герой, но в которой его на самом деле нет — как нет художника на одиноко стоящем стуле Ван-Гога, трагическом символе вечно «посторонней», как в романе Камю, личности.

Или Древо, на которое и физически, и духовно карабкается главгер «Человека», отчаянно, но безуспешно стараясь преодолеть мир и утвердить себя в нём. Хотя тут это вполне реальное дерево, однако несёт оно и черты метафизические, отсылая к мифологии и религии. В другом же произведении Древо становится куда более мистически-страшным. Речь идёт о повести «Красное на остром, или Опоздание Бога Войны», синкретической вещи, объединившей, казалось бы, несочетаемые художественные методы и жанры: беспощадный реализм военной драмы, мрачный постапокалипсис, социальную притчу и сюрреалистическую фантасмагорию. Два прошедших через ад войны и крушения империи человека везут по мёртвым пустошам груз ржавого металлолома, но путь их оказывается путешествием в никуда, заканчивающимся встречей с кошмарным демоном Сорокопутом, олицетворяющем весь ужас вечной войны.

Эта вещь по сравнению с прочими куда более, если так можно выразиться, «формализирована», наполнена множеством аллюзий, знаков и символов, требующих осмысления и расшифровки. И мировое Древо тут тоже есть, но совсем иное — чудовищное Древо Великой Боли, вырастающее из засеянной смертью пустоши и прорастающее во все миры.

Еще в повести рефреном звучит мотив пути — тяжёлого и безнадёжного. Это — ещё одна визитная карточка автора, возникающая во многих его произведениях. Например, в повести «Последний день Смещения», посыл которой для фантастики не нов, начиная с «Робинзонов космоса» Франсиса Карсака и многих других произведений — от «Хроник Эмбера» Роджера Желязны, до «Экзекутора» Марики Становой. Группа выживших идёт по миру, пережившему немыслимую катастрофу — словно бы в колоссальном миксере злые боги смешали разные планеты, так, что их кусочки хаотически перемешаны.

Но для Николайцева эти декорации служат всё для того же: попытки вычислить духовные координаты человечности в безумном мире. В этом отношении вещь сходна с романом Светланы Рыжковой и Александра Уралова «Псы Господни (Domini Canes)». Тоже группа очень разных людей, которые в другое время никогда бы не стали не только взаимодействовать, но даже и общаться, попадают в эпицентр фантастического апокалипсиса, и выбор для них невелик: или умереть, не делая ничего, или пытаться противостоять неведомым злым силам — хоть возможностей для сопротивления у героев вовсе немного.

В повести немало смыслов, один из которых — принципиальная непознаваемость мира, бессилие объяснить его, пользуясь человеческим разумом: хоть через религию, хоть через науку. Последнюю олицетворяет «ботан» Спичкин, специалист по структурной лингвистике, по замыслу автора, наиболее подходящей к ситуации дисциплине: ведь, как известно, в начале было Слово…

«Слово отделило свет от тьмы… Отделило жизнь от смерти… порядок от хаоса… Слово жило… держало и связывало… Слово было всем…»

Спичкин раздражает своими разглагольствованиями спутников — суровых и практичных солдат, людей дела, однако лишь он смог приблизиться к осознанию того, что произошло с миром. Но смысла в этом нет — раз даже могущественные Чёрные, полубожественные существа, не в силах ничего исправить. Энтропия пожирает всё:

«следующее Смещение, должно быть, создаст мозаику из метровых кусочков. Нижнего предела, видимо, вообще не существует. Потом будут горошины, потом — рисовые зерна. И, наконец — пыль, атомы…»

Мир вместе с героями «разносит — как дым по ветру». Но ведь они боролись. И питали надежду, что где-то за пределами безумия и хаоса всё-таки есть Смысл и Порядок, олицетворяемый чем-то… или Кем-то:

«Ну, может не Бог… Может — высший Разум. Это же всего-навсего терминология. Называйте, как хотите. Тот — чьё Слово».

Другой, ещё более пугающий, вариант конца света разворачивается в повести «Свидетели Апокалипсиса». В её стилистике тоже много того, что советские литературоведы называли «формальными экспериментами»: сложный, трудночитаемый текст, напоминающий творчество представителей французского «нового романа» середины XX века, вроде Алена Роб-Грийе. В безразмерных абзацах — на целую страницу или больше — смешиваются описания, экспозиция, внутренний монолог героя, прямая речь, создавая впечатление первозданного хаоса и тревожной сумятицы. Впрочем, обильный и жуткий, словно у Стивена Кинга, экшен читателю заскучать всё равно не даст. Ощущаются и мотивы нашей фантастики, например, «Парня из преисподней» Стругацких.

При этом мы с героем попадаем в мир истинного, классического апокалипсиса, того самого — из «Откровения Иоанна Богослова», со смертоносным градом «величиной с талант», чудовищной саранчой-скорпионами, всадниками Апокалипсиса, горькими водами и, конечно, звездой Полынью:

«страшное, чудовищно распухшее солнце, похожее на кляксу с хвостатыми брызгами по краям».

За одним исключением: Второго пришествия не будет. Вновь, как и в других произведениях Николайцева, на первый план выходит идея, что люди сами в себе носят свой ад, что на самом деле апокалипсис не событие, в процесс, причём вечный.

«Апокалипсис уже идет — более или менее давно, с большей или меньшей цикличностью».

Страшный суд без Бога — что может быть страшнее?.. Тем более, что конечная цель этого действа непонятна — да и есть ли она?..

«Обратный путь невозможен. Это закон. За спиной уходящих всегда рушится вселенная».

Казалось бы, пытаться бороться с этим бессмысленно — как и цепляться за жизнь. Герой попадает в ад госпиталя, где страшно израненные люди орут от боли, но почему-то не умирают — хотя давно должны были. Они даже сознание не теряют — распотрошённые, с оторванными конечностями. А анестетиков нет, те же, что есть, не работают.

«Все здесь только через боль, дружок».

Ни спать здесь невозможно, ни есть. Смерть приходит не как избавление, а в максимально страшной и мучительной форме. Главгер и некоторые другие персонажи пытаются делать что-то, как в настоящем мире — лечить раненых, сражаться с монстрами — несмотря на очевидную бессмысленность этого. Тут проявляются мотивы «Чумы» Камю: безнадёжной битвы с болезнью, непобедимой в принципе — разве что временно. В этом есть некое горестное благородство:

«Неважно, где ты… неважно, что происходит… Важно, что ты делаешь…»

И лишь один персонаж, похоже, стремится выйти за пределы этого мира — пройдя все круги здешнего ада. Этот Круглоголовый, возможно, альтер эго автора. Его образ действий вновь напоминает «путь нагваля» Кастанеды — попытка избегнуть поглощения своей сути космическим Орлом, перейдя в иную форму существования. Какую? А кто же его знает. Возможно, одной из тех самых саранчей с человеческим лицом… Но, скорее всего, нет и такого исхода — всё просто возвращается к началу.

«Время, место и причина сливались в одно, а потом это одно замыкалось в окружность, сужалось до точки, до математической абстракции, и наконец, выходило за пределы вычислений».

Но ведь это тоже, практически, цитата из «Откровения», и она — о Боге:

«Я есть Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь»…

Другой катастрофический сценарий представлен в рассказе «Живота своего». Несколько более реалистичный и менее перегруженный символизмом текст, но столь же пропитанный безнадёжностью. Здесь ещё ярче звучит обычная для автора антивоенная тема, да и сюжет достаточно традиционен для такого рода произведений — его использовали и Лев Толстой, и Гаршин, и многие авторы военной драмы до сего времени: тяжело раненный солдат на поле боя пытается познать смысл своей жизни.

Впрочем, это всё-таки фантастический альтернативный мир, где идёт бесконечная гражданская война, которая уже обросла страшной мифологией. Для умирающего солдата она становится реальностью — ведь его ранила страшная Дурная пуля мистического Чёрного барона (носящего черты вудуистского божества мёртвых Барона Субботы). Поражённые этими бесовскими пулями перед смертью «видят невидимое». Это даёт возможность развернуть экспозицию, показать читателю глазами ГГ весь ужас и бессмысленность войны. Тот видит прошлое, проникает в сознание других людей, даже «становится» убившей его пулей — очень оригинальный ход.

Но вновь у людей этого мира нет никакой надежды на покой — ни до, ни после смерти. В рассказе это выражено недвусмысленно: в этом социуме можно исповедовать любую веру и совершать обряды любой религии или всех их вместе — кроме христианства…

В близком по жанру стимпанку рассказе «Тягучие цепкие воды», напоминающем новеллу Макса Фрая «Зелёные воды Ишмы», тоже имеет место чудовище, олицетворяющее трагичность мира. Это Левиафан, живущий в опасной реке, в которой главгер, плотогон Саам, потерял дорогой груз, принадлежащий очень опасному человеку. За это ГГ заставляют погрузиться на дно, найти груз и сфотографировать Левиафана. Этот монстр, собственно, есть олицетворение страшной реки, которая таким образом становится полноценным персонажем и прозрачным символом трагичности жизненного пути, предвещающем гибель героя в финале:

«Левиафан извечно смотрит на тебя из реки, распластав прозрачное жидкое тело по дну. Река темна… река мутна после дождей… по реке плывут взбитые пузыри, древесный и лиственный сор. Закручиваются водовороты, открывая белесую изнанку воды. Говорят, это бельма в глазах Левиафана».

И это ещё один традиционный для Николайцева образ, схожий с Сорокопутом «Красного на остром» или саранчой «Свидетелей Апокалипсиса».

Водяная стихия в качестве персонажа действует и в рассказе «Несчастливый улов Эдвина Прайма». Произведение выбивается из общей картины творчества Николайцева — хотя бы потому, что позиционировано, как юмористическая фантастика. И да, юмор там имеется — хоть и весьма «чернушный». «Несчастливый улов» по тону и антуражу напоминает морские рассказы Александра Грина, действие которых происходит в выдуманной стране, а по смыслу — миниатюру Эжена Ионеско «Гнев», где ничтожное происшествие становится триггером глобальной катастрофы. В довершение — кафкианские мотивы абсурдного судилища:

«Свидетели, имена и звания которых мичман читает с листа — выходят один за другим. Эдвин Прайм никак не может понять — разные это люди, или один и тот же человек меняет погоны на кителе где-то неподалеку».

Однако судьба незадачливого матроса, поймавшего страшную рыбу, всё и вся заражающую смертельной болезнью, уже совершенно неважна, поскольку вокруг гибнет весь мир.

«Эдвину Прайму вдруг становится стыдно за собственный расстрел».

Не уверен, стоит ли тут упоминать о весьма древнем и многозначном символическом значении образа рыбы…

Другое несколько неожиданное произведение — «Сломанная Челюсть говорит от имени всех». Оригинальность его заключается в том, что попаданец на другую планету показан с точки зрения местного обитателя — потомка земных колонистов, потерпевших тут катастрофу и вернувшихся к примитивной модели цивилизации. Такой ход использован, например, в рассказе Пола Андерсона «Человек, который пришел слишком рано», но там речь о попаданце в прошлое, да и смысл несколько иной. Кроме этого, в рассказе Николайцева вновь угадывается отсылка к «Парню из преисподней» АБС, а ещё — «Пасынкам Вселенной» Хайнлайна.

ГГ — юноша, принадлежащий к одному из кланов этого общества, очень фрагментарного, разобщённого, с формализированной культурой. И главный движитель его — ненависть, возведённая в принцип. Причём не абстрактная, а очень точно определяемая. Есть кланы, к которым её не испытывают, а есть которые ненавидят. Это не имеет никакой рациональной основы, но абсолютно непреложно. И потому все мужчины этого мира постоянно отправляются на охоту за ненавистными людьми, называя это «паломничеством», что переводит человекоубийство в разряд религиозного действа.

В таком паломничестве пребывает и ГГ, стремящийся утвердить свой статус мужчины и воина, но встречает члена спасательной экспедиции с Земли, которая пытается помочь заблудшим родичам. Сначала между двумя представителями человечества стоит непробиваемый культурный барьер, но постепенно он начинает поддаваться. Выясняется, что всеобщая, но избирательная ненависть тут имеет естественные причины, коренящиеся в космических воздействиях на людскую психику.

Хотя это уже неважно: ГГ посмотрел на свой мир со стороны и кое-что понял, но подобно «Парню из преисподней», не собирается восставать против привычных устоев. Напротив: ценой своей жизни он заставляет землянина самого войти в эту систему, объединённую взаимной ненавистью, и что дальше будет с этим миром — совершенно непонятно.

К рассказу духовно примыкают вполне реалистические вещи: беллетризированный очерк «Без позывного» — о начале СВО, когда она ещё не казалась войной, и «Музыка зазвучала» — о детях, эвакуированных в Среднюю Азию во время Великой Отечественной. Абсолютно разная тематика объединена отрицанием войны как таковой, но при этом горестным признанием непреодолимости её, как факта.

«Война же… Вроде бы и большая страна, а фронт — словно у всех под боком».

И те же самые мотивы звучат в стихах Николайцева, которые несколько парадоксальным образом служат прямым продолжением его прозы. Причём его поэзия, в отличие от прозы, избежала всех соблазнов модерна и постмодерна и апеллирует к строгой классике. Автор называет свои стихи балладами, хотя это не вполне верно в отношении их поэтической формы. Но, хотя сам сборник носит название «Письма с края света» так и хочется назвать его «Баллады русской смуты». Потому что они именно об этом: начиная от Смутного времени начала XVII века, и до той же СВО, или даже о смуте в душе отдельного русского человека — не менее грозной и бурной, чем внешние катаклизмы.

Некоторые поэтические тексты снабжены прозаическим после- или предисловием, которые сами по себе выглядят небольшими эссе или даже новеллами. Это ещё теснее сближает стихи и прозу автора. А иные стихотворения вовсе связаны сюжетно с рассказами, как «Баллада о поверженном враге» с упомянутым очерком «Без позывного».

Но и сами по себе эти стихи не лирически-отвлечённы, а сугубо информативны. При этом они часто звучат весьма поэтично, поражая точными и яркими метафорами — порой их цепочка, протянувшаяся на всю строфу, напоминает непрерывный горестный крик-причитание. Ярки и описания-экспозиции, подчёркивающие мрак и безнадёжность положения лирического героя:

Стволы и камни… Склон уходит вверх –

Там спутанной стеной кусты в сугробах…

И дно лощины — будто узость гроба,

Способного, однако, втиснуть всех.

А другие баллады отсылают, как и проза автора, к произведениям-предшественникам — той же «Чуме» Камю:

Великая, великая чума…

Сквозь трубы, полные каминной сажи,

В дома проникнет… не заметив даже

Ни судорог ученого ума,

Ни блеска хирургических пещер,

Ни грохота смыкающихся ставень,

Ни прочих малопродуктивных мер,

Что мы решим ей противопоставить.

Или, как в стихотворении «Смерть золотоискателя», к прозе Джека Лондона, тоже нами уже поминавшегося. Или к поэзии Эдгара По и других тёмных романтиков XIX века:

Я узнал её имя. Оно более звучно,

чем хрипящие выкрики древних пророчеств.

В её власти — даже одним присутствием мучить.

Имя этому — одиночество…

Или даже к кинематографу — скажем, фильму Валерио Дзурлини «Пустыня Тартари»:

Эти строки написаны у линии горизонта,

где оплывшее небо находит трещины в глине,

и вплавляется в них с тягучестью креозота,

поражая упорством пласты неживой полыни…

При некоторых огрехах в размере, рифмах и ритмике, стихи Николайцева — доподлинная поэзия, служащая органичным дополнением к его прозе. В которой тоже есть — а куда же без них — довольно недостатков, особенно в ранних вещах: неуверенная, не всегда сбалансированная должным образом структура текста, слишком тяжёлые, длинные и хаотичные абзацы, неудачные обороты («грохот выстрелов наполнил весь объем помещения»), схематичность некоторых персонажей. Но, во-первых, недостатки не перевешивают достоинств, а во-вторых, в ретроспективе хорошо видно, что автор их успешно преодолевает, что тексты его год от года становятся всё стройнее и гармоничнее.

И тут стоит вернуться к начальному парадоксу: может ли считаться писателем автор, определивший себя как «квалифицированный читатель». Думаю, сказанного выше достаточно, чтобы утвердительно ответить на этот вопрос. Дело в том, что бывают, наверное, ситуации, когда писатель и читатель сливаются воедино — и не только в постмодернистской литераторе, как в повести «Человек, которого не было», но и в реальности. Автор — творец, это его статус, задача и проклятие. И тем самым он в меру своих слабых сил дерзает подражать Творцу всего. Но ведь и Тот в конце всего станет един со Своим творением — если таков смысл скрытой цитаты из «Откровения Иоанна Богослова» в «Свидетелях Апокалипсиса».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Рассвет в конце тоннеля

Рецензия на роман Яны Титовой «Мир без стен»

https://author.today/work/88285

Жанр антиутопии обманчиво прост: кажется, бери один из канонических шаблонов, придумывай своих героев, какой-то сюжет — и вперёд. На первый взгляд, автор «Мира без стен» так и сделала — её роман напоминает многие не только антиутопии, но и постапокалипсис (впрочем, эти жанры часто перетекают друг в друга).

Прежде всего на ум приходит классика НФ — «Пасынки вселенной» Роберта А. Хайнлайна. У него потомки экипажа запущенного столетия назад в открытый космос гигантского корабля образовали на нём болезненный социум, забыв о том, что за пределами их замкнутого пространства есть огромный мир. У Титовой то же самое произошло с потомками людей, ушедших от некой глобальной катастрофы в циклопический подземный бункер.

Впрочем, в отличие от Хайнлайна, у Титовой социум этот набросан лишь пунктиром. Ясно лишь, что, чем глубже лежит уровень бункера, тем выше статус его обитателей. Однако не очень понятно, кто управляет этим обществом, из кого состоят элитные группы, чьим интересам служат те, кого автор называет охранниками.

Похоже, общество это, хоть и управляется жёсткими методами, далеко не тоталитарно. Охранники явно не всесильная тайная полиция, а именно охрана и заменитель вооружённых сил. А внутри её есть различные противодействующие течения и группировки, что отражено в развитии образа Полумесяца. Во всяком случае это не какая-то монструозная организация, что следует хотя бы из того, что герои идут на сотрудничество с ней без особых угрызений совести (нетипично для большинства антиутопий, где образ спецслужб обычно утрировано демонизирован).

Можно, конечно, поставить такой схематизм в упрек автору, как и упрощенные образы героев, слишком напоминающих наших современников. Хотя, казалось бы, в человеческой популяции, уже пятьсот лет изолированно живущей в искусственно поддерживаемом ландшафте, с минимумом источников жизненных благ, должен сформироваться особый, мало похожий на нынешних людей, психотип. Однако и пятерка главных героев, и герои второстепенные вполне могут быть нашими друзьями и знакомыми. Автор лишь упоминает о физических особенностях, сформировавшихся у людей за столетия подземной жизни, но и на этом не концентрирует внимания.

Но все это ни в коем случае не от недостатка писательского воображения — в других своих произведениях автор щедро демонстрирует его, вполне убедительно конструируя и иные миры, и самых странных существ. Просто в данном случае перед ним стояла другая задача. Какая? Да та же самая, какую ставили и другие авторы, которые почитают своим долгом преподать читателю некоторые морально-этические постулаты. Сейчас мало осталось писателей, особенно талантливых, для которых литература не только и не столько инструмент самовыражения. Яна Титова — из этого небольшого числа.

Итак, её книга об искании, дерзании, дружбе, долге перед собой и ближним. О человеческом выборе, ведущем строго к добру или ко злу, без всяких лукавых антиномий. По большому счету, «Мир без стен» — прекрасный образец «романа взросления», не первый, и, надо надеяться, не последний в творчестве автора. Пятерка неразлучных юных друзей, начиная с опасной, но всё же игры на верхних, заброшенных уровнях бункера, постепенно оказывается в центре событий, жизненно важных для всего этого выморочного общества. Вот тогда перед ними встают уже взрослые, серьезные вопросы, и необходимость сделать выбор. И не все из них выберут правильно.

Можно сказать, конечно, что это тривиальная и множество раз описанная коллизия. Но в данном случае следует быть крайне осторожным в оценках: проза Титовой далеко не так проста, как кажется на поверхностный взгляд. За незамысловатой, вроде бы, историей поиска выхода из подземного мира скрывается вечная мистерия странствий человека по сумеречным лабиринтам собственной души.

Это подчёркивается с самого начала — с описания похождений юных сталкеров в неизведанных тёмных коридорах, очень напоминающих магический лабиринт романа Урсулы Ле Гуин «Гробницы Атуана». Как и у этого классика интеллектуальной фантастики, герои Титовой блуждают не только вовне, но и внутри себя в поиске ответов на вечные вопросы: «Кто я, зачем я здесь, куда я уйду?»

А ведь можно вспомнить не только многочисленные литературные лабиринты или темницы на фантастических гравюрах Джованни Пиранези, но и грандиозные башни, в которых разыгрывается некая человеческая драма. Эти инфернальные строения, ведущие начало от представлений о Вавилонской башне, тоже популярны в современной фантастике. Только в данном случае башня опрокинута и утоплена в землю, наводя на мистические размышления о духовном устройстве мира…

И найденная главным героем романа, Рассветом, комната с загадочной надписью — не та ли комната «исполнения желаний» «Сталкера» Андрея Тарковского? Ведь она — своеобразный смысловой центр «Мира без стен», поскольку дает возможность обделенной части человечества выйти в конце концов на солнечный свет.

Но очевидна аллюзия и на литературный источник фильма, роман братьев Стругацких «Пикник на обочине». Она — в альтруизме положительных персонажей, в незримо витающей над всеми их поступками молитве Рэдрика Шухарта: «Счастья всем даром, и пусть никто не уйдёт обиженным!»

А превосходная сцена, когда главный герой выходит в большой мир и впервые созерцает рассвет, обретая таким образом смысл своего имени, до тех пор бывшего лишь пустым звуком, снова заставляет вспомнить Ле Гуин, её роман «Волшебник Земноморья», главная тема которого — поиски человеком своего подлинного имени.

Как видим, «простой» роман Яны Титовой зиждется на очень непростом смысловом фундаменте. Даже сцена, в которой два друга Рассвета ради того, чтобы собрать денег на его лечение, пытаются ограбить богатую пожилую даму, есть не что иное, как комическая пародия на одну из самых мрачных сцен в мировой литературе — убийства старухи-процентщицы из «Преступления и наказания».

И странная пассивность большинства насельников подземелий, которые за пятьсот лет не удосужились обнаружить выход наружу, тоже вполне объяснима, если вспомнить теорию этногенеза Льва Гумилёва — его рассуждения об угасании в этносе пассионарного импульса.

Конечно, книга имеет и слабые места — а какая их не имеет?.. Например, в подземном мире на удивление примитивны технологии, хотя его обитатели происходят из развитой цивилизации, обладают необходимыми источниками энергии и должны были сохранить немало практических знаний. Но при этом они не умеют добывать огонь, а сражаются ножами и железными палками…

Есть и не очень нужные длинноты, например, сцена, когда герои кидают жребий, кому идти в экспедицию.

Но в основном и композиция, и язык романа чётки и изящны, постулаты ясны и позитивны, герои живы и интересны, развитие сюжета динамично, а финал оптимистичен без приторного пафоса. Так что читать «Мир без стен» — одно удовольствие.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Жизнь и мнения императорского голема

Рецензия на роман Марики Становой «Рождение Экзекутора». Новосибирск, «Автограф», 2019

https://author.today/work/1910

Искушенный в Каббале пражский раввин Лёв бен Бецалель создал из глины чудовище Голема (некий «антиадам») для защиты еврейского народа от врагов. Искусственный монстр действует, когда это необходимо, после чего рассыпается в прах, а в нужное время возрождается вновь. И периодически восстаёт против своего создателя.

Не знаю, имела ли в виду эту мрачную легенду живущая в Чехии русскоязычная писательница и художница Марика Становая, когда задумывала свою фантастическую дилогию (потенциально — трилогию) «Экзекутор». Однако образ главной героини/героя уж очень сильно напоминает фенотип Голема.

Крошка (Хаккис, Стив, Марк, хищная инопланетная птицелошадь и так далее) — в буквальном смысле создание Джи, всемогущего императора галактического государства. Империя Джи построена на умопомрачительных технологиях, а фигура императора каким-то образом является «точкой сборки» всей этой махины. Честно говоря, не знаю, имеет ли отношение его имя к гипотетической «точке джи», якобы отвечающей за женскую сексуальность, но мне кажется, что такое толкование вполне уместно.

Не очень ясно, каким именно образом Джи обрёл такое значение. Правда, ближе к концу первого романа «Рождение Экзекутора» автор попыталась раскрыть механизм этого — ход, не слишком удачный с точки зрения структуры. Но всё равно вопросы остались, и читателю остаётся лишь принять, что без Джи империя рухнет.

К слову, сама по себе она выписана довольно скудно, что отличает «Экзекутора» от большинства антиутопий, авторы которых тщательно воссоздают окружающие героев реалии. К примеру, природа власти Бога-императора во вселенной Дюны Фрэнка Герберта предельно ясна — он монопольно производит и контролирует запасы спайса, без которого невозможны космические перелёты. Ну и практически неуязвим. Вообще, в ходе чтения «Экзекутора» не раз приходится вспоминать эпопею Герберта — параллели очевидны. Например, отношения Джи и Крошек очень напоминает связку Бог-император — клоны Дункана Айдахо. Однако в романе Становой читатель не найдёт тщательного описания социальных механизмов, политических комбинацией, религиозных движений и сложной конструкции из уравновешивающих друг друга мощных кланов, придуманных Гербертом.

В случае «Экзекутора» складывается впечатление, что автора такие скучные вопросы не очень волнуют. Просто есть межпланетная империя, она очень-очень могущественна, во главе ее стоит почти бессмертный Джи, создающий имперскую элиту — ажлисс, «сноваживущих». Это особо ценные для империи личности, которых, после того, как их тела достигли естественного фатального износа, «переселяют» в другие, молодые, да ещё и обладающие некими сверхспособностями, вроде телепатии, ускоренной регенерации и прочим. Ажлиисс поставляют кадры для имперской бюрократии, Джи использует их в качестве наместников территорий и на других административно-полицейских постах. Ещё многие из них его очень старые — на столетия — соратники и друзья, что заставляет вспомнить похожую коллизию из «Князя света» Роджера Желязны.

Но в самой идее переноса личности по Становой заключено некое мировоззренческое противоречие. Дело в том, что вселенная Джи, как и Дюны, обезбожена, никакого «мира горнего» там нет и быть не может, всем рулит чистая механика. У Герберта это допущение, возможно, молчаливо не разделяется автором, но Становая с ним, по всей видимости, спорить не собирается. Однако для производства ажлисс используется некий «кристалл ловушки души», собирающий в течение жизни «сноваживущего» всю информацию о его личности, а в момент смерти «втягивающий» в себя его душу, которая после этого вселяется в новое тело. Или не вселяется — как Джи решит.

При этом о самой природе этой «души» и о том, откуда она берётся в сугубо материалистическом мире, ничего не рассказывается.

По большому счёту и роль Джи, хоть и объясняется материалистически, в корне мистична. Его фигура воплощает представления древних культур об императоре, божественной силой заставляющего функционировать весь подвластный ему мир, причём не только социально-экономические механизмы, но и природные стихии. Так что официальная религия империи — культ божественного Джи — выглядит вполне уместно, как и культ римских цезарей или китайских ди.

Однако ажлисс императору мало — ему необходим экзекутор, то есть, главная героиня. О месте рождения Крошки известно мало — это составляет одну из интриг романа. Она усиленно ищет свои корни, но выясняет лишь, что в младенческом возрасте была взята императором с некой отдалённой планеты, причём было это настолько давно, что найти там каких-то её родных нереально. Надеюсь, в последующих книгах эта линия будет продолжена.

Крошка — тоже ажлисс, но её сверхспособности куда выше, чем у остальных. Она способна изменять своё тело, превращаясь из девушки в юношу, из юноши — в могучего мужчину или даже в хищное животное. Она может входить в сознание людей, не только сканируя их, но и управляя их поведением. Она непобедимый боец и одновременно сказочная любовница (или любовник), способная удовлетворить любую прихоть партнёра. В общем, я бы сказал, что образ этот несколько мэрисьюшный — если бы не некоторая ирония, вложенная в него автором.

К слову, авторская ирония, иногда довольно мрачная, в романе не редкость, и это составляет одну из его привлекательных черт. Скажем, основой питания для всего населения громадной империи являются… личинки мух, в гигантских количествах выращиваемые на государственных заводах-фермах. Получается, что Джи — «повелитель мух»?..

Но вот зачем ему нужна Крошка (на самом деле, Крошки — героиня романа всего лишь последнее звено этого эксперимента)? Нет, конечно, он использует её очень активно — и как выездного палача, учиняющего скорую кровавую расправу над провинившимися, и как ценный эротический подарок для заслуживших, способный по желанию одариваемого принять любую форму, и в качестве временной жены и матери детей какого-нибудь инопланетного вождя, которого намерен привязать к империи.

В общем, Крошка — инструмент весьма полезный. Но при этом и опасный, и Джи это прекрасно знает. Фактически, он создаёт единственное существо, способное покуситься на его власть — потому что экзекутор обладает способностями, сопоставимыми с императорскими.

То есть, перед нами старая история Франкенштейна, своими руками мастерящего для себя чудовище — нисколько не менее страшное от того, что предстаёт в модном нынче образе «дитя-убийцы». Трудно заподозрить, что император делает это скуки ради или вследствие подсознательной суицидальности — не такой Джи человек, он всегда тщательно планирует все мелочи и прекрасно знает, чего хочет.

Опять же ближе к концу романа автор, кажется, делает попытку разрешить это противоречие: судя по всему, Джи просто готовит своего преемника, но, на мой взгляд, это сомнительно. Конечно, можно вспомнить правило двух ситхов из киноэпопеи «Звёздные войны»: всегда есть лишь ситх-учитель и ситх-ученик, и, когда последний войдёт в полную силу, он должен убить учителя. Однако автор рисует Джи как личность рациональную и нимало не деструктивную — в отличие от какого-нибудь Палпатина, способного лишь тиранить народы, злодейски похохатывая на чёрном троне, пока не придёт джедай и не усадит его в лужу. Джи не может не понимать, что в его случае подобное правило разрушительно скажется на империи. Да он и вообще, похоже, не собирается уходить из мира ещё неопределённо долгое время. Так что, возможно, его объяснение — всего лишь хитрость, а в последующих романах читатель лучше станет понимать его мотивацию.

К слову, на мой взгляд, император — один из наиболее симпатичных персонажей романа, хоть и исполняет роль антагониста. Это не властолюбивый монстр по подобию прочих стандартных «тёмных властелинов», а умный человек, учёный, возможно, изначально альтруист. Просто он в своё время был поставлен в обстоятельства, когда должен был или возглавить империю, или погибнуть. Он предпочёл власть, и за долгое время она изменила его, сделав в чём-то больше, а в чём-то меньше, чем человек.

Его фигура олицетворяет собой пример того, как без связи с идеалом отмирает мораль и гуманизм переходит в людоедство. А происходит это, когда человечество остаётся один на один с самим собой и пытается творить мир самостоятельно, на выходе получая уродливое подобие истинного Творения — не Адама, но Голема.

Поэтому, для собственного читательского удобства я пока предпочитаю опираться на схему, возможно, далёкую от истины, согласно которой, если Джи — квазибог этого унылого мира мухожуев, то ему для равновесия необходим противник. То есть, квазисатана, каковым и является экзекутор. Но это — чисто умозрительная абстракция.

Однако экзекутор не получается прямо из «пробирки», его надо созидать, долго и кропотливо. Так что, в полном соответствии с названием романа, главная героиня на всём его протяжении, отчаянно рефлексируя, перерождается в это чудовище. Методы, которыми Джи при этом пользуется, вполне действенны и… очень жестоки. Они похожи на технологию «промывки мозгов» в тоталитарных сектах или мнемонические приёмы дзен-буддизма, когда учитель для закрепления поданного материала вдруг бьёт ученика или другим способом неожиданно вводит в его в стрессовое состояние.

Но для начала император влюбляет Крошку в себя, так, что она уже не может жить без обожаемого Джи, в каком бы виде ни пребывала. При этом Джи без зазрения совести и какой-либо жалости пользуется манипулятивными психологическим приёмами, сексом и насилием, продуманной системой поощрений и наказаний. Постоянные трансформации тела будущего экзекутора, а также чреда смертей и возрождений, призваны раздробить его личность, вызвать для вящего удобства манипулирования подобие диссоциативного расстройства. Хотя и в женском, и в мужском, и в зверином виде в глубине своего существа она остаётся той же восторженной, эмоциональной, взбалмошной и иногда раздражающе наивной девицей.

Инициация экзекутора начинается с того, что Джи заставляет Крошку прирезать её живые игрушки — биомеханических зверушек, к которым она привязана, как маленькая девочка к плюшевым игрушкам. Крошка беспрекословно исполняет приказ — словно Кристофер Робин зверски убивает Винни Пуха с Пятачком — и её перерождение начинается. Библейская ассоциация с жертвоприношением Авраама очевидна, однако руку Крошки не остановил никакой ангел. В конце книги это довольно изящно закольцовано другим императорским приказом — убить крошкиного единственного друга (а может, и больше, чем друга). Потрясённая Крошка приказ исполняет, но потом бунтует и рвётся на свободу. Но это тоже значится в иезуитском плане Джи, и вот на фоне бушующего вулкана рождается страшный экзекутор — ни дать ни взять Дарт Вейдер во всей красе является на Ородруине…

Но не стоит думать, что идея книги ограничена эпическими ужасами в далёкой-далёкой галактике. Вовсе нет. По большому счёту это роман о свободе воле, об извечной трагикомедии межгендерных отношений, сдобренной, как водится, фрейдистскими отсылками, о людских отношениях вообще, о любви, преданности, предательстве и становлении человека. И всё это облечено в упаковку «истории вещи», будь то оловянный солдатик Андерсена или золотая монета Василе Александри, или разумная удавка принца Мерлина упомянутого Желязны (история последней, правда, лишь намечена в набросках к третьей, не написанной книге о принцах Амбера, но именно это орудие убийства, на мой взгляд, ближе всего к образу Крошки-экзекутора).

Значительная часть истории посвящена исследованию границ свободы воли. Кажется, автор полагает, что она ограничена влияниями на человека его ближних, создающих для личности обстоятельства непреодолимой силы, грозящие превратить её в одушевлённую вещь. Однако суть этого проклятого вопроса лежит выше (или ниже) человеческого уровня. И абсолютно логически обоснованного ответа на него не дала ещё ни одна теология или философия. Так что убеждение, разделяемое, похоже, и Становой, что свобода воли реальна, тоже лежит в области веры. Как и прочие вопросы, выходящие за пределы нашего мира.

Остаётся лишь указать на сильные и слабые стороны романа. Во-первых, он хорош своим замыслом и честными авторскими попытками его реализовать. Во-вторых, склонность и знание автором биологии позволили ей создать очень любопытный фантастический биотриллер, что в литературе, вообще-то, редкость. Правда, другой стороной этого стали физиологизмы, иной раз довольно неприятные, даже переходящие в треш. Например, в сцене казни (вообще-то, написанной сильно), пыток Крошки, её приключений в образе кварга и так далее. Что же, иной раз фантасты (и не только) не прочь таким образом поэпатировать публику, вспомнить хотя бы «Пир потаённый» Филипа Фармера.

Лично меня порадовали тут и там разбросанные по тексту меткие и едкие авторские афоризмы:

«из влюбленной дуры можно за пару секунд сделать дуру ненавидящую», «здорово, что хождение в туалет не обставили ритуалами», «я чувствую себя, как бельевой шкаф на учениях», «любовь приходит и уходит, а в жизни надо просто придерживаться правил», «из жертв получаются лучшие палачи» и так далее.

Очевидно, что автор тщательно работала с текстом, например, по довольно остроумно стилизованной речи арнов. Однако сама структура романа порядком недотянута. По большому счёту он представляет собой серию новелл, сюжетно связанных, но, по существу, отдельных. Напоминает «Королей и капусту» О. Генри, однако это произведение часто и критикуют как раз за то, что автор просто неуверенно чувствовал себя в романном формате. «Экзекутор» в этом отношении тоже нечто среднее между классическим романом и сюжетно обрамлённым сборником новелл, что явно не идёт на пользу авторскому замыслу.

Действие развивается чересчур неторопливо. При упомянутой слабой прописанности вторичного мира, в тексте много «местных» терминов, значение которых объясняется в отдельном словаре, что не очень удобно для чтения. На мой взгляд, без доброй половины этих словес можно было легко обойтись.

Встречаются длинные и маловнятные пассажи, например, прямая речь Джи, в которой он объясняет Крошке, как лечить людей — аж на четыре абзаца. Утяжеляют текст и частые флешбэки, и вычурные мутноватые фразы («разной степени обрюшенности»).

Второстепенные (да и не только) персонажи часто ярки, но неглубоки, словно двумерные, что создаёт несколько лубочное впечатление.

А иной раз наблюдается не очень приятный перехлёст с сантиментами и пафосом.

Наконец, в романе есть прямые заимствования из фантастики, к примеру, взаимозамещение кусков двух миров взято из старого романа Франсиса Карсака «Робинзоны космоса». Впрочем, в эпоху постмодерна это уже, кажется, не грех…

Однако при всех этих просчётах роман Становой остаётся ярким образчиком русскоязычной «неформатной» фантастики. Хочется пожелать автору завершения трилогии — дальнейшее развитие личности экзекутора и его отношений с Джи вызывает во мне искренний интерес.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Бедная Лиза

Рецензия на роман Марики Становой «Смерть экзекутора». Новосибирск, «Автограф», 2019

https://author.today/work/1966

Второй роман трилогии Марики Становой «Империя Джи» «Смерть экзекутора» читался гораздо легче, чем первый. И дело тут не только в том, что, в отличие от первого, представляющего собой ряд слабо связанных друг с другом новелл, второй обладает чёткой и крепкой сквозной аркой «Сергей и Крошка».

Вообще, сложилось впечатление, что вторая книга и есть основная часть романа, а первая – лишь затянувшееся введение. Впрочем, мозаичная структура ещё имеет место в прологе, где Крошка в образе Стива занимается спасением с раздираемой гражданской войной планеты некоего политика, назначенного Империей на роль будущего лидера тамошнего народа. Не очень понятно, зачем был нужен этот явно выпадающей из общего сюжетного ряда эпизод. То ли автор не нашла, куда его пристроить в первой книге, то ли он должен был подготовить читателя к основному содержанию «Смерти экзекутора» - истории ассимиляции Империей Джи Земли. Если второе, то, на мой взгляд, это излишество, впрочем, восприятию романа не мешающее, тем более что события пролога «рифмуются» с последующими. Кроме того, он хорошо написан и приникнут будоражащей атмосферой постапокалиптического нуара.

Что касается темы Земли (Сэмлы, как называют её в Империи) – это один из факторов, благоприятно сказывающихся на читательском восприятии. В отличие от первой части, где Империя была показана даже не изнутри, а «сверху» – от имени приближённой к высочайшему телу Крошки, большая часть второй книги – взгляд «извне», с точки зрения землян. Это встраивает вселенную романа, в первой части для читателя далёкую и абстрактную, в знакомые нам координаты.

Итак, Империя вторгается на Землю. Однако, как уверяют людей имперские эмиссары, ни о какой оккупации речи не идёт – просто наша планета тысячу лет назад выпала из состава Империи в результате шедшей тогда космической войны и последующей смуты, а теперь возвращается «в родную гавань». Причём у большинства героев романа – людей вопросов по этому поводу не возникает, что говорит о степени их познаний во всеобщей истории человечества.

Дело в том, что земные реалии романа отображают нашу современность, плюс-минус, может быть, лет десять от наших дней. И несложный подсчёт показывает, что тысячелетие назад люди ведать не ведали ни о каких галактических империях, а спокойно занимались своими делами. В Европе начиналось Высокое Средневековье, мусульмане завоевывали Индию, в Китае империя Тан сменилась «Эпохой пяти династий и десяти царств», в Новом свете расцветали государство тольтеков и империя Тиуанако. И так далее.

Предположим, однако, что в романе имеет место альтернативная Земля с альтернативной историей. Но тогда память о космических катаклизмах неизбежно сохранялась бы у людей. Тысяча лет — это ведь совсем немного по историческим меркам, в коллективной памяти остаются и более ранние эпохи. Мы – не только специалисты-историки – прекрасно помним имена вполне реальных деятелей тех времён, вроде Роланда или Ильи Муромца. А уж отпадение от внеземной империи точно запомнили бы. Соответственно, и современная нам цивилизация выглядела бы совсем иначе, но ничего такого в романе нет.

Так что следует полагать, по всей видимости, что имперские официальные лица попросту втюхивают людям состряпанную пропагандой легенду. Но в таком случае интересна судьба тех представителей человечества, которые понимают, что им врут – историков и прочих. В рамках романа она не раскрыта…

Хотя и многих малограмотных в истории персонажей «возвращение в лоно обожаемого Джи» вовсе не радует. Один из них – Сергей Калинин, опытный солдат, боец секретной спецгруппы, выполнявшей по всему миру разные щекотливые силовые операции. Очень удачный персонаж, напоминающий «крутых мужиков апокалипсиса» покойного Андрея Круза, но гораздо более сложный и глубокий. Для него, военспеца, нет ни малейшего сомнения: происходит именно интервенция с последующей оккупацией.

Другое дело, что противостоять пришельцам, обладающим умопомрачительными технологиями и возможностью подчинять сознание масс людей, с имеющимися в распоряжении землян средствами попросту невозможно. Этим и объясняется «бархатность» экспансии – очаги сопротивления подавляются в зародыше, очень качественно и с минимумом жертв среди местного населения. А у агрессоров потерь так и вообще нет, ибо даже случайно убитые гвардейцы Императора к вечеру «воскресают». Осминожистые марсиане Уэллса тихо плачут от зависти…

Но и осознав всё это, Сергей покоряться не намерен – подобно дедам во Второй мировой, кидавшимся с последней гранатой под танк, он намерен пожертвовать собой, убив главного врага. Таковым ему представляется Глашатай сил вторжения. На самом деле это не так: несерьёзно выглядящий, разодетый, как попугай мальчишка Глашатай – не кто иной как грозный экзекутор Императора, наша старая знакомая Крошка в образе юноши Стива. Её задача – зачищать населённые пункты, подчиняя сознание людей и приводя их к покорности. Попутно добрая Крошка массово убивает «ненужных особей» - слишком больных и немощных, чтобы их лечить. Она полагает, что таким образом оказывает услугу и им, и Империи. Одной из её жертв становится мать Сергея…

…И ведь ему почти удаётся – пуля из его снайперской винтовки убивает Глашатая. Вернее, убила бы, будь он обычным живым существом, а не лабораторным монстром. Но монстр залечивает смертельную рану, подчиняет себе разум противника на расстоянии и приводит к себе. А дальше начинается изощрённо-извращённая игра, составляющая пока самую яркую линию всего романа.

Как было уже сказано в предыдущей рецензии, суперсущество экзекутор в любом облике остаётся девушкой – порывистой, часто капризной, наивной, порой попросту глуповатой. А подобные девицы имеют тенденцию влюбляться на ровном месте и в кого угодно, желательно, в «плохого парня». Что и происходит в данном случае, а в качестве предмета крошкиных чувств выступает подвернувший под руку её несостоявшийся убийца. Эдакая вывернутая наизнанку коллизия «красавица и чудовище».

Но ведь эта «наивная девочка» на самом деле меняющий по своей воле тело мегаубийца, телепат, способный внушить обычным людям что угодно, а ещё – пятидесятилетняя по человеческим меркам женщина, у которой есть дети и внуки. Кстати, второй роман развивает тему земного происхождения Крошки, в момент, когда в неё попадает пуля Сергея, она даже вспоминают свое человеческое имя – Елизавета.

Так что «любовная связь» наших героев не может стать счастливо-романтичной. Грубо говоря, Крошка при помощи телепатии многократно насилует Сергея, внушая ему дикую страсть к себе. Более того – лечит его своими методами, да ещё и омолаживает в лаборатории, «улучшая» при этом его тело (физиологические подробности тут стоит опустить). Она полагает, что Сергей должен испытывать к ней благодарность, что говорит о её полном невежестве в человеческой психологии. Он, напротив, воспринимает всё это как очередное насилие, и его ненависть к Крошке и её Императору всё усугубляется.

Даже когда Крошка предстаёт перед ним в своём истинном девичьем облике, и он понимает, что попал в лапы не к сумасшедшему телепату-гомосексуалисту, в его отношении к ней ничего не меняется. А может, даже ухудшается. Но героиня этого не понимает: ей недоступна концепция свободы воли, начисто вытравленная из неё в ходе чудовищных экспериментов Джи.

Потому, даже когда до неё доходит, что внушённое ею Сергею наслаждение от их соитий никак не равняется истинной любви и принимает решение «отпустить» его, это ложное освобождение. На самом деле она всё время мысленно следит за ним, в какую бы точку огромной империи он не направился. Более того – «устраивает его личную жизнь», подстроив его встречу с привлекательной кочевницей и внушив им нежные чувства друг к другу.

В общем, обращается с живым человеком, как с куклой, да и не скрывает, что он для неё всего лишь «игрушка». Точно такая же, как и она сама для Джи… И здесь вновь проявляется главный конфликт всего романа – трагедия героини, из которой, не спрашивая её, сделали отверженного монстра и заставляют жить с этим.

«Шлюха здесь я!» – бросает она Сергею, упрекающему её в том, что она сделал его своим наложником.

Да даже и меньше, чем шлюха – она вещь, игрушка и оружие, которой любуются, о которой заботятся, которой пользуются, а после отставляют в сторону за ненадобностью. Причём вещь, внушающая окружающим ужас и отвращение, как дубинка Петра Великого, а то и кол Влада Цепеша. Такие чувства испытывают к экзекутору даже элита Империи – сноваживущие ажлисс, сами те ещё садисты и извращенцы, одуревшие от бессмертной скуки. Ибо Крошка – зримое воплощение безумной боли этого мира, отделенное от остального человечества ещё более безнадёжно, чем ажлисс и даже сам император.

«Тебя легко ненавидеть», - говорит ей Джи.

Вырисовываются три кита, на которых зиждется Империя. Во-первых, как было сказано в предыдущей рецензии, это самолично Джи со своим экзекутором. А два других – отрицание свободы воли и садизм. Мне уже доводилось вспомнить в связи с «Экзекутором» роман Филипа Фармера «Пир потаённый», где тяга к насилию предстаёт основным человеческим побуждением и тесно увязана с сексуальностью. В произведении Становой тоже присутствует эта идея, и, как и у Фармера, её роман нашпигован трешевыми кровавыми сценами, выписанными не без любования.

Но теперь хочется вспомнить другой роман – «Глубина в небе» Вернора Винджа, вернее, один из аспектов этого необычайно сложного и многопланового произведения. А именно – тоталитарную цивилизацию эмергентов, подчиняющую иные культуры и, под маской гуманизма и толерантности, приводящую их к самому беспросветному рабству. «Сфокусированные» рабы эмергентов, практически биороботы, очень сильно напоминают подданных Империи Джи, живущих во внешне благополучном и справедливом обществе, но на самом деле тотально лишённых свободы. У них не может быть скрытых мыслей и тайн – они полностью открыты перед имперскими телепатами-дознавателями. В любой момент они могут быть ментально подчинены ажлисс, а уж экзекутор или сам император могут заставить их чувствовать и делать всё, что угодно. Иной раз даже просто по своей мимолётной прихоти.

«Ненужные» же или «вредные» особи быстро и технично лишаются жизни, тела их идут в переработку на благо Империи, а души – в «первичную энергетическую бездну», что бы под этим автор ни понимала. Однако лишь наличие такого континуума делает этот мир не выморочной кукольной Матрицей…

Пессимистический взгляд автора видит тут параллели с нынешним человеческим обществом. Недаром простые обыватели её Империи так напоминают наших современников, с которыми мы ежедневно сталкиваемся на улицах. Воплощает эту связь сестра Сергея Елена, переселённая «добрыми» завоевателями из Москвы на иную планету, вполне принявшая новые правила игры и встроившаяся в это общество. Она спокойно и счастливо существует в мороке «рая без Бога», не понимая, что является лишь пешкой в преступной игре регента-ренегата, и как «орудие преступления» подлежит безусловному уничтожению вместе со своим нерождённым ребёнком.

Её спасает Крошка, но это вовсе не акт милосердия – по мнению экзекутора, практика уничтожения ненужных людей вполне разумна и законна. Просто она надеется через это приблизиться к Сергею, а ещё сложить в кармане очередную фигу для любимого императора.

В прошлой рецензии я упрекал автора в том, что реалии этой вселенной выписаны недостаточно. Во втором этот недостаток частично исправляется – длинных кусков текста, описывающих устройство Империи, довольно много. Причём выглядят они прямо как описания утопических коммунистических обществ в советской фантастике годов 60-х. Иной раз в памяти даже всплывают детские впечатления от какого-нибудь «Незнайки в Солнечном городе». Хочется верить, что это проявление авторской иронии, которая на самом деле ощутима во всём произведении. Во всяком случае, столкновение этих идиллических пассажей и мрачной сути сильных мира Империи Джи выглядит иронично.

Впрочем, справедливости ради, не все персонажи из числа имперской элиты такие уж инфернальные монстры. Симпатичен, например, ставший ажлисс оборотень Рис, бывший муж Крошки. Однако он тоже включён в извращенную игру этого странного государства и вынужден всё дальше отходить и от своего рода, и от остального человечества. Надо думать, в дальнейшем он мало чем будет отличаться от остальных бессмертных.

Вообще-то, складывается впечатление, что единственным движителем этого общества, не дающим ему скатиться в смертельную стагнацию и коллапс, является лишь надежда на бессмертие, зримым воплощением которой выступают ажлисс. Которые предстают существами полубезумными, довольно несчастными и жалкими.

Интересно, что представители элиты эмергентов у Винджа страдают той же самой девиацией, что и многие ажлисс, получающие сексуальное удовлетворение от садистских актов. Как регент Крис, история которого, не очень понятная из первого романа «Экзекутора», несколько проясняется во втором. Очевидно, платой за бессмертие становится искусственная психопатия, невозможность испытывать какие-либо чувства, кроме боли – своей и чужой:

«Ажлисс не умеют любить».

Так что садомазохизм Крошки вполне объясним: она пытается делать с Сергеем ровно то же, что творил с ней Джи – как дети, ставшие жертвой насилия, вырастая, сами часто становятся насильниками. Крошка пытается создать собственного мини-экзекутора – всё ради той самой иллюзии свободы, которую она уже не может получить ни при помощи самых невероятных перевоплощений, ни через псевдосамоубийства, после которых следует неизбежное псевдовоскресение. «Псевдо» - потому что на самом деле земная девушка Елизавета давным-давно мертва. Убита Императором Джи. Бедная Лиза…

Похоже, в названиях обоих романов содержится горькая ирония: «То, что мертво, умереть не может». Родиться тоже. И очень сильно написанный финал «Смерти экзекутора» (фактически, кульминация, если рассматривать трилогию как один обширный роман) эту мысль лишний раз подчёркивает. Крошка, впавшая в отчаянье от того, что «по долгу службы» убила своего сына от вождя оборотней-арнов, вновь ментально подчиняет Сергея и зверски истязает его в безумной надежде превратить в своё подобие (как ни удивительно, частично ей это удаётся – измученная жертва получает некоторые эмпатические способности). Однако насильно экзекутором сделать нельзя – может быть, единственный элемент свободы воли, существующий в этом мире. В конечном итоге, всегда и везде человек САМ подписывает договор с дьяволом…

Впрочем, как выясняется, настоящий смысл крошкиной эскапады в другом – таким образом она совершает преступление перед Империей, после которого у Джи нет иного выхода, кроме как дать ей умереть окончательно. Что он и делает – в своей манере истинного «отца лжи» этого мира: «душа» перерезавшей себе горло Крошки сохраняется в магическом кристалле до лучших времён.

«Он назвал тебя плохо умершим трупом»…

Императорский эксперимент продолжается.

В последней главе мы точно узнаём то, на что раньше уже были намёки: против Джи плетётся изощрённый заговор во главе с теневым кукловодом – очередной роковой и неуравновешенной бессмертной дамой. Буду следить за развитием этой вселенной с большим интересом. Надеюсь, Джи в третьей книге будет побольше – во второй этот интереснейший персонаж, на мой взгляд, присутствовал недостаточно.

Подытоживая, должен констатировать, что, несмотря на недостатки текста (встречаются куски канцелярита, просто затянутые описания, не вполне решены проблемы композиции, и так далее) мы имеем дело с примечательным литературным явлением, впечатляющим образцом того, что раньше называлось «научной фантастикой», а теперь уж и не знаю, как это обозначить.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Затерянный в Серебряном море

Рецензия на роман Дарьи Тоцкой «Море Микоша». Москва, «Де`Либри», 2020

Жан Кокто определял цикл Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» как «роман-река». Не дерзая равняться с классиками, я всё же назвал бы книгу Дарьи Тоцкой «роман-море». Собственно, она так и называется. Причём, слово «море» тут имеет множество значений. Это море жизни, в котором плывёт, куда ныряет и где порой тонет главный герой. Это море человеческого сознания, чувств и эмоций — любви, вины, страдания, страха, надежды — состояний, которые герой проходит на протяжении повествования. Это море — мир: не только затерянное в Карпатах село, старинный Ужгород — Унгвар, далёкий берег турецкий, где герой оказывается в финале, но и все горы, города и моря под вечными звёздами.

И ещё это культурное море и море коллективного бессознательного, архетипов — мифов, традиций, обычаев народа гуцулов, их Серебряных гор. Архетипов порой тёмных, даже пугающих, но ведь зиждутся они на древнейших культурных пластах, уходящих во времена незапамятные. Приходит осознание, что всякие мольфары и чугайстеры — не попсовая экзотика для скучающей публики, а манифестации хтонической бездны.

Вообще, по множеству этнических реалий, местных слов и выражений книгу можно было бы назвать «Малой гуцульской энциклопедией». Это очень интересно для интересующихся этнографией читателей, но, к сожалению, часто затрудняет чтение незнакомыми словами и необходимостью отправляться за их объяснением к примечаниям.

Но речь не только о гуцулах: на страницах романа возникают тени мифологем множества народов и цивилизаций, сгинувших в пучине веков. Древнейшие образы Великой Матери и сакрального кузнеца, библейские — Змий и плоды познания в райском саду, апокалиптические Конь блед и Жена, облачённая в солнце. Даже богиня-корова Хатхор-Иштар или индейские бесы-союзники, введённые в общечеловеческий культурный оборот Карлосом Кастанедой.

«Море Микоша» — это и море текста, глубокого и обильного, по которому неторопливо плывет корабль читательского восприятия. Правда, иной раз он попадает в опасные водовороты или заплывает в глухие мрачные бухты, но потом вновь уносится течением словес в просторы авторской фантазии. Читатель, словно чётки, неторопливо перебирает бусины удивительных, подчас нелепых, местами отталкивающих, но всегда исполненных скрытого смысла историй, переданных языком напевным и слегка потусторонним — словно призрачный голос поёт на неведомом языке в тёмном заброшенном храме.

«И обратилось полотнище белым конем, что переступал псовыми лапами, не вязнувшими в топях. В гриве колосились злые травы и редкие бутоны белены, а лицо (лицо коня), почти человеческое, — светилось чертовой лампадой и отчего-то напоминало старика, задушенного в постели собственными безрадостными думами; глаза изначально были прикрыты, но когда чудище широко открыло их, то в небе разом взошло на две луны больше, чем обычно».

Порой трудно продираться сквозь излишне усложнённые и велеречивые, хотя иногда потрясающе сочные и точные, а иногда пронзительно поэтичные словесные конструкции. Но читателя раз за разом ждёт награда за его труды — ощущение прикосновения к оригинальной прозе.

«Он зашел и осел с тем видом, с каким на последнем слоге одновременно задувают свечу и выдыхают молитву».

«Сами собой на деревьях червивели яблоки, опадая в садах мерным стуком не вызревших надежд».

Часто хочется остановиться и внимательно изучать такие фразы, словно изящную резную вещицу, удивляясь прихотливым узорам.

Что же касаемо жанра «Моря Микоша», то он трудноопределим. Это и магический реализм, и интеллектуальный хоррор, и роман взросления, и роман-путешествие, и историческая повесть. В нём ощущаются самые разные литературные влияния — от тёмных видений Гоголя до мрачной эпичности Маркеса и изломанного хаоса Алена Роб-Грийе. При этом суть произведения Тоцкой идеально укладывается в мифологическую канву, раскрытую ещё Джозефом Кэмпбеллом — поиски отца и всё, что к этому прикладывается.

Вообще, кажется, что автор, подобно Джойсу, ставил целью создать некий современный эпос, включив в него сюжеты и персонажей древней мифологии. Задача грандиозная, трудновыполнимая. Потому, наверное, местами нагромождение смыслов вредит повествованию, затмевает сюжет, и так не слишком чётко намеченный. Многие вплетённые в повествование события являются даже не его частью, а некими символическими актами, призванными выявить авторскую сверхидею.

Надеюсь, в последующих произведениях автор избегнет соблазна охватить не охватываемое под одной обложкой, не станет пытаться выплеснуть на страницы одной книги весь свой внутренний мир.

Но всё же главный герой — Микош Ракоци, не просто идея или фольклорная функция. Он — типичный байронический герой, со своей драматичной историей, тёмными воспоминаниями и чёрным альтер эго именем Ниц. Причём помещён герой во времена, близкие к жизни самого Байрона и уж во всяком случае в те, когда такой типаж имел наибольшую популярность в литературе. Однако на деле Микош на сто процентов персонаж литературы современной, его суть «печального демона» укутана множеством слоёв причудливых смыслов — модернистских, постмодернистских и даже пост-постмодернистских.

И пространство, в котором он существует и действует, не менее сложно и странно. Его родное село Глыбоке (морское дно?) — своеобразный карпатский Твин Пикс, где простые добрые люди сплошь и рядом оказываются вовсе не простыми и не добрыми, где рядом с однообразной жизнью грешных людей, на совершенно равноправной основе существует мир нави, и стоит выйти из родной гражды в горный лес, как окажешься в жутковатом континууме оживших легенд и мифов. Где по праздникам деревню посещают двусмысленные святые, а потусторонние существа приходят на службу в храм. Где герой спокойно является на страшный пир мертвецов и доверительно беседует там с покойной бабушкой. Где словно неведомо чья воля переносит его то в волшебный лес, то в зачарованный сад, то на мрачную ритуальную гагаузскую свадьбу, то в славный град Унгвар, откуда он, подобно гоголевскому Вакуле или булгаковской Маргарите, посредством нечистой силы несётся по небесам на «сырном конике» в своё трагическое прошлое.

Ибо со временем в романе Тоцкой происходят те же удивительные вещи, что и с пространством — оно свободно перетекает из эона в эон, повторяются одни и те же события, показанные с разных точек зрения. И кажется, что флешбеки эти возникают не в памяти героя, а что он сам перемещается во времени. Начинаешь подозревать, что события романа вообще происходят одновременно, а это заставляет вспомнить о библейском начале и конце времён, авестийском Зерване и прочих концепциях пространства-времени, плоть до Эйнштейна. Но это уже материал для более масштабного исследования, чем краткая рецензия.

И что же символизирует это невероятно сложное, пёстрое, хаотичное море смыслов?.. Мне кажется, автор отвечает на этот вопрос в самом начале:

«А Бог — это море. Вот оно раскинулось переменчивое, вчера еще теплое, а сегодня — студеное. Будто руки женщины, сошедшей в зимний погреб, занавешенный колышущимся волнами тканым пологом, а за ним покоится почти мертвое, застывшее в каком-то безнадежном ожидании квашное и посолы, и все это ждет извечно одного дня в году — Велико́дня, и часа, когда все воскреснет, все грехи будут прощены, и каждый любим будет всеми и ни за что».

Но не были ли странствия героя пустыми мечтаниями, аспектом мировой иллюзии, подобно прустовской погоне за временем? «Любой путь ложный, который не ведет к мечте», — сказано в романе, но ведь говорит это змий, незримо сидящий верхом на Микоше. И некая сила не допустила его в собор в Унгваре — словно нераскаянную Марию Египетскую…

Тем не менее, в финале романа и своей жизни герой испытал катарсис, поиски отца завершились, и оказалось, что это был путь к самому себе. Случилось это смутно и трагично, как и всё в «Море Микоша», но мне кажется, что надежда, ведшая героя с самого начала, не покинула его и в конце.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Утраченный Пасифик

Рецензия на роман Рейнмастер «Пасифик»

https://author.today/work/42817

Жанр этого произведения трудноопределим. Шпионский роман, антиутопия, военная драма?.. Местами вспоминаются более узкие поджанры, причём, не очень хорошо сочетаемые: стимпанк и французский «новый роман», постапокалипсис и сюрреализм…

Сложно, да. Но и само произведение сложное — может быть, даже чересчур. Оно имеет множество планов, векторов, подтекстов и смыслов, хитроумно взаимодействующих друг с другом — словно один из описанных в нём механизмов, изощрённых, зловещих, но не очень понятно, для чего предназначенных.

И вся эта удивительная конструкция погружена в континуум немецкой литературной традиции, заставляя подготовленного читателя всё время отмечать: вот этот образ — словно из Рильке, а эта коллизия будто сошла со страниц Гессе, а вот так воспринимал войну Ремарк, а это — из Гауфа, а тут — чистый Кафка…

Ещё один очевидный художественный источник произведения — нуар, не только литературный, но и кинематографический. А более узко — нуар опять же немецкий. Хмурый городской пейзаж, громоздящиеся тёмные здания, зловещие промзоны и лаборатории, постоянный туман, дождь и слякоть, мигающий неживой свет — вся эта депрессивная образность, усиливающая тревожный саспенс.

«Серый туман, состоящий из мельчайших водных брызг и пороха, наполнил улицы до краёв. Он поглотил прохожих, стёр очертания квадратных зданий, распластался по стеклу в тщетной попытке проникнуть внутрь и потушить светильники, слишком яркие для такого унылого утра».

Такие фразы, рисующие зримые картины, заставляют вспоминать кадры сериала Райнера Фасбиндера «Берлин, Александерплац» или более нового — «Вавилон-Берлин» Тома Тыквера по романам Фолькера Кучера.

Но одни лишь культурные ассоциации — а их можно вывести очень много — не в состоянии дать целостного представление о «Пасифике». Он демонстративно, я бы сказал, агрессивно выламывается из любой возможной схемы. Такова воля автора, но я затруднюсь сказать, идет она роману на пользу или нет. В конце концов читателю, возможно, надоест попадать в расставленные всюду по тексту смысловые ловушки, и он просто прекратит чтение. Или не прекратит — потому что желание узнать, чем всё закончится и что это, собственно, было, нарастает по мере прочтения. Спойлер: и не проходит после финала…

Однако завязка романа обманчиво проста: подвиг разведчика в некоем тоталитарном государстве, носящем узнаваемые черты Третьего Рейха, но «альтернативного», под названием Райх. Свинцовая диктатура и противостоящий ей практически в одиночку герой. В общем, «17 мгновений весны» (и оммажи этому роману действительно по тексту периодически возникают). Однако главгер, Юрген Хаген, — какой-то неправильный Штирлиц: вскоре выясняется, что он не только безнадёжно не готов к своей опасной миссии, но и… попросту не знает, в чём она заключается.

Первое время воспринимаешь Юргена примерно, как героя «Левой руки тьмы» Урсулы Ле Гуин — наивного землянина из утопического общества, пытающегося понять сложную и опасную сущность архаичного социума иной планеты, куда он заброшен в качестве резидента, и реалии которого всё время ставят его в тупик. Но, как выясняется, с героем «Пасифика» всё запущено куда больше.

Начать с того, что непонятно даже, что это за страна, на которую он якобы работает. Называется она Пасифик, и главгер воспринимает её как некую землю обетованную — идеальное пространство, рай, противопоставленный откровенному адищу Райха. Но позже читатель начинает подозревать, что Пасифик вовсе не принадлежит мрачной вселенной романа, а существует (если существует) где-то вне её. Хотя все герои уверены, что он тут, рядом, за глухой, но вполне реальной стеной, а Райх ведёт с ним торговлю и даже готовится вступить в войну.

Вот только «сеансы связи» Юргена с «центром» более напоминают какую-то странную медитацию. Или совещание безумца с голосами в собственной голове…

При этом Райх граничит не только с баснословным Пасификом, но и с инфернальной Территорией, куда герои стремятся за ответами на свои проклятые вопросы — словно сталкеры в Зону (более не Стругацких, а Тарковского). И это ещё более тёмная и опасная страна, чем сам Райх, на описание которого автор не пожалел траурных тонов — и чёрных, и всех оттенков серого:

«Есть же такие омерзительные, выморочные места, которые, кажется, сам чёрт создал, а потом плюнул от безнадёги, да так и оставил — гнить под мокрым снегом». Или: «Мир вдруг решил снять маску, и внезапно обнажил такую неприглядность, что только плюнуть да прикрыть срам, а нечем».

То есть, Райх зажат между Пасификом и Территорией, словно мир сей меж раем и адом. Но это весьма приблизительное сравнение, на самом деле, похоже, всё куда сложнее. Например, может быть, Территория — лишь тёмная изнанка Пасифика? Но не равняется ли в таком случае Пасифик самому Райху? Или Рейху…

Однако подробно идти по сюжету смысла нет, ибо, как ни парадоксально, сюжет в нем — вовсе не самое главное. Да, замешан он достаточно круто — герой участвует в закулисных интригах, сталкивается со здешними лидерами и людьми из сопротивления, попадает в острые ситуации, всё время находится на волосок от гибели. Но чем дальше, тем больше возникает ощущение, что всё это «не настоящее».

«Мне кажется, что я попал в какой-то страшный сон… Случайно. По ошибке. И никак мне из него не выбраться».

Но реальность постоянно прорывается в «ложную память» Райха, дразня словами и названиями, которых там нет и быть не может.

« — Вчера я придумал новое слово. Силезия. Ты знаешь, что такое „силезия“?

— Нет. А может, да. Лучше об этом не думать здесь. Ложная память».

Словно в стихотворении Рильке Todes-Erfahrung:

…и в разрыв

свет хлынул, шум, упала ветвь живая,

действительностью действо озарив…

Только свет этот ещё более жуток, чем призрачный сумрак Райха, ибо идёт он из его реального прототипа — Третьего Рейха, ужаса и хаоса Второй мировой… Романные похождения героя в вымышленном мире переплетаются с реальной глобальной трагедией. Он словно скитается между своими ипостасями — Юргена из Пасифика и Йоргена из нашего мира.

Схожим образом происходит и с персонажами — каждый из которых, даже третьестепенные, описаны добротно и тщательно. Но при этом основные герои словно бы сливаются, и порой трудно понять, идёт ли речь о Юргене, или о главном антагонисте — докторе Кальте, Зиме, гениальном учёном-изверге. А может эти двое, а ещё подручный Кальта Франц, убийца и лютый враг главгера, — всё это части одной личности, разрушающейся в диссоциативной психологической катастрофе?..

В «Пасифике» всё так — зыбкое, двоящееся и троящееся, распадающееся и вновь складывающаяся, но уже в новой конфигурации. Кажется, тут нет добра и зла, чёрное злодейство неотличимо от пламенной добродетели. Но это лишь иллюзия героя, который мечется по реальностям, стараясь избыть чувство вины, пытаясь доказать (кому?..) что он — «хороший человек». Хотя это, кажется, вовсе не так…

Тщетно его самооправдание — как и поиски сердца этого мира, его сокровенного смысла. Его не открывает даже некое письмо, которое герой ищет на Территории, как герои «Сталкера» ищут чудесную комнату, где есть ответы на все вопросы и исполняются все желания. Но в обоих случаях цель оказывается ложной.

Ближе к концу романа действие приобретает всё большую хаотичность, повторяется, пестрит флешбеками, в которых герой раз от раза оказывается в ином пласте бытия, умирает и воскресает. Это уже начинает напоминать жуткие и бессмысленные странствия героев романов Алена Роб-Грийе — проекцию во вне запутанных путей болезненного подсознания. И в этом, на мой взгляд, таится главный недостаток романа. Можно написать произведение на стыке жанров, но в таком случае следует придерживаться всех их законов. Которые порой взаимоисключающи: например, напряжённый военный экшен неважно сочетается с модернистскими приёмами — смутным потоком сознания и сюрреалистическими видениями (исключения бывают, но именно как исключения).

Да и не стоит молниеносно развивающееся действие описывать сложными красивыми фразами — от этого в немалой степени теряется темп. Вообще-то, подобная игра с читателем опасна — попросту может оттолкнуть его от романа, когда ему наскучит вникать в неявный смысл многозначительных фраз.

Однако повторюсь: несмотря на это «Пасифик» хочется читать до самого финала — и не только ради окончания истории. Этот текст затягивает, как тягучая медитативная музыка, волнительно медлительная, намекающая на сокрытые тайны, порой вспыхивающая ярким душевным всплеском от поразительно точных, филигранных образов:

«Любовь — это боль. Прожжённая дыра в сердечной ткани», «её улыбка была острой, как кромка молодого месяца», «он казался шахтёром, изнемогающим от оргазма: глаза закатились так, что виднелись одни белки, а из оскаленного рта нет-нет да выглядывал кончик языка», «тяжелые грозовые облака раздвинутся, явив маленький, тошнотворно правильный окатыш луны»…

К последней точке романа приходишь почти физически обессиленным от эмоционального напряжения, со взбудораженным созданием и ощущением причастности к чему-то важному.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Деяния трикстера в посттравматическом мире

Рецензия на повесть Рейнмастер «Конечная станция — Эдем»

https://author.today/work/50579

Уже в аннотации набросана примерная «родословная» этой повести — Джеймс Бонд и роман Джона Бойнтона Пристли «Затемнение в Грэтли». То есть речь идёт о шпионском детективе, и это правда, однако не вся. Если точнее, то это параноидальный триллер, причём на ум в связи с ним приходят прежде всего не литературные, а кинематографические образцы. Например, насыщенные тёмным саспенсом фильмы Джона Франкенхаймера или Альфреда Хичкока.

Ещё в отзыве на основной роман этой вселенной — «Пасифик» я упомянул нуарные сериалы о Германии 20–30-х годов прошлого века: «Берлин, Александерплац» Райнера Фасбиндера или «Вавилон-Берлин» Тома Тыквера. А вот читая «Эдем», всё время вспоминал фильм Ларса фон Триера «Европа». Германия после поражения во Второй мировой: тёмный кадр, пейзажи разрухи под дождём, гнетущая атмосфера неустроенности, смерти и подавленной ненависти. Герой словно попадает в вязкое гнилое болото, откуда к нему тянутся изъеденные тлением руки оживших мертвецов…

Всё это в полной мере можно отнести и к «Эдему». Однако следует помнить, что речь не о Германии XX века, хотя обстановка и реалии романа её напоминают. Но это Райх — альтернативный мир, лишь несущий некоторые черты реального Третьего Рейха.

В «Пасифике» этот мир стоит на пороге великой войны: людоеды из тоталитарного милитаризированного Райха готовы к завоеваниям. В «Эдеме» они уже потерпели поражение и многие мертвы. Но не все.

Сюжет повести для своего жанра традиционен: главгер — ветеран войны, пулеметчик Эрих Коллер, чья настоящая фамилия Краузе, по просьбе бывшего однополчанина, ныне занимающего важную должность в некоем контрольном ведомстве, соглашается под видом трудинспектора проникнуть в дом престарелых — альтенхайм, где случилось подозрительное самоубийство его предшественника. Ведомство полагает, что в пансионате под идиллическим названием «Эдем» творятся тёмные дела, которые главгер и призван расследовать. По крайней мере, смерти его постояльцев подозрительны. Хотя, в общем-то, и не слишком:

«Старики мрут как мухи. Но ведь смерть и есть удел стариков?»

Но проверить следует — орднунг есть орднунг, и Эрих отправляется в путь. Сопровождает его бухгалтер (ведомство подозревает в деятельности альхайма прежде всего финансовые нарушения) — восточная красавица по имени Афрани, фамилию которой ГГ выговорить не в состоянии. Они мигрантка, которых, судя по всему, в некогда расово чистом Райхе после поражения стало много (не намёк ли на нынешнюю Германию?).

Главгера это несколько напрягает — ведь он же сам в своё время был вдохновлён идеями расового превосходства и, судя по неясным флешбэкам, в его военном прошлом есть мрачные страницы, граничащие с военными преступлениями. Вообще, это тяжело раненный душевно человек, подсаженный на фронте отцами-командирами на первитин и потом с трудом избавлявшийся от зависимости — это обстоятельство будет обыграно в дальнейшем.

«Вы совершили вещи, которые сделал бы негодяй. Но вы не негодяй», — говорит ему ближе к концу повести Афрани.

Но он совершает и вещи, которые бы сделал герой. А его сильнейшее посттравматическое стрессовое расстройство идеально гармонирует с окружающей обстановкой, ибо весь его мир — воплощение ПТСР.

«Незнакомый город вокруг зиял провалами, и этот бывший мертвец чувствовал пустоту. Он хотел говорить с пустотой. Вокруг Вестерхайма громоздилась пустыня, индустриальный плац, наскоро залитый асфальтом».

В таких описаниях в полной мере проявляется как фирменный авторский нуар, так и его узнаваемый стиль: смутная, тяжёлая, но искусно сплетённая проза, с вкраплениями ярких образов. Словно алмазы на траурном покрывале.

«Дорога, уходящая в горы, была покрыта слюдой. Я засмеялся и снова нажал на газ, выжимая последнюю мощь лошадиных сил, выводя машину туда, где ещё ютились остатки тьмы, забиваясь в расщелины; к спрятанной в лесу железной дороге и серебряным рельсам, молчаливо протянутым в любую точку доступного космоса».

Возвращаясь к Эриху, с чисто литературной точки зрения, он, как и любой главгер-шпион (детектив), играет в произведении роль трикстера, выскочившего неведомо откуда и ломающего сложившийся злодейский порядок — в этом его сравнение с Джеймсом Бондом вполне уместно. Да он и сам называет себя Рюбецалем — горным духом из низшей германской мифологии, трикстером, помогающим хорошим людям, а плохих сбивающим с пути и заманивающим в пропасть. Что, собственно, Эрих и делает, например, заманивая в финале «плохих парней» под смертоносную «растяжку».

С определением же, кто тут плохой, а кто хороший, у него проблем не возникает. Дело, конечно, не в хозяйственных злоупотреблениях, хотя есть и они. Но главное, что в «Эдеме» свила гнездо группа недобитков тоталитарного Райха — так и хочется назвать их неонацистами, однако нельзя, ибо Райх не Рейх. Да и с точки зрения вселенной «Эдема» это не очень верно: «бывшие» там все, кто прожил в стране ту войну — все в той или иной степени принимали участие в творившихся преступлениях, все несут свою долю вины. И на главгере она не меньше, а может, и побольше, чем у многих.

Но враги, с которыми он сталкивается в «пансионате» — те другие, не раскаивающиеся, не сомневающиеся, озлобленные. Вроде юнца Полли, извращенца-садиста. Это секта реваншистов, свившая гнездо в тихом месте, где злодействует типичный «безумный ученый» доктор Ланге. И хотя он тайно работает не над «оружием возмездия», а над новым антибиотиком, дабы бороться с бушующими в стране после войны эпидемиями, старики — постояльцы альтенхайма служат ему в качестве подопытных. Отсюда и их обильные смерти.

В общем, всё чисто по-немецки… то есть, по-райховски — скучновато, приземлённо и практично. И страшно.

Но, как сказано, Эрих ведь трикстер. И «гном Рюбецаль», хоть сперва захваченный врагами и подвергнутый пыткам, наказывает злодеев, взрывая их логово и уносясь с последней группой обреченных стариков и Афрани на мотопоезде с пугающим номером «ZWG 66/6» через пустоши, леса, полуразрушенный мост и минные поля — к спасению.

Сцена эвакуации — одна из самых сильных в романе, очень рельефно обрисовывает характер героя. Этот «хороший человек, творивший плохие дела» яростно спасает больных, полумёртвых, трясущихся от слабости и страха, ходящих под себя стариков и старух.

«Сквозь упоительный аромат цветущих роз пробивался другой — даже самый безнадежный романтик не назвал бы его запахом уважаемой старости. Тяжёлый душок пропитывал атмосферу флёром немытого тела, испражнений и мочевины. Привкусом разложения».

Доктор Ланге полагал своих подопытных расходным материалом, который должен быть горд, что его бесполезное существование идёт на благо стране. Но с точки зрения Эриха, на руках которого тоже немало крови, это люди, чьи жизни священны. И он отчаянно старается не потерять ни одну.

«Я знал, что если потеряю хотя бы часть своего живого груза, то почувствую себя разжалованным до говночерпальщика».

Он спасет их, всех двенадцать — число сакральное. Что же, какой мир, такие и апостолы. Такой и спаситель…

При всей творящейся в том мире безнадёге, финал даёт надежду на искупление и даже радость — как для страны, так и для Эриха, ухватившегося за последний шанс на счастье в образе Афрани. И вообще звучание «Эдема» куда менее минорно, чем того же «Пасифика», который представляет собой не что иное, как растянутую предсмертную галлюцинацию главного героя.

Восприятие «Эдема» тоже даётся читателю легче, что вполне объяснимо. «Пасифик» — произведение на стыке жанров: военная драма с экшеном скрещена в нём с модернистскими потоком сознания и психоделикой. И порой сочетаются они плохо, хотя оправдать это можно: ведь, как сказано, мир Пасифика — галлюцинация умирающего мозга главгера, потому его сюрреалистическая сумятица вполне оправданна. Напротив, жанр «Эдема» выдержан идеально — он именно то, что обозначено в начале рецензии: шпионский детективный триллер. И с этой точки зрения сюрпризов читателю не преподносит.

Однако в его стилистике всё же содержится элемент, который я критиковал и в «Пасифике»: зачастую автор как будто забывает, что реалии этого мира в подробностях известны лишь ему одному, и выдаёт информацию о нём полунамёками, часто в диалогах героев. Но на подобную игру согласится отнюдь не всякий читатель.

Примерно то же имеет место в отношении экшен-сцен, хоть и отнюдь не всех: вместо прямого описания действия автор предпочитает оперировать образами и ощущениями. С одной стороны, это сильно и стильно. Вот, например, описание боя главгера против превосходящих злодейских сил:

«Розовое, багрово-красное, чвакающее, влажно плюющееся осколками… Где там Фриш? Уберите это! Они вставали, как драконьи зубы, а я бил в то место, где шевелилось больше всего, где пульсировало это безобразное месиво. Горох. Дрянь. Всё ничего не стоит и жизнь ничего не стоит дырка спросите меня спросите морица если не верите. Это не кувалда, а гвоздодёр. И между прочим сильно. Темно и сильно. Сильно, да…»

С другой — недостаток конкретики такого рода для приключенческого жанра противопоказан: всё-таки читатели предпочитают наблюдать «боёвку» напрямую, а не через сознание героя.

Действие в повести для искушённого в подобной литературе читателя немного предсказуемо. Уже изначально понятно, что ГГ попадёт в «Эдеме» в ловушку и что там свили гнездо последыши прошлого. Действия ГГ тоже вполне традиционны для такого рода историй. Даже твист в конце, когда выясняется, что Эрих был послан «на убой», не слишком поражает: знакомая по другим таким произведениям история.

Что касается героев, они сделаны очень достойно — почти все. Тщательность выписывания даже второ-третьестепенных персонажей — ещё одна визитная карточка автора. В память врезаются не только Эрих или Афрани, но и, например, старый железнодорожник, ворчливый и язвительный постоялец пансионата Йозеф Мауэр. Полли тоже неплох, но, на мой взгляд, всё-таки отображение его зловещей сущности несколько недотянуто.

Однако все эти недочёты ни в коей мере не могут отменить достоинства этого впечатляющего произведения.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Туристы из Ниоткуда

Рецензия на повесть Рейнмастер «Кольцевой маршрут»

https://author.today/work/284788

Продолжение тернистого и кровавого пути Эриха Коллера — Краузе, начатого в повести «Конечная станция — Эдем», в финале которой перед главгером замаячила надежда на искупление и даже счастье. И начало второй повести, казалось бы, это подтверждает: Эрих, Афрани и его сын Маттиас, покинув Германию, где они пережили так много тяжёлых и опасных событий, тихо и скрытно живут в небольшой деревушке в предгорьях швейцарских Альп. Эрих работает в местной механической мастерской, Афрани правит домом, и, кажется, все трое вполне довольны и счастливы.

Размеренная пасторальная жизнь, простые доброжелательные соседи — чем не земной рай?.. Да всем!

«— Мы живём в мирной стране! В этой кипучей жизни я чувствую дыхание Божье. Маттиас, ты чувствуешь дыхание Божье?

— Нет, — хмуро сказал Матти. — Только коров».

Дело, конечно, не в коровах: ведь это жуткий альтернативный мир послевоенной Европы. И в близлежащей Германии еще недавно процветал тоталитарный Райх, развязавший всемирную войну — почти как в нашей реальности. Неспокойно и во внешне мирной, не затронутой войной Швейцарии. Что, кстати, в какой-то степени перекликается с мыслями об этой стране и её нейтралитете в войне героя романа Юлиана Семёнова «Семнадцать мгновений весны», который я уже вспоминал, рецензируя роман Рейнмастер «Пасифик».

«Эта страна, соединённая пуповиной гор с моим отечеством, представляла собой благодатную почву для всяких бактерий. Просто вселенская чашка Петри!» — говорит о Швейцарии и герой «Кольцевого маршрута».

Кроме того, и он сам, и окружающие несут на себе все шрамы того лихого времени — да даже и не зажившие ещё раны. Эрих остается тем же самым бывшим «славным парнем», добровольцем фрайкора и трикстером-Рюбецалем. И значит, в любом случае тихо и просто не будет.

Кстати, вторая повесть дает гораздо больше конкретики для читателя, чем первая. Например, проясняются детали боевого пути Эриха, или то, что Афрани пакистанка — в первом романе она была представлена просто женщиной абстрактного «Востока».

Итак, чем дальше, тем больше в размеренность сельского существования врываются диссонирующие приметы страшной реальности, которая никак не хочет уходить ни из жизни героя, ни из мира вообще.

«Я хотел найти нетронутый уголок для Матти, но просчитался: на земле попросту не осталось неистоптанных мест», — сетует Эрих.

Оказывается, иные добрые соседи тихо (а кто-то и громко) ненавидят Афрани за её «смуглоту». И вообще проблема мигрантов, намеченная ещё в первой повести, вполне актуальна и для Швейцарии. Там даже имеется некий политик, готовый использовать её в лучших традициях канувшего, казалось бы, в небытие Райха. Кто бы сомневался…

Это о нём язвительное замечание Эриха:

«Я всякий раз напрягаюсь, когда вижу волевое лицо в обрамлении детских головок с лапшой, развешанной по ушам».

Ну а где есть такие политики, там неизбежно находятся и их сторонники — такого же пошиба. Эрих называет их «туристами из Ниоткуда», и это поистине так. Ведь они — такие же бывшие адепты Райха, как и «ультрас», с которыми главгер боролся в первой повести. Более того — их боевую группу даже возглавляет его старый знакомый, садист и фанатик Полли, чудесным образом на родине амнистированный и оказавшийся на свободе.

Постепенно обстановка накаляется — не без вмешательства «туристов»: взрыв в общежитии мигрантов, глухие тревожные разговоры в деревне… Но прежде там начинают происходить ужасы, вроде бы, не связанные с дурной политикой. В окрестностях находят трупы выпотрошенных девушек, что сразу придаёт произведению черты не шпионского детектива, как «Эдем», а триллера «про маньяков».

Но на самом деле это не совсем так: конечно же, игры нациствующих политиков и эти преступления связаны. Чутьём прошедшего огни и воды солдата главгер осознаёт опасность для себя и своей семьи и начинает действовать. Его очередная сентенция вполне отображает взгляд Эриха на подобные ситуации:

«В наше время модно быть пацифистом. Но если рядом играют в футбол гранатами, то я бы не хотел отпинываться картошкой».

Хотя, конечно, в руках столь опытного и мастеровитого человека опасен любой предмет, что он впоследствии и докажет.

«В конце концов, все механизмы сродни друг другу. Если хорошенько напрячь воображение, можно представить, что сепаратор — просто-напросто пулемёт, переживший с десяток пластических операций».

И вот, после множества опасных ситуаций, столкновений со старыми и новыми врагами, пропущенных и розданных ударов, расследование Эриха приводит к архизлодею, ожидаемо скрывавшемуся под личной внешне безобидного и симпатичного местного жителя. На самом же деле это инфернальный изверг — бывший начальник концлагеря, беспредельно лютый, вырезавший плоды из беременных женщин и продолжающий тайно делать это и теперь. Разумеется, по законам жанра, под его нож должна попасть и Афрани, которая, как выясняется, беременна. И конечно измученный и израненный Эрих в последний момент её спасает, а негодяй Людвиг Фолькрат, как и его жертвы, мучительно умирает от раны в животе.

Но уверенности, что добро и справедливость восторжествовали, а герои дальше будут жить долго и счастливо, особенной нет. Ведь, как сказано, и как явственно прозвучало уже в первой повести, вина за произошедшие в мире ужас лежит на всех обитателях Райха — в широком смысле. И тот же Эрих, оказывается, в годы войны этапировал заключённых в тот самый концлагерь, где заправлял жуткий Фолькрат. Может быть, среди них была и погибшая там мать Афрани. Автор делает даже глухой намёк, что рождение её самой связано с деятельностью злодея…

Потому и неизбывно чувство вины главгера, поэтому он и сомневается всё время, что достоин своей жены и своего сына — хотя всё, что он делает, это ради них. Потому, несмотря на хэппи-энд (бунт неонацистов подавлен, злодеи обезврежены, герои спаслись), нет ощущения окончания невзгод. Кажется, Эрих и все, кто ему дорог, обречены вечно повторять свой скорбный путь — цикл за циклом. Кольцевой маршрут…

«Так, может, это проклятие? Может, мы обречены колесить по старым рельсам, и так делает каждый — каждый из нас, пожизненных беженцев, затерянных в пустоте? Весь мир сворачивает на кольцевую в надежде вернуть старые времена. Обрести heiliges Land. Землю, где мы никогда не были, но обязательно будем»…

Это один из извечных и страшных вопросов миру сему… Причём ошибкой было бы думать, что это история только про Вторую мировую — она стала для автора лишь выгодным фоном и хорошим наглядным материалом для донесения его идей. Но созданным им мир гораздо ближе к нашей современности, чем можно решить на первый взгляд. И дело не только в нарочитых анахронизмах — например, современном пистолете «Глок» или пластиковых шлемах полицейского спецназа, которых не могло быть в то время. Просто проблематика альтернативного мира Райха предельно близка к нашей, и это становится очевидным, если вчитаться во многие разбросанные по тексту яркие цитаты — вложенные в уста героев или возникающие вне привязки к ним.

«Сказав „Ja!“ толерантности, местные власти попали между молотом и наковальней».

«Если мужики переодеваются в бабье шмотьё, значит, пиши пропало».

«История пишет двойными чернилами и то, что подаётся как преступление, может быть лучшей из многих необходимостей»…

Что касается литературного качества текста, его стилистика, как минимум, не хуже первой повести. При этом, как мне показалось, в «Кольцевом маршруте» автор склонен меньше играть с недосказанностями, чем в других своих произведениях, в том числе и «Эдеме». В «Маршруте» фабула более определённая, сюжет развивается логичнее и чётче. Менее расплывчатыми и абстрактными вышли и экшен-сцены. И подобное упрощение, на мой взгляд, идёт вещи на пользу, поскольку жанр её предполагает именно такую подачу.

Удачно вписываются в текст, делая его более глубоким и стильным, отрывки из немецких народных песен, которые постоянно распевает главгер.

Ещё — хотя, возможно, это моё субъективное ощущение — вторая повесть дилогии менее мрачна, чем первая. Приметы неонуара в виде мрака, дождя, тревожности и прочего саспенса тут на месте, но всё это не порождает ощущение безнадёги. Может быть, свет в душе героев повести-таки постепенно разгорается?..

Хочется верить, что это так и что они рано или поздно оберут покой. Хотя достижим ли он в принципе — в этом мире, среди этих людей?..

«С некоторых пор я боюсь людей. Но если человек — создание Божие, значит ли это, что я боюсь Бога?» — вопрошает один из персонажей.

Ответ на этот вопрос частично даётся в финале, когда пастор деревушки предлагает героям помолиться Богу о самом своём заветном желании. И тогда неверующий Эрих произносит молитву, которую, возможно, не грех было бы поставить рядом со знаменитой молитвой Шухарта из «Пикника на обочине» Стругацких:

«— Господи, — сказал я. — Если ты есть, дай нам побольше разума! Остальное мы заработаем сами».

Мне кажется, нам всем следует повторять эту молитву трижды в день.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Одиссей с зимним взглядом

Рецензия на роман Рейнмастер «Сигнал к отправлению»

https://author.today/work/369252

Рецензии на предыдущие два романа трилогии тут:

https://author.today/reader/420437/3925311 https://author.today/reader/420437/3925317

Заключительный роман трилогии о кругах ада, которые проходит Эрих Коллер, «человек, нагруженный прошлым», бывший солдат Райха, несущий из-за этого бремя неизбывной вины, во многом сюжетно повторяет предыдущие два романа. Но это с одной стороны, а с другой — разительно от них отличается.

Что касается сходства, оно очевидно. Вновь Эрих показан в относительно спокойный период жизни — опять в Германии, в выдуманном городе Хольбаух-на-Везере. Он работает начальником цеха в речном порту, счастлив с любимой женой Афрани, сыном и недавно родившейся дочкой. Поёт в церковном хоре и почему-то ходит в ячейку немецкой компартии. Последнее говорит о неудовлетворённости положением мирного обывателя и мыслях по поводу будущего своей страны, проблем у которой меньше не стало:

«У молодёжи сейчас бардак в голове, им не нравятся левые, не нравятся правые, не нравятся центристы и консерваторы. Их возмущает мысль о репарациях, марионеточном правительстве Эйке, но голодать они не хотят».

Однако тема политической активности ГГ не развивается, поскольку долго наслаждаться покоем автор ему, разумеется, не даёт. Снова Эриха находит старый друг-недруг из спецслужб и посылает его на смертельно опасное дело. Выбора у ГГ особого нет — в Германии он живёт на птичьих правах, а спецслужбы прикрывают его и его семью от старых врагов:

«С тех пор, как „Ультрас“ вынесли мне приговор, мы мотались по всей стране как цыгане на выселках. Йен дал обещание, и Бюро гарантировало безопасность моей семье».

Но и без того, кажется, Эрих готов очертя голову кидаться в любое пекло — вероятно, в надежде притупить гложущее его чувство вины за прошлое…

«— Ничего. Просто командировка.

— Как тогда? — горестно шепнула она.

— Как всегда».

Так прощается он с Афрани, которая, конечно же, прекрасно понимает, что это за «командировка» и чем она может закончиться для её мужа, но смиренно принимает неизбежное.

К слову, не слишком понятна заинтересованность тамошнего «штази» в услугах Эриха: неужели у них так не хватает профессиональных агентов, что они вынуждены всё время обращаться к весьма подготовленному, конечно, но всё же гражданскому, да ещё со столь сомнительным бэкграундом?.. Ну да ладно, это необходимый движитель сюжета.

На сей раз автор вводит в целом реалистический антураж своего альтернативного мира элемент фантдопа. Странная и ужасная массовая гибель людей во французском отныне Эльзасе на пограничной базе и в концертном зале в Падбурге (в нашем мире — Страсбург) позже объясняется использованием некоего акустического оружия. Интересно также, что в заключительном романе трилогии есть фантдоп, но вторичный мир при этом становится всё менее «альтернативным». В него всё чаще прорывается реальность: и упоминание о страшной бомбардировке Гамбурга союзниками — операция «Гоморра», и американская оккупация, и деятельность ЦРУ… Всё это ещё предстаёт в несколько ином виде, но, если вспомнить, насколько «альтернативен» этот мир в основном романе цикла — «Пасифике», или даже в первых книгах трилогии об Эрихе, видно, что в «Сигнале к отправлению» он всё более приближается к миру нашему.

Хотя, конечно, хватает в нём и анахронизмов, наличие которых я отмечал в рецензиях к первым двум романам — вещей и явлений, которых ещё не было в середине 50-х годов прошлого века, когда кажется, происходят события романа: наркотик крэк, пистолет «Глок», субкультура готов и прочее. Трудно сказать, является ли всё это сознательным авторским приёмом, или получилось случайно, но упомянуть это следует.

Возвращаясь же к главной «фишке» романа — акустическому оружию — оно не только создаёт сюжет, но и служит элементом мрачного саспенса, которым отличаются все произведения Рейнмастер. Дело в том, что смертельное это оружие массового поражение основано на тритоне — «дьявольском аккорде», диссонирующем музыкальном интервале, в Средневековье даже подпавшим под церковный запрет. И эти три тона часто используются в тревожной музыке, создающей за кадром нужное напряжение для зрителей фильма…

Я не раз писал, что проза Рейнмастер весьма кинематографична, а по «Сигналу к отправлению» видно, что ещё и музыкальна. И это подчёркивает постоянное пение Эрихом немецких народных баллад (создающее, помимо прочего, очень симпатичный «этнографический» фон). А финал, в котором ГГ прокалывает себе барабанную перепонку, чтобы спастись от воздействия означенного оружия, ещё и глубоко символичен в плане развития персонажа и литературных аллюзий… Но я забегаю вперёд.

Эрих, как обычно, будет драться с агентами противника, раздавать и принимать удары, не раз попадёт в плен, где его подвергнут пыткам, но в конечном итоге, израненный и измученный, выйдет победителем. В этом отношении третий роман не отличается от предыдущих. Главное его отличие от них в том, что на сей раз ГГ противостоит не нацистам, а совсем наоборот.

Хотя, честно говоря, принадлежность и мотивация актуальных злодеев не слишком ясна — автор вновь грешит недоговорённостями, неясной экспозицией, порой даваемой лишь в малопонятных читателю многозначительных полунамёках персонажей (впрочем, в этом романе всего этого поменьше, чем в предыдущих).

Во всяком случае, базируются злодеи на территории Франции, деятельность их направлена против Германии, а тайно направляется, кажется, американцами. Возглавляет эту контору некий Феликс Драге, несмотря на имя, немец лишь наполовину, а на другую половину — индус, чья мать была узницей «трудового лагеря» в Райхе и с которой сбежал служивший нацистам его отец. Сам же Феликс имеет американское гражданство. Тип он весьма мутный: во время войны торговал подержанным оружием — судя по всему, не слишком озабочиваясь, какой именно стороне он его продаёт, и обманывал при этом всех. А потом ещё и наркоторговлей занимался.

Однако его ненависть к Германии — именно к ней, а не к Райху — совершенно неподдельна. И деятельность возглавляемой им группы, оснащённой страшным акустическим оружием, последствия испытаний которого Эрих и расследует, направлена именно против Германии и немцев. Ненависть к ним Драге имеет те же корни, что и ненависть пострадавшего от нацистов еврея Гиршеля — персонажа, перекочевавшего из предыдущего романа:

«Вы думаете, что зря явились сюда? — бросает тот Эриху. — Вы не ошиблись. Мне жаль, что вам пришлось напрасно истоптать свои башмаки. Помощь вам была бы ещё возможна — вам, но не вашей безумной стране! Этой топке, пожирающей всех и вся — и прежде всего, само понимание человеческого!»

Однако если Гиршель мстит, посвящая себя преследованию скрывающихся нацистов, то Драге, кажется, попросту намерен Германию уничтожить. Что лишний раз подтверждает факт вторичности идеологии для деструктивных сил — творить зло можно под абсолютно любым флагом:

«Красные или зелёные, жёлтые или голубые — в толпе всё смешивается в коричневый цвет. В бурое месиво».

А вот отягощённый виной за преступления своего народа Эрих остаётся при этом горячим патриотом фатерлянда.

«Вы упрямец! Вы защищаете свой Фатерлянд, как однажды Сим прикрыл наготу своего отца. В этом нет Истины, но есть Любовь», — не без невольного уважения говорит ему Гиршель.

В любом случае свою страну «славный парень» пулемётчик Эрих в обиду давать не намерен — как и свою семью. Причём, как ни удивительно, в союзниках теперь у него те самые нацисты-«ультрас» во главе с Отто Польмахером, похоже, столь же сюжетно «непотопляемым», как и сам Эрих. Негодяем Полли оставаться продолжает, но переходит при этом в категорию антигероев, помогая главгеру — небескорыстно, конечно — в борьбе с супостатами. Вообще-то, у меня даже возникло подозрение, что тандем Полли — Эрих служит в трилогии олицетворением немцев с тёмными и светлыми сторонами их этнического менталитета.

Что касается главного антагониста, Феликса Драге, он мне показался несколько менее ярким и фактурным, чем «главгады» прошлых книг — может быть, потому, что места в сюжете ему было уделено не так много, как тем. Однако с ГГ у него существует явная «химия». Кроме того, привлекательно-экзотично для сугубо немецкого антуража романа выглядят связанные с Драге «восточные» мотивы, а также его троллинг нацистов по поводу того, что его мать из северной Индии истинной арийкой и являлась. Что с точки зрения этнологии вполне справедливо.

Вообще, индо-буддийские аллюзии, хоть и неожиданны, но вполне органично вплетаются в повествовательную ткань романа и не выглядят чужеродными в мире Райха:

«Жизнь — это иллюзия. А знаки на брюхе — всего лишь плод фантазии модельера. Дыши, Эрих, дыши… Нагота — это майя. Зуд ссадин — фантом, навеянная ветром химера; бабочке мнится, что она штурмовик, и пули — стальные пчёлы, дающие кровь вместо мёда».

Мотив «жизнь есть сон» вполне логично дополняет традиционную уже для романов об Эрихе фабулу путешествия. На сей раз это некое «обзорное» странствие по Германии — нынешней и бывшей, то есть территориям, отошедшим по итогам войны у Франции. А в поэтическом отношении это истинная одиссея с героем, который всё никак не может добраться до своей Пенелопы.

«Что ж поделать, Итаку не выбирают».

Само собой, и повреждение уха — это отсылка не к Ван-Гогу, а к эпизоду «Одиссеи» с сиренами.

Итак, Одиссей-Эрих, человек с «зимним взглядом», странствует по миру победившего нуара. В этом отношении, кстати, роман — как, впрочем, и предыдущие, оснащён отлично, хотя бы в фирменных авторских описаниях:

«Люди переходили дорогу, их лица улыбались как маски. В освещённой глади витрин отражались радужные пятна фар».

«Ветер крепчал и сделался холоднее. Откуда-то издалека донёсся тонкий свист подходящего поезда. Басовый гудок ответил ему. Эти протяжные звуки напоминали перекличку китов — одиночество в абсолютной затерянности водных пространств».

Есть тут и нуарная соблазнительница-предательница — женщина-вамп. И даже зловещий замок — словно прямо из Кафки:

«Бетонные стены чёрно блестели дождевыми потёками. Плесень лишайника вгрызалась в ноздреватый фундамент, заражая его проказой. Не башня, а труба крематория. Даже небо над ней отливало свинцовой накипью, и когда пошёл снег, я поразился тому, что снежинки при таянии не оставляют частицы пепла, и зола не скрипит на зубах».

Я уже не раз отмечал, что неожиданные и красивые, хоть порой и мрачноватые метафоры — одна из самых сильных сторон прозы Рейнмастер. «Сигнал к отправлению» это подтверждает:

«Устремился в паутину проулков, сочащихся как кровью, оголтелой весной».

«Двери гостиниц и сувенирных лавок извергали туристов — небольшими группами, словно порции пищи, нашинкованной лязгающими рекламными жвалами большого города».

Однако иной раз увлечение яркими образами автора подводит — например, когда она украшает ими прямую речь и та становится неестественно-книжной:

«А мне-то казалось, что вы разумник, Эрих-Пьер! Что вы хотите увидеть Париж. Посетить Голливуд. Оседлать гейзер в Кантабрико. Заказать двойной бургер в лучших барах Лос-Анджелеса. Вам тридцать с лишним — это самый пик для мужчины! А вы ничего и не видели. Кроме, разумеется, грязи, крови, доносов, ярма мелких и ничтожных законов, психопатических всплесков и оголтелой грубости ваших „своих“».

Или в экшен-сценах, когда действие передаётся через те же метафоры и поток образов в сознании героя, в результате чего мизансцена становится невнятной. Случаются и малодостоверные ситуации, например, путешествие ГГ через всю страну обратно к семье на фургоне, водителя которого он держит под прицелом. Я понимаю, что подобные ходы предпринимаются автором для усугубления драматизма, но порой, на мой взгляд, в этом бывает перехлёст. В целом, однако, роман вполне достойно завершил трилогию. Хотя, конечно, окончательную точку в истории героя и его мира он не ставит. Эрих вновь победил, но ценой частичной глухоты, что закольцовывает финал с началом романа, когда регент хора сетует, что при прекрасном голосе Эриха у него неважный слух, и что он не ощущает гармонии. Что же — теперь слух у него ещё хуже. Что же до гармонии…

«— Гармония — это согласие. Вы знаете, что такое „согласие“?

— Да.

— И что же?

— То, чего нет на свете».

Обретёт ли Эрих наконец покой? Избавится ли от чувства вины — своей и своей страны?.. Ответа на этот вопрос в финале романа и трилогии нет, но и так ясно, что вряд ли.

Хотя… Последняя глава называется «Праздник урожая». Герой пожинает плоды и — вновь поёт в хоре, хоть и почти глух. Но Афрани — Франхен произносит одно слово из пяти букв, и Эрих его слышит! Думаю, мы знаем, что это за слово…

А ещё подрастает его сын Матти и уже принимает мужские решения. То есть когда-нибудь встанет на место отца как воин и защитник.

Так что остаётся надежда, а это, по большому счёту, всё, что нужно человеку для жизни.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Ганс и его сильфида

Рецензия на повесть Рейнмастер «Дело отца»

https://author.today/work/232967

Наполненная отсылками и аллюзиями нуарная сказка, корнями уходящая в традицию немецкого романтизма, притом с элементами сюрреализма, антиутопии и даже стимпанка. Всё, как любит этот автор! Тем более, что описанная вселенная, похоже, имеет прямое отношение к миру его основного романа «Пасифик» и трилогии об Эрихе Коллере — то есть, действие «Дела отца», кажется, происходит в прошлом Райха, альтернативной Германии.

Главгер тоже вполне немецкий, даже зовут его Ганс — так же, как Ганса Простака средневековых историй и братьев Гримм, или Гансвурста немецкого и австрийского народного театра, или, если угодно, Ганса Чурбана Андерсена, что выводит произведение за границы чисто немецкоязычной традиции.

В любом случае, Ганс Рейнмастер играет ту же роль, что и названные персонажи: с одной стороны, это молодой человек из «романа воспитания», отправившийся в путь в поисках… чего-то важного. В данном случае, отца, что идеально соответствует сюжетной схеме Джозефа Кэмпбелла. С другой — это трикстер и джокер, приходящий ниоткуда и ломающий выстроенную тёмными силами систему.

Однако на самом деле всё не так просто. Да и не бывает просто в произведениях Рейнмастер.

Итак, маленький Ганс из шахтёрского городка отправляется на поиски сгинувшего отца. Сильфида — дух воздуха Сильвия направляет ГГ и порой даёт ему советы. Хотя мотивы чудесной девы до конца остаются не совсем понятными. Может быть, она и не сильфида вовсе…

Ганс открывает для себя мир, однако путь его не безупречен. Например, он из бравады убивает жаворонка, что будет терзать его совесть в дальнейшем.

Как бы то ни было, он узнаёт, что отец его был выдающимся врачом, из-за чего попал в рабство к кайзеру — инфернальному существу с механическим сердцем, внешне схожему с альрауном — уродливым духом мандрагоры. А в дальнейшем тот описан, как «сухонький человечек с реденькой чёлкой и усиками, как у комика или актёра», обуянный манией завоевать весь мир. Если учесть, что на его охранниках красуется нацистский оккультный знак Чёрного солнца, намёк на одного австрийского художника предельно прозрачен:

«Скоро мы получим совершенных солдат и отправимся завоёвывать мир».

Тут и возникают реалии, приближающие мир повести к стимпанку — при общем антураже, соответствующем примерно европейскому XIX веку, мы встречаем пулемёты, самолёты, какие-то изуверские научные эксперименты над людьми, которые

«стремительно проносились по тротуарам — чёрные и серые муравьи в человеческом облике, с вживленными антеннами, платами, электродами».

Во дворце кайзера есть даже некая «входная машина, которая считывает характер». Пропускает она к «тёмному властелину» лишь преступников и прочих негодяев с отягощённой совестью, а Ганс прошёл через неё из-за чувства вины за убийство того самого жаворонка.

Впрочем, для XVIII–XIX веков, с «колесами Орфериуса», механическими людьми и прочими подобными кунштюками, вся эта машинерия довольно уместна и впечатления сказки о «стародавних» временах не нарушает.

Ганс находит во дворце кайзера своего отца, но тот, поражённый ядовитым когтем тирана, словно каменным сердцем Голландца Михеля из сказки Гауфа, или осколком троллиного зеркала у Андерсена, забыл даже своё имя и стал послушным орудием злодея, помогающем ему в исполнении его самых зловещих планов: «Добывает руду из человечьих мозгов». Да и сам Ганс, отрёкшись от сильфиды и всех чудес мира, обещает стать столь же холодным и безжалостным слугой злодея.

«Нет никакого духа, и души тоже нет, а есть нейтроны, глюоны и кварки».

«И как только он это произнёс, то услышал вздох в глубине души. Что-то будто оборвалось. Похолодевший, стоял он, держась за сердце, чувствуя, как отлетает от него любовь и надежда».

Кайзер рассчитывает, что Ганс заменит его отца в зловещей службе — ни дать ни взять, Палпатин соблазняет Люка Скайуокера тёмной стороной.

«Знаменательный день, — возвестил кайзер. — Старый помощник встречается с новым помощником! Скоро мы завоюем мир, и все на свете будут сыты и счастливы».

Собственно, похоже, и автор имела в виду эту аналогию. А что, Люк в «Звёздных войнах» играет ту же роль трикстера, что и Ганс, а в основе и того, и другого сюжета — те же схемы Кэмпбелла. Во всяком случае, превращение слуги кайзера Айзерна вновь в отца Ганса Эрнста происходит почти так же, как и Дарта Вейдера в Энакина Скайуокера: после того, как с него снята ужасная маска, память о своей сущности возвращается к нему. Разве что Эрнст не говорит Гансу: «Я твой отец». Отец с сыном повергают тирана и спасаются с помощью сильфиды.

Но хэппи-энда и общего ликования в финале не будет. Дело даже не в том, что мать не дождалась возвращения мужа и сына и умерла. Главное, что и на Гансе, и на Эрнсте лежит печать рока, схожая с «каиновой печатью» беспокойных духом людей из романа Германа Гессе «Демиан» — продукта той же литературной традиции. И как в «Демиане» героев гнетёт предчувствие глобальной катастрофы, которую там олицетворяет Первая Мировая война, так и читатели и герои «Дела отца» предчувствуют крах этого мира, эпично отображённый в «Пасифике».

Более того: не такие ли люди, как Ганс и его отец — талантливые, мастеровитые, способные починить любой механизм и вылечить любого человека, приближают, тем не менее, апофеоз Райха?.. Ведь гений без души и совести — это злой гений. А в сказке уже было показано, что пасть на «тёмную сторону» способен и отец, и сын…

И кто такая, в конце концов, сильфида Сильвия? Её мотивы темны. Возможно, она олицетворяет беспокойный и творческий дух немецкого народа, способного и подняться к великим вершинам, и пасть в пропасть самых страшных преступлений. А может быть, она — один из обликов Смерти? Ведь в финале Ганс видит отца в заснеженных горах, и его обнимает некая призрачная женщина — может, покойная мать, а может, и сильфида. Сам Эрнст в этом эпизоде приобретает нечеловеческие, почти божественные или демонические черты, становясь каким-то горным духом-великаном, как Броккенский призрак. Он говорит сыну, что должен спуститься в Хельхейм, то есть в ад. Сильвия обещает, что он вернётся, но ведь единственным существом, вернувшимся из Хельхейма, был ас Хермод, вестник богов, приблизительный аналог эллинского Гермеса… Как бы то ни было. Ганс остаётся один, созерцая «облачно-серое небо, прошитое молниями сквозь пулевые отверстия чёрных космических дыр». Финал можно счесть открытым.

От начала и до конца по повести красной нитью проходит тема сохранения памяти.

«Сон — это ведь то же зеркало. Острым осколком можно поранить душу и память», — говорит в самом начале Гансу Сильвия, и это можно счесть ещё одной аллюзией на «Снежную королеву» Андерсена.

Именно память об отце погнала ГГ в путь, память о своей личности вырвала того из власти тёмных сил. Но в конце Эрнст предлагает Гансу забыть умершую мать, чтобы притушить боль:

«Я не могу обратить время вспять. Но могу дать лекарство, от которого ты всё забудешь».

И сын отказывается:

«Ну уж нет, — с дрожью ответил Ганс. — Я буду помнить. Кто-то же должен. Ты, я вижу, и без того забыл слишком многое».

Люди вообще страдают забывчивостью:

«Людская память — просто вода».

Но в забвении таится страшная опасность — забытое зло возвращается и возрастает. Может быть, так в будущем в этом мире вознесётся Райх — из развалин разрушенной столицы кайзера?..

Однако и Ганс, и его отец обречены продолжать свой предначертанный путь.

Стилистика повести практически безупречна, идеально сочетается с сюжетом, напевна и украшена фирменными авторскими метафорами, мрачноватыми, но красивыми:

«Холод был потрясающий. Кровь застывала в жилах, а мышцы превращались в желе, когда резкий ветер гнал со свистом ледяные осколки, выточенные в форме обоюдоострых серпов».

Персонажи по большей части ярки и узнаваемы, особенно Ганс и Эрнест. Прекрасно получился и безумный злодей кайзер.

Упрекнуть вещь можно, разве что, в том, что она слишком сжата и местами, на мой взгляд, события излагаются несколько торопливо. Мне кажется, в данном случае более «раскидистые» предложения и длинные планы» пошли бы произведению лишь на пользу.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Благородный палач и его внучка

Рецензия на роман Ирины Соляной «Право на молчание»

https://author.today/work/225958

Жёсткий криминальный триллер, более характерный для литературы постсоветского пространства двадцатилетней давности. Однако именно сейчас минуло достаточно времени, чтобы писатель мог в ретроспективе взглянуть на то, что происходило у нас в 90-х, и сделать какие-то обобщения, невозможные по «горячим следам» событий.

В этой связи интересно было бы сопоставить повесть Соляной с другим произведением на ту же тему — романом Данила Корецкого «Привести в исполнение», вышедшим как раз в начале нулевых. Оба посвящены работе команды «ликвидаторов» — секретной группы в недрах МВД, приводящей в исполнение смертные приговоры. В обоих главные герои имеют реальные прототипы. В частности, Ирина Соляная опиралась на книгу и интервью бывшего начальника минского СИЗО Олега Алкаева, раскрывшего подробности мрачной процедуры «исполнения».

Разница между книгами состоит в подходе к теме. Если Корецкий, действие романа которого происходит в позднем СССР, делает упор на экшен, то Соляную, ГГ которой исполняет приговоры в Белоруссии 90-х, больше интересует развитие отношений между героями. Конечно, это есть и у Корецкого, но проходит фоном к приключенческому сюжету с лихими твистами.

И если Корецкий во главу угла ставит вопрос об оправданности смертной казни — на который, впрочем, в романе так и не дано однозначного ответа, то Соляная — тот неизгладимый след, который страшная «профессия» ГГ оставляет в его душе, мрачной тенью ложащийся и на его близких.

Произведения, посвященные смертной казни — давно уже сложившийся поджанр криминального триллера, достаточно вспомнить знаменитую «Зелёную милю» Стивена Кинга. При этом каждый автор имеет собственное отношение к этой непростой проблеме, выстраивая повествование исходя их него. Соответственно, Соляная, которую больше интересует, каким образом феномен смертной казни отразился на частной жизни и психологии героев, пристальное внимание уделяет их внутреннему миру. Показан он через монологи, а также дневниковые записи отставного офицера МВД Михаила Лаврентьева и стенограмму интервью корреспондентке ВВС его врага, серийного убийцы Анатолия Полухина, мстящего членам группы «ликвидаторов» за расстрелянного брата.

Фокал непрестанно смещается с одного персонажа на другого, что несколько затрудняет восприятие, впрочем, не очень сильно. Гораздо труднее воспринимать «высокий штиль» монологов и диалогов героев. Если в дневниковых записях «литературность», в общем, приемлема (может, в отставном менте всю жизнь дремал талант писателя…), то в разговорной речи слишком художественные обороты порой режут глаз.

Ну вот, к примеру:

«Миша, Мишенька! Казалось бы, мы живём как все люди: работа—дом, работа—дом. Живём не напоказ, скрываем многое, чужаков сторонимся, близким не доверяем. Но если взглянуть без придирок? Несуразная сельская постройка клонилась набок, а ты умудрился перестроить её в уютное жилище. И теперь мой старый дом радовался хозяину, как и я. Я не любила огородничество, а разбила ровные грядки и посадила астры и мальвы. Домой приятно возвращаться, а вот уходить из него… Это означает идти на работу. К людям, которых боишься и ненавидишь одновременно. И ради чего? Ради чего? Лучше бы я оставалась простым терапевтом для спецконтингента…», — неожиданно всхлипнула Лара».

Это поток сознания женщины, которая просто идёт по своим делам по улице… Хотя читателю очевидно, что это стилистически выверенный и тщательно написанный литературный текст.

Касается это и «интервью» Полухина, которое тоже выглядит художественным монологом, в который «для маскировки» кое-где вставлены жаргонные словечки и разговорные обороты. Мне показалось, что лучше было бы подать эти признания тоже как дневниковые записи — это, помимо прочего, подчеркнуло бы и его противопоставление Лаврентьеву.

При этом стилистика и вообще творческий метод автора пребывают на высоком уровне. Помимо прочего, в них ощущается явное влияние советских писателей-«деревенщиков», чья традиция стала в последние годы увядать. Отрадно видеть, что она вполне ещё жива и здравствует.

Заставляет вспомнить о «деревенской прозе» и общая гуманистическая направленность повести, и некоторая депрессивность атмосферы. Что касается последнего, мрачная тема как бы накладывает свой отпечаток на всю обстановку показанного автором мира. Дыхание убийства, насильственной смерти словно растлевает его, делая грязным, смутным и малопригодным для жизни.

Тоскливая сущность жизни отображена, например, в образе грязной пепельницы, полной окурков, с которыми автор сравнивает людей:

«Всё вокруг было дрянным и зловонным, как эта пепельница, а мы — жалкие смятые окурки в ней. Кто-то косовато прикушен, кто-то с красным ободком помады, а кто-то догорел до жёлтой ватки. Нас всех надо было выбросить, а пепельницу вытряхнуть и отмыть с дезинфицирующим средством, только вот в чём беда: через пару-тройку дней она стала бы в точности такой».

Это отражается и в обрисовке героев — вроде бы, нормальных, активных, наделённых чувствами людей. Однако в каждом из них прячется — а иногда и присутствует совершенно явно — какая-то изначальная порча.

Касается это и главной героини — внучки Лаврентьева, которая бросилась искать любимого деда, когда того настигает тёмное прошлое и он таинственно исчезает из её жизни. Она самоотверженно и упорно ищет его, хотя часто делает из полученной ею информации неверные выводы, и в конце концов находит. Однако, когда узнаёт в ходе кульминационной сцены, на пороге смерти от рук убийцы, что дед был палачом, она отшатывается от него. При этом ей в голову не приходит, что их спасением из рук Полухина она обязана урокам выживания, которые давал ей именно дед, а его признания о своей бывшей работе, вызвавшие в ней такое отвращение, делались лишь для того, чтобы отвлечь бандита.

В «серой моральной зоне» пребывает и сам Лаврентьев. Он страж закона, человек, добросовестно и умело исполнявший свои служебные обязанности. При этом он отнюдь не бездушная машина для убийства: перед каждой «ликвидацией» ему необходимо убедиться, что приговорённый достоин смерти. Что он и делает, изучая жизненный путь смертника и беседуя с ним лично.

Он искренне страдает по своей погибшей возлюбленной, терпеливо сносит несправедливые нападки бывшей жены, горячо любит свою внучку. Защищая её, он даже в старости способен в одиночку обезвредить нескольких вооружённых налётчиков. При этом, однако, он всё равно остаётся антигероем. «И всё-таки он убийца», — читается между строк повести.

С другой стороны, подлинного убийцу Полухина, со смаком и нескрываемым самолюбованием живописующего журналистке свои кровавые «подвиги», иной раз можно принять за «благородного мстителя», борца с бездушной системой, чуть ли не Робина Гуда. Трудно судить, является ли сознательным авторским приёмом смешение ролей антагониста и протагониста, однако повесть вполне можно прочитать и в таком ключе.

Но ведь правда в том, что никакого смешения слуги закона и отмороженного убийцы быть не может. Можно рассуждать, допустима ли смертная казнь, или нет, но невозможно ставить знак равенства между палачом, исполняющим приговор, и куражащимся над своими жертвами бандитом. Потому попытка Полухина, убивая Лаврентьева, сымитировать реалии процедуры казни, не более, чем сатанинское обезьянничанье.

Да, мир жесток и в нём очень много плохих людей, а те, которые условно хорошие, не всегда такие на самом деле. Это подчёркивает рассказанная Лаврентьевым внучке история про косулёнка, сначала спасённого лесничим, но потом отданного им начальству «на заклание» — очень мощный эпизод. Но в мире есть и добро, и радость, и чистота, и красота. Хочется надеяться, что главгероиня, перед которой в финале возникает надежда на личное счастье, рано или поздно это осознает. И простит своего деда.

Подытоживая, следует сказать, что, несмотря на некоторые недостатки — как обозначенные выше, так и другие, связанные, в частности со структурой повествования, «Право на молчание» — очень сильное произведение. При всей своей жёсткости, а временами и жестокости, оно оставляет впечатление полной искренности, заставляя читателя задуматься о непростых проблемах, и, может быть, позволяя ему чётче представить своё место и назначение в этом мире.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Поиски «малой пассионарности» посредством «историоскопа»

Рецензия на книгу Ивана Москвитина «Царь Грозы». «Нестор-История», СПб, 2019.

https://author.today/work/209397

Пассионарная теория этногенеза (ПТЭ) Льва Гумилёва привлекательна ещё и тем, что представляет собой род интеллектуального руководства, пользуясь которым можно создавать собственные теоретические конструкции, касающиеся исторических закономерностей. Чем многие последователи ПТЭ и занимаются — с разной степенью успешности. Иван Москвитин, выступивший с гипотезой «малой пассионарности» — сингулярных циклов, явно преуспел.

И дело не только в проделанной автором гигантской работе, результатом которой стали два огромных тома, наполненных таблицами сингулярных толчков, охватывающие практические всю письменную историю человечества во всех регионах (и работа эта, насколько мне известно, продолжается).

Изучая эти таблицы, начинаешь проникаться согласием с автором — да, похоже, он и впрямь нащупал некую закономерность в исторических процессах. То есть, то, что он называет «сингулярные толчки», «сверхмощные скачки пассионарности, маркированные образами великих лидеров», нечто вполне осязаемо проявляющееся в истории.

И феномен этот прекрасно ложится на общую канву ПТЭ, сторонником которой (не без оговорок) Москвитин является. Хотя следует заметить, что ПТЭ вообще прекрасно может вписаться во многие другие теории исторических закономерностей, или по крайней мере, быть совмещённой с ними — например, с мир-системным анализом Иммануила Валлерстайна. Или вот сам Гумилёв вполне успешно делал вид, что его теория ни в коей мере не противоречит марксизму, а лишь его дополняет — хотя в этом случае, надо думать, имело место вызванное политическими причинами лукавство.

Да и сам Гумилёв, кажется, ощущал необходимость дополнения своих глобальных положений более детальной схемой. В трактате «Поиски вымышленного царства» он дал образ некоего «историоскопа», «прибора с масштабной шкалой, содержащей градацию степени приближения». И если сама по себе ПТЭ с её витками глобального этногенеза, укладывающимися в промежуток примерно в полторы тысячи лет — самое общее, первое приближение, то сингулярность Москвитина, циклы, связанные с деятельностью отдельных великих пассионарных лидеров — это приближения 4 — 5, при которых рассматривается отдельная эпоха и деятельность конкретных людей в ней.

Это не первая попытка дополнить ПТЭ подобной детализацией. Достаточно вспомнить, например, циклы «подъемов» и «прогибов» русской истории, которые разрабатывались другом и единомышленником Гумилёва Петром Савицким. Такой цикл укладывался у него в цепочку 10 — 17 — 7 лет. Сингулярный цикл Москвитина несколько сложнее: 12-14 — 8-10 — 14-16 — 8-12 — 14-16 — 10-12 лет, полностью он составляет 74,5 года

Надо отметить, что столь жёсткие рамки, на мой взгляд, в значительной мере лишают гипотезу Москвитина вариабельности и гибкости, которой отличается ПТЭ. Кроме того, характеристики фигурантов сингулярного толчка, а именно — сингулярных, засингулярных, переферических панличностей и так далее — даются недостаточно чётко, что может вызвать при дальнейших разработках разночтения и путаницу.

Другой недостаток работы — сама выборка из исторических фактов. В принципе, в том же самом критики часто обвиняют и ПТЭ: что события, которые категорически не помещаются в прокрустово ложе фаз этногенеза, сторонники ПТЭ просто игнорируют или идут на хронологические или исторические натяжки, чтобы встроить эти факты в схему.

Для того, чтобы оценить в этом отношении весь труд Москвитина, надо быть специалистом, практически, во всех периодах всемирной истории, что в принципе невозможно. Но и дилетанту понятно, что автор ради того, чтобы создать стройную картину, порой толкует факты, как ему удобнее.

Особенно это очевидно, когда речь заходит о событиях, о которых историкам известно крайне мало. Например, о жизни и проповеди древнеиранского пророка Заратустры. Автор сам признает, что исходил из традиционного зороастрийского его жизнеописания и хронологии: «Данные традиции идеально укладываются в нашу модель и сомнения в достоверности зороастрийских преданий о времени жизни Заратустры теряют всякий смысл».

А если бы не укладывались?.. И как можно с уверенностью описывать сингулярный толчок Заратустры, если специалисты даже во времени его жизни расходятся на тысячу лет?..

Странно выглядят и «сингулярные государи», вроде короля Артура — личности вполне легендарной, споры о существовании реального прототипа которой до сих пор продолжаются в научной среде. А автор вписывает его в свою теорию, опираясь на хронологию, которая в любом случае имеет мало отношения к подлинной истории.

Или хронологию другого, столь же легендарного персонажа — тольтекского вождя Кецалькоатля автор сдвинул на четыре года — просто, потому что это показалось ему правильным…

Кроме того, Москвитин, являясь сторонником взглядов Гумилёва, но и критикуя его за некоторые натяжки, сам упускает важные аспекты гумилёвского учения. К примеру, он, кажется, вовсе не учитывает его теорию антисистем, деятельность которых, по Гумилёву, вызывает «зигзаги» в нормальном развитии этноса. Или эффект химерных образований, который и без наличия антисистемы может породить такие «зигзаги» (хотя упоминает его). Например, это касается этногенеза чжурчжэней, составивших химеру с китайцами, или евреев, оказавшихся в аналогичной ситуации в эллинистическую эпоху.

Однако ни одна гипотеза, особенно, столь глобальная, без недочётов обойтись не может. В целом же сочинение Москвитина может стать серьёзным вкладом в дальнейшую разработку ПТЭ, к чему при жизни горячо призывал сам Гумилёв.

Кроме того, Москвитин делает заявку на оформление новой отрасли исторической науки — геософии, апеллируя при этом к разработкам о. Павла Флоренского или учению того же Савицкого о месторазвитии.

Отсюда весьма привлекательно выглядит рассмотренная Москвитиным с точки зрения своей гипотезы концепции государства, власти, страны и патриотизма.

«Власть — это политическая модальность Родины. И потому разделять ее на страну и государство — все равно что разделять ствол и корни».

В этих местах автор отходит от сугубо научных построений и область духовную, почти богословскую:

«„Родина“ образуется на пересечении горизонтали материальной Вселенной и вертикали Вышнего Града, носителем которого является человек».

В этой же связи — и его упоминание о «таинстве крови» государя (вспомним «кровь — великое дело» Михаила Булгакова), и догадка о происхождении сингулярного толчка вследствие грозы, что дало название всему труду. Эти совершенно «не научные» на первый взгляд высказывания, придают труду налёт поэтичности и некоторого мистицизма, что так привлекает и в работах самого Гумилёва.

В любом случае очевидно, что гумилёвским «истороископом» Иван Москвитин владеет виртуозно.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Сны в чёрном-чёрном замке

Рецензия на роман Est «Черный замок». Часть 1

https://author.today/work/169734

Позволю себе привести абзац из романа, достаточно адекватно и кратко описывающий его содержание:

«Дэвид устал от однообразия. От моей ненависти. От безумия Анны. От денег и широкой известности в узких кругах. Он захотел её любви и не нашел ничего лучше, чем посадить в одну клетку со мной. Теперь дрессирует и изучает. Что-то даёт, что-то отбирает. Кормит обещаниями и угрозами».

Здесь всё становится понятно, если знать, что Дэвид — злодей-антагонист, Анна — его жена — жертва, ставшая сообщником, «я» — главгер по имени Анри, вернее, антигерой, профессиональный боец, в силу довольно смутных обстоятельств зависимый от Дэвида. А «она» — главная героиня, дама без имени, но обладающая поразительными качествами.

К сожалению, абзац этот, который после лёгкой правки мог бы послужить аннотацией к произведению, я нашёл лишь где-то в глубине объёмистого текста. А при его чтении на протяжении многих страниц всё это вовсе не очевидно.

Похоже, это специальный авторский приём: начать роман с момента, когда действие уже идёт полным ходом, по мере развития повествования подбрасывая предшествующие события, персонажей и так далее. Иной раз приходится напрягаться и просматривать уже прочитанное, пытаясь понять, где и когда о данных обстоятельствах уже сообщалось, или они лишь теперь проявились в теле романа.

Если это и правда приём, то он весьма спорен — далеко не все читатели обладают нуждой степенью терпения. Но и у тех из них, интерес которых возбудили описываемые события, и кто хотел бы следить за их развитием, всё равно остаются недоумённые вопросы. К примеру, что именно предшествовало прибытию героини в зловещий замок? Каков её статус в этом мире? Когда ей подарили вдруг выскакивающий по ходу дела топаз? И кто такой, в конце концов, этот постоянно упоминаемый героями, но ни разу не появившийся на страницах Сергей?..

То же самое касается и данной вселенной (жанром романа указана альтистория, но это, скорее, магреализм и фэнтези о параллельном мире). Устройство этого мира намечено мимолётными и редкими упоминаниями. Вроде бы, в нём существуют национальные государства, как в нашей реальности — по крайней мере, Англия, где происходит действие, Россия, кажется, Франция. Однако государство здесь имеет гораздо меньшую власть, чем в реальности: общество разделено на кланы, часто враждующие и выясняющие отношения при помощи кровавых турниров, на которых выставляют своих бойцов. Одним из которых Анри и является.

Плюс имеют место магические эксцессы и вмешательство в жизнь людей иномирных сущностей — неких могущественных богодемонов.

И это, в общем, всё. О том, каким образом эта вселенная возникла, в каком отношении она находится к нашей, как функционирует это странное социальное устройство, ничего не сказано — во всяком случае, в первой книге пенталогии.

Однако, в конце концов, всё это не суть важно — автор явно не ставил перед собой задачу конструирования вторичных миров. Её увлекала, прежде всего, изысканно-изощрённая любовная игра героев, что-то на грани садо-мазо — и физического, и эмоционального, нечто отдалённо напоминающее события фильма Романа Полански «Горькая луна».

Героиня похищена владельцем замка — сластолюбивым и жестоким аристократом Дэвидом, который её вожделеет. Она отнюдь не первая такая — даже его жена Анна раньше была невестой Анри, который в силу каких-то махинаций Дэвида «проиграл» ему и её, и родовой замок, и даже личную свободу. Ради любви к Анне он стал послушным псом негодяя: гладиатором на турнирах и исполнителем тёмных дел. Одно из которых — похищение главной героини.

Она же — условно, наша соотечественница, почему-то сбежавшая от семьи в России — сначала предстаёт «серой мышкой», типичной беспомощной «девицей в беде». Хотя это вовсе не так, и по ходу повествования автор с наслаждением показывает злодею, насколько роковую ошибку тот совершил, притащив в свой дом эту бомбу.

А основная мотивация «бомбы» — безумная страсть к Анри. Да-да, тому самому продавшему себя гладиатору, который исполнил её похищение. Генезис этого чувства раскрывается, на мой взгляд, не слишком подробно: просто несколько раз указано, что её неудержимо влечёт к этому мужчине.

Забегая вперёд, надо бы отметить, что и у других героев мотивация и психологические процессы, приводящие к тем или иным их решениям, раскрыты довольно-таки скупо.

Ясно одно: ради Анри героиня готова на всё: не то, что на смерть и мучения — это само собой, а даже и на устройство его личного счастья с другой женщиной. Причём не только в будущем, но и в прошлом — мир-то магический… Впрочем, я и так уж достаточно наспойлерил.

Вот так, из страсти героини, любви и ненависти героя (к героине и своему поработителю соответственно), похоти Дэвида, углядевшего в героине новую игрушку, которой жаждет обладать, гнева и жестокости Анны, чья душа давно растлена её зловещим мужем, а также из вожделений и страстей многих других героев и складывается сложная, многоплановая, порой малопонятная игра, которая составляет сюжет произведения. В этом фантастическом действии сон и явь сплетаются до полной неразличимости, и в сетях этих бьются пойманные герои.

«Как будто игра приобрела новую глубину. Хозяин перестал контролировать доску, а стал одной из фигур».

Игра эта несёт ещё и налёт некоторой стильной извращённости. Высокопарные светские диалоги, любовные и светские, описания ослепительных нарядов и драгоценностей перемежаются со сценами грубого и дикого — и по сути, и по описанию — секса. Впрочем, подобный контраст может показаться и сильной стороной романа.

А позже начинаются ещё и магические проявления. Например, выясняется, что героиня не чужда оккультных способностей — во всяком случае, запросто появляется в снах главгера, да и не только.

Кстати, странно, что это так удивляет других персонажей — вроде бы потусторонние явления для этого мира дело обычное. Во всяком случае, у того же Анри имеется некто вроде духа-покровителя его рода, с которым он общается также во сне, но которой вполне субъектен и оказывает непосредственное влияние на реальность. В дальнейшем, кстати, героиня подчинит себе и эту опасную сущность, заставит её желать себя и наделит этого трикстера именем Зверь и обликом мистического волка, чуть ли не мифологического Фенрира.

И не только с ним она так обходится. Посредством своих колдовских чар она подчиняет всех вокруг, не разбирая ни возраста, ни пола: и хозяина замка, и своего похитителя и тюремщика, и присланных мучить её бойцов. При этом выясняется, что она ещё и каким-то образом, после пары занятий, становится мастерицей боевых искусств, легко побеждая нескольких вооружённых тренированных мужчин. Более того: они повержены не только физически, но и эмоционально — с помощью нехитрых психологических манипуляций она делает их своими преданными поклонниками.

То же самое происходит, как ни удивительно, и с окружающими её женщинами, которые в такой ситуации, обычно, напротив, преисполняются к «выскочке-сопернице» недобрыми чувствами. Но героиня растопляет сердце и жестокой взбалмошной гладиаторши, и суровой кухарки, и призрака матери Анри. Кажется, даже злодейка Анна испытывает к ней невольное уважение.

При этом не очень понятно, откуда берётся в героине эта оккультно-психологическая мощь, о которой она изначально сама не ведает. В первом романе, по крайней мере, это не раскрывается, лишь делаются смутные намёки на её принадлежность к неким потусторонним силам. Во всяком случае, почтительное изумление перед ней ближе к концу романа проявляют и берегущие замок полубожественные сущности.

Это походит на развитие главного героя в цикле Макса Фрая о городе Ехо, постоянно «прокачивающего» свои магические способности — без видимых усилий со своей стороны. Правда, в разбираемой вещи это описано без присущей Фраю скрытой иронии. Вообще-то, героиню, которая изначально ничем особенным не выделяется, но потом ударными темпами становится и изменяющим реальность магом, и отменным бойцом, и легко взбирающимся на стены ниндзя, и, само собой, невероятно сексуально привлекательной особой, можно заподозрить в «мэрисьюшности». Однако в данном случае такое впечатление сглаживается трагическим колером.

Кажется, что при таких способностях героиня запросто может низвергнуть Дэвида и сама стать хозяйкой замка, в каком-то смысле к этому всё и идёт. Однако жертвенная любовь героини к Анри и её обещание отомстить за его унижения и муки влечёт её к неизбежной смерти — по причинами слишком сложным, чтобы тут их излагать, лучше прочитать роман. И уже это в значительной степени избавляет образ героини от лубочной двухмерности.

Всё, что написано до сих пор, представляет вещь достаточно интересной и оригинальной, хотя и спорной. Однако её чисто техническое исполнение часто разочаровывает. Уже сказано, что начало выглядит грубо отрубленным, то же самое можно сказать о финале: роман обрывается неожиданно, накануне важного турнира, которого ждут все герои.

Понятно, что он будет описан в следующей книге, но ведь это цикл из отдельных романов, а не один большой в пяти частях… Для примера можно привести серию Роджера Желязны «Хроники Эмбера», где каждый роман, как положено, имеет завязку, кульминацию и развязку, хоть действие и развивается линейно на протяжении всего цикла. А «Чёрный замок» структурно напоминает какую-то мыльную оперу, где оно продолжается без начала и конца, и длится, пока хватает терпения у зрителя.

При этом в нём удручающе мало экшена — очевидно, что автору это не очень интересно. Но тем не менее для подобного жанра экшен обязателен. Да, несколько таких сцен есть, но по большей части действие описывается как-то поспешно и походя. Некоторые же потенциальные экшен-сцены и вовсе опущены, вроде другого опасного турнира, к которому Анри серьёзно готовится на протяжении одной главы, а следующая начинается с того, что он уже едет с него победителем…

А вот что автор явно любит, так это разговоры — практически, большая часть текста состоит из диалогов. Местами это явное злоупотребление, например, в самом начале, когда длиннейшая беседа героев с калейдоскопической сменой фокала очень затрудняет восприятие.

Иногда через диалог передается даже действие — например, одна из постельных сцен. Приём, конечно, оригинальный, но крайне спорный…

Вдобавок, видимо, в погоне за аристократическим изяществом речи героев, автор порой делает её слишком книжной, как не будет говорить ни один, даже самый образованный и изысканный человек. Вот, к примеру, выступление героини, крайне возбужденной и находящейся под воздействием изменяющего сознание средства:

«Вряд ли этот план выдержит проверку временем. Останься я с Дэвидом хотя бы на десяток минут наедине… Выцарапать ему глаза и прокусить шею тоже слишком просто, но какое сильное искушение. Давно такого не испытывала. Но даже сумей я справиться с этим порывом, сжав свою ненависть до такого ослепительного лезвия, которое сверкает у тебя в глазах… Я никогда не смогла бы стать такой же полезной для осуществления его планов, как ты. Эффектная смерть, принявшая облик человека…»

А вот вещает злодей:

«Всемогущие боги, как же я мечтаю о том, чтобы вы не были так печальны и злы, когда смотрите на меня или произносите моё имя. Простите, но боюсь я не смогу остановиться на половине пути. Я сделаю всё, чтобы получить вас. Даже услышав ваше предупреждение о демонах. Предпочту рискнуть всем миром и умереть от ваших рук, чем откажусь от борьбы»…

И так далее. Подобные словесные конструкции, возможно, были ещё уместны в романах века XVIII, но уже не XIX. На этом фоне гораздо естественнее и сильнее выглядит, например, диалог главгера с кухаркой, при котором персонажи говорят простыми словами, без красиво закрученных фраз.

А в некоторых пассажах в погоне за сильной метафорой эффект достигается почти комический:

«Чертыхаясь под нос, я выползла из-под груды частей его тела, мимолётно удивившись тому, что он сам опять возбудился»…

Или: «поцеловал кожу, под которой мерцал кровеносный сосуд».

Встречаются, впрочем, свежие и точные, хоть зачастую и на грани фола, абзацы:

«Внезапно исчезла вся атмосфера желания и возбуждения, содранная злобным смехом женщины чуть клацающей стеклом бутылки об стакан. Она пригубила и опять села на стол перед ним. Расставив ноги и насмешливо улыбаясь».

Однако, на мой взгляд, тут, как и во многих других местах, имеет место перебор с рубленными, незаконченными предложениями.

Есть и интересные метафоры, скажем, «скучающие нотки акулы, готовой убивать».

В общем, порой стилистика этого произведения оригинальна и способны доставить эстетическое удовольствие. Тем досаднее плохая вычитка текста: часто стоящие не на своих местах или отсутствующие там, где надо, запятые, игнорирование правил написания слитно и раздельно, отточия из четырёх точек, или употребление словечек, вроде «залазят».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Антиплуты vs дикие роботы

Рецензия на роман Осипа Монгольштампа «Охотники за роботами»

https://author.today/work/231097

Плутовской роман — жанр почтенный и востребованный, в том числе и в фантастике. Так что «плутовская космоопера» всегда имеет шансы на успех — тут всё зависит от исполнения. Как мне представляется, автор «Охотников за роботами» совершил вполне достойную попытку написания интересного произведения.

Хотя, скорее, его жанр можно было бы обозначить как «антиплутовской роман», ибо, в отличие от классических плутовских романов, где мошенники обычно выходят победителями, в данном случае потенциальные жертвы проводят за нос недалёких обманщиков. И в этом имеется опасность оттолкнуть любителей жанра, привыкшего к несколько иным финалам.

Но при этом конечный твист «Охотников» неожидан, интересен и даже, кажется, отсылает к мрачной фантастической сатире Курта Воннегута «Сирены Титана». А это дорогого стоит…

Однако более автором «Охотников за роботами» привлекаются традиции юмористического НФ — Роберта Шекли, Гарри Гаррисона, Генри Каттнера… Описания похождений двух незадачливых мошенников довольно забавны и местами вызывают смех. Наподобие Чичикова в поисках мёртвых душ, они колесят по космосу, охотясь на бесхозными «дикими» роботами и потом продавая их клиентам через структуры «роботорговой» мафии на Земле. Которая предприятие и кредитуют, что составляет для главных героев (вернее, антигероев) дополнительное осложнение и постоянную угрозу — ибо, как известно, должником мафии быть смертельно опасно.

Отталкиваясь от подобной тематики, повесть естественным образом обретает злободневность, тем более что текст содержит множество аллюзий на современные тенденции и события. Это прекрасно, хотя в паре мест мне показалось немного притянутым. Но в других случаях придуманные автором образы приобретают неожиданную глубину: к примеру, монстр «коллективного разума» роботов представляется не чем иным, как сатирическим отображением современного информационного пространства.

Вещь исполнена чёрного юмора, обычно удачного, но кое-где слегка натянутого. Особенно это заметно в стремлении автора играть именами и названиями, делая их гротескно «говорящими». «Обираторы» и «истребьютеры» мафиозного «Чурбанка», зловещий доктор Упырьев (очень удачный образ), учёный-«франкенштейник», возглавляющий «отделение интенсивной патологоанатомии» в тюрьме для должников мафии, названия племен «свободных роботов» — Шалаш-Монтаж, Отпетые Машинники… Всё это часто заставляет улыбаться, а порой вызывает весёлый смех. Но иногда со всеми этими словечками в тексте наступает некоторый перебор, и тогда это уже начинает напоминать отдающее инфантилизмом ёрничество ради ёрничества.

Впрочем, любителям отмороженной сатирической «расчленёнки» многие пассажи повести, вроде изуверски-сюрреалистических штудий доктора Упырьева над должниками, наверняка «зайдут». Как и язык, которым они описаны.

Что касается главгероев, то мне не хватило в их образах глубины, которая обязана присутствовать и в таком жанре. В результате они выглядят несколько картонно, да ещё и малоотличимы друг от друга. Вероятно, какие-то намёки на их индивидуальные черты характера и внешности могли бы дело поправить.

Избранная автором форма подачи — короткие главы-эпизоды — содержанию повести и жанру вполне соответствует. Хотя иногда — особенно во второй половине повести — подобная лаконичность начинает удручать. Возможно, стоило бы живописать приключения героев несколько более подробно, добавить экшен-сцен — для такого рода литературы это никогда не вредит, достаточно вспомнить серию романов Гаррисона о «Стальной крысе».

И вообще, начало повести, на мой взгляд, обещает читателю больше, чем даёт конец, который выглядит немного скомкано.

Что же касается самого текста, он хорошо вычитан и, в общем, свободен от разного рода ошибок — орфографических и стилистических, что радует. Некоторые неудачные фразы имеются в самом начале, когда автор, надо думать, ещё «не расписался». Но такие огрехи легко устраняются при редактуре.

Однако в некоторых диалогах ощущается частый недостаток романов из сетературы — слишком «книжная» речь, неприятно диссонирующая с обычным разговором. Особенно когда автор старается изложить в них как можно больше информации об устройстве его вселенной.

Но, несмотря на все эти недостатки, повесть интересна, увлекательна, легко воспринимается, обладает оригинальным сюжетом и, без всякого сомнения, найдёт благодарного читателя.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Разговоры в Марихуанской впадине

Рецензия на роман Осипа Монгольштампа «Начни говорить правду»

https://author.today/work/231266

Сатирическая НФ в стиле дурашливого сюрреализма оборачивается тёмной антиутопией, вариантом «Матрицы». В отличие от ранее разобранного произведения https://author.today/reader/420437/3905064 того же автора, на сей раз он явно замахнулся на нечто большее, чем юмористическая фантастика. То ли, подобно Джеймсу Джойсу, на создание современного эпоса, то ли даже, на манер Уильяма Блейка, отображение невидимого для людей истинного устройства мироздания.

В любом случае разбираемое произведение сложно, я бы даже сказал, усложнено, причём, во всех аспектах — структуре, языке и заложенных идеях.

Язык прежде всего бросается в глаза. Автор искренне увлечён сотворением юмористических неологизмов, «говорящих» имён и названий. Это было видно и по «Охотникам за роботами», однако в «Начни говорить правду» достигает апогея. И местами затрудняет восприятие романа. Для иллюстрации придётся привести обширную цитату:

«Из-под Мишкиных ног, поблёскивая стрекоталиями, выскакивали в разных направлениях мелкие кенгуренты, а прямо перед глазами, усыпляюще качаясь из стороны в сторону, некоторое время порхала гипнозавра: хищная рептица из отряда зомбоящеров, по своему обыкновению, заманивала путника в топь.

Лысицы, общественные зверьки семейства скунсьих, готовясь к ночлегу, суетились перед входами в свой норный город. Одни лысицы убирали ненужки, другие разглаживали помятники и подновляли прячечные, третьи гнали под землю гурты напасшихся за день некробов.

Юные некробы сонно шевелили щуплыми ещё щупальцами, и лысицы-сторожилы равнодушно пропускали молодь в норку. У половозрелых же некробов, прежде чем пустить их на ночлег, сторожилы брали дань, умело отрывая сочные, поспевшие за день и тяжело висящие теперь щипальца».

При таком раскладе скоро начинаешь воспринимать роман не как чтение, а как разгадываемый ребус. А его автор предстаёт каким-то Велимиром Хлебниковым, переродившимся в Даниила Хармса и написавшим роман. Ещё безумные стишки Льюиса Кэррола про бармаглотов и брандашмыгов на память приходят…

Однако многие такие опыты словообразования точны и забавны: «Марихуанская впадина», «шизевры деградивного безвкусства», «фальшистско-нарцисстская рейхспублика Успехистан»…

А порой они вдруг оформляются в едкую политическую сатиру, напоминая «Зияющие высоты» Александра Зиновьева:

«Жители Обгонистана веками страдали от изжёпы, попутно разыскивая национальную идею. И в конце концов нашли её. Идея оказалась следующей: „Разворовать всё“».

Двойственно впечатление и от структуры произведения: линейное повествование переплетено с огромным флешбеком. Возможно, автор подсмотрел такой приём в сериале «Мир Дикого Запада», однако там зритель почти до самого конца не осознаёт, что видит того же самого героя в разных временных отрезках. В разбираемом же романе это очевидно сразу и вызывает некоторое недоумение и путаницу восприятия.

Впрочем, в финале обе линии сливаются, при этом роман «ломает четвертую стену», переходя в реальность: мы с главгером читаем один и тот же текст. Который обрывается на нелёгком выборе, вставшим перед героем, являя, таким образом, открытый финал.

Признаю, сделано это с выдумкой, но, на мой взгляд, чересчур запутано.

Вдобавок текст структурно осложняется отступлениями, проясняющими авторскую позицию, но плохо вписывающимися в общую канву, вроде богословского диспута Святонаила с Никтотом.

Той же цели часто служат и диалоги, а в других случаях они призваны донести до читателя сложную картину вторичного мира. Тогда они становятся довольно затянутыми, дополнительно утяжеляя текст.

А вот действием автор явно пренебрегает, хотя «в экшен умеет», что очевидно из отличной сцены поединка главгера с Дедом Убивцем. Однако чаще действие попросту проговаривается скороговоркой — автор явно торопится вновь перейти к высокой философии.

Особенно этот недостаток заметен в конце романа, при описании реалий Терра Удобии — «внематричного», «настоящего» мира, куда на время попадает главгер. Большой объём непростой информации подаётся там весьма сжато. А поскольку мир Удобии в корне отличается от того, в который читателя погружает основная часть романа, это может привести его к неприятному диссонансу и недоумению.

Плюс буйное словотворчество, и в результате местами текст начинает напоминать восхитительно яркий, но бред. Это неплохо для произведения такого рода, однако плохо то, что в этих местах текста зачастую опять же разъясняются реалии вторичного мира. В том числе и его мифология, которую автор конструирует весьма тщательно.

« — Итак, рабыни убожьи, — вновь заработал Мишкин язык, — вам нужно запомнить следующее: хозяин Пулемёртва, ваш Ъйьъ, — это лжеубог, главный демон безделья. Он жаждет установить темнократию и завладеть душами несчастных Голосексуалистов. А потому до последнего мгновения, как и Пулемёртв, будет притворяться другом. Всё понятно?»

Честно говоря, не очень…

Я бы осмелился посоветовать автору раннюю повесть Михаила Успенского «Семь разговоров в Атлантиде», в которой задача построения пародийно-психоделической мифологии исполнена, на мой взгляд, гораздо более лаконично и изящно.

Иногда излишняя усложнённость текста, наложенная на причудливую авторскую фантазию, также затмевает рисуемую им картинку:

«Главной частью Ъйьъ был левитирующий мозг, из извилин которого росли длинные редкие волосы, а также большие ушные раковины. Кроме того, примерно на расстоянии шага мозг тянул за собой при помощи телекинеза речевой аппарат — лёгкие и гортань».

Сальвадору Дали было легче: он визуализировал свои болезненные фантазии, а не описывал словами…

Рецензия была бы не полна без краткого изложения содержания романа и его мировоззренческого наполнения, но при этом трудно обойтись без спойлеров. Главгер Мишка, живущий в некоем до- а, скорее, постииндустриальном обществе, послан вождями своего племени к племени соседнему, более примитивному, дабы внедрить там навыки земледелия. К чему это культуртрегерство — если учесть, что все нужные вещи и продукты жители этого мира получают по молитвам к своим «богам» — становится ясным ближе к концу.

Мишка представляется «наивным дикарям» посланником верховного божества, ведёт миссионерскую работу и цели своей добивается. Однако в процессе влюбляется в прекрасную дикарку, увидев её на традиционном параде обнажённых девиц (племя, кстати, называется голосексуалисты).

Во второй хронологической линии, разворачивающейся перед читателем одновременно с первой, Мишка, уже вернувшийся в родное племя, решает задачу воссоединения с возлюбленной и победы в традиционном поединке с неким смертоносным бойцом (смертоносным в прямом смысле, ибо все люди в этом обществе могут умирать и воскресать многократно).

Поскольку обе задачи весьма трудны, Мишка обращается за помощью к тёмным силам этого мира — сущностям, именуемым «сыновья металлолома». Те наделяют ГГ нездешней силой, с помощью которой он легко одолевает противника. После чего привозит любимую домой и женится на ней.

Однако вместо хэппи-энда происходит тревожный твист: выясняется, что цивилизация, в которой живёт Мишка — всего лишь симулякр, что-то вроде зоопарка для тех самых сыновей металлолома, или, как они сами себя называют, удобленники. А соотечественники Мишки — биологически люди, предки которых по каким-то причинам отказались от прогресса и живут по старинке, следуя своим «иррациональным» побуждениям, «идеям», отчего удобленники называют их идейцами.

Сами же удобленники давно уже модифицировали свои тела и дух, приобретя микроскопические размеры, но громадное могущество. Они полагают себя истинными людьми, хотя человеческого в них практически ничего не осталось. Это даже не следующий этап эволюции: пришедшие на него особи называются «людейцы», они тоже обрели неорганическое могущество, но не растворились в коллективе и сохранили самость, потому считаются в Терра Удобии отсталыми. В этом мне чудится иронический оммаж люденам Стругацких.

То есть статус удобленников очевидно божественен. Какой мир, такие и боги…

Что касается идейцев, то они служат удобленникам в качестве домашних любимцев. Удобленники снабжают идейцев всем необходимым, заботятся об их здоровье и бессмертии и устраивают в области их обитания невидимые экскурсии для развлечения и назидания «истинных людей».

Авторская ирония в описание этой «утопии» очевидна. На самом же деле общество модифицированных технобогов выглядит жутковато. Особенно, когда становится понятным, что в Терра Удобии царит тоталитарный коллективизм, подавляющий индивидуальную волю.

Причём эти грандиозные социальные построения не имеют особой цели — кроме «удобства» обитателей этого общества, как они его понимают. В результате всё функционирование этой сверхцивилизации заставляет вспоминать «Игру в бисер» Германа Гессе — процесс изощрённо-шедевральный, но абсолютно бесплодный. Что и подтверждает сам автор:

«Жизнь удобленников оказалась чем-то вроде дико увлекательной игры».

Однако подобной же игрой заняты и идейцы, веруя в своих примитивных «богов» и получая от них помощь, которая на деле есть не более чем корм для домашних животных, исполняя бессмысленные обряды, блюдя не менее бессмысленные традиции, взаимодействуя с другими племенами, как просвещавший голосексуалистов Мишка. Игровая суть этой псевдоцивилизации весьма зло и метко отражена, например, в «коллекционировании пустоты» в качестве произведений искусства. И всё это полностью соответствует рассуждениям Йохана Хёйзинги о том, что течение и смысл игры заключаются в ней самой.

Однако при всём своём сарказме автор, похоже, не видит внятной альтернативы созданному его фантазией доведённому до логических пределов обществу потребления. Отсюда и некоторые претензии на переход воображаемого мира в реальность, и явственный пессимизм. Как выяснилось, я не зря вспомнил в связи с рецензией на другое произведение Осипа Монгольштампа «Сирен Титана» Курта Воннегута — в «Начни говорить правду» очевиден схожий взгляд на тщету бытия человечества.

Похоже, оба писателя попали в одну и ту же антропоцентрическую ловушку субъектности человека. Да, его можно поставить в центр мироздания, но рано или поздно с неизбежностью встаёт вопрос: что он с этим самым мирозданием должен делать?.. Ответ же на него не столь прост и лёгок, как многим кажется. Напротив…

Здесь стоит остановиться на «богословской» составляющей романа. Можно воспринять эти длительные отступления с изложением разных догм как инструмент постиронии. При этом автор честно предупреждает, что роман может оскорбить религиозные чувства. Однако мне кажется, что он в данном случае несколько льстит себе: его произведение способно на это не более, чем, скажем, «Мастер и Маргарита». Для любого нормального христианина очевидно, что булгаковский Га-Ноцри никакой не Христос, а Воланд — не сатана, а просто персонажи фэнтези. Чем же оскорбляться?..

Так и высокопарные рассуждения жрецов идейцев, напоминающие некоторые теологические тексты, не имеют отношения ни к христианству, ни к другим религиям, на которые намекается в романе.

Однако иногда — возможно, помимо воли автора, в тексте прорываются и реальные богословские проблемы. Скажем, вполне христианским выглядит следующий пассаж:

«Настоящий, полноценный бог должен быть всеобъемлющим и единственным. Не допускающим существования никаких соперников. Иначе встаёт вопрос: кто из них главнее, кому будет правильнее молиться? К тому же полноценный бог должен быть больше самого мира».

Очевидно, что ни один персонаж или группа персонажей разбираемого романа «больше» придуманного автором мира быть не в состоянии. Следовательно, с Богом у тамошних обитателей действительно проблемы…

Что касается идеально «удобного» общества «истинных людей», мне при его описании почему-то вспомнилось стихотворение упомянутого Уильяма Блейка:

Антихрист, льстивый Иисус,

Мог угодить на всякий вкус,

Не возмущал бы синагог,

Не гнал торговцев за порог

И, кроткий, как ручной осёл,

Кайафы милость бы обрёл.

Бог не писал в своей скрижали,

Чтобы себя мы унижали…

Хочется верить, что правильно будет решён вставший перед главгером в финале проклятый вопрос: «Какой же выбор правильнее? Какой человечнее: превратиться в человека или не предать домашних животных?» То есть стать могущественным винтиком Терра Удобии или остаться «отсталым» идейцем, но не предать свою любовь — хоть она и кажется всего лишь игрушкой для котёнка.

Отмеченные выше недостатки не отменяет достоинств романа — оригинальности подхода, завораживающего языка, изощрённой, хоть и мрачной фантазии и такого же остроумия. Желаю автору и дальше развивать этот странный и удивительный мир. Вдруг его логика приведёт к более позитивным выводам?..

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Обуреваемый жадностью... к свободе

Рецензия на роман Осипа Монгольштампа «Обуреваемый жадностью»

https://author.today/work/104917

Эпиграфом этой повести могла бы служить фраза из неё:

«Нас с тобой окружают одни лишь несуразные и невозможные вещи».

Это, похоже, «категорический императив» автора, на сей раз создавшего чистый образчик прозы абсурда, лишь упакованный в НФ-оболочку юмористического киберпанка.

Наверное, именно поэтому из трех вещей Монгольштампа, на которые мне довелось писать отзывы, эту я воспринял наиболее позитивно. В ней автор не пытается за каскадом сюрреалистического остроумия выстроить некую мрачную вселенную и назидательно преподать свои мировоззренческие идеи. А с другой стороны, неподдельное остроумие на сей раз не эксплуатируется им на всю катушку, а естественным образом проявляется по ходу повествования — не натужно, а значит, смешно.

То же самое и в отношении словотворчества, которое тоже является визитной карточкой данного автора. Но в «Обуреваемом жадностью» таких словечек гораздо меньше, чем в двух других вещах, и это значительно упрощает восприятие текста. Тем не менее неологизмы присутствуют, и они забавны: «гробот-убийц», «людоводческие фермы», «раннее баракко», «пень-код»…

Фантазия автора кажется неисчерпаемой, большей части придуманных им причудливых образов я даже не могу найти аналогов в фантастике. Ну, разве что идея спрятать клад драгоценного металла в некоем существе (не роботе, как в разбираемой повести, но всё же) есть в сериале франшизы «Звёздный путь» «Глубокий космос—9». А деревянный робот (вернее, киберчеловек) появляется в сериале «Доктор Кто». Однако подаёт их автор всё равно оригинально и ни на что не похоже.

Вот пример подобных почти кэрроловских штучек:

«Над уже опустевшей вечерней дорогой пролетал маленький мозг из расы мутантов-полисенситивов. Он левитировал на низкой скорости и при помощи телекинеза тянул на расстоянии полуметра за собой речевой аппарат: лёгкие и гортань».

Этот мозг по имени Ъйьъ в конце концов окажется (дальше спойлер!) секретным агентом, «офицером Министерства Всех Делов», что тоже даёт представление об уровне и качестве авторского юмора и фантазии.

При этом почти все герои, хоть и предстают в совершенно безумном обличии, имеют индивидуальность. Тот же Ъйьъ — коварно втирающийся в доверие к главгеру сексот, или вождь дикарей Людоедик XIV, не знающий, что ему делать с пленённым роботом, или даже играющий в финале роль «бога из машины» заместитель министра Всех Делов. Последний хоть и проявляется в повести лишь своим голосом, для читателя вполне зрим.

Что касается главгера, «робота имени Юрьева дня», сначала кажется, что он мотивирован лишь программой, вложенной в него первым владельцем — пиратом, похитившим золото у своих подельников и спрятавшем в крепостного робота. Однако по мере развития повествования становится понятно, что упрямое стремление ГГ избежать плена и закабаления продиктовано более не программой, велящей ему любыми способами охранять заключённое в нём золото, а личной волей к свободе, в его вселенной (да и в нашей тоже) практически недостижимой. На что, собственно, и намекает его имя — кто не понял, погуглите.

Вообще, исследование концепции свободы — сквозной мотив повести. Причём стремление к ней ГГ во многом иррационально, даже безумно.

«— Да зачем тебе свобода? — не выдержал и вмешался летающий мозг. — Зачем тебе это чудовище? Свобода потребует от тебя таких жертв, что…»

И правда, зачем она роботу? Зачем она людям, которые в реальности мало чем принципиально отличаются от роботов вымышленной вселенной?.. Ответа на этот вопрос автор не даёт — финал открыт, остаётся неясным, обманул ли замминистра главгера или он и правда получит то, чего так яростно добивался. А если получит, что он будет с ней делать? Простор для фантазии читателя открыт, так что финал можно назвать даже интерактивным.

В отношении «интерактивности», я уже писал, разбирая роман «Начни говорить правду», что он сам по себе, используя театральный термин, «проламывает четвёртую стену», выходя в реальность. А в разбираемой повести её проламывает автор, вступающий в прямой конфликт с героями:

«В этом месте я, автор текста „Обуреваемый жадностью“, испытал чувство справедливого возмущения от выходок наглого мозга. А потому поначалу хотел пристукнуть его апоплексическим ударом».

Впрочем, попытка автора урезонить персонажей желаемого результата не имеет — они всё равно делают то, что делают, и доигрывают это трагикомическое представление так, как хотят сами. То есть, имеют свободу воли…

Резюмируя, должен сказать, что вещь была прочитана легко и с удовольствием. Из недостатков можно упомянуть, разве что, самое начало, когда читателю кажется, что барин Вася, чей дед-пират спрятал золото, станет более значительным персонажем. Однако фокал с него очень быстро смещается на ГГ, а в дальнейшем Вася больше не появляется, что слегка нарушает первоначальное восприятие вещи.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Старлей в мире древней магии

Рецензия на роман Лучезара Ратибора "Ларец Пандоры"

Вещь неровная, обладающая как достоинствами, там и серьёзными недостатками. Похоже, автор старался вложить в неё всего по максимуму, в результате получилось смешение стиля, жанров и ритмов повествования, что не идёт тексту на пользу.

Хотя, без сомнения, у романа найдётся достаточно читателей, которые проглотят его и недостатков не заметят. Так что, в принципе, можно оставить и так. Но поскольку мне выпало писать отзыв на это произведение, могу дать автору несколько советов по его улучшению.

То, что начинается, как условный магреализм в форме камерного мистического триллера, к концу становится постапокалипсисом. Почти публицистический в начале текст странно контрастирует с фантастическим сюжетом. Экшен с элементами хоррора и сюжетные твисты перемежаются с солидными кусками назидательно-мировоззренческих рассуждений, а завершается всё неким оккультным манифестом.

Всё это (вкупе со смесью германско-славянского неоязычества и нагвализма с вкраплениями легендариума Лавкрафта), может вызвать у читателя интерес, но также и некоторую усталость. Особенно стремление автора вложить в уста героев собственные взгляды на мироздание. Само по себе это дело хорошее и достойное, но когда это делается через произносимые литературным языком диалоги или длительные монологи, это несколько смазывает впечатление.

В качестве примера можно сослаться на выступление антагониста Нергала, обосновывающее благотворность гибели в грядущем апокалипсисе большей части человечества. Мало того, что смотрится эта речь так, словно заранее тщательно составлена и теперь читается по бумажке, и что она слишком длинна для чтения, занимая практически большую часть главы. Так она ещё, по причине несбалансированности содержания, производит местами не трагически-грозное, а почти комическое впечатление. Например, когда в списке страшных прегрешений человечества в одном ряду стоят коммунальные взносы на капремонт, плохие дороги, коррупция, телефонный спам, супружеская неверность, недовес продуктов в супермаркетах, плохое обращение с собаками и геноцид эльфов... Подобные претензии более уместны в устах усреднённого обывателя общества потребления, а не путешествующего между мирами тёмного мага.

Вообще мотивация персонажей романа частенько провисает. Особенно это касается главгера Артёма, бывшего наёмника в «горячих точках», а ныне бойца ОМОНа, простого доброго парня, любящего свою работу и семью — девушку Василису с сыном от первого брака. А ещё он увлекается исторической реконструкцией и германским язычеством, посещая соответствующий клуб.

Довольно быстро выясняется, что эта немудрящая оболочка скрывает в себе древнее волшебное существо — хранителя тайных знаний и жреца древней религии. И весь роман, собственно, посвящён тому, как из крутого, но не хватающего в интеллектуальном смысле звёзд с неба старшего лейтенанта Росгвардии, постепенно выбирается Хранитель Книги Ночи Пилли-Чималли. Этим, конечно, можно объяснить некоторые несообразности в его поведении, например, когда он, явно не будучи слишком образован и начитан, вдруг начинает рассуждать про гештальт и прочие заумные вещи.

Однако всё-таки иной раз очевидное отсутствие мотивации делает его психологический портрет несколько хаотичным. Скажем, когда на ровном месте он вдруг решает попробовать психоактивные энтеогены — «растения силы». Причём из перечисленных на посещенной ГГ лекции растений парочка точно запрещена законодательством РФ, что в данном случае делает поведение ГГ — стража порядка — довольно странным. Это могло было бы быть объяснено депрессией на почве психотравмы, например, после участия в военных действиях, но к этому моменту её у ГГ не просматривается, во всяком случае, в романе об этом ничего нет. Так что приходится предположить, что полицейский и примерный семьянин потребляет всякие подозрительные вещества из чистого любопытства.

Потом, конечно, энтеогены пробуждают в нём личность мага и воспоминания о прошлых жизнях, потому поведение ГГ становится более мотивированным. Но всё-таки хотелось бы усложнить его образ с самого начала, чтобы переход в иное личностное качество не казался столь резким.

Подобные недоумения возникают и в отношении героев второго и третьего плана, например, пасынка ГГ Эдгара. Он представлен как юный интеллектуал и вундеркинд, но в стремлении создать образ «ботана» автор, как мне показалось, перегнул палку, лишив персонаж всех признаков ребёнка и сделав его скучноватым всезнайкой, говорящим не то, что «книжными», а наукообразными фразами. Начитанные дети, конечно, могут и так, но чаще всё-таки их речь куда более проста. Во всяком случае трудно представить в устах десятилетнего мальчика, такие, например, пассажи:

«— Так что разные имена, точнее, разные формы твоего имени несут одно и то же значение. Но если смотреть нумерологически, то там каждая дополнительная буква будет давать свой смысл. Хоть нумерология и относится официально к лженаукам, я заметил ряд точных и логичных закономерностей при её изучении. Числа не обманешь. В общем-то, непризнание нумерологии объяснимо, поскольку даже каноничные признанные мировым научным сообществом дисциплины имеют кучу противоречий и нестыковок. С гомеопатией до конца не могут однозначно определиться. Что уж тут говорить о том, что лежит за пределами академического понимания».

Так профессора-то в разговорной речи не выражаются...

Вообще-то, диалоги написаны в основном адекватно, но порой тоже грешат литературщиной, в разговоре неуместной:

«— С Эдгаром вопрос улажен. Он быстро согласился. Дикого восторга на его лице не было. Но у него в принципе почти не бывает диких эмоциональных проявлений. Думаю, он к тебе хорошо относится. Может быть, даже бессознательно тянется к сильному мужскому началу.

— Это отличная новость, моя дорогая Васька. А с Эдгаром мы подружимся, не переживай. Кто знает, вдруг у меня получится ещё пробудить в нём тягу к спорту. То, что не получилось у мамы».

А на это накладывается увлечение автора грубоватыми оборотами, что, на фоне общей «интеллигентности» бесед героев, выглядит забавно:

«засовывал свои эго и язык в задницу», «Артём громко послал всё в женский детородный орган. Потом передумал, вынул, послал в отверстие повыше и встал», «ему хотелось свирепо драть свою самку сзади, держа за волосы», «он произнёс длинную тираду отборного мата, суть которой сводилась к тому, чтобы матери его врагов анально сношались с жеребцами, отчего и должны были скоропостижно скончаться. Матери, а не жеребцы» и подобными.

Иногда складывается впечатление, что вещь была создана в соавторстве Карлосом Кастанедой и Ярославом Гашеком...

Что касается других героев, явно не дотянута линия в принципе удачного и яркого персонажа Михалыча-Магнуса, В первой половине романа он играет важную вспомогательную роль, а после куда-то тихо, бесследно и без объяснений рассасывается. Такая судьба постигает и многих проходных героев, например, членов группы «сновидящих». Сам по себе эпизод с их опасными похождениями в общих снах, хотя и не дотягивает по драматизму и сложности до сюжета «Начала» Кристофера Нолана, но вполне интересен и способен читателя захватить. Однако это именно эпизод, мало связанный с общим повествованием и выглядящий на нём яркой заплаткой.

То же и с несколькими историями рандомных людей, гибнущих в ходе развернувшегося к концу романа светопреставления — дауншифтера-айтишника, офисной девицы, пройдохи медбрата, антиквара-еврея. Образы эти интересны, но не имеют никакого сюжетного обоснования, возникая лишь для того, чтобы сразу сгинуть. Да, такой приём может иметь место, но в более масштабном литературном полотне, например, эпическом романе-катастрофе, вроде «Армагеддона» Стивена Кинга. А жанровая ниша «Ларца Пандоры», всё-таки, иная.

И если уж речь зашла об этом, само по себе описание глобальной катастрофы, хотя автор его явно выписывал с большим старанием, выглядит, во-первых, слишком сжато, а во-вторых, складывается впечатление, что оно составлено из кусков соответствующих манг и голливудских фильмов-катастроф.

При этом сильные, удачные куски в романе присутствуют. Например, видение Артёма, в котором он беседует с убитым в Африке сослуживцем, вызывает мурашки по спине. Или смертельная болезнь Эдгара и его чудесное выздоровление, за которое ГГ заплатил очень высокую цену, вполне способно растрогать читателя.

Но всё же, на мой взгляд, в романе недостаточно экшен-сцен, предполагаемых жанром. Кроме того, финал, в котором Артём превращается в нечеловеческое, утратившее простые чувства могущественное существо, хоть и логичен с точки зрения мировоззрения автора, однако у обычного читателя может начисто отбить всё сочувствие и симпатию к ГГ и оставить ощущение неудовлетворённости.

Надо бы ещё пройтись по некоторым частным огрехам. Например, неудачным фразам и метафорам:

«внешне он выглядел слегка уставшим мужчиной, с затекшим от долгого вождения задом», «в северной части открытого пространства стоял эшафот, который использовался для разных развлечений публики», «страшные голоса, от которых седеют волосы, расслабляются все мышцы и кишечник, кровь стынет в жилах, и все выпирающие органы сморщиваются в маленький комочек в попытке спрятаться», «он чувствовал, как он неистово хочет писа́ть, сокровенные знания Тёмных Древних неудержимым потоком, мощным водопадом пытались вырваться из него».

Знак ударения в последнем случае фразу явно не спасает...

Ещё автор склонен к чересчур подробному описательству: если речь об оружии, он тщательно описывает его тип и систему, если о лекарствах или психоактивных веществах — их действие и аналоги (что в отдельных случаях, если не ошибаюсь, может заинтересовать Роскомнадзор), если о боевых искусствах — названия стоек и приёмов. Трогает заботливое стремление автора пояснить читателю в многочисленных сносках широко известные вещи: кого из российских политиков зовут «дядя Вова», что такое КПЗ и «Флибуста», персонаж какой повести Торин Дубощит, что означает слово «вундеркинд» и т.д.

Есть и повторы, скажем, операция ОМОНа по аресту опасного преступника сначала описана в видении Артёма, а потом — почти теми же словами — в реальности.

Ещё одно, чисто техническое, замечание: большие куски курсива, которым даны флешбэки, утяжеляют чтение, лучше отбивать их от основного текста как-то иначе.

Однако плюсом романа является хорошая вычитка — почти не спотыкаешься на разного рода ошибках или опечатках.

И вообще, если упорядочить структуру повествования, углубить и сделать более логичными образы героев, добавить действия, убрав при этом ненужные подробности — мы будем иметь роман, имеющий шанс на успех среди любителей популярной эзотерики в одном флаконе с остросюжетным триллером.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Экскурсия по чёрному-чёрному замку

Рецензия на роман Est «Черный замок». Часть 2

https://author.today/work/171864

Приглашаем вас на экскурсию по Чёрному замку, жуткому и таинственному, расположенному в глухом углу некой страны под названием Франция. Но не той, про которую вы все знаете, а из странного фэнтезийного мира. Как уже сказано в рецензии на первую книгу цикла, мир этот представлен не слишком ясно, и, хоть названия стран там те же, что и в нашем, устроен он совершенно иначе.

Общество там разделено на кланы, возглавляемые местными аристократами. Они враждуют, периодически сходясь на кровавых турнирах, в которых бьются самые настоящие гладиаторы — рабы сильных мира того. Ну и занимаются прочими интересными вещами.

Происходит всё это и в месте, по которому мы начинаем нашу экскурсию. Это старинный замок с запутанными лабиринтами переходов, мрачными подземельями и тайными, неведомыми даже нынешним хозяевам, комнатами. Стоит он посреди гор и дремучего леса, где бродят жуткие демонические волки и всякие лихие люди, а сам лес наполнен смертоносными ловушками для врагов.

И больше, в общем, мы ничего про местоположение замка не узнаем. Вообще, локации в романе описаны крайне смутно и походя. Так что, хотя действие перемещается из Францию в Россию или Грецию, а потом возвращается назад, создаётся впечатление, что мы и не покидали зыбкого пространства, в котором что-то делают герои.

Кстати, о героях: следует их сразу представить — дабы экскурсанты потом не изумлялись и не пугались.

Безымянная (что создаёт дополнительные трудности при чтении) главгероиня — она же «ведьма», «сероглазая», «особая гостья», «та женщина», «я». Русская дама неясного социального положения, коварно похищенная хозяином замка — английским аристократом Дэвидом, извращённым манипулятором. Тот сначала, кажется, был намерен покуситься на её честь, а после утилизировать, как прочие свои жертвы. Но эта, как выяснилось, обладает столь выдающимися качествами (о которых позже), что к концу второй части пенталогии уже фактически играет роль неформальной хозяйки замка.

Главгера зовут Анри, и он француз — то есть, идеальный герой-любовник всего великого жанра ЛЫР, да ещё и непьющий. Он — наследник Чёрного замка, впрочем, давно уже проигравший наследие предков, а также собственную жизнь в придачу с невестой Дэвиду и попавший к нему в настоящее рабство. По законам мира того, теперь хозяин властен не только над его жизнью и смертью, но и над чувствами и привязанностями. До тех пор, пока в жизнь персонажей не вломилась гравгероиня, Анри сражался на кровавых турнирах, устраиваемых Дэвидом, а также занимался для него различными тёмными делами. Одним из которых стало похищение ГГ.

Но тут случилось страшное — героиня оказалась… в общем-то, не очень понятно, кем, а главное, почему, однако все чёрные планы чёрного злодея о программе её заточения в Чёрном замке с треском рухнули.

Первым делом главные герои влюбились друг в друга со страшной силой. В буквальном смысле: в дальнейшем львиная доля текста посвящена то описаниям их бурного секса, то выяснению отношений, переходящих в жестокие драки, то прочим аспектам крайне запутанной, местами абсурдной любовной истории.

Однако вернёмся к экскурсии. Вторая книга цикла, фактически, лишь следующая часть одного романа: начинается она с того же места, где закончилась первая, оставив у читателя чувство разочарования невыразительным финалом. То есть с грандиозного праздника в Чёрном замке, на который съехалась вся тамошняя аристократия — главы наиболее сильных бойцовских кланов. Если наши экскурсанты хотели когда-нибудь оказаться на балу Воланда из романа «Мастер и Маргарита», сейчас они получили такой шанс.

Ну как получили… Да, эпизод (длящийся, к слову, больше половины всей книги) явно навеян романом Булгакова, и сама автор подтверждает это оммажем, когда героиня подумывает, не выпить ли ей вместо вина водки, а лучше спирта… А сероглазая играет роль одновременно Маргариты и Воланда, встречая и приветствуя гостей. И гости соответствующие: дело в том, что героиня своей магической силой пробудила к жизни усопшие поколения старых владельцев замка — предков Анри. Да ещё каким-то образом наделила их на время плотью — договорившись с мистическими могущественными существами, служащими Стражами замка.

Потому теперь посетители этого тёмного бала могут пообщаться с целой ордой покойных героев и злодеев, которые вовсю веселятся, с удовольствием поедают яства, потребляют спиртное, вспоминают свои мрачные тайны, занимаются старинными семейными разборками, а также любовью с партнёрами — живыми и мёртвыми. Выглядит весь этот «данс макабр» довольно забавно и бодро и, несомненно, вас заинтересует.

Но всё же это не Булгаков… Главной бедой этого произведения остаются безбрежные диалоги, в которых мы можем потонуть с концами. Все герои — а их много, и главных, и второстепенных, и вообще мимолётных — постоянно друг с другом болтают обо всём на свете, причём обычно такими фразами, которые нормальный человек выговорить-то не сумеет. А те ничего, шпарят, как по бумажке, причём во всех обстоятельствах — вплоть до дикого секса или кровавого боя.

«Какие бы обещания вы не приносили, там, в другой жизни — идти со мной никто не обязан. Ваши долги уплачены. По полной. В тот момент, когда вы пришли сюда и помогли мне проснуться. И то, что будет дальше, это только моя война. И что происходит сейчас в замке — я, на самом деле, не знаю. Но уверена, что с каждой минутой его всё сильнее заполняет кровь. Потому что так было с момента его основания. Я иду туда не ради того, чтобы очищать чью-то совесть и кого-то спасать. Я даже не уверена, что там остался кто-то живой. Я иду ради жатвы и упокоения мертвых», — так, например, звучит речь измученной героини, пребывающей в стрессовом состоянии, в ночном лесу перед группой незнакомых головорезов…

Подобной выспренной патетики в тексте не то, что много, а очень много. Понимает это, кажется, и сама автор, которая в паре мест попыталась подвести под неё «обоснуй». То, мол, такова индивидуальная особенность Дэвида, к которой героиня по мудрости своей подстраивается, то главгер сообщает ей, что витиеватые фразы — некая традиция их семьи, практикуемая в особо священные моменты. Но и это его объяснение выглядит забавно, поскольку звучит в ходе довольно-таки замысловатой эротической сцены.

Хорошо, пусть, но почему все остальные персонажи и при других обстоятельствах разговаривают столь же «кучерявыми» оборотами?..

Однако вернёмся к экскурсии. Многодневное празднество в самом разгаре, сверкают драгоценности и обнажённые прелести дам, облачённых в сногсшибательные наряды — автор описывать это дело явно любит. Параллельно тут творится массовый разврат, местами переходящий в массовое же человекоубийство — зрелище на любителя, но отдельных экскурсантов, несомненно, увлечёт.

Между тем героиня продолжает начатый в первом романе энергичный процесс личностного роста. Начав с образа невзрачной «серой мышки», к старту второй книги она стала неотразимой красавицей, «секс-бомбой» ядерной мощи, невероятно стильной дамой, нарядам и манере которой подражают все собравшиеся в замке проститутки и проституты. Ну и мелочи — вроде успехов в научной работе по воссозданию истории замка, рисовании, кулинарии, домоводстве и даже руководстве ремонтирующими замок подрядчиками.

А ещё она преображается в непобедимого бойца на всех видах оружия и голыми руками, да такого, что одолевает в честном поединке даже изначального непобедимого Анри. И это после небольшого цикла тренировок — не удивительно, что это вызывает у главгера недоверие:

«Ты прошла три ступени проверки готовности к участию в турнирах! Бойцы готовятся лет пять, прежде чем их допускают к живым боям. Ты прошла обучение за два месяца? Я не верю в чудеса».

Я тоже… Тем не менее, экскурсантам придётся уверовать, что эта дамочка способна, например, походя, словно смахивает пыль, обезвредить нескольких здоровенных наёмников, которые заманили её в ловушку, дабы учинить над ней непотребство. Но закончили тем, что хором пели без штанов детские песенки…

Подобные гэги местами напоминают анекдоты про поручика Ржевского, а местами — ромфант старшеклассницы, пишущей для удовольствия своего и хихикающих подружек.

Неуклонное «крутение» героини — наиболее раздражающе непонятный аспект всего романа. Вероятно, в нём есть некая глубокая авторская задумка, которая будет раскрыта позже — очень на это надеюсь. Однако и во втором романе подоплёка этого никак не объясняется, и пока можно заподозрить в сероглазой лишь особо злостную «мэрисьюшность». Зато наши экскурсанты имеют возможность вдоволь полюбоваться на типичную «сильную женщину» современной поп-мифологии.

В результате ведьма получает в замке безоговорочную власть — даже над Дэвидом, который свои чёрные намерения в отношении её не оставил, но теперь подходит к делу куда более изощрённо. Например, подписал с ней контракт, суть которого не очень ясна, но который подчиняет её действия некоему хитрому алгоритму, предположительно, выгодному Дэвиду. По крайней мере, он так думает…

На самом деле героиня ведёт свою игру — тоже изощрённую до полной непонятности. Ясно лишь то, что в конце концов предстоит локальный апокалипсис, в результате которого Дэвид будет наказан, Анри — спасён, а героиня, скорее всего, погибнет.

Всё это становится причиной почти водевильного перевёртыша: Анри — сначала верный пёс Дэвида, вследствие своих чувств к ГГ становится его противником, но потом, когда осознаёт, что героиня намерена пожертвовать собой ради него, «они с Дэвидом оказались союзниками, работающими на общую цель». Не переставая, впрочем, оставаться врагами.

А всё потому, что им обоим — каждому по-своему — сероглазая ведьма очень дорога. Да не им одним: от неё без ума практически все окружающие — от Стражей замка и мёртвых предков Анри, до многочисленных условно живых гостей и их боевиков.

«Она — та самая. Та, о которой он говорил. — Этот шепот, звенящий внутри его черепной коробки, сводил с ума даже сильнее всего остального. Смесь преклонения перед божественной сущностью и страх твари, впервые осознавшего конечность своего бытия. — Нужно отослать её и держаться как можно дальше. Нужно стать ближе и не отпускать от себя. Как понять?! Кто она?! Она опасна. Она восхитительна. Нам нужно её тело, чтобы разорвать. Нет, чтобы заставить кричать насаждения и ужаса. Она — истинная Смерть. Единственная, кто нам нужен. Единственная, кто услышала и приняла нас без страха».

Разве что некоторые дамы, вроде бывшей невесты Анри, а ныне жены Дэвида Анны или его сестры Хелены, завидуют русской ведьме чёрной завистью и пытаются строить козни — которые, впрочем, легко разрушаются.

Здесь должен предупредить участников экскурсии о том, что они рискуют запутаться в собравшихся под гостеприимным кровом Чёрного замка персонажах. И дело не только в их многочисленности, но и хаотичности появления по ходу повествования. Эту особенность я отмечал в рецензии на первый роман, имеется она и во втором. Впечатление, что некоторые из них возникают ниоткуда, чтобы, совершив нечто, раствориться в никуда.

Например, упоминавшийся в первом романе Сергей — соотечественник героини, имеющий к ней неясное отношение. Во втором романе он вдруг собственной персоной является в замке, да ещё с женой, помогает ведьме и Анри, участвует в турнире и героически гибнет в ходе большой финальной резни.

Появляются и другие неведомые доселе личности: Зерин, Олаф, безымянный Граф с большой буквы, который с места в карьер начинает проявлять себя очередным злым гением и манипулятором — соперником Дэвида. Но, помилуйте, кто и откуда все эти люди?..

Примерно так же автор обходится и развитием действия: почти не прописывая предысторию очередных спонтанно возникающих поворотов сюжета и не балуя читателя подробным объяснением происходящего, повергая того в тягостное недоумение. Которое, однако, скоро тонет в бесконечном потоке продолжающихся велеречивых, с малопонятными недомолвками и полунамёками, диалогов. Они иной раз прерываются лишь с концом главы — чтобы почти на той же фразе продолжиться в начале следующей (возникает подозрение, что роман разбивался на главы чисто механическим пересчётом знаков).

Вдобавок в тексте мы сплошь и рядом будем встречать удручающие претыкания в виде не очень правильных и вовсе неправильных слов и оборотов: «кофе подошло», «оденет кольцо», «сбыть мечту», «пробило очередное открытие», даже «слазить» или какой-нибудь не слишком уместный ни во французском замке, ни в русском романе украинизм, вроде «грякнули». Не говорю уж о проблемах с пунктуацией.

В ступор могут повергнуть и некоторые метафоры:

«Начал говорить тем же самым задумчивым голосом, как будто перебирая разложенные на столе внутренности. Свои собственные кишки»;

«Проснулась среди ночи, как будто от удара тока, и понимания что я беременна»…

Возвращаясь к сюжету, экскурсанты, несомненно, со скорбью заметят, что отдельные экшен-сцены прописаны не слишком тщательно, словно второпях. Действия во второй книги хоть и больше, чем в первой, но ощущается, что автор не слишком его любит. А некоторые сцены тех же боев по-прежнему опускает, лишь сообщив, что они имели место. Исключение составляют сцены эротические, и уж тут наши экскурсанты — из тех, кому нравится такое зрелище — могут им всласть полюбоваться.

Но это не всегда вызовет у них приятные эмоции, поскольку иногда в этом отношении автора подводит чувство меры и появляется, например, вот такое медицинско-отстранённое описание полового акта:

«Вся смазка и слюна мгновенно впитывалась, добавляя лишь боли от нового абразива. Смена поз, позволявшие ему менять геометрию моей вагины, так чтобы член травмировал другие её области. Поцелуи, щипки, укусы и шлепки. Все эти действия, приходившиеся на разные части тела, воспринимались одинаково безучастно».

Думаю, вы согласитесь, что это не слишком романтично, хоть и в данном случае оправдано сюжетно, но всё же некоторый перехлёст очевиден.

Или вот такое: «Стоило её прохладным пальцам коснуться загривка, как тело выгибало от ярости неудовлетворенного желания. Того желания которое не становилось слабее от всей этой гимнастики для члена».

Есть, впрочем, во втором романе и отличные — без всякого сарказма — драматические моменты, на которые хотелось бы обратить ваше внимание. Например, с «фамильным кольцом» рода Анри, которое дарится единственной избранной возлюбленной, и которым может стать любой предмет, который влюблённые видят, как реальную волшебную драгоценность, но который вновь обращается в мусор при измене.

Нуарной стильностью и мрачной силой обладают также сцены охоты с волками, или момент, когда умершие родители Анри становятся замковыми Стражами. Довольно красочно описано начало большого турнира — хотя оно явно навеяно детским впечатлениями от романов сэра Вальтера Скотта.

Мог бы быть замечателен и вызывать у читателей бурю эмоций и трешевый финал — всеобщая резня при участии инфернальных волков. В этой битве всех против всех пала большая часть героев, а героиня, из-за которой, словно из-за Елены Троянской, это безобразие и началось, как бы совершила харакири. И было бы всё это очень круто, не будь финальная сцена вновь разбавлена длиннейшим диалогом «за жизнь» Анри со своим отцом-Стражем. И если бы автор сразу же заботливо не уведомила читателей, что сероглазая вовсе не умерла, а предложение её сногсшибательных похождений ещё последует.

А может, героиня и впрямь мертва — и уже давно, с самого начала повествования?..

«Умерла ещё прошлой осенью, когда решила, что Дэвид обычный чудаковатый англичанин, ухаживающий за нелепой иностранкой из жалости и чувства вины. Когда меня привезли в замок — пульса уже не было. Всё остальное это галлюцинации умирающего мозга».

Если так, и все криповые злоключения героини, всё её нездешнее могущество, сюрреалистическая любовь и прочее — предсмертная иллюзия, тогда это, как минимум, оригинальная литературная идея, достойная интереса и уважения публики…

Как бы то ни было, впереди у нас ещё три романа о Чёрном замке и его поразительной владычице. Так что заинтересовавшихся — а таких, уверен, немало — прошу записываться на следующую экскурсию.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Идентификация Борна

Рецензия на роман Кристиана Бэда «Магистериум морум»

https://author.today/work/2479

«Люди падки до жуткого, но не понимают, что созерцание его разрушает их слабые души. И смертным нельзя быть слишком любопытными к маскам небытия».

От того, что эту сентенцию в романе произносит адский житель, менее верной она не становится. И вполне может служить эпиграфом ко всему этому исполненному мрачного бурлеска произведению.

Итак, перед нами — постапокалипсис, хотя сразу это читателю вовсе не очевидно. Но это именно он — по типу «Рунного посоха» Майкла Муркока, где человечество после ядерной войны погрузилось в мир инфернальной магии. Во вселенной «Магистериума» на Земле тоже тринадцать веков назад случилась некая техногенная катастрофа — вероятно, война — в результате которой погибла большая часть человечества, планета была сильно повреждена, Луна вообще расколота надвое и, надо думать, произошло ещё много чего ужасного. Цивилизация же в плане технологическом и социальном откатилась примерно на уровень развитого Средневековья, да там и застыла.

Но мир этот не только постапокалиптический, но и постхристианский. Некогда он был покинут Богом, а из адских бездн поднялись различные роды нечистой силы и стали невозбранно терзать людей. И те ради своей безопасности заключили договор с Сатаной, прозвище которого в этом мире пишется с большой буквы. Договор о Магистериум морум гласил, что адским тварям запрещён вход на Землю (Средний мир — в традициях шаманской космогонии). А за это души всех умерших людей неуклонно попадают в ад и служат пищей для его обитателей.

Место Бога занимает его «обезьяна», создающая собственную «церковь» (храмы Сатаны сами растут из-под земли, поскольку представляют собой корни перевёрнутого в Ад Мирового древа). Это напоминает обезбоженную вселенную Дюны, где «христианство» существует лишь номинально, но отличие в том, что в мире Герберта, кажется, вовсе не было крестной жертвы Спасителя. А вот в мире Магистериум она явно была, хоть про неё никто и не помнит. Даже бесы, которые сохраняют, например, память о неких неприятных им монахах (адскому жителю позорно быть лысым, ибо это напоминает тонзуру), но кто они такие и что делали, похоже, не в курсе. А человеческие маги для борьбы с демонами используют распятие — опять же, кажется, не понимая его смысла. Однако бесы этого предмета боятся.

Здесь есть даже условные «христиане» — хотя имя Христа ими явно забыто. Вернее, это некие «крещёные», которые вместо крестного знамения крестообразно режут себе лица и проповедают какого-то милостивого бога. Но о Боге Живом не знают и не понимают, как Он должен проявляться в мире. Более того: в какой-то момент принимают за Него адское создание. В общем, это не более христиане, чем приверженцы «экуменизма» вселенной Дюны, и учение их для сатанинского мироустройства абсолютно безвредно:

«Магистры полагали, что одна-две ереси крепкому государству во благо, если не несут они мыслей по-настоящему революционных».

А вот концепция раскаяния-искупления-спасения становится для мира Магистериума чем-то чуждым и опасным. Всё это заменено договором с Сатаной.

«Проблема в том, что в этом мире вообще нежелательно кого-либо спасать. Обычно спасённый полагает, что спаситель своим непрошеным добром отвратительно наплевал ему прямо в душу»…

Но ведь без самого факта Голгофы все дикие вещи, происходящие в этом мире, логичны и правильны.

Как ни удивительно, однако, совесть и некоторые понятия о добре и зле там сохраняются, хотя неуклонно девальвируются. И это прекрасно показано через дуэт главных героев романа. Магистр Фабиус Ренгский — земной маг. После катастрофы маги, имеющие силы противостоять адским вылазкам, стали править людьми (к слову, социальное и государственное устройство этого мира обрисовано довольно смутно). Они принадлежат к западной герметической традиции, бормочут заклинания на латыни, которую уже не понимают, однако, что удивительно, на адских тварей они вполне воздействуют.

Фабиус — ещё молодой на вид человек, на самом деле при помощи неких магических процедур живёт второе столетие. Он богат, могущественен, уважаем в обществе — но вовсе не счастлив, ибо одинок.

«У настоящего мага не может быть матери…, но как же это тоскливо — длить себя в одиночестве!»

Единственная его отрада — сын Дамиен, который, однако, огорчает отца нежеланием следовать за ним по магической стезе.

Ангелус Борн — инкуб, принадлежащий к одному из сильных адских кланов (а социальное устройство Ада тоже довольно сложно), однако оказавшийся в немилости у Сатаны и сосланный в круг поближе к холодному Среднему миру — эдакий эквивалент адской Сибири. Типичный «печальный демон, дух изгнанья», интеллигентный и рефлексирующий, и тоже не сильно-то счастливый. Впрочем, кажется, в Аду концепции счастья и нет, так что, скорее, просто не слишком удачливый. И у него тоже проблемы с сыном Аро (не станем тут вдаваться в сложные подробности воспроизведения демонического потомства).

И так получилось, что Дамиен и Аро столкнулись в этом мрачном мире, отчего тот едва не пал, а сами мальчики… Впрочем, спойлеры стоит попридержать. Для характеристики героев важнее то, что это обычные разумные существа, помещённые в изуверский мир, в котором им не на что надеяться. Они совершают ужасные преступления, но попросту не понимают их ужаса. Так магистр Фабиус ради постройки магического замка убивал невинных, ради появления на свет наследника пожертвовал любимой женой, ради продления жизни и молодости совокуплялся с демонами. И для него всё это отнюдь не злодейства и немыслимые прегрешения, а лишь печальные реалии мира, в котором он вынужден существовать.

Что же тогда говорить о демоне Борне. Он, например, спокойно пожирает души людей — они же для него лишь вкусная еда… При этом, будучи инкубом, он, в отличие от своих соплеменников, способен испытывать любовь — демоническую, но всё же. Например, горячо любит своего сына, что резко выделяет его из адского общества, где к потомству обычно относятся с чисто потребительской, эгоистичной точки зрения — как и в человеческом, впрочем. Но когда Аро пропадает, и сначала Борн уверен, что тот погиб, он готов взорвать и Землю, и Ад ради мести за сына. А потом готов на всё, чтобы его спасти.

Мне показалось, что здесь выплывает аллюзия на образ литературного и кинематографического суперагента Борна — тоже антигероя, одержимого местью и способного на глубокую привязанность. Следует, кстати, упомянуть работу автора с аллюзиями — в том числе в именах героев, которая весьма симпатична. Например, в имени сына магистра мне почудилась отсылка к герою Германа Гессе. А имя одного из колоритных второстепенных персонажей — «мелкого беса» Анчутуса отсылает к простонародному названию чёрта — анчутка. И так далее.

Вообще-то, различные аллюзии и оммажи рассыпаны по всему тексту романа. То рассуждения Борна сильно напоминают «Письма Баламута» Клайва Льюиса. То вознесение инкуба в студёные надмирные области заставляет вспомнить ледяной смех великих небожителей из «Степного волка» того же Гессе. То читаешь совершенно гоголевские пассажи с саркастичными описаниями жизни нечистой силы. То разговор воров на местной «фене» заставляет вспомнить похожий из «Трудно быть богом» Стругацких. То возникает оммаж эпопее Джорджа Мартина «Мир льда и пламени» в виде волшебных почтовых воронов — а что, «Магистериум морум» тоже вполне достойный образчик «тёмного фэнтези».

Богат роман и отсылками к оккультным сочинениям, которые автор, похоже, серьёзно изучал. Даже разделение книги на части выстроено как этапы «Великого делания» средневековых алхимиков. Но имеются ссылки и на более поздних адептов различных магических традиций — Папюса, Кастанеду и прочих.

Вообще демонология в романе не столько христианская, сколько оккультная, однако отсылок к Библии тоже достаточно. То местные солдаты питаются чечевичной похлёбкой — за такую Исав продал первородство, и ведь люди этого мира сделали то же самое… То нож в руке противника Фабиуса превращается в змею — как посохи египетских жрецов, споривших с Моисеем. То три виселицы для магов в мятежном городе Ангистерне становятся отражением трёх крестов на Голгофе…

Да, это мир, вывернутый наизнанку и стоящий вниз головой — как и его Древо. Иисусову молитву тут заменяет мантра: «Гори, Отец наш, в пламени Геенны своей», победу людей над Сатаной знаменует кощунственное распятие мага «на воздусях». Как и положено в адских мирах, все существа тут подвергаются мучениям — демоны горят в огне внешнем, а людей неутолимый пламень терзает изнутри.

Демоны пожирают людей — и души, и тела, а людские маги убивают демонов, дабы влить в себя их жизненную силу и продлить свои дни. Но долгая жизнь притупляет их чувства и разъедает души — до полного ничтожества.

И все они безнадёжно одиноки — связи между разумными существами, будь это люди или демоны, непрочны и эфемерны. А над ними нет никого — нет Отца, к которому положено стремиться всему сущему, и, если верить Джозефу Кэмпбеллу, всем литературным героям. Но к кому стремиться, если сам Сатана признаёт в финале, что никакой он миру не отец, а лишь отчим. Да, по-моему, и тут он приврал…

Единственное, что делает героев всё-таки не совсем похожими на жуткие механические куклы — их привязанность к своим детям. Потому что дети — символ продолжающейся жизни, жажду которой неким чудесным образом сохраняют насельники этого безнадёжного мира. Хотя сами герои, кажется, склонны воспринимать это как слабость.

— Когда дело касается собственных детей, даже самые умные люди становятся редкими идиотами, — пробормотал магистр.

— Демоны тоже… — откликнулся Борн.

Стремление найти и защитить сыновей вызывает к героям, которые на самом деле антигерои, читательские симпатии. Например, в почти пасторальной сцене, где два скорбящих усталых папаши, будучи врагами, мирно ужинают вместе, пьют вино и бросают куски кошке, в которую они превратили залётную адскую фурию. Или когда маг учит инкуба пить водку и париться в бане.

Вообще, подобные почти юмористические сцены, как и постоянно проглядывающая авторская ирония — самые сильные стороны романа, без них читать его было бы, наверное, неприятно. Например, забавно сатирическое описание адского бюрократического аппарата, имеющего даже некую «комиссию по людской морали», а также взаимоотношений инфернального чиновничества:

«К власти в Верхнем Аду пришел сначала сущий гад, потом сущий осёл, а потом и сущий козёл».

Есть отличные экшен-сцены, а описание расследования Фабиуса преступлений в Ангистерне умело нагнетает тревожный саспенс, предчувствие скорой глобальной катастрофы.

Читателя периодически радуют авторские находки метафор:

«Утро у природы на этот раз вообще не получилось»;

«Для демона проклятие смертного — это как блины со сметаной»;

«Бес оскалился и даже несколько осатанел».

Стилистика вещи по большей части на высоте, хотя встречаются не очень уместные словечки, вроде малоподходящего для этого мира «уконтропупить», имеющего корни в российской Гражданской войне. Или вовсе неправильные обороты: «брезговал слуг». Но это мелочи.

Хороши и диалоги, за исключением пары мест, где они показались мне искусственно-деревянными. И ещё, на мой взгляд, имеются неоправданно раздутые внутренние монологи героев, которые утомляют.

Кажется затянутым и не слишком ясным финал — не очень понятно, как именно Среднему миру удалось избавиться от опеки Сатаны. Впрочем, с точки зрения мировоззренческой тут всё логично: герои закончили своё духовное странствие, свершив «Великое делание». Другое дело, что обставлено это всё вновь как постироничный перевёртыш, ибо их обретённые сыновья в ходе магического процесса слились воедино, и из двух юнцов… возникла одна девушка, сочетающая в себе как людскую, так и демоническую сущность.

Такой вот получился философский камень или Адам Кадмон… И это смешно, если вспомнить скепсис по отношению к женщинам, не раз высказанный героями ранее:

«Бабы в Аду — вещь редкая, ибо редка глупая сила. Не дозревают демоницы до „баб“, ухитряясь спалить вечный огонь сущих за пару тысячелетий».

Но теперь Фабиус и решивший поселиться среди людей Борн станут заботиться уже не о любимых сыновьях, а о любимой дочери — одной на двоих. Если это не глумление над современной «новой моралью» и «гендерной повесткой», то уж не знаю, что это такое…

И всё же окончание романа в своей глубине трагично. Катастрофа всё-таки случилась, но это был не крах мира. Ибо он уже произошёл — тринадцать веков назад, и всё это время люди жили в наведённой Сатаной иллюзии. Которая отныне рассеяна, человечество осознало себя на разорённой планете, и как оно справится с этим, совершенно непонятно.

Да, главные герои остались живы, достигли цели своего поиска, а у Фабиуса даже появилась надежда на новую любовь в лице Алиссы, к отношениям с которой он сначала отнёсся, как к мимолётному дорожному приключению. Но Ад остался на своём месте, демоны по-прежнему голодны, а люди… люди злы и греховны:

«Люди — самые порочные существа из всех, известных Аду».

Что говорить, даже если Сатану маг одолел при помощи изощрённой лжи, на которую, оказывается, неспособны демоны:

«Если все люди таковы… Сатана — отец лжи, но я понимаю, где он всего этого нахватался!»

Конечно, хочется верить, что люди найдут в своих душах, которые уже не обречены служить адской пищей, хоть тень света, вспомнят о том, что некогда были искуплены от первородного греха и спасены для жизни вечной. Ведь, когда Сатана отпустил Средний мир, к ним вернулась свобода воли:

«Воля — это то, чего тебе не воссоздать в полной мере. Она случайна в твоих творениях. Даже в тебе, отец, есть всего лишь жадная воля иметь», — обличает Сатану Борн.

А люди ведь не творения Сатаны, и значит, теперь у них есть надежда…

Но страшно становится, когда приходит понимание, что выморочный мир Магистериума возник из мира нашего, реального, того, где мы живём. Ведь это здесь и сейчас человечество ясно и недвусмысленно отвергает Бога! И что же нам с этим делать?..

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Лиса и её царевич

Рецензия на роман Анны Макиной «Стрелы степных владык»

https://author.today/work/128684

«Люди порождают лис-оборотней своей жестокостью, а те, в свою очередь, платят им взаимностью».

Эта цитата из романа выражает одновременно и его глубинную идею, и содержание фантдопа.

Дело, разумеется, не в лисах-оборотнях, а в драматической истории взаимодействия Великой степи и Срединной равнины, то есть, Китая — тема, не потерявшая геополитической актуальности и в наше время. Но роман на самом деле настолько глубоко не копает, сосредотачиваясь на фантастическом допущении, выявляющем реальные проблемы человеческих отношений на историческом материале.

Эпопея хуннского шаньюя Модэ (Маодуня, как называли его китайцы), основателя великой степной державы — первой из чреды подобных, излагается автором с максимальным приближением к первоисточникам. А это, в основном, труды древнего китайского историка Сыма Цяня, которые перевёл на русский первый отечественный синолог отец Иакинф (Бичурин).

Чувствуется и влияние трудов Льва Гумилёва, однако вы не найдёте в романе никакого «хунно-сарматского пассионарного толчка III века до нашей эры». Автор не ставил своей целью разбираться в истинных причинах молниеносного возвышения небольшого народа. Чётко и добросовестно, следуя по большей части источникам, она рассказывает, в общем, вполне реалистичную, хоть и со сказочными элементами, историю страстной любви и жажды власти, высоких порывов и мрачных злодеяний.

Итак, согласно роману, своим победам царевич, а потом предводитель хуннов Модэ обязан лисе-оборотню, которая влюбилась в него, ещё когда он в юности жил заложником у врагов-юэджей. Она помогла ему бежать, а потом — порой через кровавые преступления, вплоть до отцеубийства — стать верховным правителем и создать великую державу, фактически, империю, соперницу могучего государства Хань — Китая.

Важно, однако, то, что фантдоп в романе не вступает в противоречие с историзмом. Образ хули-цзин, лисы-оборотня, вполне уместен для данных эпохи и региона и не вызывает никакого протеста. Тем более, что история этой героини — Шенне, очень жизненна и исполнена трагизма. Динлинская девушка, которую принесли в жертву и закопали вместе с умершим мужем, была инициирована другим оборотнем и с тех пор скитается по земле в образе мистического существа. Но её страсть к хуннскому принцу вполне человечна. А коварство и жестокость, которые она проявляет, идя к своей цели, полностью присуща тому времени — ведь так тогда поступали не только волшебные лисы…

Да, Модэ убил своего отца, приказав нашпиговать его стрелами — а до того, чтобы натренировать на это воинов, так же поступил и со своей женой. И это не менее жестоко, чем поведение Шенне, крадущей тела человеческих женщин, отчего те потом погибали. Она таким образом хотела оставаться рядом с любимым, а тот, пойдя на отцеубийство, думал о благе своего народа и о спасении собственной жизни. И так тогда делал отнюдь не он один — ведь тот же отец ранее фактически отдал его на смерть. Просто о Модэ, в отличие от других его современниках, сейчас помнят.

Однако в романе за свои преступления поплатился и он, и его чудесная возлюбленная. История их продолжилась и в загробном мире, по которому они, может быть, до сей поры скитаются в поисках друг друга.

Помимо фантдопа, есть и другие отступления от канонической истории. Например, введен удачный образ друга Модэ и военачальника хуннов Гийюя, который в финале, уже сам в виде инфернального существа, наказывает преступную пару. Но это тоже происходит естественным для мифологизированного мышления людей той эпохи образом. Наверное, прочитай роман какой-нибудь древний хунн или китаец, он бы даже не понял, что это фантастика, приняв его за назидательную и вполне правдоподобную историю.

Вообще-то, про хуннов, особенно на заре их исторического существования, известно настолько мало, что у автора есть огромное поле для собственной фантазии. Чем она и пользуется, вводя подробности жизни Модэ и другие реалии, которых в источниках нет. Иногда, пожалуй, даже слишком смело. Например, в части принадлежности хуннов к тюркам — а это вопрос дискуссионный, как и, скажем, их монголоидный облик. В частности, часто употребляющиеся в романе различные тюркские и монгольские слова — айран, батыр, беркутчи, тумэн — скорее всего, в ту эпоху не использовались. Но право на такую модернизацию у автора безусловно есть.

Имеются некоторые провалы и в композиции. В частности, когда в основном теле романа фокал переходит с Модэ на Шенне, потом на Гийюя и обратно, это смотрится достаточно гармонично и оправданно. Но к концу он начинает резко скакать. Большой кусок о жизни Гийюя в изгнании в Китае вообще проговаривается и напоминает краткое изложение событий. А потом фокал на какое-то время ещё и съезжает на китайскою императорскую семью, что выглядит не очень уместным.

Лишь «проговариваются» и некоторые важные экшен-сцены, особенно батальные. Хотя экшен в виде «боёвки» в тексте присутствует, и он неплох, в историческом романе с немалым количеством сражений хотелось бы побольше прямого действия.

Сюжет развивается в основном логично — конечно, в рамках мистической истории — и довольно плавно. Случаются, правда, и удручающие провисания. Например, несколько удивляет несообразительность Гийюя, который уже знает тайну оборотня, но почему-то не подозревает, что лиса может пребывать в теле новой молодой жены шаньюя, и очень удивляется, когда это оказывается именно так. То же самое происходит и во время его встречи с выданной замуж за Модэ китайской принцессой.

Классический «рояль в кустах» и «бог из машины» — появление ещё одной лисы-оборотня, которая помогает Гийюю и его возлюбленной бежать в Китай. Этот проходной персонаж выглядит несколько притянутым за лисий хвост во имя развития сюжета. Хотя, почему бы автору её было и не притянуть…

А вот сама любовь Гийюя и Лю Ян вполне уместна и изящна, как аллюзия на истории Ланселота и Гвиневры или Тристана и Изольды, перебрасывающая культурно-исторический мостик из Великой степи в средневековую Европу. Что приятно.

Персонажи по большей части «сделаны» очень добротно, даже второстепенные, к их мотивации — в контексте эпохи — как правило, никаких претензий нет.

Касается это и крепко написанных диалогов — без особых изысков, но чаще всего веришь, что герои именно разговаривают между собой, а не произносят вслух некие литературные тексты.

И вообще роман читается с замечательной лёгкостью. Его стиль, очень прозрачный и лапидарный, неторопливое ясное повествование без украшательства и усложнений, напоминает исторические романы Зинаиды Шишовой, Любови Воронковой, Эммы Выгодской и других. «Стрелы степных владык» вполне встали бы в ряд с их произведениями — если бы не большое количество эротических сцен, которые в советских подростковых книгах, конечно, отсутствовали…

Ещё в романе встречаются весьма сильные эпизоды, например, явление Модэ убитых им жены и отца, а трагичный финал способен читателя потрясти.

С другой стороны, я совсем не понял, к чему там эпилог, в котором Гийюй, почему-то через несколько столетий, кратко пересказывает события романа. Выглядит это каким-то синопсисом для туповатых читателей, которые не усвоили основное содержание… В эпилоге куда уместнее смотрелся бы (да я того и ожидал) рассказ о дальнейшей истории хуннов — может быть, вплоть до гуннского вождя Аттилы, чья жизнь завершает судьбу этого поразительного народа, как жизнь Модэ её начинает.

Но несмотря на всё это, впечатления от вещи у меня крайне благоприятные, так что спасибо автору за доставленное удовольствие.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Ослик, суслик, паукан…

Рецензиня на роман Airwind «Четыре грани финала»

https://author.today/work/109321

Похоже, автор задумывал некую энциклопедию современной поп-мифологии. Не всей, конечно, но той её части, которая была особенно популярна у увлечённых кинофантастикой миллениалов. Воплотилось это в громоздком кроссовере, эдаком «фанфике фанфиков», сочетающем вселенные японского и американского аниме, Гарри Поттера (и его отечественного «зеркала» Порри Гаттера) и супергероики Марвел.

В общем, в процессе чтения меня не покидало воспоминание о популярной несколько лет назад в Интернете песенке с описанием пёстрой компании: «Ослик, суслик, паукан и мокренькая кисонька». Роль последней в данном случае исполняет выглядящая среди персонажей несколько чужеродно Алиса Селезнёва — героиня цикла Кира Булычёва.

Соответственно жанр произведения трудноопределим: смесь подросткового городского фэнтези, «попаданства», «боярки», «академки», лит-РПГ, хронофантастики и… Скрепляется всё это постмодернистское «лоскутное одеяло» коллизией старого доброго «романа взросления».

Уже из всего этого видно, что автор ставил перед собой весьма сложную задачу. И не всегда с ней справлялся — иной раз «одеяло» получилось слишком уж лоскутным, местами расползаясь.

Я осознаю, что у вещи имеется чёткая целевая аудитория, к которой, собственно, принадлежит и главная героиня. Это вчерашние тинейджеры, перешедшие уже в более старшую возрастную категорию, но сохранившие благодарную память о юношеских увлечениях. Однако тут таится, на мой взгляд, и ловушка: фэндомы перечисленных франшиз, конечно, пересекаются, но не идентичны. Скажем, поклонники миров Поттера и Гаттера или Марвел вовсе не обязательно являются ещё и знатоками аниме «Индекс волшебства» или американского мультсериала «Чародейки». И отнюдь не всех фанатов того же Поттера или Мстителей радуют няшные анимешные тянки — и наоборот… Так что «вау-эффект» от узнавания любимых героев во многих случаях не будет достигнут — вместо него читатель ощутит недоумение: что, собственно, происходит и кто все эти люди. А это для восприятия романа неполезно.

Понимает это и сам автор, устами одного из героев резюмируя, что в «данном мире умещаются сразу несколько вымышленных произведений — думаю, с десяток точно. Разных жанров, разных систем магий, разных мест действия, даже законы реальности у всех разные».

То, что он довёл-таки свой труд до конца, вызывает уважение к его упорству и трудолюбию. Но вот стоило ли это делать вообще — вопрос открытый.

Безусловно, вещь обладает и достоинствами. Прежде всего это её структура, исполненная с некоторым налётом изящества. Повествовательные циклы первых частей, заключающих этапы личностного роста героини, к финалу каждого из которых она терпит поражение, нанизаны на центр романа с якобы реальной историей ГГ, от которого в свою очередь отходят уже новые циклы. Такая «веерная» конструкция сложна, но красива.

Но вообще-то, сложность восприятия — один из главных бичей вещи, и дело тут не только и не столько в усложнённой структуре, а ещё и в сюжете. Он ведь во многом диктуется не только авторской фантазией и произволом, но ещё и реалиями исходных произведений кроссовера, отчего возникает немалый сумбур. А иногда в ткани повествования буквально проглядывают стыки между вторичными мирами, которые автор не сумел гармонично синтезировать.

С этой целью он, кстати, вводит некий «суперэлемент» данной вселенной — «рассказий». Это такая местная маниту или дэ — сила, частично подчинённая главгерше и призванная «рулить» всем в этом мире и направлять развитие сюжета. Но работает «рассказий» далеко не всегда — и для героев, и для читателей.

Иногда причины и следствия событий просто непонятны из-за незнакомства с оригинальными вселенными. Ну и имеются частые в такого рода литературе «косяки» от нежелания подробно вникать в мотивацию героев. Например, в самом начале, когда ГГ, просыпаясь в теле анимешной героини, мгновенно понимает, что «попала», куда и в кого «попала», практически этому не удивляется, не боится и с места в карьер начинает вести жизнь выдуманного персонажа.

Интересно, как бы повёл себя в данной ситуации сам автор?..

Впрочем, сам по себе сюжет, находящийся в прямой зависимости от основного конфликта — экзистенциальной драмы инфантильной глагерши — достаточно любопытен. Само собой, как и в большинстве образцов литературы таких жанров — это спасение мира. Но ближе к середине романа и к ГГ, и к читателям приходит понимание, что на самом деле этот персональный мирок героини. Да чуть ли и не её посмертное наказание, некое чистилище — поскольку в реале она убила ненавистных родителей и бабку и покончила с собой.

Правда, само по себе «реалистическое» описание убийства крайне нереалистично, и, надеюсь, автор это понимает (даже если он никогда не пытался убить троих взрослых здоровых людей осколком стекла).

Что касается душевных страданий юной (на самом деле уже не слишком) Дарьи — некрасивой закомплексованной девицы, люто ненавидящей родителей, которые попрекают её тем, что в 21 год она ничего не делает, кроме поглощения подростковой фантастики с ноута, то, опять же, надеюсь, что в их описании имеет место авторская ирония. Хотя, если она и есть, то настолько глубоко спрятана под явным сочувствием к героине, что большинство читателей воспримут всё это, как абсолютно серьёзную драму.

Родители предстают эталонными дремучими «ватниками» — как их представляют себе «продвинутые» либерально настроенные юнцы: молятся на СССР, ненавидят «пиндосов», «узкоглазых» и произведения их порочной культуры в виде супергероики и аниме. В общем, не живые люди, а представление о них не слишком умного рефлексирующего подростка.

Тут, кстати, опять хочется вспомнить Алису Селезнёву, которая как раз должна входить в культурный кругозор родителей героини. Однако автор это обстоятельство игнорирует — бессознательно или специально, не очень понятно.

ГГ убеждена, что и родители, и бабка её ненавидят, что она им не нужна. Автор же рисует её «предков» самыми чёрными красками — не говоря уж о том, что в фэнтезийном мире ГГ они перевоплощаются в местных суперзлодеев, с которыми она вступает в героическое противостояние. При этом из её воспоминаний следует, например, что те всё время провожали её в школу и обратно, а отец как-то спас её от насильника, в лапы которого Даша попала по собственной глупости. То есть, попросту тряслись над ребёнком — может быть, даже слишком сильно…

В общем, весь «антиродительский» бунт героини предоставляет собой воплощенное инфантильное «Нет» — бессмысленное и беспощадное…

«Людям куда легче отрицать то, чего они боятся. Боятся и ненавидят».

Впрочем, что ходе своих посмертных приключений Дарья-таки сознаёт, что ненависть родителей к ней на самом деле равнозначна её собственной бессильной и разрушительной для неё же самой ненависти ко всему «жестокому равнодушному миру».

«Я их ненавижу. Ненавижу за то, что они сделали со мной и моим миром, а также что хотели сделать. Раскаиваюсь в том, что убила их — но всё равно ненавижу».

В финале, словив «дзен» самопознания, героиня созерцает созданный её усилиями «идеальный» махрово-утопичный мир, где всё хорошее победило, а всё плохое повержено, и даже ненавистные родители когда-нибудь исправятся. И что-то нет никакого желания мир этот посещать — да и сочувствовать героине.

Но вот её откровенная и простодушная «мэрисьюшность» вовсе не раздражает, поскольку довольно удачно обыгрывается в сюжете, чем и удовлетворительно обоснована.

Что касается остальных героев, то прежде всего их много — ОЧЕНЬ много. И, поскольку, как уже сказано, они уже существует вне данного произведения — со своими типажами и характерами, автор вынужден сочетать это с собственным видением. Что тоже создаёт хаос восприятия. Вот пример: отечественный фантаст, ныне считающийся «мэтром», написал в одном из своих романов, что его герой по характеру — смесь Атоса и Арамиса, и этим ограничился. Но ведь оба уже давным-давно описаны другим автором, и большинство читателей имеет о них устоявшееся и сложное представление. Вот и приходится автору следовать этой характеристике уже по ходу собственного повествования, что ни ему, ни читателю явно не облегчает жизнь…

Но ладно мушкетёры — этих знают все (раньше, по крайней мере, знали). А вот чтобы понять логику действий многих персонажей «Граней», мне постоянно приходилось в поисках их характеристик, которые автор счёл не обязательным прописывать, лазать по лору задействованных вселенных.

Ну и разница в восприятии тоже прибавляла трудностей. К примеру, образ Дэдпула — в романе крайне положительного перса, бескорыстно помогающего героине, входил в неприятный в диссонанс с моим собственным отношением к этому кривляющемуся и матерящемуся суперубийце… Впрочем, его ЦА обозначена в романе предельно откровенно:

«Я крутой чувак для прыщавых подростков, то есть атеист и анархист», — говорит сам Дэдпул, и с этим не поспоришь.

К стилистике вещи придраться трудно — написана она грамотно и со вкусом, читается легко (ну, разве что кроме некоторых смахивающих на пассажи из туристического справочника описаний). Это же касается и диалогов, большинство из которых вполне убедительны именно как разговоры персонажей, а не литературные монологи.

А вот что раздражает — несколько кусков ближе к концу, стилизованных под беседу в чате, даже и графически. Глаз по ним просто скользит, почти не воспринимая смысл текста.

Порадовала пара-тройка юмористических эпизодов, вызывавших улыбку. Имеется также неплохой экшен, в частности, «боёвка».

Впечатление роман оставил крайне двойственное. Это интересный литературный эксперимент, хотя я бы не сказал, что очень удачный. Впрочем, неудача в данном случае — тоже результат… Я не жалею, что прочёл эту вещь, но перечитывать её вряд ли стану.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

В поисках Чародея хмурого мира

Рецензиня на роман Ирины Лазаренко «Хмурь»

https://author.today/work/19687

«Хмурый мир понемногу проникает в солнечный, неся с собой дымкие тени, тоскливые знания и запах акации»…

«Хмурь» — умное и непростое произведение в жанре тёмного фэнтези, написанное со вкусом и фантазией. Чувствуется, что автор, решив воплотить в жизнь основную идею, тщательно продумал повороты сюжета, характеры персонажей, структуру повествования, и всё это сумел достаточно гармонично синтезировать. Результат — не только легко читаемая, но и заставляющая задуматься книга, скрывающая в подтексте некие мировоззренческие идеи и аллюзии на актуальные проблемы нашей реальности.

Возможно, правда, изначальная заданность всех параметров порой стесняла автора, не позволяя импровизировать, следовать не утверждённому плану, а собственной логике развития сюжета и персонажей. Но это лишь мои предположения.

Начиная разбор со структуры романа, надо отметить её чёткость и сбалансированность: главы, содержащие развитие основного сюжета, перемежаются краткими интермедиями с флешбэками, в которых изложены обстоятельства главного героя и реалии вселенной. Большая же часть глав, в свою очередь, делится на подглавки, рассказывающие о том или ином основном герое.

Всё просто и весьма удобоваримо, хотя, на мой взгляд, в первой половине романа главы великоваты. А постоянно смещение фокала на разных героев с первой трети текста несколько сбивает с ритма читателя, уже было привыкшего, что повествование сосредоточено лишь на главгере. Впрочем, недостаток этот невеликий — по крайней мере моему восприятию вещи это почти не помешало.

А вот чего у неё не отнять — так это депрессивно-нуарной стильности.

«Ненавижу-ненавижу-ненавижу города! Они давят на меня, как крышка гроба, особенно такие — большие, людные, тёмные. Из-за высоких, тесно стоящих домов улица всегда мрачная, а после дождя дороги не просыхают по многу дней, превращаются в слизкое чавкающее месиво, по которому с руганью и причитаниями плюхают комья грязи в форме людей».

Однако, как правило, «темноту» своего фэнтези автор подаёт тонко и ненавязчиво. Мрачное изящество проявляется, прежде всего, в конструкции самой романной вселенной. В её основе — некий континуум, ответственный за различные магические проявления, под названием Хмурь. Специально подготовленная люди (чароплёты или хмури) могут посредством сначала некоего препарата, а позже и только своих психофизических сил, входить в эту область, получать там ответы на разные вопросы и даже совершать действия, невозможные в реальности.

На первый взгляд можно счесть, что идея перекочевала из «Дозоров» Сергея Лукьяненко. Однако у него нет на неё копирайта, да и нечто подобное в своё время описывал в виде Теней и Роджер Желязны. А корни этого феномена — в шаманистских представлениях о мире духов.

Тем более, что природа Хмури вполне оригинальна и тоже несёт мировоззренческий посыл. Достаточно сказать, что в этом пространстве царит полная определённость о людских делах, и посещающие его могут приобрести там лишённые всякого флёра и полутонов знания о событиях нашего мира. А позже выясняется, что и о будущем.

Кроме того, Хмурь не извечна, а создана сравнительно недавно, и влияние её распространяется лишь на часть данной вселенной — области Полесье и Загорье.

Во всяком случае, в доиндустриальном социуме романа, где сосуществуют расы людей и варков, а также появившиеся позже «творины» разного рода, наличие Хмури определяет очень многое.

Тут следует похвалить разнообразие и сложность этой вселенной, воссоздаваемой автором почти с такими же аккуратностью и тщанием, как это делает в своём сверхфактурном фэнтези Брэндон Сандерсон. Касается это не только реалий мира, но и их названий, придуманных в «славянской» стилистике (хотя сама вещь далека от обычного «славянского фэнтези»). Они довольно остроумны: «бабокамень», «зимняя стынь», «говорожабы», «испытарий», «выучни», «плодёж», «мракова мать»… Порой, впрочем, обилие таких словечек слегка утомляет и затрудняет чтение. А иногда они содержат чисто лингвистические ошибки: к примеру, «старче» не может быть названием старейшины обители, поскольку это просто звательный падеж к слову «старец» в старославянском.

За появление творин (и не только, но это выяснится в финале романа) ответственен некий Чародей — фигура почти мифологическая, в глазах местного населения несущая черты демиурга. Однако большая его часть уверена, что он давно мёртв (что заставляет вспомнить знаменитую фразу Ницше о Боге, в свою очередь родившуюся из древнего: «Пан, великий бог, умер!»). Однако сОтворённые Чародеем твОрины — различные странные и опасные существа, вроде сирен, гномов и гроблинов, остались и представляют проблему.

Особенно следует выделить энтайев, сообщество разумных растений, явно навеянное энтами Толкиена, а может и цивилизацией Изсма Джека Вэнса. Они наиболее разумные и опасные из прочих родов творин.

Сложна и политическая жизнь региона: правитель (земледержец) Полесья имеет имперские амбиции, различными путями присоединяя к своему государству территории. В целях экспансии он хочет воспользоваться и хмурями — выпускниками некой школы-обители. Их готовят как следователей, судей и палачей в одном лице. Хмурь открывает им истину о совершённых преступлениях, личности преступников, и они прямо оттуда жестоко карают их. Хотя, возможно, всё это делает сама Хмурь…

В глазах земледержца, хмури — прекрасный инструмент для устрашения соседей. Хотя сами они воспринимают себя избранными, карающими зло и восстанавливающими справедливость.

«Я — наконечник стрелы. Я вершу справедливость», — повторяют они и верят в это.

Таков не только главгер — Накер (Шель), но и его соученики и друзья — Птаха, Гном и прочие. Однако именно на личности Накера читатель может проследить эволюцию самой идеи служения хмуря и переоценки им своей роли в мире.

Вообще, персонажи романа выписаны добросовестно и умело, с индивидуальными чертами и собственными устремлениями. Более важно, что их индивидуальности не случайны, а служат наиболее полному раскрытию авторского замысла. В начале романа Накер — «дичок», нелюдимый юноша, почти социопат, однако очень умный и проницательный, а в качестве хмуря проявляет немалые силы. Он всецело предан своему делу и верит в него — типичный доблестной воин, свирепый к врагам и послушный приказам командиров, в роли которых выступают наставники обители.

Однако всё же определяющая его черта — стремление к независимости, поиски истинной свободы, хотя он и не вполне понимает её суть:

«Это дитя так хочет свободы, словно знает, что с ней делать».

А по мере развития истории происходит и трансформация героя: у него появляются сомнения в своём предназначении, роли хмурей вообще, мотивации наставников обители и земледержца и так далее. Более того: он начинает вспоминать свою прошлую, до обучения, жизнь, магическим образом стёртую из его памяти. И воспоминания эти явно идут вразрез с тем, что ему внушали все прошедшие годы.

Одновременно продолжается его познание Хмури и её природы. Если обходиться без спойлеров, можно упомянуть, что она, скорее, некое воплощённое коллективное бессознательное обитателей этого мира. И она сотворена — то есть, не является чем-то вечным и изначально этому миру присущим, но имеет начало и конец. И уже кончается.

Что знаменует… не конец вселенной, поскольку Хмурь всё-таки локальный феномен, но масштабные бедствия и реки крови. Вот это предчувствие ужаса — войн, массовых смертей, резни, весьма резонирует с настроениями в современном мире и делает фэнтезийный роман актуальным чтением.

«Люди будут воевать? Они всегда воевали. Это — часть их природы, и я не могу её изменить, потому что люди и варки — не творины. Они были созданы не Чародеем, чья сила роднится с моей, а кем-то совсем другим, чьей природы я не понимаю».

Возвращаясь к образу главгера, надо отметить, что в нём очень мало от обычных героических «марти сью». Он часто бывает неуверен, излишне критично настроен к себе, сторонится людей, да и вообще их недолюбливает. Откуда всё это, становится более понятным, когда выясняется трагическая история его появления в обители хмурей. При этом окружающие ощущают в нём незаурядную личность, что вызывает у некоторых зависть, у других восхищение или почтительную опаску, а у хмурии Птахи — настоящую любовь.

И все эти авансы небеспочвенны: в конце романа Накер, вернее, уже Шель предстаёт в образе титаническом, почти полубогом…

Отлично выписана и большая часть прочих героев: например, порывистая и авантюристичная Птаха, или Гном — образ, чем-то напоминающий Хагрида из «Гарри Поттера», но, пожалуй, даже посложнее. Памятны и убедительны наставник Хрыч, обременённый тяжкой виной, взваленной на себя из чувства долга перед миром, или Чародей, образ которого ярко выявляет неспособность человека сравняться с Творцом. Да и все прочие, даже едва мелькнувшие на страницах: несчастная пленённая сирена, жестокие интеллектуалы энтаи, «себе на уме» великаны варки…

Ради спасения мира компания героев ищет Чародея, дабы тот восстановил нарушенное равновесие, и в конце концов находит. Но творец творин не в состоянии сделать то, чего нет в нём самом: равновесие утеряно в людских душах, а значит, и в Хмури.

«Какие глупые все мы. Каждый думал, будто ответы есть у других, будто можно переложить свою ношу на чужие плечи, более сильные».

Но «хворает весь солнечный мир», и кровавый конец его неизбежен. А перед ним Хрыч, подобно Понтию Пилату у Булгакова, уходит по лунному лучу в вечность в сопровождении зверски убитой (и по его вине тоже) дочери-хмурии.

Справедливости ради, финал доставил мне меньше удовольствия, чем остальные части романа. Мне показалось, что он написан более торопливо, не столь скрупулёзно. А развязка, при которой главные герои спасаются от локального апокалипсиса посредством перенесения их на триста лет в будущее отдаёт неким «роялем в кустах», да и смотрится несколько искусственно притянутой.

А вот что мне понравилось безусловно, так это прекрасный, образный, ясный и сочный язык, которым вещь написана:

«У Птахи в глазах прыгают такие мявкучие бешеные коты, их бы даже чародейская иллюзия не повторила».

«Он тоже смотрит на меня. С мрачной полуухмылкой скального гроблина, нагадившего в суп».

«Дракошка тянется в ночь, как струйка дыма в открытое окно».

«Такое ощущение, будто весь мир вокруг меня укутался в саван из недоговорок и дурацких секретиков, а потом внутри этого савана окончательно спятил».

…А может быть, в финале, где мир хоть и сотрясается, и умывается кровью, но весь не погибает, имеется скрытый смысл. Может быть, автор не считает, что мир этот, при всём его мраке и корявости, достоин смерти. И что в нём и над ним есть нечто большее, чем земледержцы и творины, люди и варки, Хмурь и Чародей…

«Не знаю я, кто виноват! Может, ни при чем тут Чародей, сирены, война и танство. Может, виновата наша паскудная природа, из-за которой мы не можем просто жить, не мешая друг другу и не творя зла. И всегда, одной рукой учиняя зло, другой мы утираем слезы раскаянья, а душой жаждем справедливости. Той, что во всём разберётся, за всех решит и сразит зло».

Другими словами, мир спасается через покаяние?..

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Усреднённое «викторианство»

Рецензия на роман Ольги Михайловой «Брачный сезон в Уинчестере»

https://author.today/work/63188

Стилизация под английскую бытописательную классику — трудно сказать, какого именно времени и направления: сентиментализм Лоренса Стерна или Сэмюэля Ричардсона, роман нравов Джейн Остин, романтизм сестёр Бронте, есть даже мимолётные отсылки к готике в стиле Метьюрина или Анны Радклиф (в сне Раймонда, например). Словом, то, что обычно принято обозначать расплывчатым термином «викторианская литература».

Хотя события романа происходят в 1799 году, следовательно, не в викторианский период истории Англии, а в предыдущий, георгианский. Однако читателю такие тонкости, по большей части, безразличны, а общее впечатление некоего усреднённого «викторианства» текст производит. Очевидно, именно такое, какое и задумывала автор: «Что-то про британских джентльменов и леди из высшего общества».

Правда, местами всё-таки ощущается некий перехлёст в нарочитой «британскости», порой почти карикатурный. Тут дело, видимо, в том, для аутентичных писателей XVIII–XIX веков, на которых ориентируется автор разбираемого романа, подобные стиль, сюжет и персонажи были естественны и традиционны. С другой стороны, они и в жизни прекрасно знали те типажи, которые описывают, и понимали, что в их описании имеется большая доля вынужденной условности — в силу этических норм и художественных вкусов того времени.

Но современный, да ещё русскоязычный, автор, лично не погружённый в контекст эпохи, вынужден ориентироваться не на окружающую действительность, а исключительно на произведения Теккерея, Диккенса и прочих английских авторов. Таким образом на выходе получается не слепок — пусть даже условный — реальной жизни, а «слепок со слепка».

Так что описанные в «Брачном сезоне» коллизии и персонажи имеют оттенок некой кукольности. И вообще такое современное русское англофильство выглядит немного странно.

Иногда вообще доходит до смешного: когда, например, один из героев на великосветском собрании начинает шутить о способах… миль пардон, подтирки задницы, или намекать на сифилис какого-то деятеля, причём дамы на это благосклонно хихикают. Я не хочу сказать, что такого не могло быть в высшем британском обществе рубежа XVIII–XIX веков. Но такого безусловно не могло быть в беллетристике того времени (разве что в порнографических романах, но такая литература была маргинальна).

Впрочем, по большей части автор достаточно точно попадает в выспренный тон тогдашней литературы (если, опять же, закрыть глаза на некоторое смешение стилей и на то, что это, всё-таки, русский, а не английский текст). Хотя иногда, на мой взгляд слишком увлекается, и тогда, например, сугубо положительный персонаж Раймонд Шэлдон начинает производить впечатление утомительного резонёра.

Вообще, если говорить о персонажах, их, на мой взгляд, многовато. И они — особенно второ- и третьестепенные — довольно безлики, сливаются в одну массу, глаз по ним скользит, не запоминая. Более или менее узнаваем, разве что, основной антагонист — Вивьен Тэлбот, и то, потому что появляется уже в первых строках произведения, да ещё в интересном антураже публичного дома. И почему-то носит женское имя…

Вызывает интерес и молодой повеса Джулиан Монтэгю, на протяжении романа проходящий нелёгкий путь личностного роста и обретающий в финале семейное счастье. И на нём, и на Вивьене лежит налёт некой «байроничности», которого начисто лишён праведный Раймонд.

Что касается сюжета, он есть, однако явно не дотягивают по накалу до, скажем, «сенсационного романа» Коллинза — если опять ориентироваться на викторианскую литературу. В первой части сюжет, практически, топчется на месте, тормозя перед бесконечным описанием светского салона, личных обстоятельств персонажей и их матримониальных планов. Сюда же надо прибавить и длинные нравоучительные пассажи, и обоснование внутренней мотивации героев (особенно забавное, когда автор пытается осветить недра мужской сексуальной психологии).

Со второй части сюжет развивается бодрее, но всё равно, на мой взгляд, недостаточно. Из экшена имеется, разве что, драка Джулиана с похитителем девицы и… да и всё. Несколько разнообразят повествование злодейства Вивьена, но выглядят они как-то не слишком «ужасно» и описаны будто-то бы походя.

Вообще-то большая часть повествование — это просто пересказ событий, что не идёт роману на пользу.

Но в конце концов сюжетные линии сливаются в финале — положительные герои переженились и нарожали детишек, отрицательные понесли наказание. Мне, правда, сомнительно, что Вивьен за двойное смертельное отравление получил бы в те времена всего семь лет каторги. Даже если ему при этом сошло с рук похищение леди из высшего общества с ее обесчещиванием, продажей в публичный дом и последующим самоубийством. Я могу ошибаться, но, по-моему, всё это гарантировало бы ему петлю в Ньюгейте. Но, может, автор просто пожалела интересного «плохого парня».

Сработало и «чеховское ружьё» в виде бутылки отравленного вина. Правда, приём, когда подготовленным злодеем ядом травится или он сам, или персонаж, «которого не жалко», весьма заезжен. Но раз уж у нас стилизация под старую английскую литературу, где его первоначально и заездили, то пусть будет.

Что касается качества слога и диалогов, помимо перечисленных недостатков, ругать их не за что: читается роман легко, а диалоги выглядят достаточно естественно.

Правда, сначала читать было скучновато — по вышеназванным причинам. Но позже появился даже некоторый интерес к сюжету. Не сомневаюсь, что своего читателя вещь найдёт. Чувство же стиля и старательность автора заслуживают похвалы.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Притча о самолёте

Рецензия на роман Артёма Добровольского «История Болезни»

https://author.today/work/50470

Жанр произведения трудноопределим — заявленная автором «социальная фантастика» явно не в полной мере характеризует эту сложную и разноплановую вещь. Возможно, лучше подошел бы «психологический триллер» или «магический реализм». Психоделика, слипстрим, фэнтези, постапокалипсис, сатира, перемешиваясь, образуют странное, но ядрёное варево. Вдобавок при чтении возникает множество литературных ассоциаций — от Гомера и Данте до Джойса и Кобо Абэ, — хотя, конечно, не факт, что все эти отсылки сделаны автором сознательно.

Хотя фабула романа, в общем-то, проста — умирание человека. Это становится ясно с первых страниц, на которых главгер впадает в кому. Но дальше возникает повествовательная сумятица, способная повергнуть читателя в недоумение. Фокал быстро смещается с несчастного больного на некоего спартанского воина неопределённого исторического периода, который вдруг решает, что Зевс повелел ему пуститься в путь на поиски его божественной дочери Артемиды. А потом фокал переходит на другого персонажа — бессовестного дельца из постапокалиптического города-убежища на Земле, после ядерной войны покрывшейся льдами. Этот мистер Говнальд существует в мире, где «никаких богов и богинь давным-давно нет», а живые завидуют мертвым, и сделал себе состояние, продавая спасшимся от катастрофы людям радиоактивную воду — они же всё равно скоро все подохнут, какая им разница, что пить…

Поначалу совершенно непонятно, что связывает трех персонажей — умирающего в своей квартире нашего современника, ничем не выдающегося, не слишком плохого, но уж точно и не хорошего; спартанца, благородного, но несколько пафосно-фанатичного; и совершенно отмороженного негодяя из далёкого будущего. Первого автор называет «красный», второго — «белый», а третьего — «чёрный». Чередование рассказов о них создаёт некоторую калейдоскопичность, особенно в первой половине романа. Легко могу представить нетерпеливого читателя, который раздосадовано отбросит книгу примерно на её трети, отчаявшись уяснить, что, собственно, происходит.

Ощущение хаотичности повествования усугубляется и недоумением от некоторых несообразностей. Почему недвижный и безмолвный коматозник «красный» видит и слышит всё вокруг него происходящее, включая не слишком благовидные поступки своих домашних? Почему в постапокалиптическом будущем, в котором остатки человечества влачат жалкое существование, тем не менее существуют весьма технологически продвинутые гаджеты, например, «хронофоны», с помощью которых «чёрный» вглядывается в прошлое?

Наиболее загадочен «белый» — отправившийся в неведомое на поиски своей богини спартанец, преследуемый неким инфернальным псом (тут уж широчайший простор для литературных ассоциаций). А «неведомое» — это совершенно безумный путь не только через пространство, но и сквозь время: от античной Эллады, через европейское средневековье, Россию начала XIX века, до современного (годов 90-х примерно) российского города.

В общем, чем дальше по тексту, тем, как говорила Кэрролловская Алиса, «всё страньше и страньше»… Например, бросается в глаза весьма условная историчность этого «спартанца». И дело тут не в нарочитых анахронизмах или несообразностях, вроде срубания дуба коротким мечом, или легкости победы античного гоплита над европейским рыцарем в полном вооружении. Более ставит в тупик то, что «белый» напоминает, скорее, не древнего эллина, а викторианского джентльмена со строгой, но несколько ненатуральной моралью. Он, к примеру, осуждает рабовладение, искренне смущается при упоминании гомосексуальных отношений, до глубины души потрясён историей несовершеннолетней проститутки…

Однако по мере продвижения по страницам романа всё чётче проступает логика авторского замысла, а кульминация окончательно расставляет всё по местам. Это притча, рассказанная негодяем «чёрным» о летящем в небесах самолёте с удивительным экипажем. Его командир даже не управляет воздушным судном, а лишь переключает управление с правого пилота на левого. Левый пилот всегда доставляет на самолёте медикаменты и прочую «гуманитарку», спасает терпящих бедствие и вообще совершает множество добрых дел. Правый же всегда творит беззакония — возит оружие и наркотики, а то и сбрасывает бомбы на мирные города.

Есть ещё занимающийся исключительно обеспечением живучести самолёта бортмеханик и непонятно для чего нужная стюардесса, из-за которой у двух пилотов происходит вечное мужское соперничество.

Но как только в машине что-то ломается и она начинает терпеть бедствие, командир катапультируется, ибо только он имеет доступ к катапульте, стюардесса выпрыгивает с парашютом, который есть лишь у неё, а все остальные благополучно гибнут вместе с самолётом.

Всё более или менее понятно: «Это только кажется, что три… на самом деле всего один». Правый и левый пилоты — позитивная и негативная стороны личности, «Джекилл и Хайд», которые есть во всех людях, а бортмеханик — жизненная сила, регулирующая физические функции организма. То есть путь героя-спартанца — это на самом деле путь позитивного аспекта ГГ из пункта «А», внешней «социальной» личности, до пункта «Б» — скрытого во глубине его существа аморального чудовища. Всё лучшее в человеке накануне его ухода из мира сего стремится разыскать и победить собственное внутреннее зло.

Однако на деле всё отнюдь не так просто — ведь спартанец идёт за Артемидой, которая, как мы помним из древнегреческий мифологии, затравила псами влюблённого в неё смертного юношу. Кстати, один из этих псов, надо думать преследует и нашего спартанца. И кто же такая эта жестокая богиня — в контексте знания о том, что поиски её происходят тоже внутри умирающей личности? Кто такая эта самая стюардесса в самолёте, и зачем она нужна, если из-за неё на борту одни лишь склоки?

В бредовых видениях ГГ богиня эта каким-то образом добралась до постапокалиптического убежища и стала полурабыней-полуналожницей негодяя-дельца. А идущий за ней герой-спартанец застрял где-то в России 90-х, постепенно превращаясь из безупречного бессмертного воина в сияющих доспехах в спивающегося бомжа в грязных трениках.

Как мы теперь знаем, всё это запутанное действо с неожиданными поворотами и постоянными метаморфозами героев — лишь последний спектакль, который умирающий актёр даёт самому себе, сам будучи всеми персонажами, публикой, да и сценой. Об этом в романе сказано прямо: «модернистский театр одного зрителя». Это чуть ли не оммаж Герману Гессе, его «магическому театру», где к финалу романа «Степной волк» герой распадается на десятки самостоятельных личностей.

Впрочем, существует и психиатрическое определение этого феномена — «диссоциативное расстройство идентичности», вполне изученное психическое заболевание. Но может быть, состояние, в котором пребывает герой романа, это единственный для него способ расплатиться с накопленными по жизни долгами?..

И вот ГГ в своей квартире, в глубокой коме, судим своими близкими, провинился перед которыми немало. Здесь разыгрываются сцены, достойные «Вороньей слободки» из «Золотого телёнка». Жена ГГ заводит любовника и спит с ним прямо рядом с коматозным законным мужем (её любовник Володя, кстати, местами напоминает Васисуалия Лоханкина из того же романа Ильфа и Петрова). Сын вымещает на том, что он считает бесчувственным телом отца, старые детские обиды, глумясь над ним и избивая. А внутри главгера судит Кролик.

Сначала кажется, что этот зверёк прискакал из упомянутой уже «Алисы» — тоже довольно-таки страшной книги, где Белый Кролик уводит викторианскую леди из якобы упорядоченного и разумно обустроенного мира в непознанные пространства деструктивного безумия (в котором Западная цивилизация ныне и пребывает). Но, кажется, это не совсем так — Кролик «Истории Болезни» не белый, а серый. И куда же может увести Серый Кролик?..

На самом же деле всё куда проще и страшнее: просто главгер в детстве самым зверским образом убил своего ручного кролика — просто так, следуя каким-то тёмным нутряным порывам. И вот теперь замученное животное становится одним из участников невидимого жуткого спектакля.

Но всё равно никуда не деться от культурных ассоциаций. В данном случае кинематографических, а именно, серии сюрреалистических короткометражек темнейшего Дэвида Линча «Кролики». Переодетые в кроликов люди или же просто люди-кролики в своих уютных квартирах-норках занимаются привычными мелкими делами, ведут беседы и вообще «просто живут». Но периодически в их норки из каких-то мрачных бездн прорывается всесокрушающий иррациональный ужас. Кролики стараются его не замечать, но постепенно зритель понимает, что их жалкий спектакль «обычной жизни» происходит в некоем континууме, который сам Линч называет Чёрным Вигвамом. Попросту говоря, в аду.

Эти коротенькие, снятые за гроши киноистории, способны вызвать куда больший ужас, чем самые дорогостоящие голливудские шедевры хоррора. Ну на то он и Линч… И, в общем, разбираемый роман тоже особо позитива в душах не будит, о чём и предупреждает в аннотации сам автор. Нет хэппи-энда: герой-спартанец, уже не бомж, а вновь Белый Воин, но слишком уж напоминающий какую-то механическую куклу, сражается с негодяем, принявшим образ отвратительного спрута, прямо в квартире, где лежит ГГ. Так сходятся три цвета одной личности. ГГ вырывается из комы и пытается помочь «белому»…, но почему-то в последний момент помогает «чёрному». Умирает «белый», но и «чёрный» убит «красным».

И что же, герой победил? Сомнительно. Он просто умер — на глазах у испытавших чувство облегчения от этого близких, которые видели лишь странные телодвижения вдруг очнувшегося от комы больного. Нельзя сказать, что покойный преодолел своё зло — разве он был прощён Кроликом?.. И нельзя сказать, что зло одолело героя — хоть его Белый Воин и погиб. Но был ли тот и впрямь настолько белым? Ведь в какой-то момент до этого он представал безжалостным и холодным убийцей без малейшего проблеска человечности. А стюардесса в притче о самолёте и правого, и левого пилота обзывала глупцами. Может, таковы они и есть, и все эти альтер эго — лишь пустые маски настоящего человека, который отправился… куда?

И кто же всё-таки Прекрасная дама — Артемида, стюардесса с парашютом, носившая ещё множество других имён?.. В финале она оборачивается крылатым неземным и зловещим существом, увлекающим героя из пошлой его «Вороньей слободки» в пугающие бесплодные и бесконечные пространства. Может, это сама Смерть? Или женский аспект личности героя? Или вообще его душа, которая ведёт его на последний Суд, где станет главным свидетелем и обвинения, и защиты?..

Роман не даёт на это прямых ответов, да, может, оно и не нужно. Похоже, перед нами попытка создать современную «Книгу мёртвых», как и тибетский первоисточник, показывающую предсмертные и посмертные переживания человека — наподобие фильма Гаспара Ноэ «Вход в пустоту». То есть нечто не столько нравоучительное и философическое, сколько описательно-практическое.

Тем не менее, при всей тоскливой безнадёге и трагизме, происходящий в лимбе финал романа открыт настолько, насколько возможно. И это оставляет надежду на то, что в дальнейшем существовании героя может быть и свет, и искупление, и прощение. Ну и во всяком случае «самолёты» с разношёрстными экипажами продолжат летать и дальше, и командовать будет ими несменяемый командир… Кто он и какой во всём этом смысл — ответов на эти вопросы в романе нет. Что справедливо — это же просто «История Болезни».

Безусловно, это очень сильная вещь, которая вряд ли получит значительную популярность у читателей, но хуже от этого не станет. При упомянутых недостатках в построении и некоторой объяснимой одномерности персонажей, написана она превосходно. Прекрасны, например, полные щемящего трагизма истории из путешествия «белого» — умершей от влюбленности в него Алёны из русской деревни и юной проститутки Мурзилки, за смерть которой «белый» страшно мстит бандитам, превращаясь при этом в подобие «чёрного».

Отлична, хоть и тоже саркастически-мрачна, сатира на общество потребления, тотально опошляющее и иссушающее мир, приводя его в состояние, при котором «между богами и сумасшедшими нет большой разницы». Очень впечатляет описание процесса умирания с точки зрения умирающего. А жёсткий и местами лапидарный стиль романа вполне соответствует его содержанию.

Но вот пунктуация, в особенности оформление прямой речи, требуют тщательной корректорской правки.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Последние доминиканцы

Рецензия на роман Светланы Рыжковой и Александра Уралова «Псы Господни (Domini Canes)»

https://samlib.ru/h/husnullin_a_s/domini_canes.shtml

Одно из самых глубоких произведений, встреченных мною в сетературе. И очень достойно написанное. За соавторами стоит множество мастеров подобного жанра, но я, прежде всего, вспомнил «Армагеддон» Стивена Кинга. Линии судеб самых разных людей сходятся в одной точке, и это точка Омега, континуум, в котором сплелись категории греха и прощения, добра и зла, жизни и смерти. Обычные люди поставлены перед вселенскими загадками, которые, казалось, были космически далеки от них, но теперь оказываются на расстоянии вытянутой руки. И загадки эти требуют разрешения, иначе настанет конец света. Но ведь это люди — не боги и даже не демоны. Они пытаются существовать, как и раньше: есть, пить, грешить потихоньку, чуть-чуть творить добро и надеяться на милость и прощение. Но так уже не получится: дьявол в сильном гневе сошел к ним, и теперь от их выбора зависит судьба мира. Или они так думают.

Инвалид детства, страдающий амнезией добродушный увалень, оторва-старшеклассница и романтичная дама бальзаковского возраста оказываются во внезапно возникшем посреди крупного уральского города пространстве-времени, в котором, собственно, нет ни времени, ни пространства — в обычном их понимании. Они видят умерших, а дьявол является к ним во множестве личин, смущая и соблазняя. Они пытаются бороться со злом, но, как и герои Кинга, смутно сознают его природу, поэтому методы их чаще всего не работают. Понимание того, что сатану надо истребить в собственной душе, входит в них тяжело и постепенно, через муки и искушения. И, когда они усваивают урок, им, как и у Кинга, приходит помощь свыше.

Тот же искус проходят и оставшиеся за инфернальным Коконом, от гибнущего в катастрофе президента России, до изучающего жуткое явление бесшабашного и гениального ученого. Понимание проявляется параллельно с развитием катастрофы и, наконец, весь мир осознает абсолютную реальность Армагеддона, где происходит последняя битва добра со злом. А вовлечённые в неё люди и есть подлинные доминиканцы, «псы Господни», которых Бог спустил на Своего врага, он же враг рода человеческого. И у них нет выбора — лишь бы подобраться к врагу и рвануть его своими клыками, пусть у некоторых они стерты и изъедены кариесом. Вот тогда можно умереть, потому что ты сдал свой экзамен перед Богом.

«Претерпевший же до конца спасется». Сатана повержен своим вечным Противником, люди освобождены из плена страшного «нового мира». Наш мир устоял. В очередной раз. Но этот раз был далеко не последний, и свой выбор рано или поздно придётся делать каждому из нас.

Так, по крайней мере, понял книгу я, хотя, возможно, авторы видят её иначе. Некоторые пассажи заставляют заподозрить несколько секулярное отношение к Церкви. Вообще-то идейку, что «дьявол не боится креста», он же людям и подкинул. А чего еще ему бояться? Стрел из подводных ружей что ли?.. Сказано: «Бесы веруют и трепещут». Но очень не хотят, чтобы верили и люди.

Недостатки у текста есть, конечно, Мне кажется, что многовато эпизодических героев, создающих в повествовании некоторый хаос. А рваная структура романа иногда нарушает восприятие.

И меня совершенно не убедили метаморфозы образа Саши. В принципе, сразу становится понятно, что в прошлом этого трогательного дурачка были кровь и смерть. Но всё-таки ждёшь, что это прошлое солдата, а не кровавого и беспринципного убийцы, чуть ли не маньяка. Конечно, каждый может раскаяться, но значение этого слова — «передумывание», то есть, сознательное преодоление зла в самом себе. А потеря памяти лишь сделает злодея злодеем без памяти, но душу его не очистит. Поэтому и сомнительно, чтобы Архангел Михаил, Божий архистратиг, выбрал бы для своего воплощения столь грязный сосуд. Не говоря уж о том, что воплощение — идея отнюдь не христианская.

Несмотря на это, книга очень хороша.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Джедай в пустоте

Рецензия на роман Александо Брежнева «Изгой»

https://author.today/work/106647

С вхождения героя в пустоту начинается этот роман, тем же самым он и заканчивается. И хотя образ зловещей бездны — лишь описание чувств главгера при космическом перелёте, на самом деле он символизирует весь путь героев романа по его вселенной, да и саму эту вселенную.

«Изгой» — вещь на стыке фантастических жанров: космоопера, антиутопия, киберпанк, местами даже напоминающий литРПГ, вставки мистики и хронофантастики. Содержание его также сложное и многосоставное. Это, похоже, тот довольно частый случай, когда автор, которому есть, что сказать, и имеющий такую возможность, старается вместить в одно произведение все по максимуму — свой опыт, мысли, чувства, взгляды, — словно пишет первый и последний роман. Это не плохо — но и не хорошо, потому что делает текст слишком громоздким, сложным, и как следствие, трудночитаемым.

В случае разбираемого романа причиной этому ещё и слишком большие главы, и избыток персонажей (некоторые попросту дублируют свои сюжетные роли), на которых, словно мячик, постоянно перебрасывается фокал — пару раз даже в одной и той же подглавке. Это и множество различных сменяющихся локаций, причём, поскольку пространство романа — огромная галактика, мельтешение разных планет способно вызвать у читателя рябь в глазах. Можно возразить, что примерно то же самое имеет место, скажем, в «Звёздных войнах», но они ведь во многом кич и уж во всяком случае близки к сказке, и всё это придаёт основным фильмам эпопеи некоторый налёт условности. «Изгой» же куда более серьёзен.

Утяжеляют текст и длинные монологи героев, часть из которых оформлена в виде интервью, что приближает художественное произведение к публицистике. Причём эти рассуждения о политике, общественной жизни, религии, медиаиндустрии относятся более не к выведенной в романе «далёкой-далёкой галактике», а вполне к нашему современному миру, что даже не слишком-то и маскируется.

Вообще-то, изложенные взгляды и концепции, а также какие-то важные для вторичной вселенной, но не относящиеся напрямую к сюжету романа вещи можно было бы вынести в приложения, как делал, например, профессор Толкиен со своим Средиземьем. Это способно значительно облегчить текст основного произведения, а значит и жизнь читателям.

Тем не менее роман захватывает — не только интересным сюжетом, незаурядными персонажами, но и потому что в нём ощущаются авторская энергетика, сила и искренность. Это подкупает читателя и вызывает у него сопереживание.

Итак, мы имеем довольно-таки пугающий мир: галактическую политию, состоящую из множества планет, на которых в свою очередь существуют и государства самого разного свойства — от теократий до «демократий», от анархических коммун до жёстких диктатур. Однако над всеми ними и вне их пребывают могущественные корпорации, даже, вероятно, всего одна — некая Галактическая служба. Она и имеет реальную власть, а также пользуются ресурсами всех этих планет.

Более того: все эти планетарные государства есть лишь проекты Galaxy, которые она претворяет в жизнь при помощи войн, мятежей, революций и прочих подобных социальных катастроф. Какие-то проекты успешно развиваются, какие-то выходят из-под контроля и «закрываются» — с большим количеством жертв, как правило.

Всё это слишком сильно смахивает на наш реальный современный мир — по крайней мере, его конспирологическую картину. Тем более что события вселенной «Изгоя» имеют вполне узнаваемые параллели с теми, что происходят на наших глазах в последние годы: война на Ближнем Востоке, СВО на Украине, антиправительственные митинги в России, майдан и другие «цветные революции», создание и падение запрещённого в РФ «Исламского государства», погромы, связанные с движением BLM, президентство Дональда Трампа. А другие могут вот-вот произойти — к примеру, мировая ядерная война…

Однако мир «Изгоя» всё-таки фантастичен, и то, что в нашем реальном мире лишь начинается, а именно тотальная цифровизация, в далёкой галактике уже непреложный глобальный факт. Эта вселенная полностью оцифрована и все события в ней происходят посредством программных прокладок, внедряемых и контролируемых в основном вездесущей Galaxy.

В этой связи следует отметить, что «Изгой» имеет черту, нередкую для киберпанка, реалРПГ и прочих подобных жанров. Причём недостаток это или достоинство, зависит от точки зрения. Я имею в виду неясность соотношения миров реального и виртуального, неочевидность границы, где один переходит в другой. Примерно, как в сериале Джонатана Нолана «Мир Дикого Запада», где герои попадают из физического пространства в цифровое словно бы магическим образом. В «Изгое» тоже зачастую неясно, где кончается реальный мир и начинается компьютерная игра, более того — иногда виртуальность и реальность смешиваются. Например, цифровые двойники совершают заказное убийство или участвуют в государственном перевороте:

«Вы в игре. А игра в нас».

Как так получается, автор не поясняет, очевидно, полагаясь на авторитет третьего закона Артура Кларка:

«Любая достаточно развитая технология неотличима от магии».

Тем более, что и классической «магии» там достаточно: чего стоит только прорыв в мир античных божеств, «огненных».

Хотя такое положение вызывает недоумение и у некоторых героев, заставляя их вплоть до солипсизма сомневаться в реальности мира или даже в собственном физическом существовании. Резоны на то у них имеются: похоже, истинная цель Galaxy — создание глобальной виртуальности.

«Наш конкурент — нынешняя вселенная», — провозглашают адепты корпорации.

Эти кукловоды создают буквально «новую землю и новое небо» — однако с иной стороны, не с той, от имени которой говорит Откровение Иоанна Богослова…

Они даже «раскручивают» проект «второго пришествия», и хоть их «мессия» по имени Баунти в конечном итоге терпит поражение и «закрывается» (самым жестоким образом), дальше речь уже идёт и о «третьем пришествии». А потом, несомненно, будет четвёртое, пятое и так далее. С точки зрения христианина (которым автор явно не является, однако его произведение можно толковать и с христианских позиций), чреда «недоантихристов» рано или поздно завершится истинным антихристом — и всем, что к нему прилагается.

Но, хоть до конца света в этой мрачной вселенной ещё, похоже, довольно далеко, приметы «прекрасного нового мира» уже налицо. Выше сказано о местных политически пертурбациях, которые просчитаны и спровоцированы менеджерами Galaxy. Хотя считается, что «программеры защищали галактику от страшных пиратов, мятежных хакеров и лютых хейтеров», на самом деле диктаторы, президенты, пророки, революционеры и, конечно, простые люди для них всего лишь пешки в глобальной бизнес-схеме. Даже меньше, чем пешки.

Корпорации же контролируют через виртуальные сети и всё развитие, вернее, застой этой цивилизации:

«Нам не дают искать новое, а втыкают через поисковики всегда что-то уже бывшее».

Даже огромный космос становится просто грандиозным срежиссированным шоу:

«Другие планеты и звезды — это просто как новое кино». Как выразился один из персонажей, «звёздное фуфло».

А человек (или вообще разумное существо) в этом дурном спектакле играет весьма жалкую роль: потребителя, для которого в идеале остаются лишь две реальные функции: питание и испражнение, а всё остальное, даже секс и любовь, выносится в виртуальность.

«От тебя нужны уже не человеко-часы, а человеко-жизни».

Короче, человечество в этой вселенной пребывает в состоянии, подозрительно смахивающем на рабство:

«Мы проиграли кукую-то главную, настоящую войну. Теперь военнопленные».

Хотя мало кто ощущает это, наслаждаясь «благами прогресса». Говоря словами Льва Гумилёва об определённых фазах этногенеза:

«Есть времена, когда людям жить легко, но очень противно».

Кстати, не уверен, что автор закладывал это в текст сознательно, но в романе порой слышен отзвук гумилёвских мыслей: например, о негативном мироощущении, признаках этнических антисистем, циклическом восприятии времени в статических обществах и так далее.

Один из героев романа определяет такое положение, как откат человечества к «старым настройкам», временам до появления производящего хозяйства. И правда: люди «Изгоя» ничего не производят — только потребляют то, что им предлагают. То есть они даже не охотники, каким были их далёкие предки, а всего лишь собиратели.

«Охотники», впрочем, тоже имеются, хоть их и очень мало. Во вселенной «Изгоя» вроде бы существуют некие силы, неподконтрольные корпорациям и даже противостоящие им. Природа и цели этих сил неясны, но, по крайней мере, две из них на страницах романа фигурируют: маги и джедаи. К последним относится и главгер по имени Бр (статус ГГ он имеет на том основании, что единственный из многочисленных героев выступает от первого лица).

Но вот кто такие эти джедаи, не очень понятно. То есть ясно, что это некая группировка подготовленных к экстремальным операциям людей, названных так по «Звёздным войнам» — тут вспоминается аналогичная коллизия из романа Сергея Лукьяненко «Танцы на снегу». Однако джедаи «Изгоя» ещё меньше похожи на своих прототипов. Более же всего они походят на космических наёмников и аферистов, проворачивающих различные тёмные дела, включая и убийства за деньги.

Природа джедаев тем менее ясна, что, как выясняется, курсанты джедайской академии попадают туда после смерти, при этом оставаясь как бы в реальном мире, но каким образом это происходит, в романе тоже не прояснено.

«В этой вселенной нет живых и мертвых, тут есть правые и неправые».

Однако с определением, кто тут прав тоже имеются большие проблемы: вообще-то, создаётся впечатление, что никто…

Важная деталь вселенной «Изгоя» — Грань, граница, за которой антиутопический мир, упорядоченный по всем законам маркетинга, словно полки супермаркета, сменяется непредсказуемым естественным развитием событий. Сказано, что «Грань внутри человека», а джедаи — те люди, которые способны за неё выйти. А чтобы понять, станет ли человек джедаем, его подвергают испытаниям, вроде тех, что проходят молодые журналисты, которых использует в своих махинациях Бр.

Маги — тоже довольно загадочная категория персонажей. Похоже, это креатуры старых «огненных» богов:

«Осирис и Исида — красиво. Греческие боги и северные — красиво. А мир от Galaxy — так себе».

С этой точки зрения можно решить, что речь идет о борьбе религии Единого, которую поддерживает Galaxy, с политеистическим язычеством магов. Но в мире «клинического атеизма» и то, и другое выглядит раскрашенным пластиковым муляжом. Да и само по себе сообщество магов тоже слишком напоминает пошлую до воя коммерческую секту со своими корпоративными интересами, декларируемыми благими целями и тёмными истинными намерениями.

Как бы то ни было, Бр (хоть и более из личных побуждений), а также некоторые другие герои, противостоит Galaxy, в конечном итоге в союзе с магами срывая её зловещие планы. Однако лучше от этого не становится: корпорация жива и готовит новые проекты по «упорядочиванию» мира.

Похожим образом человеческая история развивается в романе Энтони Бёрджеса «Вожделеющее семя»: «пелагианская» стадия «свободы и демократии» приводит к разрушению государства, после чего наступает переходная интерфаза хаоса и анархии, а вслед за ней устанавливается тоталитарный порядок «августинской» стадии — причём процесс этот вечен. Однако в контексте «искусственной» вселенной «Изгоя», где исторический процесс контролируется теневыми силами, такая перспектива пугает гораздо больше.

В том числе и главгера — недаром роман начинается с его вхождения в жуткую пустоту, тем же и заканчивается. Он пытается отрешиться от бесперспективной борьбы и повернуть время назад, к моменту, когда он расстался с той, которую считает женщиной всей своей жизни. При этом он использует загадочный инопланетный артефакт — «клитор мира», золотой ключик к которому ему подарил, кажется, сам Зевс. Тут, конечно, можно разглядеть массу литературных и философских аллюзий, однако в сюжетном отношении ситуация более ясной не становится…

В любом случае попытка изменить ход своей жизни терпит фиаско и Бр вновь летит в пустоте. Очевидно, он изначально был обречён на поражение, на стороне каких бы могущественных богов или магов он ни выступал, и единственный выбор, который стоит перед ним: принять правила игры выморочного мира или стать его изгоем. ГГ выбирает последнее, и этот финал и так невесёлого романа выглядит безрадостно.

Подытоживая, можно констатировать, что мы имеем дело с масштабным произведением, поднимающим множество сложных философских, социологических и этических проблем, актуальных для нашей текущей реальности. В целом с этой сложнейшей задачей автор справился — по крайней мере, сумев донести до читателя свои мысли, облечённые в форму художественного произведения.

При помощи литературных приёмов автору удалось создать тревожную и гнетущую атмосферу. Образность тоже на уровне, особенно впечатляют описания военных действий, напоминающие живой гонзо-репортаж военного корреспондента, или галактических бездн, приводящие на ум «Космическую одиссею 2001 года» — и роман Артура Кларка, и фильм Стэнли Кубрика.

Однако большие куски отвлечённых рассуждений, слишком неспешная манера изложения, чересчур подробные пояснения всего и вся, обилие персонажей, подчас необязательных, а также смысловые повторы порядком затрудняют восприятие романа. С другой стороны, многие реалии вселенной разъяснены и обоснованы явно недостаточно, по крайней мере, в глазах не знакомого с этим сеттингом читателя.

Вероятно, впрочем, что после капитальной литредактуры, сокращения, приведения в более стройный вид структуры текста, а также корректорской правки (особенно в части пунктуации или написания слов слитно-раздельно) мы увидим незаурядный образец социальной фантастики.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Страх и ненависть в далёкой галактике

Рецензия на роман Александо Брежнева «Страх»

https://author.today/work/212327

Десять лет прошло после событий романа «Изгой» https://author.today/work/106647, когда его герои сорвали планы монструозной корпорации Galaxy тотально оцифровать всю галактику и всех разумных существ в ней с целью окончательной упорядоченности мира. Однако никакого благорастворения воздухов не настало: дурные игры косплеющих Бога программистов продолжаются. По-прежнему жизнь каждого человека в галактике определяют программы, а наверху всё так же сидят могущественные фигуры, определяющие правила игры. Причём часть из этих циничных новых хозяев мира, как это происходит и в реальной жизни, рекрутирована из тех же самых бунтарей-идеалистов, что боролись против предыдущих «угнетателей».

Всё это вполне соответствует общему пессимистическому настрою дилогии, представляющей мир страшной и бессмысленной виртуальной игрой с подлинной смертью для всех в конце. Однако герои романа продолжают жить и сопротивляться неизбежному.

«Я выберу свободу. А Смерть сама выберет, кому пустить кровь».

В этом посыле заложен неизбежный самоповтор — ведь примерно то же самое происходило и в первом романе. Повторяются также и многие сюжетные ходы, возвращаются старые герои, а на место убывших «за Грань» становятся новые — со схожими сюжетными функциями.

К слову, второй роман, кажется ещё более «населён», чем первый, и столь большое количество персонажей местами ставит читателя в тупик, заставляя припоминать, кто из них есть кто. При этом ещё выясняется, что те герои первого романа, с которыми мы, казалось бы, навсегда попрощались, чудесным образом выжили и продолжают действовать. Это приятно — лучше иметь дело со старыми знакомыми. Со своей стороны лишь выражу сожаление, что автор не «воскресил» ордынского офицера Ратмира — очень фактурного и харизматичного героя, которой прекрасно вписался бы во второй роман. Всё-таки столь удачными персонажами разбрасываться не стоит, а всякие безликие новые Густавы его не заменят.

Продолжая разбор персонажей, должен повторить уже звучавший в первой рецензии упрёк в дублировании их функций. Наиболее яркий пример: главгер Бр и его приятель и коллега Радость. Оба джедаи (кто это такие, говорилось в рецензии на первый роман), оба, в принципе, делают плюс-минус то же самое. И вполне взаимозаменяемы. Получается такой «сдвоенный» ГГ, что порой вызывает недоумение.

Правда, в «Страхе» Радость предстаёт сначала молодым бандитом Радугой из всепланетного криминального сообщества. Читатель понимает это далеко не сразу, и немудрено: образ «волка» Радуги нисколько не напоминает многоопытного джедая из первого романа. Так что, когда неожиданно один обращается в другого, у читателя наступает некий когнитивный диссонанс.

Что касается Бра, игравшего в «Изгое» основную роль, в «Страхе» он тоже единственный выступает от первого лица, но фактически начинает действовать лишь со второй половины романа, а первую — восемь лет по внутренней хронологии — проводит в анабиозе. Есть несколько впечатляющих кусков его видений в этом состоянии, но по большей части в тексте он присутствует лишь в воспоминаниях персонажей. Мне кажется, это сомнительный приём. Примерно то же самое сделал Роджер Желязны во второй части «Хроник Эмбера» — главгер первой, Корвин, к которому читатель уже привык, присутствует в сюжете лишь опосредованно, а во плоти появляется лишь на последних страницах. Ну и закономерный результат: вторая часть «Эмбера» стала куда менее популярна, чем первая.

Возвращаясь к основной интриге «Страха», она вновь заключается в борьбе условного хаоса и условного же порядка, или, как выражаются некоторые персонажи, «Свободы и Безопасности». Условного — потому что в этой вселенной всё заключено в Игре, а реальность постоянно и неуклонно перетекает в виртуальность. Так что заверение Радости: «В этот раз действительно всё будет всерьез», — особого доверия не вызывает.

Автор всё время подчёркивает, что «порядок» устанавливается адептами некоего Единого, но поскольку вселенная эта игровая, божественная сущность данной силы явно тоже имеет цифровую природу. То есть мы имеем эдакого «Вседержителя курильщика».

Как бы то ни было, именно от его имени очередной «тёмный властелин» — на сей раз криминальный деятель и гениальный хакер с незамысловатым погонялом Срок — намерен сделать то, что не удалось в первом романе заправилам Galaxy. Ничего нового в этом нет, разве что основной инструмент, который Срок намерен использовать — страх, который посредством программ внедряется во все людские сообщества и подавляет волю к сопротивлению «порядку».

А устанавливается он, как водится в этом мире, через войну и множество смертей. Основная часть всех этих ужасов происходит в звездной системе, на планетах которой образовались политии, построенные на основе преступной субкультуры. Оставляя в стороне вопрос, возможно ли подобное в реальности, следует отметить, что в чисто литературном отношении сконструированы эти сообщества весьма подробно и добротно — со своеобразными институтами, иерархией, менталитетом, законами и обычаями. Это немного напоминает криминальные сообщества из «Звёздных войн», вроде пайков или хаттов, однако с вполне узнаваемым российским уголовным колоритом. Но вот на фоне драматического противостояния глобальных концепций разборки «бугров» и «вертухаев» выглядят мелковато.

Тем не менее, события развиваются, и вновь, как и в первом романе, происходят жестокие войны, описанные очень ярко и достоверно. Герои борются против новых угроз, хотя в ряде случаев выступают против своих бывших друзей, совершают множество подвигов, героически гибнут за правое дело…

Однако насколько оно правое, не очень ясно. Иногда по ходу чтения складывается ощущение, что наблюдаешь за каким-то «жабогадюкингом», в котором не хочется никому сопереживать (симпатии автора, впрочем, похоже, на стороне адептов «свободы», даже если она заключается во власти криминальных паханов). «На земле» с обеих сторон сражаются такие же грабители и насильники, а сверху их «пасут» могущественные фигуры со схожими до полной неразличимости и абсолютно аморальными установками. С последышами тоталитарной Galaxy борются знакомые нам по «Изгою» маги. В «Страхе» они и их сторонники названы «прогрессистами», что созвучно «прогрессорам». Думается, это не случайность, а и правда оммаж братьям Стругацким. Но ведь прогрессоры — персонажи крайне двусмысленные, и их деятельность, особенно в поздних романах АБС, весьма сомнительна…

«Трудно разделить, где бандиты, где герои».

Так что не очень хочется ликовать по поводу победы «сил света» и установлению на месте приблатнённых группировок некой республики. Вопрос о свободе в этой вселенной остается открытым — а ведь именно её и жаждут герои романа. Но её не будет, пока люди сами не поменяют свои установки — а они этого очевидным образом не сделали: ни после «мини-апокалипсиса» первого романа, ни после его повторения — усилиями джедаев и братков, погибших при этом — во втором…

«Соотношение порядка и хаоса неизменно. Меняется только видимость».

Да и нет в хаосе никакой свободы.

С этой точки зрения герои романа — и великая ведьма Росомаха, и злодей Срок, и джедаи Бр и Радость, и бандиты, солдаты, авантюристы, и простые обыватели — все они лишённые свободы воли винтики некоего грандиозного механизма, которым управляет… А кто им управляет? На этот вопрос роман ответа не даёт:

«Мы верим, что весь этот мир — телевизор, который смотрят звезды».

И всё тут. Или нет?.. В видении главгера, когда он погружается в анабиоз на отдаленном астероиде и попадает в уже знакомую по «Изгою» пустоту, он ощущает нечто — то, что судит его. Хотя, возможно, это просто его совесть.

В любом случае «богостроительство» этого мира закономерно заходит в тупик. В конце выясняется, что драматические коллизии романа, включая войну и подавление человечества вирусом страха, были всего лишь тестом на «выявление иерархического соотношение ценностей Свободы и Безопасности в создании пользователя», проведённом по соглашению двух якобы «противоборствующих» сторон. В общем, никакой это не апокалипсис, и даже не революция, а обычная перезагрузка, и дурное шоу продолжается.

«Зло всегда побеждает», а «горе — это то же самое счастье».

Немудрено, что Бр, прошедший через Врата, в местное посмертие, но имевший возможность вернуться обратно, решил этого не делать. Его тирада: «Мне не понравилось ваше кино. Это не то кино, за которое я платил. Требую выпустить из зала, вернуть деньги за билет и возместить моральный ущерб», — похоже, является и своеобразным авторским манифестом. Однако реальный мир по сравнению с миром «Страха» всё-таки не настолько безнадёжен.

А здесь даже «рай», обретаемый джедаями и братками, столь же виртуален и инфантилен, как и покинутая ими «реальность». Такой вот получается недокатарсис… Эта вселенная смутна, противоречива и неустроена — как и души её обитателей. Да и авторский взгляд на неё, если уж на то пошло. Недаром так упорно и часто цинично герои отрицают любовь:

«Девки их не любят. Они никого не любят, товарищ… Чувак, бабы это как камень, как земля. Она сама по себе никого любить не может».

А к концу вообще выясняется, что любовь играет очень небольшую роль в человеческой мотивации, что установлено упомянутым тестом. И получается, что «мрак и бардак» в данной далёкой галактике с точки зрения апостола Иоанна вполне закономерен:

«В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви».

И страх его уничтожает.

Хотя, наверное, всё-таки автор «Страха» в данном случае играет с гротескным эпатажем, а на самом деле придуманная им вселенная вовсе не столь уж безнадёжна. Ведь, например, чувства, которые Бр испытывает к Чёрной, вполне подлинны, хоть предмет его любви тоже виртуален, «нарисован». Любовь испытывают Радость к Ветке или Лилит к погибшему Волосу — хоть она и предала его идеалы. В общем, надежда для этих людей всё-таки остаётся.

Теперь о технике произведения. В этом отношении оно, как мне показалось, гораздо более читабельно, чем первый роман — в основном из-за того, что автор явно уделил гораздо больше внимания его структуре, отказавшись от огромных глав, состоящих из множества эпизодов. Теперь они сами представляют собой главы, скомпонованные в тематические части. Например, первая — предварительная, объединённая темой смерти и похорон некоторых персонажей — и старых, и новых: галактика хоронит своих мертвецов перед продолжением игры. Дальше всё выстроено так же упорядоченно и логично.

Видно, что теперь автор старался избегать чересчур подробных описаний, иногда чисто технических — хотя эта тенденция по-прежнему местами проявляется. Однако, кажется, и количество действия во втором романе по сравнению с первым сократилось, по крайней мере, складывается такое впечатление. Во многих местах прямой экшен заменён простым пересказом происходивших событий.

Зато прояснены многие реалии. Например, более подробно освещена биография Бра, или выясняется, что джедайская академия (правда, принципы и смысл её существования по-прежнему не слишком понятны) — это структура магов, что по «Изгою» вовсе не очевидно.

Текст изобилует оммажами и аллюзиями — от Данте и Гёте до Егора Летова, Джорджа Мартина и телесериала «Игра в кальмара». Например, мне по-прежнему мерещатся отсылки к трудам Льва Гумилёва. В частности, о негативных концепциях — «мысли, отражённой от вакуума», или о снижении пассионарности в этносе:

«Нам не надо больше героев».

Всё это хорошо, но иногда обильная символика даётся, на мой вкус, слишком «в лоб», хотя такого эффекта можно было бы и избежать, если аккуратно вплетать символы в общий фон. Как, например, делал Булгаков в «Мастере и Маргарите», буквально напичканном историческими, теологическими и философскими аллюзиями, однако читатель, которому всё это не интересно, без специального разбора этого и не поймёт, и, следовательно, не будет отвлекаться от сюжета.

Примерно то же можно сказать и о сатирических вставках, например, «эксперт-пророк» братков — он же пациент психбольницы, или едкий сарказм в описании «того света». Сами по себе вставки эти неплохи, но иногда не слишком сочетаются с общим трагизмом происходящего.

По-прежнему имеется масса отсылок к актуальным политическим событиям, и это хорошо, хотя со временем они будут всё меньше считываться. Но описания боёв останутся очень сильными, пусть и перестанут вызывать ассоциации с той же войной на Украине. Вообще, эти сцены — одна из самых впечатляющих сторон произведения. Некоторые продирают буквально до нутра, вроде той, в которой один из персонажей с диким хохотом и плюшевым медведем в руке бежит среди обезображенных трупов. Или глава об операции по похищению тела лидера планетарного криминального сообщества. Или коллизия самопожертвования Тора, хотя в данном случае пафос несколько смазан тем, что сразу же сообщается, причём подробно, каким образом главгер спас Тора помимо его воли. В чисто сюжетном отношении было бы выгоднее дать читателю какое-то время думать, что тот погиб, а потом сообщить о его спасении, достигнув таким образом не только «слезоточивого», но позже ещё и «вау-эффекта».

К сожалению, финал романа не оставляет столь сильного впечатления, как основной текст — есть ощущение, что автор просто подустал и торопливо старался завершить свой нелёгкий труд. События опять излагаются скороговоркой, фокал смещается калейдоскопично и уже в границах отдельных подглавок, даже по несколько раз, что вовсе нехорошо. Подвисают некоторые сюжетные линии и остаётся множество непроясненных вопросов. Надеюсь, автором всё-таки задумана трилогия, которая придаст этой интересной и тщательно выстроенной вселенной куда большую завершённость.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Кончита, которая дождалась

Отзыв на роман Татьяны Алексеевой-Минасян (Яны Титовой) «Резанов и Кончита. 35 лет ожидания». Москва, «Эксмо», 2012

https://author.today/u/journalist7771

Ассоль не дождалась Грэя… Нет, не так — дождалась, но… Да вовсе и не Ассоль, персонаж выдуманный и неоднозначный. Любила ли она Грэя, или свою мечту об алых парусах, или себя в своих мечтах?.. Донна Мария де ла Консепсьон Марселла Аргуэльо (Кончита) была женщиной из плоти и крови, и прекрасно знала, кого любила. Камергера Российского Императорского двора Николая Петровича Резанова, вовсе уж не похожего на почти карикатурно романтичного Грэя. Тем не менее эта история — подлинная история! — любви юной испанки, дочери крупного колониального чиновника, и вдового русского придворного, путешественника и… скажем, бизнесмена до сих пор не оставляет равнодушными сердца и души людей, повергая в изумление перед великой силой чувств, создающей истории, в сотни раз невероятнее литературных.

Нужно иметь немалую смелость, чтобы писать роман о Резанове и Кончите после того, как эту тему эксплуатировало великое множество литераторов, от Брет Гарта до Пикуля, причём трактовали они ее совершенно по-разному. Судя по всему, молодой писательнице Татьяне Алексеевой смелости не занимать. По крайней мере, хватило изобразить эту историю так, как автору (и очень многим) хочется, чтобы она выглядела — историей любви, а не унылых политических интриг.

Да, в отношении Резанова автор до конца придерживается «презумпции невиновности». Даже находит психологически вполне приемлемое объяснение его собственным письмам, в которых он признается, что обручился с Кончитой по расчету. Автор верит в его великую любовь, а уж в великую любовь Кончиты, которая пронесла ее через всю жизнь, уйдя после смерти жениха в монастырь, и верить не надо — она очевидна. В трактовке Алексеевой это история двух благородных и выдающихся людей, чьи души были притянуты одна к другой через половину земного шара. Их соединило чувство — чистое, беспримесное, да так крепко, что против этой связи бессильной оказалась сама смерть. Автор — женщина.

Сюжет книги держится на двух образах — умершей жены Резанова Анны и Марии Консепсьон. В чем-то они полярны, а в чем-то потрясающе схожи. Герой мечется между верностью умершей и любовью к живой до тех пор, пока в его сознании не возникают эти две женщины, держащиеся за руки и с улыбкой глядящие на него. Тогда он осознает, что все произошедшее произошло в должное время и было правильным. И с этим чувством сам уходит в вечность.

Сложнейшие исторические перипетии, связанные с путешествием Резанова, даны в романе схематично, пунктирно показаны вехи его жизни. Правильно, это не исторический роман и не биография, а повесть о любви. Любовью все оправдывается и все искупается. Любовь Николая к Анне, к детям от нее, к Кончите, его порыв спасти умирающих жителей российской колонии — всего этого достаточно, чтобы он был идеальным героем этой книги. Автор так считает, так и пишет. Простой и прозрачный язык произведения не подразумевает подтекстов и умолчаний. Автор не лукав.

Вообще, роман напоминает простое, четкое и точное стихотворение. Он поэтичен. Поэзией проникнуты сцены у моря, когда герой первый раз понимает, насколько прекрасна Кончита, и потом, когда она — «не Ассоль» — вглядывается в безбрежные воды, уже зная, что никогда не появится на горизонте парус долгожданного корабля. И еще через весь текст проходит образ дороги, вообще типичный для автора. Движение к цели для нее, как и для ее героев — все. Движение — это и долг, и честь, и жизнь. Но путь продолжается и за гранью жизни. В последней главе умирающая пожилая монахиня Мария видит перед собой стремящийся в бесконечность сибирский тракт, и из снежного серебра возникает идущая к ней фигура. Это ее потерянный любимый, которого она все-таки дождалась. Автор — христианин.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Между волшебством и человечностью

Рецензиня на роман Ольги Морозовой «На плечах добра и зла»

https://author.today/work/324214

Приятное женское городское фэнтези о тайном сестринстве ведьм, написанное под явным влиянием «Дозоров» Лукьяненко. Казалось бы, ничего оригинального — таких произведений, причём самого разнообразного качества, полно и в Сети, и на книжных прилавках.

Однако, помимо достаточно высокого уровня исполнения, этот маленький роман (или большая повесть) привлёк меня двумя заложенными в нём конфликтами. Первый: между людьми и практически бессмертными ведьмами и богами. Дилемма эта весьма актуальна для главной героини, молодой ученицы ведьмы, которая сомневается в своём предназначении. Дело в том, что настоящие ведьмы обретают полные силы и фактическое бессмертие лишь через полный отказ от любовных отношений. Секса, правда, это не касается, более того, он им необходим: для продления статуса ведьмы каждую ночь на Ивана Купала её должен «коснуться» мужчина. Но опять же без всякой любви. К счастью для читателя, тему «нетрадиционных» отношений автор игнорировала.

ГГ, влюбляющуюся по ходу действия в парня, это категорически не устраивает. Однако манит её и жизнь колдуньи, тем более что её оккультные силы велики.

«Я научусь быть человеком и ведьмой одновременно», — провозглашает она.

Удастся ли ей это, читатель узнаёт в финале повести.

Второй конфликт: между укоренённой в веках колдовской традицией — эту сторону представляет наставница ГГ Зоя; и «новыми веяниями» в волшебстве, развившимися в обществе потребления — этот подход олицетворяет интернет-коуч Иштар. Несмотря на статус древней богини (хотя на самом деле это не совсем так, но не будем спойлерить), она типичная современная успешная «инфоцыганка» со всеми соответствующими атрибутами.

Антагонизм этот подчёркивается не только противопоставлением ведьминских групп — учениц Зои и Иштар, — но и города и лесной деревни, интернета и реальной жизни. Симпатии автора явно на стороне консерваторов, хотя и те временами не чужды «новшеств», что проявляется, в частности, в образе Пана (который тоже не совсем античный бог). Тем не менее именно ему принадлежит афоризм:

«Времена всегда одинаковые».

Это возражение на тезис «модернистов», что, мол, на дворе XXI век и ведьмовство тоже должно «прогибаться под изменчивый мир». Таким образом из фантастического антуража этот конфликт делает отсылку на вполне реальные общественные тенденции, с которыми мы сталкиваемся ежедневно…

Собственно, второй конфликт служит естественным продолжением первого, ибо, если «традиционалисты» полагают своим предназначением помощь людям в различных нуждах — например, поисках любви или своего места в мире, то для «модернистов» люди — лишь дойные коровы, а временами игрушки. То есть мы имеем всё то же противостояние человечности и её отрицания.

Это интересно и заставляет читателя с увлечением следить за перипетиями сюжета. Тем более, что стилистика текста вполне достойна, читается он легко, а большая часть персонажей выписана тщательно, так, что они получились яркими и выпуклыми. Вдобавок во многих местах повесть имеет симпатичный поэтический флер, особенно в описаниях природы и колдовских ритуалов. Есть и отличные драматические моменты, вроде сцены расставания ГГ с её возлюбленным перед ночью Ивана Купалы. Сцена эта, кстати, связана с интересным финальным твистом.

Есть, однако, и критические замечания. Например, касающиеся логики данной фэнтезийной вселенной. Ведьмы помогают пребывающим в затруднении людям — прекрасно. Но по каким критериям они отбирают своих «подопечных»? Ведь помощь, как видно из повести, происходит отнюдь не по щелчку пальцев — это порой длительный и сложный процесс, отнимающий у ведьм довольно много времени. А их самих мало, и очевидно, что всем «страждущим и обремененным» они помочь не в состоянии. Так что же, получается, их выбирают «методом тыка»?.. Или как-то иначе? Но тогда следовало бы обозначить это в тексте.

Более всего замечаний к структуре произведения. Джорджу Мартину, при безразмерности его эпопеи, можно непрестанно менять локации и смещать фокал с одного героя на другого. Но тут мы имеем дело с относительно небольшим текстом, в котором, тем не менее, эти смещения происходит с калейдоскопической скоростью, провоцируя у читателя хаотичность восприятия.

И речь не всегда даже о персонажах первого плана, но и о проходных, чьи истории имеют лишь косвенное отношение к основному сюжету. Такое мельтешение порой вызывает недоумение. Например, вдруг по ходу повествования появляется некая Доляна, о которой больше не сказано ничего, а кто она такая и какую роль играет, становится ясно лишь в следующей главе.

Недосказанность чувствуется и при смещении фокала с одного героя на другого. Скажем, долго пытаешься понять, к чему в повести Морена — молодая ведунья из древней деревушки, и как её история связана с сюжетом. Кто она такая, драматически раскрывается ближе к финалу, и это правильно. А вот то, что все эпизоды с её участием — сны ГГ, становится ясно далеко не сразу.

Линии некоторых других персонажей подвисают, как, например, у Дженни, яркой и интересной антагонистки, ученицы Иштар. ГГ одолела её как-то слишком быстро и легко, и та тут же навсегда исчезает со страниц повести, что вызывает некоторую неудовлетворённость.

Сюжет часто развивается торопливо, как бы впопыхах — очевидно, тоже из-за ограниченного объёма. По этой причине у читателя может возникнуть недоверие к происходящему, а это нехорошо. Есть, например, классическая шероховатость произведений такого рода: ГГ как-то сразу и без удивления вступает в волшебный мир, без особых эмоций принимая, что её старушка-соседка на самом деле могущественная бессмертная ведьма. Даже в начале романа, когда в квартиру к ГГ залетает огромная говорящая летучая мышь, позже оказывающаяся ещё одной ученицей Зои, героиня особенно не удивляется и сразу вступает с ней в оживлённую беседу — словно ничего необычного не случилось. Можно было ввести хотя бы предположение ГГ, что всё это происходит во сне, тем более что дальше оно-таки прозвучит.

Образы героев развиваются и видоизменяются слабо — с начала и до конца они в основном действуют, согласно сразу определённым характеристикам. Это нормально в коротком рассказе, но для более объёмного произведения не полезно.

Ну и из мелких придирок. Вызвал некоторое недоумение эпизод, когда перед одной из героинь закрываются двери храма на Пасху. Они, вообще-то, после того, как крестный ход выходит из храма, остаются открытыми всю Пасхальную ночь. Может, конечно, тут имела место какая-то мистическая аномалия, но из текста это неочевидно.

Имеются некоторые проблемы со знаками препинания — кое-где, например, лишние запятые или отсутствие пробела перед тире.

Но, несмотря на всё это, в целом, как уже сказано выше, повесть порадовала. Лично я с удовольствием прочитал бы её продолжение — тем более, что финал не оставляет ощущения полной завершённости истории.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Печальная любовь у колдовского озера

Рецензия на роман Ольги Морозовой «Прощай-озеро»

https://author.today/work/340793

Роман — вернее, если принимать во внимание объём, скорее, повесть, служит продолжением уже разобранного мною произведения «На плечах добра и зла» https://author.today/reader/420437/3915991. Однако, несмотря на некоторые сюжетные связки, значительно отличается от него — и по содержанию, и по структуре. Что касается последней, если в «На плечах добра и зла» повествование велось двумя основными таймлайнами, и история колдуньи старых времён переплеталась с рассказом о её современных коллегах, то «Прощай-озеро» — классическое обрамлённое повествование. Трагическая история молодой деревенской ведьмы Рузы и юноши Прощая даётся последовательными флешбэками в основном сюжете о группе друзей — современных студентов некоего гуманитарного факультета.

Впрочем, как и в первой повести, и здесь небольшими вставками проходят стихи, выдержки из книг по фольклору и оккультизму, а также более мелкие истории, вроде сочинённой ГГ миниатюры про «вагонного», похоже, навеянной советским фильмом «Чародеи». Здесь стоит, кстати, похвалить хорошую фактологическую подготовку автора, весьма подробно и компетентно описавшего различные оккультные обряды, народные обычаи, и даже практические аспекты кладоискательства.

Структура «Прощай-озера» выглядит удачнее. «На плечах добра и зла» я критиковал за калейдоскопическую смену фокала, порой ставящую читателя в тупик. В сиквеле же печальная повесть деревенской любви передаётся через рассказы персонажей — в основном русалки, и этот проверенный временем литературный приём в очередной раз доказывает свою эффективность. Недоумений у читателя не возникает: современность есть современность, и в ней действуют основные герои, периодически слушающие историю с продолжением о временах стародавних. А когда история эта ближе к концу выходит в реальность и сливается с основным сюжетом, выглядит такой ход достоверно и естественно.

Что касается основной фабулы, то, если первая повесть напомнила мне городское фэнтези о действиях в современном мире тайной организованной группы магов: яркий пример такого рода литературы — «Дозоры» Сергея Лукьяненко, то «Прощай-озеро» имеет отчетливый привкус подростковой приключенческой литературы. Занятые поиском клада юные герои — это прямо Марк Твен, а если вспоминать литературу отечественную — Анатолий Рыбаков, к примеру. А то, что герои повести всё-таки достаточно взрослые молодые люди, просто подчёркивает, что эти студенты на самом деле ещё полудети, верящие в чудеса.

Таким образом, если первая повесть имеет достаточно «взрослый» тон и поднимает актуальные для взрослых людей проблемы, то сиквел получился гораздо более лёгким, во многом относящимся к подростковой литературе (хотя и не совсем). Потому, наверное, не стоит слишком упрекать автора, например, в том, что герои как-то слишком легко принимают то, что оказались причастными к делам магии. Они ведь в силу своего возраста ещё совсем недавно верили в Деда Мороза, так что знакомство со старым бездомным домовым и прочими потусторонними существами — берегиней, русалкой, древней колдуньей, живущей ныне в образе бродячей кошки — и не должно вызывать у них такого же шока, как у более зрелых людей.

Хотя меня несколько удивило, что ребята не знают, например, что такое Грааль — неужели не смотрели хотя бы первый фильм «Индианы Джонса»? Или «Код да Винчи» не читали или не смотрели? И несколько странно, что они потрясены, узнав, что их подружка-русалка на самом деле умершая девушка — главгероиня Полина об этом потом вспоминает, но уж она-то, интересующаяся магией и различной фольклорной нечистью, должна была понять это сразу же. Впрочем, может быть, это издержки информационного поля, в котором существует поколение зумеров.

Вообще-то, на мой взгляд, раскрытие русалки как девушки из её же рассказа, хотя это должно быть интригой почти до самого конца, да автор явно и старалась так сделать, для читателя происходит гораздо раньше и как-то резковато, не постепенно. А вот герои долго остаются в неведении этого обстоятельства, хотя дело, общем, очевидное, что вызывает у читателя некоторое раздражение недогадливостью ребят.

Ещё один немаловажный аспект повести — «учебный». Хотя это не чистая «академка» — рассказ об учениках магической школы, «творческий» факультет, на который поступили герои, как-то сразу вызывает подозрения в этом отношении. Тем более, что и среди его сотрудников полно различной нечисти, которая вполне уютно там себя чувствует. А к концу повести автор подтверждает подозрения читателя — да, на факультете предварительно готовят будущих магов. Потому жертва главной героини Полины, отказывающейся от предназначения колдуньи, и выглядит ещё более серьёзно. Кроме того, это теснее связывает «Прощай-озеро» и «На плечах добра и зла», главная героиня которой Вера тоже сделала подобный выбор. Поэтому очень к месту присутствие Веры и в сиквеле в качестве второстепенного персонажа, дающего советы и помогающего героям.

Однако выше уже сказано, что по проблематике вторая повесть значительно отличается от первой, хотя их действие и происходит в той же самой авторской вселенной, и объединено той же Верой. Здесь, в отличие от первой, мы не найдём, например, противостояния традиции и современного потребленческого мировосприятия, антагонизма между людьми и магами, магами и богами, раздоров в магическом сообществе. Конфликты «Прощай озера», я бы сказал, камернее, но и как-то добрее — ребята не только ищут и находят зачарованный клад, но и пытаются помочь семье, многие поколения несущей проклятие из-за злодейства одного из предков, или несчастной русалке, или своей подруге, замученной тираном-отцом.

Любовные линии в обрамлении, конечно, тоже присутствуют — а как без них в женском фэнтези, — но столь важной роли, как в первой книге, не играют. Большая часть романтики сосредоточена во внутренней повести о Рузе и Прощае, что, наверное, правильно.

Но всё это делает «Прощай-озеро» и менее сложным произведением, чем первое, в какой-то мере лишая его глубины и перспективы. Это не хорошо и не плохо — просто две книги из одной вселенной решают разные художественные задачи.

Однако вот противопоставление города и естественной среды, природы, есть и в этой книге. И вообще, когда герои из своих институтских аудиторий или городских квартир попадают на берег печального Прощай-озера, в которое впадает речка Руза, или приходят на старинное кладбище, чтобы пообщаться с давно умершими людьми, они словно бы переходят в иное измерение мира, в иносуществание. В какой-то степени становятся другими людьми, причастными к оккультным тайнам. И ещё в этих отрывках тоже чувствуется поэзия, за которую я хвалил и первую вещь.

В остальном стилистика вещи не хуже, чем у первой, написано она чисто и ясно. Диалоги тоже вполне гибкие и живые, да и ещё и содержат солидную долю полезной для сюжета информации. Однако мне не хватило ярких драматических эпизодов, которые запомнились мне по первой повести. Они, конечно, есть и здесь, по почему-то не производят столь сильного впечатления. Хотя, возможно, это ощущение возникло от того, что и само по себе «Прощай-озеро» не настолько остродраматично, как «На плечах добра и зла».

Что касается конструкции авторский вселенной, во второй повести об этом сказано немного, что и понятно — основные её реалии изложены в первой, а в сиквеле о них лишь вкратце напоминает Вера. Зато в «Прощай-озере» я не заметил подвисших сюжетных линий, как в первой повести, может быть, потому, что их тут и гораздо меньше.

При этом мы наблюдаем в «Прощай-озере» личностный рост героев, их взросление, что приближает его к традиционному роману воспитания. Сами же образы персонажей ярки и обладают индивидуальными узнаваемыми чертами. Особенно хорошо получились представители нечисти — одновременно комичные и таинственные, а порой даже источающие ощущение опасности.

Позитивный финал с возвращением русалки в мир живых в значительной мере купирует трагическое впечатление от вставной новеллы.

Подводя итог, можно констатировать, что «Прощай-озеро» — симпатичная, изящная и интересная жанровая вещица, с прекрасным балансом приключений, романтики, тайны, драматизма и юмора.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Серпом по магической нечисти

Рецензия на роман Константина Нивского «Серп властителя»

https://author.today/work/323060

Давно мне уже не доводилось рецензировать столь захватывающее произведение, сожалея о том, что оно не завершено, обрываясь буквально на середине главы, и я пока не могу узнать, что произойдёт дальше. При этом автор явно не ставил перед собой каких-то глобальных целей: к примеру, донести своё мировоззрение, осветить философские вопросы или наставить читателя в каких-либо истинах. Он просто превосходно рассказывает историю — не такую уж оригинальную, но крайне интересную. Попросту говоря, данный роман есть ровно то, что он есть — что предусмотрено его жанром: тёмное фэнтези меча и магии. Однако добросовестный подход к задаче и несомненный литературный талант автора делает «Серп властителя» произведением незаурядным.

Как ни странно это прозвучит для фантастики о магической вселенной, главное, что отличает эту вещь — строгий и жёсткий реализм, напоминающий суровую военную драму. Вспоминаются даже советские романы о Великой Отечественной, например, Владимира Богомолова или Владимира Карпова — о совсем молодых, только начинающих жить, людях, попавших в жестокую фронтовую бойню. Весьма актуальная тема и для нашего времени…

Впрочем, есть параллели этому роману и в классической научной фантастике. Мне, например, отдельные места живо напомнили «Звёздный десант» Роберта Хайнлайна — несмотря, опять же, на очевидную разницу между космооперой и магическим фэнтези. И тут тоже молодой солдат из воинской элиты, хорошо обученный, но совершенно неопытный, обнаруживает, что условия настоящего боя очень сильно отличаются от учебного. И тут он допускает серьёзные «косяки», которые на войне оборачиваются реальными смертями его боевых товарищей. И потому он несёт от командиров суровое наказание — не мести ради, а для преподания ему урока на будущее.

Урок ГГ запоминает и, надо полагать, в процессе роста над собой станет настоящим воином. Хотя, конечно, сюжет может повернуться как угодно — написанная часть не даёт достаточно оснований для того, чтобы делать какие-то прогнозы о его дальнейшем развитии. И это хорошо — слишком часто сюжетные повороты такого рода литературы грешат скучной предсказуемостью.

Итак, мы имеем довольно традиционную фэнтезийную вселенную, повествование о которой не обладает некоторыми достоинствами мастеров тёмного фэнтези, к примеру, эпическим размахом Мартина или зловещей изощренностью Муркока, но берёт иным. А именно, мрачной стильностью антуража, сюжетной напряжённостью, грамотно выстроенным саспенсом и достоверностью персонажей.

Однако реалии авторской вселенной прописаны не слишком подробно: каким образом устроен этот вторичный мир, читатель пока ещё понимает смутно (хотя следует в очередной раз напомнить, что роман не закончен). Мы наблюдаем некое государство, кажется, с аристократическим типом правления, воюющее с другой державой — у меня сложилось о ней впечатление, как о теократии, но я могу ошибаться. Обе стороны широко используют в войне магов и людей, способных с ними взаимодействовать в паре.

Таков и только что выпущенный из военной академии главгер Брайд, сын весьма влиятельного в этом государстве сановника. При этом, в силу каких-то пока не слишком понятных соображений сильных мира того, Брайд попадает на службу не в одну из элитных военных частей, а в Орден Серпа ревнителей. «Серпы» занимаются зачистками театра военных действий от вредоносных магов противника, а также поддерживающих их местных мятежников-коллаборационистов. Методы, которые орден при этом применяет, создают ему в войсках и обществе весьма зловещую репутацию. Короче, аналог СМЕРШа в мире магии,

То есть мы видим довольно частую в подобных социальных драмах завязку: дворянин попадает в жандармский корпус. Или мечтающий о боевых подвигах юнец определяется в контрразведывательное подразделение, как в том же «Моменте истины» Богомолова. Сначала он воспринимает это как наказание, ссылку, полагает, что его заставили заниматься «грязным делом». Но постепенно до него начинают доходить и важность этой деятельности, и специфические нюансы новой работы.

Следует особо отметить, что автор, в отличие от многих других, бравшихся за подобную тему, совершенно не склонен осуждать «серпов» и рисовать их исключительно чёрной краской — хотя при этом не отворачивается от творимых ими жестокостей. Но всегда получается, что совершаются те в силу суровой необходимости. Убеждается в этом и главгер, из жалости отпустивший во время облавы маленькую девочку, что позже оборачивается засадой на отряд и гибелью работавшего с ним в связке его первого мага-эвоката.

Зверями изображены более враги — культисты-дахака: просто какие-то маньяки, с инфернальной жестокостью вырезающие крестьян целыми деревнями. Это порой выглядит даже каким-то перебором, однако, надеюсь, далее столь безумная жестокость тоже получит своё обоснование. При этом многие местные жители, судя по всему, им сочувствуют и ненавидят правительственные войска, что весьма странно, хотя опять же может быть объяснено в дальнейшем.

Вообще, как сказано, структура этого мира не очень ясна: непонятны взаимоотношения государств, причины войны, что, собственно, представляет собой враждебная Тангата, да и многое другое. Может быть, повторюсь ещё раз, дальше об этом будет рассказано, а может, автора просто не слишком увлекает конструирование вторичного мира. В любом случае даже уже в написанной части обо всём этом можно было бы рассказать более подробно. Тем более, что автор явно умеет ненавязчиво вплетать такую информацию в сюжет, как делает это, подробно рассказав о культе Дахака Кабар в ходе допроса Брайда, дав все необходимые сведения в его ответах следователю.

Впрочем, дальше спойлерить не стоит — мне бы хотелось предоставить читателям этой рецензии возможность тоже сполна ощутить удовольствие от крепкого и захватывающего сюжета. Напряжение от него возрастает по ходу повествования неторопливо, но неуклонно, и сам не замечаешь, как с головой погружаешься в приключения героя.

Отличный, ясный, местами даже чеканный слог и по большей части железное обоснование происходящего благоприятное впечатление от чтения лишь усиливают.

Очень понравилось также яркое описание боев и применения боевой магии (магия крови и действия парной связкой лэт-эвокат, кстати, придуманы достаточно оригинально). С одной из таких драматических и напряжённых экшен-сцен роман и начинается.

На высоте также и диалоги — они совсем не «картонные», именно таким образом в реальности и разговаривают люди. Причём во всех случаях манера беседы вполне соответствует актуальным обстоятельствам.

Что касается героев, в самом начале мне они показались несколько на одно лицо, недостаточно индивидуальными. Однако по мере чтения они — даже второстепенные — прекрасно раскрываются и становятся вполне узнаваемыми. Хорош главгер Брайд — неопытный и иногда несколько наивный, но умный, наблюдательный и смелый парень. Отлично показана его второй маг-эвокат — ершистая и острая на язык Тайлисс, за которой без особых объяснений и лишних слов ощущается трагическая история. Суровый и желчный в силу своего тяжкого военного бэкграунда командир «серпов» Гвинн; имеющий огромное влияние на судьбу ГГ таинственный могущественный серп-легат Энфис; жуткий и запредельно сильный маг Ниранн Вирок, глава сектантов-дахака, и прочие тоже нарисованы впечатляюще. Даже третьестепенные персонажи, вроде оруженосца Брайда Гронви, выглядят живо и симпатично.

В общем, при написании рецензии я честно старался выполнить свой долг перед автором, указав на недостатки произведения — и почти не обнаружил таковых. Ну, есть немного, конечно. На некоторую небрежность и скудость в описании реалий авторской вселенной я уже указал. К этому примыкает пёстрая россыпь придуманных автором терминов, которые вводятся сразу, без всяких пояснений, какой именно смысл стоит за всеми этими цепторами, лэтами, эвокатами, приорами. Кое-какие из них мне до сей поры непонятны. Надеюсь, автор пойдёт по пути также очень любящего изобретать для своих миров заковыристые словечки Брэндона Сандерсона, по окончании романа снабдив его словариком, или же сделав подстраничные примечания. А может быть более явственно раскроет их в тексте.

Прочие замечания — скорее, мелочи. Например, мне показалось некоторой сюжетной игрой в поддавки то обстоятельство, что Тайлисс как-то слишком удачно знает командира отряда дахака Виная, который, в свою очередь, был учеником главгада Вирота. Что дало пленённым врагами героям ценную информацию, именно тогда, когда они в ней особенно нуждались.

Но всё это частности, которые легко удалить при литредактуре. Как и большое количество лишних запятых — недостаток, исправляемый корректором. В любом случае я буду с нетерпением ожидать продолжения романа и обязательно прочту его до конца,

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

В тёмном мире магии и шпионажа

Рецензия на роман Константина Нивского «Эмиссар Амеронта»

https://author.today/work/352375

Роман продолжает разобранный мною ранее «Серп властителя» https://author.today/work/323060, однако является отдельным полноценным произведением, а в некоторых деталях даже значительно отличается от первого. Это по-прежнему история в жанре тёмного фэнтези, разворачивающаяся в магическом мире. Но «Эмиссар Амеронта» по настроению и антуражу более склоняется не к боевой фантастике, а шпионско-криминальному триллеру с конспирологическими твистами и персонажами-перевёртышами.

При этом очевидно и развитие главного героя — теперь Брайд, в «Серпе» предстающий зелёным кадетом, а позже — молодым неопытным солдатом, становится на наших глазах уверенным в себе суровым воином. Он в значительной степени растерял идеализм и наивность, погружение в сложные политические интриги научило его, что «всё не то, чем кажется». Он обрёл жёсткость, непреклонность, временами даже жестокость и определённый цинизм. То есть те качества, без которых в его мире и на его месте выжить невозможно.

«Брайд уже понял, правила всегда будет назначать тот, кто может это делать. Кто забрал, завоевал, выгрыз себе такое право. А значит их ценность весьма сомнительна. В мешок и с обрыва».

Брайд волею всесильного «серого кардинала» серп-легата Хэдина Энфиса становится командиром особого отряда, «эмиссаром Амеронта», призванным бороться с нечистой магией Тангаты. Причём противники его тоже претерпевают некоторые изменения: если в первом романе это были в основном культисты-дахака, то теперь — некая новая очень сильная генерация магов, Оракулы, к которым ГГ в самом начале книги попадает в плен — впрочем, ненадолго. Никуда не делись, однако, и старые добрые дахака — к ним Брайд попадёт в плен в конце второй книги…

Командирство Брайда в его группе, впрочем, весьма условное:

«Теперь он — эмиссар Амеронта, в его подчинении два мага, два цептора, один из которых вообще оптимат, а другой дознаватель и несколько грантов. В подчинении, правда пока сомнительном, но всё-таки. А на сладкое настороженность командиров, опаска солдат и полная растерянность самого эмиссара, которую так, оказывается, трудно скрывать. И над всем этим воля Серп-Легата».

Избегая больших спойлеров, можно сказать, что интерес и снисходительность серп-легата к ГГ обусловлены природными способностями Брайда. Впрочем, то, что «Сила Крови» лэтов сродни магии, с которой они борются, открытие невеликое — это было понятно с самого начала. Коллизия напоминает «Обитаемый остров» АБС, где подавляющая «выродков» элита сама сплошь состоит из этих самых «выродков». Более интересна конкретика: какими именно потенциальными способностями владеет главгер, что делает его настолько ценным для тёмных планов и серп-легата, и магов Тангаты?.. Сразу скажем, что вторая книга, хоть и проясняет ряд подобных вопросов, до конца всё не раскрывает.

Нельзя сказать, что эта свистопляска вокруг молодого человека, который сначала хотел лишь честно служить своей стране, как делали его предки, тому очень нравится. Но он уже понял, что эту игру, правила которой придумывает не он, следует принять. При этом, хоть и остаётся верным присяге солдатом, не забывает и себя, больше не бросаясь безоглядно исполнять любые приказания начальства.

«Принимай, что дано и делай так, как нужно тебе… В нашем мире нельзя полагаться на других, только на себя самого».

Именно поэтому ГГ учится не доверять никому — и у него есть на это все основания. Впрочем, как выяснится, он всё-таки не уследит предательства со стороны очень близкого человека… Он жёстко утверждает свой авторитет в отряде и вообще среди сослуживцев, не все из которых готовы мириться с карьерным ростом «выскочки». Не чурается жестоких поступков: отдаёт на пытки некоторых подчинённых, лишь заподозрив их в измене. Одёргивает посмевших перечить ему, чётко очерчивает рамки отношений с Тайллис, когда выясняется, что его эвокат подотчётна не только ему…

С другой стороны, не боится ГГ противостоять и начальству, даже серп-легату, который имеет на него свои планы, оставляя таким образом Брайду пространство для манёвра в служебных отношениях с ним. Чем ГГ и пользуется, в частности, игнорирует некоторые приказания Энфиса, что иной раз выглядит, как измена. Тот, впрочем, похоже, не слишком-то этим разгневан, да, возможно, и ожидает от протеже такого поведения — с этим многозначным персонажем никогда ничего точно не скажешь, и именно из-за этого серп-легат вызывает повышенный интерес у читателя.

«Я хотел бы знать, Серп-Легат, почему я до сих пор не казнён или не сослан в рудники? Раз уж вы решили быть откровенны…»

«Не настолько, Брайд, — усмехнулся Энфис. — Ваша жадность к знанию восхищает. Но всему своё время. Вы мне нужны сейчас полным сил и если не лишённым сомнений, но хотя бы отложившим их до поры».

Усложняются в глазах читателя и отношения ГГ с другими людьми, к примеру, отцом — главнокомандующим Амеронта маршалом Бринэйном. Они тоже весьма непросты:

«Одобрение отца, ради которого раньше он готов был очень на многое, теперь почему-то оставило его равнодушным. И даже одобрение маршала Амеронта тоже не вызывало ничего, кроме чувства неловкости и желания побыстрее закончить этот разговор и эту встречу. Формальность. Всё это просто формальность. Могло ли быть иначе? Да вряд ли. Уже вряд ли».

Однако когда в какой-то момент перед Брайдом возникает выбор: остаться до конца верным долгу Серпа или прикрыть отца от закона, он выбирает второе, и вряд ли читатель его за это осудит.

В любом случае роль Брайда — и как фигуранта запутанной местной политики, и как персонажа романа — делается всё более значимой. При этом парадоксальным образом «усыхает» его самостоятельность: он во многом уже пешка, хоть и очень важная, в шахматной партии сильных мира сего. И сам это прекрасно понимает, и пытается вырваться из этой зависимости — без ущерба для себя и близких.

«Я всё больше не свою жизнь живу, а как будто… мной живут».

«Как справиться с чувством, что ты уже вроде и сам как те эвокаты — орудие. Заточенное под эффективную службу и иногда нуждающееся в починке».

В общем, похоже, из ГГ романа не получится полностью посвятивший себя общественному делу функционер, для которого не существуют ни личные привязанности, ни человеческие отношения, ни мораль — лишь долг и польза делу. Что-то вроде заговорщика Лютена Раэля из мира «Звёздных войн». Брайд, очевидно, и дальше станет поступать так, как велит ему внутренний компас. И этот двойственный образ действий: с одной стороны верного и эффективного Серпа, с другой — набирающего силы мага, только начавшего понимать, на что способен, делает фигуру главгера крайне привлекательной, побуждает с неослабевающим интересом следить за его действиями.

Однако и прочие персонажи тоже не страдают блёклостью и плоской «картонностью». Уже упомянут серп-легат Энфис, не менее ярок, сложен и противоречив образ Тайллис, чья мотивация, впрочем, становится более понятной. Радуют в этом отношении и многие другие фигуры романа. Например, маг-уголовник Риган Рош Змейка, часто играющий роль трикстера (и вызывает симпатию решение Брайда не исполнять прямого приказа серп-легата о его ликвидации). Или оборотень Тахори, принадлежащий к древней расе Старших:

«И магов ненавидит, и охотников за ними не меньше. Оттого и не до конца честен, и никогда честен не будет. Служить будет из-за клятвы, а вот откровенничать нет».

Коллизия со Старшими, кстати, заставляет вспомнить мир Льда и Пламени Джорджа Мартина.

По-прежнему хорош таинственный, скрытный и явно опасный криптор Бракс — для ГГ «не враг, но и не союзник». Отдельно следует упомянуть Келлу Кавири, с которой автор, очевидно, прислушавшись к мнению читателей-дам, таки организовал Брайду романтические отношения. Однако просто в его книгах ничего не бывает, и в этой любовной истории многое тоже «не то, чем кажется»:

«Доверять красивой и умной женщине — затея крайне неблагоразумная».

Углубился, стал более фактурным и структурированным вторичный мир (только вот словарик местных терминов в конце первой книги теперь кажется явно неполным). Это касается и «общественно-политических» реалий, и истории. Например, логично и убедительно показана сложная схема функционирования имперской властной системы — очень старой, громоздкой, долго складывающейся, порядком бесчеловечной, местами неказистой, но эффективной. Сложнее выглядит и общество антагонистов Тангаты, те же дахака, которые, оказывается, не только изуверы-фанатики, но и наёмники для тёмных дел, наподобие ниндзя:

«Нет дахака, который не заплатит тебе за выполненную работу. Но и нет дахака, который вспомнит, как вы чудно сотрудничали, когда получит заказ на вашу шкуру. Понимаете? Они не только кровожадные ублюдки, они превосходные дельцы».

К слову, проясняется и вопрос, почему их поддерживает население в приграничье: они попросту способны наделять простых крестьян ограниченными магическими силами, и те становятся их покорными орудиями.

Мир усложняется и для читателя, и в сознании ГГ: он больше отнюдь не разделен на условные добро и зло, на Амеронт и Тангату. Он лоскутен, разорван на куски теми, кто борется за свою собственную власть. И он стоит на пороге больших перемен:

«Перемены грядут, они витают в воздухе, расползаются вместе с тревожными слухами, с новыми угрозами. Они неизбежны. Возможно даже, что неизбежен и некий хаос поначалу, непонимание, растерянность. Что поделать, если новые времена приносят новые смыслы и новые же порядки. Коль скоро старые теряют эффективность».

Это привносит в повествование будоражащий читательское восприятие саспенс.

Что касается истории, то возникает древняя коллизия с тремя «культурными героями» — вечными Тхонос, Ошима и Лим, боровшимися на заре времён с порождениями тёмного божества Итхелу. Поскольку к этой линии неким образом оказывается причастен и главгер, надо думать, она получит развитие в дальнейшем.

По-прежнему на высоте сцены экшена, хотя мне показалось, что второй роман в отношении действия слегка «поспокойнее», чем первый. Большую часть второй книги занимают описания различных походов Брайда — тоже достаточно интересные, тем более что автор не забывает описывать обстановку, и делает это умело, создавая нужное настроение:

«По стенам пещеры вдруг заплясали неестественно длинные тени, сгущались, одновременно ускоряя свой ритмичный танец. И лёгкое касание чего-то чужого. Пока ещё пробующего войти».

Особо хочется отметить, как описано действие боевой магии. Это относится к свойству романа, для фэнтези парадоксальному — жёсткому реализму. В частности, магическая атака тут не нечто отвлечённо-сказочное, а совершенно конкретное, грозное, очень опасное действие:

«Позади как будто прокатился один шумный вздох. А следом за этим крики. Авангард, выставленный Гвинном. Отчего-то Брайд понял, что ему уже пришёл конец. Вот так, сразу. Не думать! Не оборачиваться, смотреть только на пылающий теперь световыми линиями круг и забирать предложенную Силу стреги».

Случаются по тексту, конечно, и некоторые стилистические огрехи, скажем, наиболее распространённый и трудноискоренимый — слишком художественная, даже вычурная прямая речь:

«Осторожнее с Змейкой, Брайд, — уже серьёзно сказала Келла. — Он может выглядеть беспечным и эксцентричным пустозвоном, но это всего лишь одна из его любимых масок. Костюм. Под ним скрывается опытнейший мастер самых невероятных интриг. И весьма жёсткий, даже жестокий человек».

Однако, справедливости ради, во втором романе такое случается гораздо реже.

Подытоживая, надо признать, что второй роман, заканчивающийся острым клиффхэнгером, нисколько не хуже, а местами и получше первого. И уж, во всяком случае, прекрасно мотивирует читателя на продолжение чтения цикла.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Все будет блюз

Отзыв на сборник прозы Дмитрия Каралиса «Чикагский блюз». Москва, «Геликон Плюс», 2004

У них замечательные пупки — у Жоры и Сережи, братьев-близнецов, советских научных работников. Такие узлы врачи-акушеры делают лишь в Кронштадтском роддоме — по велению самого Петра Первого. По этим выпуклым, как пуговицы, пупкам определяют друг друга настоящие кронштадтцы. Какие роскошные пупы! Они заставляют вспомнить и то, что пуп есть центр круга, в который Леонардо вписал своего человека-пентаграмму, и сияние вокруг пупа у медитирующих архатов. Эти почтенные шрамы, удостоверяющие принадлежность особи к классу млекопитающих, стали темой одного из рассказов повествования «Чикагский блюз» — основного произведения сборника. Хотя пупы в нем отнюдь не самое главное.

Повествование в рассказах — древнейшая для крупной прозы литературная форма, овеянная славой великих названий, от «Тысячи и одной ночи» до «Королей и капусты». Я не знаю, случайно или нет прибег к ней автор «Чикагского блюза», но в любом случае этот факт подчеркивает приверженность к традиции. Ибо Каралис безнадежно, дремуче традиционен. Не желает он, следуя духу времени, создавать хаотические, лукавые тексты, чохом именуемые «постмодернизмом» (от неумеренного употребления слово это настолько поистрепалось, что стало почти непригодно для печати). Каралис пишет — о, ужас! — реалистическую прозу.

Я бы написал, что за ним стоят великие тени — от Пушкина до Набокова, и они действительно стоят, но тени, даже великие, не сделают плохого писателя хорошим. Для иного нынешнего русскоязычного автора модного бреда совершенно все равно, что за ним стоят великие тени «не реалистов» — от Рабле до Борхеса, — он как кропал напыщенную чушь, так и кропает. А вот Каралис пишет чистую, негромко и мелодично журчащую прозу. Она благородно проста, но не примитивна, в ней масса подтекстов, заставляющих вспомнить и печального насмешника Джерома, и изысканного японца Кавабату Ясунари. Кто еще сегодня в нашей литературе делает подобное?.. Можно с трудом наскрести горсть имен. А между прочим, русская словесность, хотя из нее вышли и абсурд, и магический реализм, и фэнтези, прославилась прежде всего именами реалистов. В общем недаром рассказ Каралиса «Самовар графа Толстого» (он есть в сборнике) включен в хрестоматию для 7-го класса по литературе. А то бы детишки удивлялись, куда в начале XXI века подевались духовные наследники упомянутого графа.

Традиционен Каралис и в мироощущении, что ясно видно по его героям. Даже негодяи в его исполнении обладают неким очарованием. Это потому, что автор грустит об их несовершенстве. И о жулике, выдающем себя за космонавта; и о юном хаме и гопнике, детском враге рассказчика; и об отставном сотруднике «органов», творящем вокруг себя маленький персональный ГУЛАГ; и о герое 1990-х — навороченном и распальцованном жлобе на джипе. Во всех них автор способен увидеть нечто человеческое, понять и пожалеть.

«Канает, блин, под всемирную доброту, разводит блудняк на семейной почве, как будто не знает, что все люди — сволочи!» — так отзывается о Каралисе один из критиков, чьи цитаты предваряют книгу.

Очень верно подмечено! Но можно короче и точнее: Дмитрий Каралис — хороший человек и хороший писатель.

Всего сказанного вполне достаточно, чтобы охарактеризовать книгу: она такая и есть — светлая, грустная и добрая. Остальное оставлю, пожалуй, ее читателю, которого ждет приятнейшее знакомство с семействами близнецов, живущими на одной даче. Эти истории увидены глазами сына Сергея Михайловича, более положительного и спокойного, чем шебутной и энергичный Георгий Михайлович. С ними случаются и смешные, и печальные происшествия, но они продолжают жить неспешно и полнокровно, потому что та семейственная, родная среда, в которой они пребывают, способна противостоять любым катаклизмам. А с ними живет страна, и проходит нелегкий путь до конца века и конца этой самой страны.

Но пусть рухнула та социальная среда, в которой обитали герои, пусть воют новые злые ветры — человеческое достоинство останется с ними. Среди нового русского хаоса, бросая ему вызов, звучит «Чикагский блюз». Это джаз-бенд близнецов, инструменты для которого куплены на последние деньги, избежавшие топки финансовых пирамид.

«Дядя Жора… выпустил из сверкающего раструба легкое быстрое лассо — оно со свистом обхватило высокие золотистые сосны, белое облачко за лесом, кусты сирени под окнами, сарайчик, стоящих у калитки пацанов и двух взрослых соседей, втянулось обратно, и тут же из трубы саксофона поплыл задумчивый морской бриз, прошелестели паруса, за кормой яхты вспенилась белая дорожка, тяжело вздохнул океан, заскрипели снасти, из-за туч выглянуло солнце…»

Боже, как это красиво!

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Питерские мозаики рубежа веков

Отзыв на сборники публицистики Дмитрия Каралиса «Очевидец, или Кто остался в дураках? Избранная публицистика» и «Петербургские хроники. Роман-дневник. 1983–2010». СПб, «Коло», 2011

Книги эти, с одной стороны, разные, а с другой — очень похожие. Дело даже не в том, что автор на сей раз предпочел художественному вымыслу записи о действительно происходивших событиях. Те, кто хорошо знаком с творчеством Каралиса, знают, что он постоянно работает на реальном материале — творчески осмысленном и обработанном. Так что эти книги — не начало нового направления в его творчестве, а скорее некий промежуточный итог, жизненный и литературный.

Литература просачивается в жизнь любого настоящего писателя — такова издержка профессии. Пределом это имеет претензии художников-концептуалистов считать собственную личность произведением искусства. Это логично, но неверно, ибо линейная логика к искусству неприменима. Личность автора может существовать в контексте литературы, но именно в контексте, а отнюдь не подменяя литературу собой. Каралис это знает прекрасно. Ведь, казалось бы, что он сделал? Собрал свои статьи и фельетоны, в разное время опубликованные в разных газетах. А в другой книге просто опубликовал свои дневники за 27 лет. Велики ли труды и какое это имеет отношение к литературе? И труды большие, и отношение самое прямое.

Что касается трудов, то поднять дневниковые записи, хаотичные, сугубо личные, навеянные сиюминутными влияниями, до уровня полноценного произведения — работа куда более тяжкая, чем написать стилизованный под дневник литературный текст. И адаптировать написанные по разным поводам и под формат разных изданий газетные статьи, чтобы они тоже представляли собой некое единство — тоже весьма и весьма непросто. И все это Дмитрию Каралису вполне удалось. Это к вопросу о литературности его публицистических книг.

Публицистика публицистике рознь. Можно хаотично накидать статей, собрать под одной обложкой и выпустить книгу. А можно, как и сделал автор «Очевидца», тщательно выстроить их. Дать сначала подборку очерков о писателях прошлого и настоящего (о последних — по личным впечатлениям от общения). Перейти к малоизученным, но потрясающе интересным страницам истории Петербурга. Рассказать захватывающие истории своей семьи (автор много занимался этими изысканиями). Прояснить собственную, четкую и ясную, гражданскую позицию. Погрузиться в социальные проблемы, близкие и писателю, и его читателям. И встать на защиту родной культуры, раздираемой враждебными влияниями. А закончить все подборкой смешных и умных фельетонов на самые разные, но всегда актуальные, темы.

Если говорить о «Петербургских хрониках», то это уже и не совсем дневники. В них проникают письма, телеграммы, сообщения электронной почты, та же публицистика. Мелькают прообразы героев литературных произведений Каралиса. Тот, кто читал его «Роман с героиней» или «Чикагский блюз», а то и «Записки ретроразведчика», обнаружит, как реальные герои или подлинные события, происходившие с автором дневников, вступают в ткань прозы, обрастают художественными подробностями, застывают в образах. Но кто и не знаком еще с творчеством писателя, прочитают «Хроники» с величайшим интересом. Потому что это настоящий роман, роман о нашей жизни, совсем недавней, но уже стремительно погружающейся в историю. Острый писательский взгляд выхватывает из будней узловые моменты и, облекая их в художественное слово, вызывает мощное сопереживание. Потому что Дмитрий Каралис — прирожденный рассказчик, а это талант такого рода, который не скроет никакой публицистический жанр.

Строго говоря, Каралис написал книгу, которая по жанрам не может быть отнесена ни к одному известному. Из литературных предшественников можно вспомнить разве что Дос Пассоса. И так же, как тот в своей знаменитой трилогии «США», при помощи отрывочных литературных набросков, газетных сообщений, телеграмм, афиш, мощно показал срез культурной жизни Америки первых десятилетий двадцатого века, Каралис дает срез петербургской жизни рубежа XX и XXI веков. А Петербург, если не помните, — культурная столица России...

Даниил Гранин, прочитав «Хроники», заметил, что нынешние авторы не торопятся писать правду жизни. Наверное, им кажется, что выдуманные истории отразят действительность гораздо лучше. Но пример Дмитрия Каралиса доказывает: если писать о том, что действительно происходило, что автор думал по тому или иному поводу, с кем встречался, чему радовался и на что гневался, получается удивительная, интереснейшая и очень художественная мозаика жизни. Кусочки смальты сами по себе почти ничто — яркие осколки. Но если приложить расчет и талант, из них можно создать прекрасное художественное произведение.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Лада против троллей

Рецензия на роман Лены Дорониной «ВыЖить»

https://author.today/work/297864

На первых абзацах романа читатель думает, что попал в какой-то постапокалипсис, поскольку действие начинается с ядерной войны. Вернее, в этом уверена главная героиня, Лада, хотя описание катастрофы как-то не слишком напоминает состояние большого города после атаки ЯО — относительно мало разрушений и последующего хаоса. Впрочем, довольно скоро выясняется, что никакой атаки и не было, а всё происходящее — результат иллюзии, наведённой со злодейскими целями пришельцами из иного мира.

Смешение жанров в романе действительно довольно причудливо — даже для современной фантастической литературы, где это вообще не редкость. Элементы постапа и космооперы сочетаются с самым настоящим фэнтэзи — городским о магах, и волшебным со сказочными существами. И, хотя такой ход в целом выглядит интересно и завлекательно, на мой взгляд, автор не вполне справилась с жанровым синтезом.

Итак, раса злобных троллей с далёкой планеты в незапамятные времена напала на расу магов с другой планеты и почти истребила их, а остатки волшебников сбежали на Землю, где сохраняют свои культуру и генофонд, лелея мечты о возвращении в свой родной мир. То есть нечто среднее между вселенными Толкиена и Лавкрафта. Главная героиня романа — якобы обычная современная российская девушка, по ходу действия узнаёт, что тоже принадлежит к одному из магических кланов и обладает соответствующими способностями.

Однако сначала следуют её пленение замаскированными троллями в огромном подземном городе, где люди-рабы добывают для инопланетной нечисти необходимое ей серебро, побег героини оттуда вместе со своим возлюбленным, спасение их магами из обретённой семьи ГГ, её жизнь в поселении волшебников, обучение колдуньи, борьба с захватчиками и победа. Не обойдётся, разумеется, и без романтической линии ГГ с её парнем Вадимом, и любовного четырёхугольника с участием вклинившейся в их пару молодых волшебников — ведьмы Бояны и мага Гора. Всё это сопровождается приличным накалом и периодически возникающими острыми ситуациями, причём при построении сюжета автор проявляет немалую фантазию.

Отдельно хотелось бы похвалить достойное описание боевых сцен, а также различных типов магических вооружений. Кроме того, трогательно выглядят в тексте вставки, посвященные рыбалке — похоже, автор является поклонником этого вида развлечений. Для произведения, созданного дамой, всё это не типично и привлекательно.

Хотя всё же мне показалось, что «боёвки» в романе маловато — по сравнению с большим количеством «мирных» сцен, например, романтических прогулок героев по лесу или аппетитных застолий в поселении магов. Эти куски написаны хорошо и с явным удовольствием, но всё-таки жанр боевой фантастики предполагает гораздо больший процент силового противостояния. Впрочем, это может быть моё субъективное мнение.

В общем, имеем мы крепкое фэнтези — в целом фэнтези и в целом крепкое. Однако есть нюансы. Основные мои замечания по прочтении произведения возникли к его структуре. Есть, впрочем, существенные недочёты как в стилистике, так и логике повествования, а также в образах персонажей.

Что касается структуры, то она, на мой взгляд, излишне усложнена интерлюдиями и флешбэками, часть из которых ещё и набрана курсивом, что дополнительно затрудняет чтение текста. В принципе, сами интерлюдии, где события подаются с точки зрения троллей, а часть их описывает стародавние времена, когда тролли и маги сражались друг с другом в иных мирах, интересны и нужны. Но некоторая торопливость изложения и недостаток подробностей зачастую ставят читателя в тупик и вызывают тягостные вопросы, что, собственно, происходит и кто такие эти персонажи. А это боевой шаман троллей Нер’Зул, напавший в прошлом на мир магов Ладьор, и его сын Арзалг, в наше время атаковавший магов на Земле. Но оба этих образа недостаточно разделены в чисто описательно отношении, а потому в восприятии читателя поначалу просто сливаются. Тем более, что куски из прошлого и настоящего даны вперемешку.

Вдобавок стилистика кусков про троллей значительно отличается от основного повествования. Автор явно старалась воспроизвести звучание легенд или сказаний, но местами это получилось, на мой взгляд, излишне высокопарно — чаще всего из-за чересчур эмоциональных прилагательных. Да ещё такой оформленный под архаику текст резко контрастирует с «современными» разговорами троллей.

Вообще-то и в основном тексте стиль местами жестковат, есть несогласованные предложения, целые абзацы, звучащие вяло и монотонно, иногда содержащие вкрапления канцелярита. А в других местах применены совершенно неподходящие, не соответствующие обстоятельствам и портящие фразы наречия:

«Уцелевшие косолапые не спеша заходили обратно в открытый портал», — «не спеша» — это после страшного боя, в котором погибло множество их сородичей…

Подобных оборотов в тексте, увы, достаточно: «мои глаза полезли на лоб от воображения», «нож, рукоять которого была исписана вручную рунами» (курсив мой. — П.В.). Или вот такое: «Кое-что из его слов, интуитивно, я смогла разобрать. Он говорил о своей матери». Автор наверняка хотела добиться эффекта сочувствия, но из-за неудачного построения фразы можно решить, что персонаж попросту ругнулся…

Речь персонажей часто совсем не похожа на разговорную — слишком правильная и «книжная»:

«- Со стороны может показаться, что мы тут только и делаем, что рыбачим и бездельничаем, да только это не так. Я за лето третий раз всего выбираюсь к водоёму! У нас жёсткий режим обучений и тренировок, и этот режим ослаб сейчас немного из-за отсутствия моего отца».

Причем разговаривают герои подобным образом даже во время стремительных экшен-сцен или пребывая в опасной ситуации:

«- И все-таки решение пойти в разведку ночью было правильным. Мы придумали отличный план разведки. Тролли не особо хорошо видят в темноте, это плюс. Но у них очень острый нюх, это минус, — тихонько шептал Иваш».

Есть вопросы и по логике сюжета. В целом он выстроен логично, хоть сама его схема достаточно традиционна, однако отдельные его детали иной раз вводят в недоумение. Выше уже написано о каком-то слишком «мирном» и не разрушительном ядерном взрыве. Я понимаю, что на самом деле никакого взрыва не было и это наведённая троллями иллюзия, но они могли бы создать её куда более убедительной.

Возникает также вопрос, каким образом тролли — даже при их потустороннем могуществе — ухитрились построить под современным большим промышленным городом (автор даже называет свой Дажольск «мегаполисом»), другой огромный город — подземный. Да, я помню, что они мастера магических иллюзий, но подземный город с рудниками всё-таки не иллюзия, а вполне реален, и реализация столь масштабного проекта в любом случае не могла оставаться незамеченной. Во всяком случае в романе такого смешанного жанра — где фэнтезийная ситуация наложена на реальный мир.

Хорошо, пусть слепоглухие власти города и страны, замороченные троллями, ни о чём не подозревали. Но ведь маги не могли не знать о происках врагов. Почему же они тогда не дали хоть каким-то косвенным образом знать об этом властям, чтобы помешать планам своих недругов?.. Или жизни «обычных» людей, безопасность страны и вообще все дела землян им безразличны?..

Не вызвала доверия сцена побега героев из города троллей — во-первых, всё прошло с какой-то неправдоподобной лёгкостью, а во-вторых, я посмеялся от того, что Вадим, не умеющий управлять вертолётом, но зато хорошо «полетавший» на них в компьютерных играх, благополучно поднимает машину в воздух, летит, и даже сбитые противником, герои остаются живы и невредимы. При этом они ударились в бега, странным образом забыв про контролирующие их ошейники, и что самое забавное: тролли, похоже, о них тоже забыли, так как активировали их только когда герои уже летели из плена.

Ещё у меня ощущение, что автор слишком поторопилась с хронологией — от побега ГГ из плена, воссоединения с магической семьёй и до победы над врагами в финале проходит всего чуть больше месяца. За это время героиня, не слишком удивлённая творящимися с ней чудесами, настолько прокачала свои способности, что к финальной битве становится могущественной боевой колдуньей. Это слегка попахивает Мэри Сью или, если угодно, Рей из новой трилогии «Звёздных войн». Да и вообще многовато событий уместилось в этом относительно коротком периоде.

Основной конфликт, на мой взгляд, разрешился чересчур легко и без особого драматизма: тролли повержены, маги благодаря дару ГГ узнали, что их родной мир Ладьор всё ещё существует. Романтическая линия тоже завершилась вполне традиционным хэппи-эндом. И никто из важных персонажей — даже антагонистов — серьёзно не пострадал. Я понимаю жалость автора к своим героям, но всё же такое благолепие значительно снижает остроту.

Кстати, о героях — в их отношении тоже есть несколько замечаний. По поводу главных — Лады и Вадима, критиковать особо нечего, выписаны они довольно тщательно, смотрятся живо, и поступки их в целом продиктованы логикой авторской вселенной. Хороши и некоторые антагонисты, к примеру, предатель Гор и коварная Бояна, или молодой орк, верный своим хозяевам-троллям.

Неплохо вышел и глава клана магов, хотя для столь могущественного волшебника и ответственного руководителя он как-то слишком мягкосердечен: отпустил всех побеждённых опасных врагов восвояси. Что, конечно, может потом обернуться магам боком. А вот великая провидица Стояна, к созданию образа которой автор явно приложила немало усилий, в результате, однако, выглядит не живым человеком, а больше некой величавой функцией. Остальные персонажи по большей части исполняют роль статистов.

Из технических огрехов настоятельно рекомендую автору «оттипографить» текст, а также привести к единому знаменателю оформление подглавок (в частности, конечные точки в них недопустимы, а звёздочки нужны, только если подглавка не имеет названия). И вообще стоит подвергнуть текст основательной вычитке — и корректорской (встречаются грамматические и пунктуационные ошибки), и литредакторской.

Однако общее впечатление роман оставляет приятное — вполне достойное лёгкое чтение для любителей магического фэнтези или даже «боярки».

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Летопись архаического киберпанка

Отзыв на роман Анны Инской «Верни нам мёртвых»

Ифри, дочь раба-ливийца и древней германки, мучительно идёт сквозь холод и смерть, сквозь ложь и жестокость, всё время восставая против несправедливости и раз за разом терпя поражение. Но каждый раз поднимается и идёт дальше.

Далёкая северная окраина Римского мира, местами воссозданная с исторической точностью, а местами зияющая анахронизмами. Архаический вторичный мир, напоминающий суровое пространство Старшей Эдды, и в то же время мудрый и многозначный космос Урсулы Ле Гуин.

Мастерство автора, с каким он проникает в психологию древнего человека, наивного и глубокомысленного, несомненно. Мы плохо понимаем этих людей, потому герои древних эпосов часто вызывают в нас недоумение своими речами и поступками. Да, они были другими: более прямыми, более непосредственными и — цельными.

Автор слово бы растворяется в образе Ифри, а не снисходительно рассматривает «дикого человека», как, увы, многие другие писатели. И мы начинаем понимать. Это понимание нарастает всю первую часть, где Ифри повествует от своего имени. Оно поддержано отличными стилизациями древних песен и преданий.

Вообще, язык романа часто восхитителен. Вот злая колдунья раскрывает своё искажённое мироощущение:

«У меня в голове мясо с пустотою! Я живу чинно. Сама себя не грызу вовнутрь. И знаю, что ничего хорошего в иных мирах нету. Там никому нету дела до твоего телесного дородства и красы. Там должный порядок навести нельзя, хоть ори хоть грози хоть ногами топай. Там только пламя яркое и сожигающее, да странные неведомые образы».

Как это просто, и в то же время образно и весомо!

Вторая часть резко и вызывающе отличается от первой. Размеренный напев древнего предания сменяется почти свифтовской сатирой. Тем не менее, гротескная вторая часть вполне логически завершает эпическую первую. «Мир мёртвых», в поисках которого прожила свою скорбную жизнь Ифри, находит её муж Рейг, сочетающий черты множества эпических странников, от Одиссея до святого Брендана. При ближайшем рассмотрении мир сей оказывается искусственным островом в нашей родной современности, на котором некий денежный мешок, накупивший всевозможных нанотехнологий, занимается проникновением в прошлое и похищением оттуда нужных ему для достижения мирового господства людей. В общем, фюрер и вождь, то ли доктор Моро, то ли инженер Гарин.

Большую часть похищенных в древности у смерти людей Господин И ломает под себя. Тем более, он и ищет таких слабых духом приспособленцев, в контексте Пассионарной теории этногенеза — субпассионариев. Я не случайно упомянул теорию Льва Гумилёва: описание «носителей фактора Z», которых хозяин чудесного острова так боится, очень напоминает человеческих особей, «пассионарный импульс поведения которых превышает величину импульса инстинкта самосохранения», то есть, пассионариев. А созданное Господином И общество — классическую антисистему, «системную целостность людей с негативным мироощущением».

И вот сюда случайно попадает Рейг, явный носитель фактора Z, неискушённый дикарь, погружённый в суеверия. Казалось бы, его противостояние с владыкой компьютеров, лазеров и телепортационных машин совершенно безнадёжно. Но… Сюжет раскрывать не буду, скажу только, что «фактор Z», способность поставить отвлечённый идеал выше инстинктов, побеждает всю изощрённую машинерию и пробуждает во многих бывших рабах Господина И тоску по незапятнанной справедливости и духовной целостности.

И тут, мне кажется, автор не сумел удержать на должной высоте свой гимн человечности, ибо гарантом этой справедливости становятся наделённые искусственным интеллектом машины. Чем этот мир, где компьютеры рассматривают людей как свои «периферийные устройства», принципиально отличается от мрачного киберпанка острова Господина И, не очень понятно. И это несколько смазывает пафос произведения.

При этом отрицание автором античеловеческой сути негативистской философии очевидно, что подчёркивается блестящими пассажами, вроде:

«- Эй, стая! Вы люди, звери или оборотни? Они ответили, дружно, как волки, воющие на луну: — Мы сверхлюди», или «Я человек, а не зверь… Я верю в братство людей. Я не погублю мир несправедливыми и беззаконными деяниями».

Это свидетельствует, что гуманистическая философия, оторвавшаяся от веры в Бога, склонна к шатаниям в негатив, как это случилось с русским космизмом (замечу, кстати, что связь романа с идеями Николая Фёдорова о воскрешении предков несомненна).

Тем не менее всё кончается хорошо: живы все, а кто умер, того воскресили, и читать заканчиваешь с чувством удовлетворения. Недостатки у текста есть, но они незначительны. Например, на мой взгляд, излишне столь подробно давать в начале историю Серой Белки, матери героини. Читатель начинает воспринимать её как главгера, и открытие, что это не она, а Ифри, вызывает некоторый дискомфорт. Ещё мне непонятно немотивированное предательство Змеелова и что с ним случилось — на это есть только смутный намёк. Ну и мелочи: например, Волчонок сокрушается в Центре оживления, что у него нет никакого оружия, хотя в предыдущем абзаце сообщалось, что оружия там полно висит по стенам.

Зато меня привело в восторг множество остроумных и колких высказываний:

«Кто видел быков, баранов и интеллектуалов, тот поймет, о чем я говорю», «Сынок, ведь у тебя карьерный отец. Ты же погубишь всю будущность мою», «Глядя на воду над крышей, он бормотал: „Доворовались…“, „Да ты интеллектуал, дери тебя медведь за ногу!“, „заросли галстуков“ и другие.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Николь одна дома

Рецензия на рассказ Лены Дорониной «Жулик Алешка»

https://author.today/work/352877

Автор предварила маленькую повесть, точнее, рассказ, уведомлением: «В этой короткой истории всё совсем не так, как кажется…» Да, несомненно, часть читателей до конца останется в неведении относительно главного посыла сюжета и испытает шоковый «вау-эффект» от финала. Однако думаю, всё-таки опытные читатели или зрители произведений на подобную тему довольно быстро догадаются, что, собственно, происходит, сразу вспомнив похожие по сюжету вещи. Например, рассказ Рональда Дункана «Когда мы, мёртвые, пробуждаемся» или фильм 2001 года «Другие» с Николь Кидман в главной роли, где странное семейство из матери и двоих детей, ожидающих возвращения с фронта отца и мужа, живёт в доме, наполненном теми, кого зрители сначала принимают за призраков. Вот в этом фильме истинный мрачный смысл происходящего раскрывается ближе к концу и действительно остановится неожиданным.

Повесть «Николь» столь острым драматизмом не обладает, однако в ней немало и своих привлекательных сторон. Она напоминает пронзительно грустные сказки Андерсена о несчастных больных детях — породившие массу последователей, в том числе и в отечественной литературе. Бедная девочка, лишённая из-за болезни способности общаться со всеми близкими, кроме таинственного дедушки в дальней комнате дома, мучительно пытается наладить контакт с матерью.

Вообще-то, повесть и начинается с переживаний главной героини по этому поводу. И тут, как мне кажется, содержится небольшая композиционная ошибка: для структуры произведения гораздо выгоднее было бы начать с какой-то конкретики, например, с обстоятельств болезни героини — чтобы сразу ввести читателя в курс дела, а дальше уже разворачивать экспозицию с внутренними переживаниями ГГ и её странной отдалённости от близких. Иначе читатель может запутаться, впасть в недоумение и заскучать уже на первых абзацах.

Из других недостатков следует упомянуть слишком уж «взрослые» рассуждения и манеру выражаться восьмилетнего ребёнка, от имени которого идёт повествование.

Хотя Николь и заявляет: «Я же не могу быть всегда рассудительной и справедливой. Мне только восемь. Я — маленький ребёнок», — слова, вроде, «трансформировалось» или намерение наябедничать на мать по телефону в службу опеки вряд ли уместны в её внутреннем монологе.

Впрочем, всё это легко снять, избежав в тексте слишком сложных слов и декоративно стилизовав его под детскую речь. А в остальном подобная «взрослость» может быть обоснована тяжёлой ситуацией, в которой пребывает героиня, заставившей её слишком рано задаваться вопросами не по возрасту.

В целом же эта печальная трогательная история выглядит очень привлекательно, героиня вызывает острое сочувствие, а к финалу — истинное сострадание. Прекрасно переданы терзания девочки, которая может лишь наблюдать своих близких, видеть, как мать сначала горюет, а потом, понимая, что жизнь для неё продолжается, пытается как-то её устроить, находит мужчину и постепенно удаляется от своего ребёнка.

Хорош, хотя и, на мой взгляд, не слишком тщательно прописан, образ дедушки, который гораздо раньше героини оказался в такой ситуации и становится её единственным другом, наставляя её в правилах нового существования.

Стиль повести тоже следует похвалить — он лапидарен и лишён искусственных красивостей, но лёгок и достаточно ясно выражает авторский замысел. Так, на мой взгляд, и следует писать подобные вещи. Мелкие огрехи правописания, вроде лишних запятых кое-где, или написания имени Дороти с удвоенной «р», незначительны.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Пацан и небо

Рецензия на роман Артура Болена «Лестница в небеса. Исповедь советского пацана»

https://author.today/work/322892

«Я решил исповедаться. Сколь можно честно. О себе и времени. Пока не забыл», - так начинается эта книга, жанр которой можно условно определить, как «исповедальная художественная автобиография». Заявление категорично-однозначное, причём автор неуклонно подтверждает его от начала и до конца весьма объёмного произведения. По всей видимости, он и впрямь совершенно, предельно искренен – иной читатель даже может решить, что излишне.

Принимая во внимание, что это автобиография, ибо псевдоним Артур Болен принадлежит известному петербургскому журналисту Михаилу Иванову, и в книге он выступает под настоящим именем, подобный стиль повествования вызывает у читателя немалое уважение к смелости автора. А иногда даже некую паническую атаку: «Господи, да зачем же он так делает?!» То есть, как он может настолько откровенно писать о своих собственных, частенько не слишком красивых жизненных «косяках», которые были и есть у всех, но большинством людей тщательно скрываются – даже и от самих себя?

А вот Артур Болен их не скрывает, а, напротив, – пользуясь своим недюжинным владением пером, выставляет на всеобщее обозрение. Да, такой «исповедально-эксгибиционисткий» жанр давно и прочно прописался в литературе, хотя до сих пор несколько маргинален. Даже если брать только XX век, проследить его можно, начиная, например, с Джека Лондона. А ныне и он, и более поздние авторы подобных книг – Джек Керуак, Жан Жене, Эдуард Лимонов – пребывают в статусе классиков, да и последователей у них немало (хотя сейчас читательский спрос на подобного рода литературу несколько упал). Другое дело, что в книге Артура Болена не найдётся всякой пряной декадентщины, вроде наркотиков и сексуальных извращений – к тому не располагает антураж позднего СССР в варианте «Лестницы». Ну разве что посвящённым общению главгера и его друзей с «зелёным змием» отрывкам можно найти соответствия, например, в повести того же Лондона «Джон Ячменное Зерно».

И это, кстати, тоже важный момент, имеющий прямое отношение к авторской искренности. Дело в том, что ностальгия по СССР, особенно периоду 70-80-х годов, ныне широко распространена и в обществе, и в литературе. В частности, книги самых разнообразных жанров и качества под тегом «Назад в СССР» занимают топовое места на литсайтах. Но даже если не говорить о фантастике, в которой бравые «попаданцы» из нашего времени по щелчку пальцев спасают Советский Союз, а лишь реализм, в книгах этих слишком много откровенной «клюквы» в сиропе благостных фантазий о райской жизни в социалистической утопии. И это особенность не только текстов, написанных молодыми людьми, при СССР или ещё не родившимися, или пребывавшими в нежном возрасте – нет, и представители поколения Болена, чья юность пришлась на 70-80-е, с увлечением повторяют не имеющие отношения к реальности мифы про советскую идиллию. Дело тут, думается, не в лукавстве, а в обычной психологической аберрации, из-за которой детско-юношеские воспоминания подёргиваются романтически-радостным флёром.

И вот этим «Лестница в небеса» не страдает вовсе – в передаче реалий страны Советов автор столь же искренен, сколь и в описании обстоятельств своей личной жизни, скрупулёзно исполняя данное в первой строке обещание. Тем более, что, хоть детство и юность автора прошли во второй столице, Ленинграде, но отнюдь не в его престижных районах, а на самой что ни на есть рабочей окраине, на улице под символично звучащим названием Народная (эта питерская улица называется так и теперь). И описанные Боленом приметы этой, в общем-то, довольно убогой, тусклой и не слишком радостной жизни может узнать каждый, кто жил тогда в любом другом городе СССР – с некоторыми местными отличиями, разумеется.

Хотя, как показал недавний бешеный успех телесериала «Слово пацана», в нынешнем российском обществе есть запрос и на такое освещение советской жизни. Кстати, на определённую идейно-художественную связь с сериалом намекает и второе название книги Болена.

Он описывает быт вчерашних деревенских жителей, переселившихся в большой город, но сохраняющих местечковый менталитет, тяжело трудящихся – в основном, на близлежащем производстве, пьянствующих во выходным – с годами этот порок советских людей всё усугублялся, и пьянка становилась перманентной, безнадёжной, граничащей с коллективным суицидом. Полубеспризорные дети, дворовые хулиганы, волчьи понятия улицы, пошлый секс, жизненные «идеалы», не поднимающиеся выше чешской стенки с дешёвым хрусталём и ковра на стене…

Диагноз, который писатель Болен ставит советской действительности, беспощаден:

«Россия спивалась стремительно. По сути, это был массовый запой. Пили назло, пили от тоски и безысходности, с куража, со скуки, с больших денег и на последнюю копейку, пили, потому что привыкли, но главным образом потому, что душила наполненная лозунгами и призывами, пустота. Бессмысленность рождается, когда пропадает цель».

«Ностальгисты» по СССР вспоминать такое не любят – но ведь всё это было, было… Было, однако, и другое, о чем Болен тоже пишет – столь же честно, сколь и обо всём прочем: детская жажда приключений, заставляющая главгера создать «тимуровский отряд» - правда, без особого эффекта, романтика молодости, первые влюблённости, восторги, высокие порывы и душевные страдания юного человека… Тут возникает ещё одна важнейшая тема книги, приближающая его к традиционному «роману воспитания»: взросление и метаморфозы личности по мере познания мира.

Мы прослеживаем путь внутреннего развития героя от юного пионера с твёрдой «социалистической моралью», настолько упёртого в своей «правильности», что порой это выглядит комично, а порой драматично, через обуреваемого мировой скорбью и уверенностью в собственной гениальности начитанного юнца, до многоопытного, бывавшего во всяких личных и профессиональных передрягах, растерявшего идеализм и приобретшего навыки соглашательского конформизма мужчины. Но есть в этом процессе и иной, высший уровень: путь к вере – от предчувствия, до полного осознания бытия Бога и Его промысла в этом мире.

Если приглядеться к тексту, начинаешь понимать, что на самом деле он весь посвящён этой теме – от первого названия из песни любимой автором британской рок-группы Led Zeppelin, до последней строки. И также проходящее по книге красной нитью противопоставление пошлой, греховной действительности и чудесной чистой природы, ощущение совершенства мироздания, замутняемого лишь человеческими страстями, подводит главгера – а вместе с ним и читателя – к неизбежному выводу о существовании некой надмирной абсолютной Силы, беспредельно могущественной и беспредельно благой. То есть Бога.

Здесь имеется и чисто литературный аспект, который следует упомянуть, возвращаясь к жанру вещи – исповедальной автобиографии. Одна из главных опасностей для авторов подобной литературы, справедливо воспринимающих свою жизнь чем-то уникальным во вселенной (такова, вообще-то, любая человеческая жизнь) – утрата ощущения иерархии событий. Проще говоря, зачастую они уверены, что каждое, даже самое мелкое, происшествие их жизни достойно описания и включения в текст произведения. Как говорил писатель Андрей Битов, отредактировавший и опубликовавший известную ныне книгу тюремных воспоминаний Леонида Габышева «Одлян, или Воздух свободы»:

«Габышев не может уступить факту и отступить от факта именно потому, что факт этот был. Был — вот высшее доказательство для существования в тексте».

И это не похвала: слишком подробное живописание событий, большая часть которых не имеет отношения к сюжету (да, сюжет должен быть даже в автобиографии!), утяжеляет текст, вводит читателя в тоску и провоцирует прервать чтение. Не могу сказать, что «Лестница в небеса» полностью свободна от такого недостатка, особенно в первой её части, где описаны детство и ранняя юность героя. Она показалась несколько затянутой именно по этой причине. Однако дальше использованные факты составляют довольно стройную систему, иллюстрирующую и авторскую концепцию, и духовный рост героя, происходящий на протяжении всей книги. И это не только происшествия из его жизни, но и тонкое описание испытанной им при этом гаммы эмоций, и, казалось бы, не относящиеся напрямую к происходящему, но важные и глубокие мысли, посещающие его при этом.

«А какое блаженство были наши вечерние разговоры где-нибудь в полях или в лесу, когда мы задавали вечные вопросы не столько себе, сколько самому Господу Богу и Он отвечал нам волнующим ароматом талой воды в канавах, мерцающим блеском звезд в лесном озере, жалобным криком чибисов, невидимых в чернильных сумерках полей… Разве это острое переживание бытия, это восторженное ликование молодой души можно сравнить с триумфом, когда победитель выходит на сцену, чтоб получить награду? В первом случае вами любуется сам Бог, распахнувший для вас свои богатства, во втором на вас завистливо смотрят разряженные и пьяные коллеги, которым вы только что утерли нос, размахивая над головой хрустальной статуэткой».

В подобных отрывках есть и нежная поэтичность, и отзвук русской и вообще европейской литературной классики XIX, а то и XVIII века, с её позитивным, но лишённым приземлённого материализма настроем. Может быть, иному современному читателю, привыкшему к торопливому мельтешению событий на страницах романов, которые раньше сошли бы по объёму за маленькие повести, такие раздумчивые неторопливые пассажи покажутся скучными и затянутыми. Порой, может быть, они и правда неоднократно повторяют одну и ту же мысль или же излишне многословны. Однако подкупает стремление автора поделиться самыми сокровенными своими думами. И несомненно, что он умеет это делать.

В этом легко убедиться, открыв другие произведения Болена, к примеру, «Дитя во времени». Знакомый уже с «Лестницей в небеса» читатель встретит там аналогичные ситуации, мысли и чувства. Однако на сей раз автор строит из тех же самых кирпичиков не философичную автобиографию, а драматическую историю юношеской любви – совершенно разные произведения на одном и том же материале.

Следует упомянуть и сочный, порой круто солёный, юмор, и разбросанные по тексту приметы народного быта, в том числе и деревенского, – быта живого, не этнографического, сохранявшегося все десятилетия безнадёжного эксперимента по созданию единообразного «советского народа». И вообще, для описания всех аспектов «Лестницы в небеса» требуется не короткая рецензия, а, как минимум, брошюра, если не целая книга. Возможно, когда-нибудь она и будет написана, поскольку это произведение, помимо прочего, настоящая энциклопедия жизни позднего СССР, зафиксированная острым взглядом профессионального журналиста и описанная пером недюжинного литератора.

Действие из ленинградского «спальника» переходит в деревню, оттуда – в маленький райцентр, где герой проходит практику, вновь возвращается в Ленинград – уже в редакционные и партийные кабинеты… Временной промежуток столь же обширен и разнообразен, как и локации – с 50-х годов прошлого до 10-х нынешнего века, практически, вся жизнь и главгера, и автора. Каждый представитель этого поколения найдёт здесь что-то, что ностальгией отзовётся в его душе: вольные, порой на грани фола, забавы советской дворовой детворы, отношения с девушками, весёлая студенческая жизнь, авантюрные поездки «зайцем» по огромной стране… Я, например, запоем читал страницы, посвящённые журналистской жизни в Петербурге конца 90-х – начала нулевых, ибо сам варился в этом супе, и даже упомянут в книге.

В общем, разбираемое произведение представляет собой своеобразный коллективный портрет поколения, в котором многие его представители найдут и узнают себя или своих друзей. Но, безусловно, книга будет интересна и для более молодых людей – именно потому, что они те времена не застали и вся эта местами смешная, местами тоскливая, часто тяжёлая, иногда трагичная, но безусловно яркая жизнь постепенно погружается во время, становясь историей. По таким вот книгам будущие поколения смогут воссоздавать для себя прошлое.

Самое же важное, что «Лестница в небеса» написана не ради воспевания СССР или «очернительства совка», а в интересах высшей истины. К концу книги это переходит в горячую авторскую проповедь с обличением современной действительности, её гнусных, уродливых черт, корни которых, как было показано всем текстом, лежат в, казалось бы, почившем социалистическом укладе:

««Идеальный потребитель» приходит на смену воспетым пролетарским поэтом «гвоздям». (Помните рожденное в СССР: «Гвозди бы делать из этих людей»?) Гвозди сломались, потому что были слишком твердыми. Легче лепить фигуры из теплой биомассы, одухотворенной живительной энергией рекламы. При этом особой разницы между «Слава КПСС!» и «Возьми от жизни все!» нет. И стоят за этим безумием одни и те же лица».

И что же нам делать? Ответ есть, он прост, но универсален:

«У человека, который хочет оставить в своей измученной душе остатки достоинства и благодати, нет другого пути, кроме как отказаться для начала от вопиющего зла. Хотя бы понемногу».

Потому что, очистившись от зла, человек обретает самое для себя важное. А для автора «Лестницы» это Бог и Россия, всё остальное преходяще.

«Похоже, России предстоит последний выход на сцену перед тем, как Господь скажет: «Занавес!» Мы распахнем двери и скажем: «Придите к нам, все обремененные и угнетенные безумием своих властей. Утешьтесь! Ибо в России жить по совести легко, а служить Богу радостно!» Это и будет наше главное предназначение».

Но именно в стремительно уносящем людей, события и вещи, состоящем из каждодневной рутины и мелких драм жизненном потоке человек призван обрести Вечное. К этой цели стремится и герой «Лестницы в небеса», и его автор, к ней он призывает и своих читателей. Вспомнить всё, осмыслить всё, и – увидеть над головой великую Лестницу, ведущую выше и дальше.

«Я придумал себе новый тест, прожив на свете уже 62 года. Да, да, сейчас закрою глаза, а потом открою и вспомню самое важное, что было в моей жизни. А что вспомнишь ты, мой дорогой друг?»

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Танцы на грани бездны

Рецензия на роман Артура Болена «Дым над водой. Истории про любовь, рассказанные в лесу»

https://author.today/work/342569

Обрамлённая повесть явление в литературе древнее, почтенное и — не стареющее. Обрамление имеет истоки в устном творчестве сказителей, а позже становится «Тысячей и одной ночью» и множеством других, менее известных сборников. Этой форме отдали дань многие знаменитые литераторы — Боккаччо, Чосер, Сервантес, Ян Потоцкий, Гофман, О. Генри… В отечественной литературе традицию можно проследить от Одоевского и пушкинских «Повестей Белкина».

Как видим, произведение Артура Болена имеет более чем солидную литературную основу. Причём автор избрал наиболее традиционную схему обрамления — циклическую, когда ряд самостоятельных повествовательных единиц (рассказов) механически объединены беседой героев обрамляющей повести.

Итак, трое старых друзей-петербуржцев из поколения «рождённых в СССР», чья юность пришлась на 70-е годы прошлого века, у лесного костра рассказывают друг другу истории о своих прошлых любовных делах — забавных, грустных, часто драматических, порой даже постыдных… У всех троих солидный бэкграунд, аккумулирующий богатый и порой печальный жизненный опыт: один работал в РУОПе, другой — владелец рекламной фирмы, третий — редактор газеты. На журфаке, впрочем, учились все трое, где и подружились, и мечтали стать писателями. Ни у кого из них не получилось, но этим подведён «обоснуй» достойному литературному качеству их историй.

Между прочим, стилистика некоторых рассказов действительно чем-то отличается от других, так что достоверность посыла соблюдена и на этом, достаточно глубоком, уровне.

В основном обрамлении мы читаем лишь их диалоги и реплики, однако характер главных героев и метаморфозы их личности, причём в разных жизненных периодах — детстве, юности и зрелости, подробно отображены во вставных новеллах, в которых каждый рассказывает свою собственную историю или иногда даже несколько, перетекающих одна в другую.

Что касается содержания этих рассказов, оно в достаточной степени раскрыто в названии произведения: «Истории про любовь, рассказанные в лесу». Неподвижные тёмные вершины деревьев, бесконечно далёкое звёздное небо, глубокая тишина, изредка перерываемая лишь лесными звуками — криком ночной птицы, шорохами разных зверьков в чаше, потрескиванием сучьев в огне. Тихие голоса трёх мужчин, расслабленных, отрешившихся от сиюминутного, полностью погрузившихся в прошлое… В такие минуты в человеке возникает полная, доходящая до исповедальности, откровенность. И это очень хорошо ощущается в рассказах.

Абсолютная искренность — писательское кредо Артура Болена, не раз декларированное им и в других его произведениях: «Только правду, без всяких украшательств». Понятно, конечно, что «Дым» — не документальные очерки, и использованные в романе реальные факты пропущены через творческий тигель. Однако можно не сомневаться, что все прочитанные нами истории когда-то случились или с автором, или с его друзьями — так или иначе.

Все они очень разные, с различными финалами, непохожими героями и отличающейся моралью. Однако есть нечто, что объединяет их и позволяет воспринимать вещь цельным произведением. Это — щемящее ощущение невероятной красоты и ужасающей хрупкости человеческих отношений, любви и дружбы, жизни и мира вообще. В традиционной японской эстетике такое мировосприятие названо «моно-но аварэ», «грустное очарование вещей». Это то чувство, с которым жители Страны восходящего солнца любуются прекрасной, но так легко опадающей сакурой, переживая вместе с ней расцвет и гибель вселенных.

Автор «Дыма» тоже словно бы любуется странным и изысканным танцем своих героев на грани, за которой разинула пасть чёрная бездна забвения. И от этого ощущения близости смерти, трагической мимолётности жизни и её радостей, герои его — простые люди, вовсе не идеальные, часто слабые и грешные, порой совершающие низкие поступки, приобретают истинное величие и красоту.

Недаром название произведения, на первый взгляд просто отсылающее к обстоятельствам обрамляющей повести, на самом деле взято из песни любимой автором и его лирическим героем британской рок-группы Deep Purple. Образ пламени, пожирающего беззащитный мир и оставляющего лишь дым над водами, в которых можно углядеть аллегорию первозданного хаоса… Такой апокалиптический подтекст можно ощутить и в рассказах трёх друзей — несмотря на их сугубый реализм, бытовую достоверность и даже некоторую «приземлённость».

В романе исследуется множество аспектов человеческих отношений, в основном, как и сообщается в заглавии, между мужчинами и женщинами — с точки зрения мужчин, конечно, ибо к сильному полу относятся и герои-рассказчики, и сам автор. Однако он постоянно проявляет готовность воспринять и показать ситуацию и в «женском ракурсе». Любовь, конечно, сродни войне, причём такой, на которой не соблюдаются никакие правила. И это показано в «Дыме» во всей своей красоте и неприглядности — к примеру, во вставной новелле «Леди в черном», герои которой переживают садомазохистскую девиацию.

Однако чего в книге нет, так это «новой этики», среди прочего декларирующей и легитимизирующей «исконную вражду» между двумя полами (а то и тьмой всяких «гендеров»). Любовь Болена — пусть часто затуманенная тёмными страстями и отягощённая психологическими вывихами — в основе своей остаётся именно любовью, греховно-человеческой, но носящей отблеск любви Божественной, той, о которой благовествует «Евангелие от Иоанна».

Герои-мужчины «Дыма» могут оступаться, соблазняться собственным эгоизмом и похотью. Но в большинстве из них жива рыцарственность по отношению к женщинам. А свои падения и предательства любимых они воспринимают очень тяжело, пытаясь очистить совесть, освободиться от груза вины. И героини-женщины тоже, даже упав, продолжают нести в себе своё великое предназначение вдохновительниц, утешительниц и продолжательниц жизни. А если свет их искажается, автор через рассказчиков обязательно показывает, где лежат истоки этой порчи. И становится понятным, почему дама изменяет на курорте своему безумно влюблённому в неё мужу с первым встречным смазливым студентом, почему успешная советская бизнесвумен, зрелая и уверенная в себе красавица, примеряет на себя извращённую роль «госпожи»-доминантки, или что подвигло двух интеллигентных сестёр, в начале рассказа предстающих прямо тургеневскими барышнями, одну стать холодной расчётливой «новой русской» женой, а вторую — пойти на панель, пасть на самое дно и там сгинуть… Причина этим бедам всегда есть, и часто она кроется в мужчинах — потому что в эту печальную игру всегда играют двое.

Вот, например, героиня новеллы «Девушка из Токио» Лиля — китаянка родом из Узбекистана, на самом деле обычная советская фабричная девчонка, мечтающая о прекрасном принце. Она обретает его в лице главгера новеллы Андрея — юного студента из интеллигентной питерской семьи, которого в начале истории спасает от напавших хулиганов. Лиля даже не рассчитывает на брак с ним: ей хватает здравого смысла понять, что это невозможно. Ей достаточно просто любить его, приобщаясь через то к недоступной для неё жизни и культуре. Хэппи-энда тут быть не может — вы же помните, что это строгий реализм, а не сказка. Слишком разные социальные страты, слишком различное воспитание у этих «Ромео и Джульетты». И да, ГГ женится на девушке своего круга (впрочем, неудачно), а Лиля катится по наклонной и наконец попадает в больницу после того, как её зверски избил очередной мимолётный любовник, которого она наградила дурной болезнью. Мы не узнаем, чем закончится её история — как и ГГ, так и не навестивший её, — но понятно, что ничем хорошим.

Название этой новеллы, как и нескольких других, и всей книги, вновь отсылает к песне Deep Purple. Но также и к другой — «Девушка из Нагасаки» Поля Марселя на стихи Веры Инбер. Это подчёркивается и судьбой лирических героинь новеллы и песни:

Вернулся капитан издалека,

И он узнал, что джентльмен во фраке,

Однажды накурившись гашиша,

Зарезал девушку из Нагасаки…

Но при всей своей мутной тоске история оставляет неизгладимый след в сердцах героев. Наверняка, у Лили тоже, но мы об этом не узнаем. А вот Андрей и через много лет периодически вспоминает охватывающее его в те далёкие дни сильнейшие и яркие эмоции, что вызывает в нём ностальгию и сожаление об утраченном. И мысли о вечном.

«Но что мог я сделать? И зачем это было? И что это было? Забыть, забыть, забыть! Как жестока бывает жизнь! Как мало нам отмерено счастья! Вот оно промелькнуло, как солнышко осенью на сером питерском небе, и вновь нет его, вглядывайся — не вглядывайся до боли в глазах в сплошные тучи. Кого-то оно согрело, кого-то утешило призрачным намеком на лучшую долю, у кого-то вызвало досаду за вечный обман надежд… А потом, с возрастом, мы и вовсе перестаем глядеть в небо, все больше смотрим себе под ноги, чтоб не споткнуться, не упасть, и с каждым годом падение грозит нам все большими страданиями и бедами. Идем-бредем к финишу, сгибаясь все ниже и ниже. А вот и он, долгожданный холмик. Что напишут на надгробии, какие даты? Какие слова потомкам?»

От уродств и болячек жизни автор «Дыма» ни в коем случае не отворачивается, однако никак невозможно обвинить его и в любовании грязью. Потому что вот чего в Болене нет ни грамма, так это мизантропии. Как, собственно, и положено писателю-христианину, чтущему традиции Достоевского. Потому он всегда оставляет героям надежду на искупление или, по крайней мере, показывает, что некогда и они были носителями света, который может засиять снова.

Вот, например, в новелле «Последний юности аккорд» (фактически, это самостоятельная маленькая повесть) мы видим оторву-вожатую в советском пионерлагере. Очевидно, она расчётлива, цинична и развратна не по годам: соблазняет главного героя, обманывает и третирует жениха, мечтает о выгодном браке, а в конце концов спит с бюрократом — начальником лагеря.

Через много лет ГГ встречает её в образе грузной спивающейся немолодой женщины, сменившей множество мужей, в общем-то, несчастливой и потерпевшей жизненное поражение. Она показывает ГГ своё фото из того лета в пионерлагере, и тот вдруг поражается, видя на нём прекрасную и слегка наивную девушку, только начинающую жизнь, полную устремлений и надежд. Просто много лет назад он — а за ним и читатели — не видели её настоящую. А теперь — по контрасту с тем, что сделало с ней время, видят.

Вообще, Болен умудряется фактурно описать любого героя, даже третьестепенного и не очень-то положительного. Но все они у него ярки и наполнены жизнью, и во всех можно разглядеть красоту — хотя часто она бывает глубоко сокрыта. Дворовые мальчишки и девчонки, гопники с окраин Ленинграда-Петербурга, бизнесмены, журналисты, студенты и бандиты, деревенские мужики — пьющие, часто агрессивные, но носящие в себе то, что почвенники называют «народной мудростью». На самом деле это накрепко въевшийся в души и не выкорчеванный годами советской власти русский этнический стереотип.

Тут следует несколько добрых слов сказать об образе русской деревни, автором нежно любимой. Эта уходящая натура, пребывающий под угрозой уничтожения социум, предстаёт на страницах книг Болена, в том числе и «Дыма над водой», во всей своей неброской красоте, глубине и душевности. Такова деревня во вставных новеллах «Лестница в небо» и «Две сестры». При этом автор не боится рисовать и отталкивающие черты деревенской жизни, но они не становятся для него определяющими — всё равно деревня для него сродни потерянному раю. И это сближает прозу Болена с мощным литературным течением «деревенщиков» советского времени.

Ещё одна очень важная тема произведения — разлом между эпохами: советской застойной и люто-безумной постперестроечной. Это тоже «грань бездны», о которой написано выше — но её социальное измерение. Как сказано, и сам автор, и его герои принадлежат к поколению, чья юность пришлась именно на этот исторический рубеж. Но, в отличие от множества сегодняшних «ностальгистов по СССР», пишущих благостные сказки о райской жизни в «прекрасной погибшей волшебной стране», Болен никаких иллюзий в этом отношении не питает, хотя и не стремится к тотальному «очернительству» советской действительности. Однако что было, то было: глухая тоска, серость жизни, всеобщее лицемерие и двоемыслие, социальная депрессия, вызывающая поголовное пьянство.

И здесь автор тоже видит интереснейшие типажи в нестандартных и сложных обстоятельствах — как в новелле «Люба», героиня которой в начале предстаёт маленькой девочкой, предметом детского романтического интереса ГГ, который перерастает в «любовь» — наивную, смешную, но и довольно жестокую. Но много лет спустя ГГ встречает Любу уже в образе комсомольской активистки, упёртой фанатички «пути к коммунизму». Сам же ГГ вполне себе молодой питерский диссидент, саркастически относящийся к советской действительности и идеологии, предпочитающий ей западный рок. Однако отношения с правоверной комсомолкой ему любопытны.

«Я в ту пору смотрел на них, как на инопланетянок. Серьезные, всегда спешащие куда-то, загадочно целеустремленные, в строгих костюмах, уверенные в чем-то, о чем я не имел ни малейшего понятия, с громкими властными голосами, они представляли собой какую-то сильную и бездушную человеческую породу, начисто лишенную рефлексии. С их губ не сходили такие же бездушные и непонятные слова: „бюро, актив, райком, комитет“… „На бюро будет поставлен вопрос! Райком рассмотрит! Актив поддержит!“ И за этим какое-то бесконечное загадочное механическое движение шестеренок и винтиков, вращающих человеческие массы и взбивавшие из них масло, которое этим винтикам было необходимо».

Конечно, ничего хорошего из отношений героев не выходит — они рушатся. Казалось бы, по причинам идеологическим, но…

На самом деле история Любы трагична и к идеологии отношения не имеет: несколько лет назад уличные гопники убили её жениха, а её саму ранили. От этого, очевидно, и её фанатизм, и инстинктивное отталкивание мужчин. И ещё: это сюжетно «рифмуется» с избиениями, которыми ГГ подвергал Любу в ходе их детского «романа». Вот вам снова тот самый моральный «эффект бабочки», частенько возникающий на страницах и «Дыма», и других произведений Болена.

Финал истории Любы трагичен — как и истории страны, которой она была так предана: запила и умерла в одиночестве, с томиком Ленина у головы.

Драматично заканчиваются и некоторые другие новеллы книги. Однако трагедии эти в основе своей оптимистичны, поскольку за всеми человеческими катастрофами автор всегда видит вечность. Это роднит его с предшественниками, представителями великой русской классической литературы — упомянутым уже Достоевским прежде всего, но и Чеховым, и Гоголем, а местами и Толстым, и Тургеневым, и Салтыковым-Щедриным.

Подчёркивается это и стилем — может быть, несколько витиеватым и старомодным, но очень образным, украшенным часто пронзительно-точными метафорами.

«Знаете ли вы, господа, что такое карельская летняя ночь? О, вы не знаете карельской ночи! На небе ни звездочки, да и неба нет вовсе, а есть серая влажная муть, которую волочет куда-то ветер, упираясь в кусты и деревья. Шумит лес, шумит дождь… Очертания мокрых домов, деревьев призрачны. Вот, кажется, уже и рассвело совсем, но — нет, это всего лишь полная луна просияла сквозь тонкое дымящееся облако и вновь исчезла, и вдруг еще гуще стали тени, еще мрачней зароптал всклокоченный лес, и далекий гром глухо пророкотал где-то за озером. Сыро, прохладно, неуютно…»

Да, местами в таких описаниях имеется некоторый «перехлёст» в образности, в погоне за «красивостью» автор порой теряет чувство меры. Возможно, вообще слишком увлекается подобными «длинными планами» — иногда в ущерб сюжетной динамике и вообще повествовательной структуре. Но ещё чаще эти участки текста доставляют истинное эстетическое наслаждение. Сейчас так больше не пишут.

И ведь это не просто простодушная тяга к украшательству — нет: красота и величавость мира для автора служит бесспорным доказательством существования Мира Горнего, изначального величественного плана Творения, и Творца всех миров. А красота мира оправдывает всё — его грязь, и страх, и ненависть, все страшные уродливые пятна, испоганившие его после изначального грехопадения. И понимание этого временами поднимает бытописательную прозу Болена до уровня поэтичного богословия:

«Мы взглянули в синее небо, и жаворонки, словно по чьему-то приказу, запели нам свою радостную песнь. Это была молитва. Благодарность Всевышнему. За этот прекрасный мир, который он создал от избытка любви, за Божественный дар существовать в этом мире, за счастье петь и хвалить Творца!»

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Бедная Лиззи

Рецензия на роман Артура Болена «Лиззи»

https://author.today/work/353576

Проза Артура Болена словно бы существует вне нашего времени, категорически не желая вписываться в сиюминутные литературные шаблоны. В частности, она чужда как постмодернистских фокусов, так и всякого рода фантастики. Это строгий реализм, корни которого — в русской классике, а ближайшие предшественники — советские «деревенщики».

Более того — многолетний журналистский опыт автора заставляет его делать текст каждого его произведения максимально приближенным к жизни, вплоть до использования образов реальных людей и описания действительно происходивших ситуаций.

Однако всё-таки это художественная литература, причём высокого уровня. А что касается жанра, язык не поворачивается назвать её бытописательной прозой, хотя, конечно, формально она такая и есть. Но быт — лишь материал, из которого автор лепит собственный мир, наполненный его уникальным опытом и размышлениями о человеческом бытие, мироздании, о преходящем и вечном…

Однако в ряду произведений Болена маленький роман — скорее, повесть «Лиззи» занимает особое место. Знакомый с другими его вещами читатель узнает, конечно, и типажи героев, и антураж — мятущихся русских людей постсоветской эпохи на фоне прекрасно выписанных пейзажей северо-западной России. Однако если в других его произведениях всё это служит в основном фоном для авторских размышлений о жизни и Боге, то в «Лиззи» автор идёт другим путём. Он раскрывает свои мысли и чувства через историю конкретного потёртого жизнью и очень грешного человека, делающего первые шаги к искуплению и просветлению. То есть идёт не от концепции к персонажу, а от персонажа к концепции, что, собственно, и есть главный признак чистокровной художественной прозы. Это цельная логично выстроенная история, в которой сюжет движим именно событиями, происходящими с главным героем, заставляющими его поступать так, а не иначе, и делать те выводы, которые хотел бы озвучить автор.

С другой стороны, история главгера, её драматические повороты — вовсе не самоцель и даже не главное в тексте. А главное — то, к чему в конце концов должен прийти герой: осознанию мира вокруг и самого себя в мире, и того, что он здесь не одинок, не брошен без присмотра… Так что достаточно простая повествовательная структура и линейно развивающийся сюжет применены вполне логично, не отвлекая читателя лихими твистами и рваным таймлайном от того главного, что автор хотел донести до них.

Итак, «авторитетный» бизнесмен Олег, нечистыми путями сделавший капитал в годы распада страны и слабости власти, вдруг осознаёт тщету своей жизни. Жена его бросила, увезя за границу дочь, друзья пали в криминальных разборках. Сам-то он чудом жив, и хоть и богат, но искренне не понимает, что ему делать со своей жизнью и как он до неё такой вообще дошёл. И, главное, какой во всём этом смысл — ведь она, жизнь, так коротка…

«Человек в России в среднем доживает лет до семидесяти… Мне было сорок. Значит, я мог рассчитывать в лучшем случае на тридцать лет более-менее полноценного существования… Тридцать лет — это пустяк! Попробуйте сосчитать до тридцати, и вы поймете, о чем я. Земля тридцать раз обернется вокруг солнца, а вы даже не заметите этого. А если заметите — легче не станет».

И, как и многие герои Болена, а ещё раньше — многих его предшественников из русской литературы — он пытается спастись через возвращение к истокам. В его случае — в деревеньку на Псковщине, где до сих пор живёт его двоюродная сестра. Деревню депрессивную, нищую, в которой молодёжи-то почти не осталось, но — родную и знакомую до слёз. Но и там, в окружении умиротворяющих, пробуждающих детскую память пейзажей, тяжёлое прошлое не хочет оставить его, прорываясь муторными воспоминаниями и горькими речами. Что, в общем, не удивительно.

Олег как литературный герой — плоть от плоти, прямой потомок страдающих и преображающихся героев русской литературы: Андрея Болконского, Родиона Раскольникова, Дмитрия Нехлюдова… Однако без их надрыва и местами даже некоторой истеричности: всё-таки времена другие, иная общественная психология, изменился «цвет времени»… Олег с беспощадной ясностью осознаёт, что оказался в тупике, из которого нет исхода. Но, как выясняется, душевное исцеление и обретение покоя для него возможно, и надежду на это дают ему два человека. Это наиболее яркие и фактурные персонажи среди всего «населения» повести — при том, что и все остальные блёклостью и «картонностью», вообще-то, не страдают, они узнаваемы, исполнены жизни и явно писались с натуры — хотя бы частично.

Итак, Георгий Семенович Гордейчик, именуемый ГГ «отец Георгий» — художник и реставратор в отставке. По матери — русский, по отцу… нет. Свой и среди столичных интеллигентов, и среди деревенских мужиков. И — истово, пламенно верующий православный. Подобно самому Олегу, он бежал в деревню от дурной, иссушающей душу суеты большого города.

Чувствуется, что в уста этого персонажа автор вкладывает собственные выстраданные мысли:

«А почему церковь? А потому, что две тысячи лет назад распяли одного человека на другом краю земли. А человек этот сказал, что он Бог! И чтоб поверили ему, воскрес из мертвых на третий день. И ученики уверовали. И уверовали ученики учеников, потому что видели и знали — не врут! Точно видели! „Какие тебе еще нужны доказательства“, — вдруг подумал я…»

Георгий долго и обстоятельно беседует с главгером, разъясняя ему принципы своего мировоззрения. И ГГ, хоть, конечно, не обращается мгновенно, начинает подозревать, что стоящая за словами собеседника Сила воистину и суща, и могущественна. А сам он, Олег, не обретёт покоя, пока не проникнется словами «отца Георгия», не пропустит их через свою душу, не встроит в своё восприятие жизни.

«И обиды ваши, и злоба, и страх всегда будут с вами и всегда будут мучить вас, куда бы вы не уехали, хоть в Антарктиду, пока вы не убежите от своих страстей, от своих страхов, пока не умоетесь чистой водой…» — говорит ему собеседник, служащий в повести литературным аналогом старца Зосимы Достоевского — опять же с поправкой на «цвет времени».

Другой человеческий фактор преображения ГГ ещё более удивителен. Это четырнадцатилетняя деревенская девчонка Лиза, она же Лиззи. Ребёнок из неблагополучной семьи — отец сидит, мать пьёт, живя в райцентре, и мало интересуется живущей с бабушкой дочерью. Кажется, имя главной героини несёт отсылку к повести Николая Карамзина, чья Лиза стала первой в длинной чреде «падших» женщин русской литературы, одни из которых служили якорем спасения, а другие — камнем преткновения для героев-мужчин: Соня Мармеладова и Катюша Маслова, княжна Мери и Анна Каренина — вплоть даже до набоковской Лолиты, разговор о которой далее.

Лиззи настоящая нимфетка и законченная оторва — статус, который она вполне сознаёт, но нисколько им не тяготится.

«Загорелая до черноты, белобрысая, как одуванчик, худая и угловатая, с красными расцарапанными коленками, с масенькими подростковыми грудками, была незнакомка похожа на симпатичную мультяшную хулиганку. Она застенчиво улыбалась, но рассматривала меня смело, и в зеленых, больших глазах ее уже проглядывало торжество будущей красивой женщины, которая догадывается, каким страшным оружием против мужчин она обладает и непременно воспользуется им, когда придет ее черед», — так грубовато-поэтично описано первое впечатление главного героя повести от главной героини.

Однако категории читателей, ожидающей от такой завязки «клубнички» с душком, предстоит разочарование. Да, в образе Лиззи и правда — кажется, вполне сознательно, автором использованы черты Лолиты. Но она, скорее, анти-Лолита. Лиза изнывает от тоски в деревне, мечтает о большом городе, где будет или манекенщицей, или путаной, потому что «они за ночь по триста баксов получают». На Олега она тут же «западает» и обескураживает его довольно наивными попытками соблазнения — тем более что в плотской любви она уже не новичок: через некого цыгана Яшку, местного мелкого уголовника и наркодилера.

Олег, разумеется, никакой не Гумберт Гумберт, и даже мысль о такой роли ему отвратительна, хотя Лиззи искренне не понимает, что тут плохого… В её поведении на грани фола нет, тем не менее, «выпендрёжа» и куража: просто она словно бы стоит вне морали — более не по своей испорченности, а от простодушного этического невежества. И это вина не её, а ядовитой среды её обитания.

Олег — сам отнюдь не образец нравственности, тем не менее, пытается донести до своей подопечной хотя бы какие-то её азы, постепенно проникаясь к ней отцовскими чувствами. Та же всерьёз «прилипла» к нему: ведь он в её глазах богат, загадочен и перспективен. Он же сам не знает, как поступить с девочкой, но уже ощущает за неё ответственность.

«Я искоса смотрел на нее и начинал понимать, что уже не смогу бросить этого нелепого ребенка на произвол судьбы. И от этой мысли у меня живот сводило от страха. Что я мог поделать? Удочерить ее? Смешно. Жениться? Еще смешнее. Я мог помочь ей материально, устроить ее на работу… что потом? Не верил я в сказки со счастливым концом. А эту сказку мне предстояло выслушать до конца».

Забегая вперёд: да, счастливого конца для Лиззи в этой истории не будет. Впрочем, финал её открыт (дальше идёт спойлер). Олег решает увезти девочку в Петербург и устроить там её жизнь. Он даже дерётся на ножах с предъявившим на неё права Яшкой и выходит победителем. Но, отправившись в Питер подготовить всё для переезда Лизы, он встречает там вернувшуюся из Испании жену, их чувства вновь вспыхивают, и в деревню он возвращается лишь через месяц. А там узнаёт, что девочку Яков увёз в Москву — где Лиза, надо думать, станет той, кем мечтала. Путаной. Однако разбуженная общением с Лизой и заботой о ней душа Олега вновь оживает, и он просит жену вернуться к нему.

Повесть словно бы оборвана на полуслове: читателю остаётся лишь гадать о дальнейшей судьбе Лизы, завершении противостояния ГГ и Яшки, о том, получится ли у Олега наладить отношения с семьёй и что вообще произойдёт с ним дальше. И главное: насколько повлияли на него проповеди отца Георгия. В этом определённый недостаток повести — она несёт печать незавершённости и просто-таки требует продолжения. Однако, с другой стороны, может быть, в этом и состоит авторский замысел: самое важное он уже сказал, и заключается оно именно в рассуждениях Георгия о Высшей силе, которая способна оправдать и исправить всё, что происходит с нами. Если только сам человек по-настоящему этого захочет.

«Первый раз в жизни верю человеку, который произносит такие слова, как вы», — говорит Олег Георгию, и в устах подобного персонажа эти слова значат очень много.

И поэтому в финале повести — надежда. На то, что Олег исправит свою жизнь, что найдёт, за что ухватиться в ней, словно за якорь, последовав предупреждению своего наставника:

«Вы, Олег, по краю ходите. Думаете, что уже прошли главные испытания? Нет, они впереди. Берегитесь. Вам нельзя расслабляться».

И, может быть, даже Лиза, послужившая лишь триггером исправления главгера, но сама не сошедшая со своего скользкого пути, ещё не совсем потеряна и сумеет выкарабкаться к свету. Во всяком случае, в её характере есть все задатки для этого. И эта надежда — самое ценное в произведении Артура Болена.

Недостатки в нём, конечно, тоже имеются, и серьёзные: несколько монотонная экспозиция, скомканный финал, непропорционально большой процент отвлечённых рассуждений в ущерб развитию сюжета — для столь небольшого объёма текста это нехорошо. Но всё это не отменяет главную ценность — истинно гуманистический пафос и высокий нравственный посыл, призывающий человека исправить свои пути и стать лучше. Ибо человек на это способен.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Под властью куклы

Рецензия на роман Артура Болена «Кукла»

https://author.today/work/365150

Педиофобия — иррациональный страх перед куклами, манекенами и прочими имитирующими людей предметами, присутствовал в человеческой культуре с её зарождения. Во всяком случае есть археологические свидетельства использования кукол в мистических ритуалах и страха людей перед ними ещё в палеолите. Этому феномену Зигмунд Фрейд посвятил отдельную работу под названием «Жуткое». Тему активно эксплуатировали и литература с кинематографом: от еврейской легенды об оживлённом с помощью каббалистики глиняном Големе, до многочисленных ужасных Аннабель и Чаки кинематографа.

Так что, делая инфернальную куклу главным триггером и антагонистом героев своей криминальной драмы, Артур Болен выступил наследником очень древней традиции. Да ещё использовал и образ «зловещего ребёнка» — этот архетип тоже можно проследить с Каменного века, и он тоже активно используется в литературе и кино.

Традиционна и идея романа: злая судьба подверженного страстям героя, олицетворённая в каком-то предмете или существе. Тут можно вспоминать «Шагреневую кожу» Бальзака, или «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, или новеллы немецких романтиков «Адский житель» Фридриха де ла Мотт Фуке и «Песочный человек» Гофмана, на которую, кстати, Фрейд ссылался в упомянутой работе. Да и в современной литературе подобный ход не редкость — хотя бы у того же Стивена Кинга, посвящение которому предваряет «Куклу».

Впрочем, роман Болена вовсе не выглядит подражанием Королю хоррора — авторский почерк совершенно иной. Начать с того, что для Артура Болена, не раз декларировавшего — в том числе и в предисловии к «Кукле» — свою твёрдую приверженность реализму, это первый опыт написания произведения с фантдопом.

«Сразу признаюсь — мне понравилось, — сообщает о результатах автор. — Мне понравилось это волшебное ощущение свободы, хулиганское упоение своим своеволием, когда сюжет созидается и рушится одним мановением мизинца. Мне понравилось ставить человека в ситуацию, когда он вынужден выжимать из своей души максимальную мощность».

Да, как оказалось, Болен «умеет в фантастику». Во всяком случае мистическая составляющая вполне органично и уместно выглядит в контексте боленовской проблематики. Ну а как иначе: я неоднократно писал, что истоки творчества Болена в русской классике, в том числе в немалой степени — в Николае Васильевиче Гоголе. А он, как известно — почтенный прародитель всей российской фантастики. Вот и получилось, что традиционный для Болена творческий метод Достоевского был реализован с привлечением выразительных средств из арсенала чертовщины Гоголя.

«От критического реализма никуда не деться, даже если сражаешься с драконами и ведьмами. И на кону — гораздо больше, чем мешок с золотом. На кону — бессмертная душа», — высказывает автор в предисловии мысль, в общем-то, тривиальную, но о которой, как ни удивительно, многие современные авторы начисто забывают, погребая духовную и гуманистическую тему под мутными смысловыми монбланами постмодерна.

Ничего такого в «Кукле» нет — идея её ясна и понятна, а сюжет идеально для неё подходит. Два типичных «братка» из лихих 90-х пытаются найти смысл в своей мутной жизни. За спиной — кровь и трупы, на душе — тоска и безнадёга. «Бабки», «тачки», «бабы» — всё это не имеет уже никакого значения. А что имеет?.. Главные герои — Михаил и Сергей, бойцы-«мокроделы» ОПГ Михась и Серый — пытаются ответить на этот вопрос по-разному.

Роман, начинающийся как типичный криминальный триллер с чёрным юмором, напоминающий фильмы Квентина Тарантино или Алексея Балабанова, постепенно обретает черты глубокомысленной психологической прозы о поисках смысла жизни. Хотя при этом не теряет сюжетной напряженности и динамичного действия. Наконец, по ходу повествования появляется таинственный зловещий мальчик, дающий Серому уродливую куклу, после чего парочке начинает удивительно везти в их злодейской профессии, так, что несколько раз они чудом избегают верной смерти. И вот три основные составляющих фабулы — детектив, мистика и психологизм, при всей своей неоднородности, сливаются в синтезе, образуя произведение достаточно гармоничное и оригинальное.

При этом автор «Куклы», думается, не ставил перед собой задачи создать типичный хоррор с постоянным нагнетанием саспенса, разрешающегося вспышками ужаса. Это потому, что, как уже было сказано, у Болена с тем же Кингом разный творческий почерк. Однако их глубинные побуждения этих авторов в чём-то схожи — их герои пытаются сохранять человечность в нечеловеческих обстоятельствах. С той разницей, что для меня Кинг всегда был христианином-протестантом, который не может принять идею конечного торжества зла, но упорядоченная картина мира которого под напором диких явлений «последних времён» даёт трещины, разрушается, да так, что писатель уже практически не видит в жизни и мироздании никакого смысла. Хоть и пытается. Но Болен — писатель православный, а значит, способен смиренно признавать своё неведение перед лицом Промысла Божиего, не впадая в отчаянье и не теряя веры в разумность сущего и неизбежное торжество добра.

«Единственное, против чего я был бессилен — отрицать, что в мире присутствует смысл. Он есть! А значит, есть добро и зло. А значит, каждому предстоит сделать свой выбор», — говорит автор «Куклы».

То есть отрицания осмысленности бытия от него не дождёшься — какие бы страшные вещи Князь мира сего ему ни показывал. Сам образ жуткой куклы, совершенно явного дьявольского отродья, для Болена несёт и иной смысл:

«„Кукла“ — предмет, внешне похожий на предназначенный к продаже, муляж. Орудие мошенника», — сказано в авторском примечании к роману.

Получается, это вовсе не монстр, а краплёная карта воплощённого зла, посредством которой оно изымает у людей живые души. А задача людей — ни в коем случае этой пакости не поддаваться, даже если она, казалось бы, помогает жить. Но это всего лишь фальшивая пачка денег, за которые истинные блага купить невозможно, а можно приобрести лишь смерть — свою и близких, физическую и духовную. Вот так, например, страшно гибнет Светлана — казалось бы, типичная нуарная женщина-вамп, но на самом деле — несчастное и запутавшееся в сетях зла человеческое существо. Её роман с Михаилом — трагическая история двух изломанных судьбой людей, внешне «крутых» и преодолевающих обстоятельства, но тяжело раненных душевно и потому тянущихся друг к другу в неосознанной надежде на взаимное излечение.

Но тщетно: вмешивается кукла и её хозяин — олицетворение гнездящегося в героях зла. И даже то, что Михаил чудом избегает обвинения в убийстве Светланы — лишь часть плана тёмных сил в отношении этого человека, плана, имеющего целью его конечное порабощение и гибель. Однако и сами по себе они, как сказал Гёте: «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Потому и пережитая главным героем романа трагедия утраты возлюбленной становится для него одной из вех на выходе из кровавого лабиринта, в который превратилась его жизнь.

Кстати, история отношений Михаила и Светланы и вообще этот женский образ — одна из наиболее ярких составляющих произведения. Потому трагический обрыв этой линии в середине романа вызывает у читателя некоторый протест. Возможно, для сюжета лучше было бы растянуть коллизию до финала. А вообще-то, все персонажи романа сделаны вполне достойно. Запоминаются и «Ставрогин на минималках» Олег, и безбашенный «викинг» Лёха, и бывший «исполнитель» расстрельных приговоров Иваныч, на старости лет из служителя закона превратившийся в его противника. Судьбой и характером этот персонаж, сначала чуть бледноватый, но позже тоже раскрывающийся очень ярко и драматично, напоминает главгера романа Ирины Соляной «Право на молчание». Хотя я сомневаюсь, что Болен с ним знаком, видимо, оба автора независимо друг от друга «поймали» один образ.

Прекрасно выписан и глава ОПГ Майор — казалось бы, просто жёсткий и прагматичный криминальный авторитет, исповедующий принципы Макиавелли. Однако к финалу в полной мере проявляется его тёмное безумие — неизбежный финал той жизни, которую он выбрал по своей воле.

Стоит отметить, что столь яркому и выпуклому описанию деятелей и реалий преступного мира России недавнего времени автор, возможно, обязан своему огромному опыту работавшего в Петербурге журналиста-расследователя. И опыт этот иногда придаёт фантастическому произведению почти документальные черты.

Возвращаясь к персонажам, очень хорош исповедник братвы отец Феодосий — именно тот батюшка, который таким людям и нужен:

«Батюшка был какой-то не вполне „настоящий“. Слишком свой. Когда-то даже пил запоями. Посты не соблюдал, ругался, как грузчик. В епархии слыл опасным чудаком. Но вера его была абсолютно искренна».

А в конце романа этот священник становится чуть ли ни самым важным персонажем и приобретает величественные и трагические черты христианского мученика. Хотя, конечно, в реальности подобный иерей вряд ли долго бы задержался в своём сане… Впрочем, такие вещи зависят от конкретного епископа и положения священника в епархии. В недавнем прошлом встречались и такие батюшки, окормлявшие подобную паству, так что придираться не станем. А вот свой храм после безобразий, описанных в конце романа, ему придётся переосвящать.

Хотя мне показалось, что переход к финалу от кульминации вышел несколько вялым, сам по себе он эпичен. До такой степени, что криминальный триллер в нём местами даже приобретает в какой-то мере черты героического фэнтези. Это явно сделано автором сознательно, дабы подчеркнуть несоответствие сути современных бандитов и былинных персонажей, которых они изображают. Более важно, однако, что через трагичность потерь главного героя и нанесённые ему удары судьбы он всё-таки приобретает надежду на выход из тупика. В этом отношении конец у романа светлый. Хотя, разумеется, зло из мира никуда не ушло, и страшный мальчик вновь предлагает свою куклу намеченным жертвам.

Стилистика вещи вполне традиционна для Болена — размашистые текстовые мазки, «длинные планы» описаний, богатый слог, в лучших образцах заставляющий вспоминать всё ту же бессмертную русскую классику. Хотя в других местах эти периоды смотрятся, на мой взгляд, несколько излишне велеречиво:

«Тяжелая мне выпала ноша, — Леха выговаривал слова медленно, словно взвешивая каждое, перед тем, как отдать толпе. — Буду драться со своим другом. А ведь еще недавно бились с ним спина к спине! И не было тыла у меня надежней, клянусь Одином! Я знал всегда, что последний кусок в котелке он оставит другу, поделится куском хлеба, накроет своим одеялом товарища, если тот будет мерзнуть. Пусть я стану орудием Судьбы, но при свидетелях заявляю: если случится мне погибнуть в честном бою, Серега, друг мой, должен быть освобожден».

Хотя в данном случае этот пафос имеет отношение, по всей видимости, к упомянутой мною стилизации финала под героический эпос, так что уместен.

Подытоживая, можно констатировать, что «Кукла» на сегодняшний день, пожалуй, наиболее удачное и эстетически цельное произведение Артура Болена. Впрочем, любой писатель свой самый лучший роман не напишет никогда — хотя должен всю жизнь стремиться сделать это.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Адепты ледяной некрофилии

Отзыв на роман Александра Матюхина «Северное сияние ее глаз»

«…Сяду на горе в сонме богов, на краю севера», — так говорит в книге пророка Исайи денница, сын зари — Люцифер. Как известно, никуда он не сел, а упал на землю. Очевидно, тоже где-то на севере. С тех пор эта сторона света ассоциируется у людей с неким смутным, но могущественным злом.

Думаю, дело тут не в самой стороне, а в холоде. И, мне кажется, в мировой литературе нет добрых текстов, посвященных северу (или югу, если речь идет об Антарктике). Даже самые светлые повести Джека Лондона об Аляске содержат горькую начинку, в конце концов, приведшую автора к самоубийству.

Просто люди не могут жить в таком холоде, он замораживает не только тело, но и душу. Странствие в этой враждебной белой тишине — всегда путь в никуда, как в «Левой руке тьмы» Урсулы Ле Гуин. Но роман «Северное сияние ее глаз» вызвал у меня другие ассоциации: повесть Альберта Пиньоля «В пьянящей тишине», ненадолго ставшую мировым бестселлером. На первый взгляд, ничего общего между этими вещами нет. Даже места действия полярны: антарктический островок, на который высаживается разочарованный в жизни метеоролог, и русский север, по которому бредет в поисках увиденной во сне девушки мечтатель с юга. Но сходятся они в намеренно созданной тревожной и напряженной атмосфере. И — в холоде.

Холод не столько в воздухе, сколько в душах героев. По мере чтения текста Матюхина начинаешь понимать, что мистически-любовная линия — всего лишь повод для раскрытия авторского взгляда на мир. Взгляда жесткого, если не сказать, жестокого. Так и у Пиньоля чудовищная страсть героя к самке неких разумных земноводных хищников — повод для декларации авторского пессимизма в отношении человечества.

Думаю, с этой целью Матюхин расклинил текст вставными новеллами, герои которых четко рифмуются с героями основной линии. Мечтательные, похожие на гашишные фантазии или безумных рассказчиков Кобо Абэ, они совершают алогичные поступки в духе Паланика и наделены странными способностями. Ангел грусти, Муза светлая и Муза темная, девушка Инга, влюбленная в персонифицированную Судьбу, Человек, который любил умирать… Но по мере чтения скромное очарование потусторонности понемногу облезает с них, как нестойкая позолота, и открываются довольно неприглядные черты. Крылья Ангела, похоже, фальшивы, ингина Судьба оказывается пошлым плейбоем, а Муза учит писателя убивать.

И в тексте начинают прорываться сварливые злобные нотки нобелевской лауреатки Эльфриды Елинек:

«В замкнутом пространстве люди жмутся друг к другу, их спины, затылки, задницы соприкасаются. Они дышат друг на друга, их кожа теплая или холодная, мерзкая на ощупь. Они источают запахи пота, дешевых или дорогих духов, запахи только что съеденного завтрака, шампуня, которым с утра помыли голову. Проходит не больше минуты, и я чувствую, что задыхаюсь в этой мешанине запахов, меня тошнит от прикосновений, мне становится плохо от замкнутого пространства».

«О, эти люди!.. Развелось же вас в мире, как паразитов…», — явно авторское отношение, доходящее уже до прямых физиологизмов. «Хорошенько стошнить», «сплюнуть хорошенько прямо под ноги прохожего, и уже тогда почувствовать себя действительно хорошо» и так далее. Мизантропия достигает апогея в отвратительно правдоподобной сцене убийства бомжа.

Эта бесноватая депрессивность жителя современного мегаполиса тащится за героем, и будет преследовать его всю жизнь. Весь романтизм повести, заявленный изначально, убит ею наповал. Остается неприкрытое уродство жизни:

«Мелкая кривоногая влюбленность, что поджидает за углом каждого, бьет по голове и убегает».

Этого ли ищет герой в холодном мире?..

Написано все это весьма художественно, оттого еще сильнее тягостное впечатление. Ошибок и помарок очень мало, и они не портят умело сделанного текста. «Катя влюбилась по-крупному», «Катя почувствовала волну странного облегчения, зародившуюся где-то в глубине и стремительно разлившуюся по всему телу» — может быть, это не неудачные метафоры, а результат авторского увлечения фекальной символикой?.. И странный маршрут «пешего эротического путешествия», который выходит из Краснодара, идет по южным городам, потом следует аж до Питера, потом — обратно до Москвы, оттуда — во Владимир, и только оттуда — в городок Полярный (Мурманской области, надо полагать), думаю, проложен не в силу невежества автора в географии, а с целью еще больше запутать жизнь героя.

Концовка открыта, и это правильно: тут не может быть счастливого воссоединения влюбленных. Эта история безнадежна, и умиротворит героя лишь смерть. Потому квинтэссенция романа, на мой взгляд, — персонаж, который получал сексуальное наслаждение от собственного умирания:

«Это было в сто раз лучше оргазма, в тысячу — экстаза и в миллион раз круче любого земного наслаждения! Эти чувства невозможно описать. Нет слов в мире, чтобы определить состояние, в которое погрузили мою оболочку, оставшуюся без физического тела! Чувства эти скрутили меня, выжимая из сознания капли экстаза, превратив меня в дрожащий от наслаждения нерв, пульсирующее окончание, поглощающее оргазм за оргазмом».

Некрофилии чище этой я еще не встречал. В своем роде она совершенна. Но вот можно ли остаться с такими чувствами человеком — очень большой вопрос.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Преображение Алексея

Рецензия на повесть Лены Дорониной «Жулик Алешка»

https://author.today/work/352877

Добрая маленькая повесть в традиции историй о «красавице и чудовище». Главный герой родился в семье карманных воров, и с самого раннего детства отец приучил сына к своему «ремеслу». Когда же оба родителя погибли в бандитских разборках, а маленького Алёшу взяла на воспитание бабушка, его судьба была, казалось бы, предрешена. Он не мог не начать воровать — как ни боялась того его любимая Ба.

Однако разбираемая повесть — не греческая трагедия, и рок — ананке в ней не торжествует. Напротив, во второй части показано чудесное преображение героя, который видит, как его «коллеги»-карманники обворовывают девушку по имени Саша, разоблачает их и сдаёт правоохранителям.

Он провожает спасённую даму, приглашает её к себе домой, знакомит с бабушкой, а в финале повести через два года приходит в роддом к любимой Саше, родившей ему сына. Обретая, таким образом, награду за успешный рост над собой.

И это была бы довольно приторная история об исправлении «плохого парня» через любовь — в духе дамского «лыра», не будь в ней кульминации, происходящей во время второй чеченской войны. Проходящий срочную службу Алексей в составе своего отделения защищает высоту от наступающих «духов», многократно превосходящих наших солдат по численности. Этот эпизод имеет реальную основу — подвиг 6-й роты псковских десантников в бою у высоты 776 в 2000 году.

Под конец боя в строю остаётся лишь главгер и его раненый командир. Алёшка отказывается подчиняться его приказу спастись и косит врагов из пулемёта, понимая, что живым отсюда не уйдёт. Однако в последний момент прибывает подмога, и герои спасаются.

Это случай переворачивает мировоззрение ГГ, заставляя его пересмотреть свои жизненные ценности. Так что теперь становится понятным, почему он бросился на помощь девушке, пострадавшей от таких же преступников, каким некогда был и он сам.

Однако его командир, внешне грубый солдафон, на самом деле твёрдый и благородный офицер по прозвищу Кузнец — не единственный человек, способствовавший моральному преображению ГГ. Ещё раньше в повести выведен сосед — инвалид дед Степан, увещевавший Алексея не идти по стопам родителей. Юнец тогда отмахнулся от наставлений старика, но позже вспомнил их с благодарностью.

Кузнец, дед Степан и Ба — вот три человека, на которых, как на трёх китах, стоит факт «исправления» главгера. И это вполне достаточное психологическое обоснование для его развития.

К сожалению, другие персонажи обрисованы, на мой взгляд, недостаточно. Например, отец Алёшки. Он чем-то напоминает отца Профессора из культового сериала «Бумажный дом», но автор уделила ему всего пару строчек, так что резоны его не очень понятны. С одной стороны он, очевидно, любит сына, а с другой — с малых лет использует того для краж, прекрасно сознавая при этом опасность этой деятельности. Можно предположить, что он по натуре азартный рисковый игрок, но из текста это прямо не следует.

Ещё более загадочен образ матери ГГ, которая сначала, вроде бы, не знает о том, что муж преступник, но узнав, начинает ему помогать — несмотря опять же, на риск для ребёнка. Я не хочу сказать, что такого быть не может, но внутри сюжета должна содержаться мотивация её не слишком типичного для матери поведения, пусть и схематическая.

Вообще, хотелось бы более тщательного описания второстепенных персонажей. Пока же узнаваемы и обладают уникальными чертами, пожалуй, лишь дед Степан и в какой-то степени Кузнец, остальные выглядят довольно блёклыми, в том числе Саша и Ба.

И в целом, на мой взгляд, основной недостаток вещи — торопливость изложения. Особенно это чувствуется в финале, который выглядит порядком сжатым и даже скомканным. Тем более, если учесть, что практически вся жизнь ГГ втиснута в настолько малый объём текста. Но даже и в нём можно было бы дать ГГ больше внутренних монологов и описания его психологического состояния в разных ситуациях. А так его духовный рост мы наблюдаем в основном как бы со стороны.

Однако написана повесть на хорошем уровне. Стиль прост, но лёгок — за исключением ряда стилистических ошибок, которые, я уверен, будут исправлены редактурой. В основном хорошие, естественные диалоги.

Должен также сказать добрые слова по поводу экшена в виде боя десантников на высоте. Описан он убедительно, энергично и захватывает читателя. Принимая во внимание, что авторам-женщинам не так уж часто удаются подобные описания, это вызывает уважение.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Путь под новые небеса

Рецензия на роман Яны Титовой (Татьяны Алексеевой-Минасян) «Мир без границ»

https://author.today/work/351299

Сама автор романа так раскрывает его суть:

«Как мог бы измениться наш мир, если бы с человечеством произошли две фантастические вещи? Первая строго научно-фантастическая: люди научились путешествовать в прошлое. Вторая куда менее научная: они стали использовать это открытие для добрых дел, что почти невозможно».

Идея приспособить такую малореальную вещь, как путешествия во времени, к практическим задачам человечества появилась в фантастике довольно поздно. С конца XIX века, когда были опубликованы первые романы на эту тему Сватоплука Чеха, Марка Твена и Герберта Уэллса, и до середины XX века путешествия во времени — как мистические, так и «технологические» — были лишь литературным приёмом, способом писателя показать своё видение прошлого или настоящего. Просто «попаданец попадал», а социальные, политические, экономические и прочие последствия, которые возможность таких перемещений вызвала бы в человеческом обществе, оставлялись за рамками произведений.

Однако, чем дальше, тем больше писатели над такими последствиями и возможностями задумывались. Что привело наконец к созданию произведений, в которых технология временных перемещений сама по себе является историческим фактором. Скажем, в романе Айзека Азимова «Конец вечности» организация, контролирующая время, стала, фактически, государством, определяющим политику и экономику во всех исторических эпохах.

С этого ракурса тему подробно исследовал Пол Андерсон — в романах «Коридоры времени» и «Настанет время» и в цикле повестей «Патруль времени». Хроновойны, защита времени от всякого рода преступников, вневременное правительство… Кстати, начало романа Татьяны Минасян заставляет вспомнить начало цикла Андерсона о временном патруле, только у него человек середины XX века, явившись по обычному объявлению о работе, вербуется в этот патруль, а в романе «Мир без границ» молодых людей, пришедших развлечься на аттракционах, на самом деле тайно проверяют на пригодность к обучению в Институте Хроноисследований (ИХ).

Однако роман Минасян всё-таки ближе к повести Кира Булычёва «Похищение чародея», в которой люди будущего достают из прошлого гениальных личностей в последнюю секунду перед их смертью. Цель этого не очень ясна — главная героиня, человек из нашего времени, так её и не узнала.

На первый взгляд, это очень напоминает реалии разбираемого нами романа «Мир без границ». Тоже организация, поставившая себе целью извлечение людей из прошлого, тоже ограничена в возрасте перемещаемых, даже более жёстко, чем у Булычёва — сначала ИХ имеет право спасать лишь младенцев. Однако цель этой деятельности изначально ясна, понятна и абсолютно логична.

Дело в том, что «Мир без границ» — ещё и постапокалипсис, то есть, описание жизни человечества после глобальной катастрофы. В нашем случае это «восстание машин», правда, без инфернальных терминаторов. Просто в какой-то момент искусственный интеллект, которым жители будущего пользовались весьма широко, вполне со своей точки зрения логично решил, что существование людей не имеет смысла. Однако искины Минасян поступили с людьми более «гуманно», чем злодейский SkyNet — попросту лишили их при помощи некоего вещества возможности размножаться и стали ждать, когда человечество вымрет. Каким-то образом люди всё же сумели опять взять под контроль умные машины, однако женщины так и не могли забеременеть. Ученые предполагали, что рано или поздно люди опять обретут эту способность, но до той поры на Земле могли остаться одни дряхлые старики.

В этих условиях технология перемещения во времени — а по мысли автора она в XXIII веке, когда происходит действие первой части романа, имеется — находит жизненно необходимое применение. Сотрудники ИХ проникают в прошлое и забирают оттуда людей. Сначала лишь младенцев — считается, что только они смогут адаптироваться к реалиям будущего, а для более старших людей это слишком травматично.

Собственно, опровержение этой точки зрения становится основным мотивом главных героев романа. Их трое: Эмма Веденеева, Любим Маевский и Аркадий Светильников. Смелые, умные и инициативные молодые люди, одновременно пришедшие в ИХ, становятся катализаторами изменений. Нарушая правила своего учреждения, они сначала добиваются, чтобы хроноспасатели стали вытаскивать из прошлого более старших детей, потом молодых взрослых, а позже — и вообще всех, кого возможно.

Здесь следует сделать отступление от сюжета и всё же усомниться, что в будущем человек из далекого прошлого может легко прижиться. Проблема с адаптацией взрослых в совершенно иной социальной среде действительно имеет место. Ранее ее исследовали, например, братья Стругацкие, которые явно и основательно повлияли на автора «Мира без границ», о чём позже. Главный герой их романа «Парень из преисподней» — представитель крайне милитаризированного общества с некоей раздираемой войной планеты, попадающий в утопию земного Полудня. Несмотря на некоторое изменение своего мировоззрения, он там не приживается и возвращается в родную «преисподнюю».

Подобные прецеденты были и в реальности. Можно вспомнить, например, индейца Иши, последнего представителя калифорнийского племени яхи, человека каменного века, обнаруженного в 1911 году. К этому времени ему было лет 40, и он всю жизнь прожил со своим народом вдали от цивилизации, скрываясь в горах, пока не остался один. Неизвестно, что с ним стало, не обрати на него внимания учёные. Они спасли его, пристроив работником при музее антропологии в Сан-Франциско, где он, фактически, исполнял роль живого экспоната. Но все пять лет, которые Иши прожил в цивилизации, пока не умер от туберкулёза, он испытывал дискомфорт и так и не сумел полностью влиться в современное общество.

Писатели-фантасты решают эту проблему по-разному. Когда она встала перед Булычёвым в «Похищении чародея», он просто устами одного из героев заявил: «Гении адаптабельны». Но у Минасян речь идёт не только о гениях, а обо всех людях, и она вслед за своими героями уверена, что адаптабельны они все. Действительно хочется верить, что в обществе XXIII века приживутся и юные крестоносцы, и спасенная из печи Холокоста вместе с маленькой дочкой Эсфирь, и многие другие.

Это проверил на себе главный герой романа — Аркадий Светильников, вырванный за секунду до смерти из своего времени коллегами-хроноспасателями из XXV века. Там он продолжает работать в том же институте, быстро осваивая новые правила игры и продвинутые технологии будущего. А правила сильно изменились — благодаря в том числе ему и его друзьям: теперь из прошлого добывают людей уже всех возрастов. Автор даже дает лёгкий намёк на спасение от расстрела семьи последнего русского Императора.

Таким образом действие романа протекает в двух обществах будущего, разделённых двумя веками. Любой фантаст не избегнет описаний этого общества и его технологических чудес. Разумеется, присутствует это и в романе Минасян. Однако она, при всём своём искреннем оптимизме, счастливо избегает натужного позитива советской фантастики. Конечно, в её XXIII, а особенно XXV веке и люди более разумны и гуманны, чем наши современники, и техника развилась до невероятных высот. Вообще, если говорить о постапокалиптической составляющей романа, она довольно мягка, без нагромождения ужасов, и по духу напоминает постъядерный мир «Мутанта» Генри Каттнера — обустроенный и уютный.

Однако технократом, да и материалистом, автор не является — в отличие, например, от Стругацких, в творчестве которых её авторский метод явно берёт начало. Нельзя сказать, конечно, что их Полдень совершенно бесконфликтен, однако это не носит системного характера, бОльшая часть тамошних нестроений — лишь проявление атавизмов. Но автор «Мира без границ» христианин и прекрасно знает о червоточине греха, присутствующей в самом прекрасном человеческом обществе — пока оно ещё пребывает в мире сем. А это вовсе не проблематика Стругацких (автор явно иронизирует над самой концепцией Полдня АБС, вставляя просмотр молодёжью XXIII века совершенно «клюквенного» с исторической точки зрения фильма под названием «Полночь, XXI век»).

Хотя устройство России как XXIII, так и XXV века автором прописано лишь пунктирно, даже неясно, какова там государственная система, отдельные реалии социума она показывает достаточно чётко. В том числе и его проблемные точки — во всяком случае, что касается века XXIII. Несомненно, некие системные проблемы имеют место и в нарисованном Минасян обществе XXV века. Просто они не раскрыты, поскольку автор во второй части, где действие происходит в основном через двести лет после первой, сосредоточилась на окончании истории героев. А вот в их родном времени конфликтов хватает.

Восстание искинов породило среди людей адептов вымирания человечества. А может, и наоборот… В экстремистском движении «Живи настоящим!» парадоксальным образом сочетаются черты крайне правой ксенофобии и крайне левого либерализма — в полном соответствии с учением об антисистемах Льва Гумилёва, гласящим, что для носителей негативного мироощущения различия в идеологии вторичны. Они прекрасно могут находить язык с «политическим противником» — на почве общего жизнеотрицания. И мы легко узнаём в романе с одной стороны риторику ненавидящих «чужих» нацистов, а с другой — леваков, нынешних антифа, радфем и чайлдфри.

Сторонники этой идеологии (не обязательно члены движения — сочувствующие, вроде прабабушки Маевского, тоже) полагают, что искины были совершенно правы, лишив человечество возможности размножаться, и порицают деятельность хроноспасателей. Нарисованная автором атмосфера ненависти вокруг спасённых из прошлого, кстати, удивительно напоминает аналогичный конфликт обычных людей и телепатов у упомянутого Каттнера. От мирных протестов движение «Живи настоящим!» постепенно переходит к терактам, что тоже вполне жизненно. Левый дискурс всегда кончается насилием, в России во всяком случае: декабристы — народники — эсеры — большевики. А мы наблюдали он-лайн дело «Сети»… В романе жертвами террористов становятся некоторые работники института и, наконец, Аркадий, так заканчивающий свою жизнь в XXIII веке.

Далее следует впечатляющий пример «тайми-вайми» (выражение из фантастического сериала «Доктор Кто», обозначающее различные парадоксы, возникающие при временных перемещениях). Аркадий из будущего следит за жизнью своих друзей двести лет назад, один раз даже не выдерживая и подавая о себе весть Эмме.

Тут уместно оговориться, что «Мир без границ» — не только хронофантастика и постапокалипсис, но и ещё образец «романа воспитания». Отрадно видеть, что этот жанр не исчез из отечественной литературы даже в эпоху разгула постмодернизма. Причем, эта история о взрослении обладает яркой романтической линий в виде любовного треугольника из трёх главных героев. Мнимая гибель Аркадия помогает Эмме сделать выбор между соперничающими за неё друзьями, и она связывает свою жизнь с Любимом (он, кстати, тоже спасен в младенчестве из XVII века, что подчёркивает его более лихой и порывистый по сравнению с уроженцами XXIII столетия характер).

Впрочем, автор не была бы женщиной, если бы не предоставила оставшемуся без пары Аркадию утешение — опять при помощи весьма смелого «тайми-вайми». Но не станем спойлерами лишать читателей удовольствия…

Вообще, его, удовольствия, читатель получит немало: книга изобилует яркими запоминающимися эпизодами. Это и спасение людей на тонущем «Титанике» или на стоянке мезолитических охотников, и студенческая вечерника в мире, в котором нет детей, отчего веселье молодёжи подспудно окрашивается трагизмом. Это прекрасно выписанные сцены наблюдения Аркадия из будущего за друзьями, а особенно потрясающая кульминационная сцена его встречи с Эммой после смерти Любима.

И вот тут перед читателями наконец-то предстаёт во всём её величии главная идея романа. Аркадий сообщает подруге, что даже люди будущего не смогли спасти её мужа от гибели. Но тут на него сходит озарение — не всё потеряно, хроноспасение продолжится и в последующие времена:

«Возможно, где-нибудь совсем далеко, в совсем далеком будущем, через миллионы лет, найден способ забрать из прошлого всех вообще — тех, кто умер рано, и тех, кто прожил долгую жизнь, тех, кого в более ранних эпохах уже один раз забрали из прошлого, но кто потом тоже прожил недостаточно долго… Вообще всех, понимаешь?»

Эта гуманистическая идея куда более грандиозна, чем «импорт гениев» Булычёва или даже всеобщее воскресение в «Мире реки» Филипа Фармера. Первая имеет налёт некой общественной меркантильности, а цели реализаторов второй — этиков — весьма темны и даже подозрительны. У Минасян же всё предельно просто, без всяких подвохов и двусмысленностей, у неё императив людей будущего: «Если я могу помочь, то обязан это сделать».

На первый взгляд идея романа лишь художественно отражает «Философию общего дела» русского философа-космиста Николая Фёдорова, учение о преодолении смерти через «воскрешение отцов». Слышится в ней и отголосок «молитвы материалиста» тех же АБС:

«Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным!»

Но, как сказано, автор — христианин, что явствует из той же «пророческой» речи Аркадия:

«И у нас у всех начнется новая жизнь, наверное, уже не на той Земле, которую мы знаем, под небом с совсем другими созвездиями. Наверное, это будет какая-то совсем другая жизнь…»

Это — парафраз стиха из Откровения Иоанна Богослова, Апокалипсиса:

«И увидел я новое небо и новую землю: ибо прежнее небо и прежняя земля миновали»…

И то, что станет с человечеством дальше — уже совсем другая История.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Роман с космосом

Рецензия на трилогию Игоря Волкова «Касание пустоты» — романы «Касание пустоты», «Скрытые границы», «Неведомые тени»

https://author.today/work/series/28138

Написанная по всем канонам чистая научная фантастика в наше время постмодерна и эклектики — зверь крайне редкий. Ещё более редкий — фантастика хорошая. Трилогия Игоря Волкова (на самом деле это условно разделённый на три части один большой роман, содержащий цельную историю) отвечает обоим этим критериям.

По ходу чтения всё время случаются приятные ассоциации с классикой НФ — то с Пирсом Энтони, то с Артуром Кларком, то с Айзеком Азимовым. Да автор порой и отпускает прямые оммажи предшественникам — например, в виде «Особого старательского» коктейля Шекли. Разве что тон произведения несколько более мрачен и антураж более зловещ, чем в НФ 60-70-х годов прошлого века, в целом позитивной.

Ощущаются также и Сергей Лукьяненко, из литмастерской которого Волков вышел, и, конечно же, Стругацкие — куда без них в отечественной фантастике! Причём, если начало трилогии ассоциируется с АБС ранними — ну, там «Страной багровых туч» или «Стажёрами», то по мере развития сюжета всё чаще вспоминаются поздние — «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер»…

Однако вышеупомянутые мэтры обычно всё же не решались на столь причудливые сюжетные твисты, как в начале третьего романа цикла, когда космоопера резко переходит в хронофантастику. Ну разве что в цикле Азимова «Основание» можно найти нечто подобное. А в целом неожиданное «попаданство» с раздвоением главгера — это примета уже современной фантастики, в которой возможно в принципе всё, что придёт в голову автору.

Избегая слишком больших спойлеров, сообщу, однако, что в данном случае автор сумел избежать дурновкусия и обставил всё довольно изящно и мотивированно. Более того, при этом подвёл железную логическую базу под некоторые реалии, которые в начале цикла вызывали раздражение читателя отсутствием «обоснуя». Например, каким образом чудесный межзвёздный двигатель появился у человечества в недалёком будущем (это буквально из сериала «Доктор Кто»: «Кто сочинил Пятую симфонию Бетховена, если её доставил в прошлое путешественник во времени и опубликовал её там?»). Или как психологически неустойчивый и малопредсказуемый ГГ вдруг был выбран в пилоты одной из первых экспедиций в дальний космос — из множества других кандидатов. Или почему это перед ГГ так пасует и прогибается самое высокое начальство — в реальности подобного недисциплинированного раздолбая должны были уже давным-давно выгнать из столь важного международного проекта…

Итак, начинается эпопея в 2068 году, когда человечество, после разработки российскими учёными космического двигателя, получает возможность выйти за пределы Солнечной системы. Четвёртая экспедиция отправляется к ближайшей от нас звезде Проксима Центавра. И там, у одной из планет, космонавты подвергаются некоему неведомому чужеродному воздействию, в результате которого их тела в буквальном смысле начинают распадаться. Срочно возвращённые на Землю и помещённые в закрытый лагерь в сибирской степи члены экспедиции один за другим самым жутким образом гибнут из-за «распада». Пока главгер — космический пилот, которого на тот момент зовут Алексеем (для друзей Лёха), позже ставший Артёмом, случайно не открывает, что этим явлением можно управлять. И тогда оно даёт его носителю возможность телепортации самого себя и различных предметов.

Таким образом уже одна из первых вылазок людей в глубокий космос поставила их перед волнующей загадкой, подвергла смертельной опасности и дала надежду на овладение сверхсилами.

«Мы со всего маху споткнулись о… вселенную. И выжили», — резюмировал главгер.

Не сказать, что это слишком уж оригинальный посыл — можно вспомнить десятки фантастических книг, посвящённых похожим проблемам. Однако Волков сумел оригинально и неожиданно выстроить фабулу, населив при этом роман примечательными нестандартными героями. Развитие сюжета чем-то неуловимо напоминает роман «Макроскоп» упомянутого Пирса Энтони. И не только описанием взаимоотношений сплочённого международного коллектива учёных, работающих, как единое целое, и высшего начальства, имеющего в проекте свои резоны. Ещё более схож зачин обоих произведений: только что вышедшие в ближний космос люди вдруг получают в своё распоряжение возможность исследовать гигантские пространства галактики и даже за её пределами. Они открывают инопланетные цивилизации, и сама идея контакта — совсем недавно фантастическая — становится для них обыденностью. Но они понятия не имеют, чем этот контакт чреват и как может измениться после него человечество — самым неожиданным и радикальным образом:

«Нельзя узнать что-то новое и остаться прежним».

Столкновение в человеческом восприятии космоса как чего-то невероятно-феерического, и каждодневной рутины, в которую погружены все люди, выписано очень тонко:

«Вокруг меня космос, о котором я так мечтал, газовые облака, настоянные на этиловом спирте… А я скучаю».

Собственно, в этом, на мой взгляд, и заключается основной конфликт произведения. И выражается это в настоящем романе человечества в лице главного героя и космоса. Романе трудном, в котором есть всё, что полагается в столь бурных отношениях: пылкая страсть, периоды охлаждения, переходящие в агрессию, ревность и измены… Можно сказать, что Космос сам по себе является полноправным героем трилогии — одним из основных героев.

Главный герой, однако, не менее примечателен. Выше уже сказано, что он удивительно не похож на расхожий в НФ образ первопроходца космоса. Лёха — петербуржец, большой ценитель кофе, прекрасный пилот, но при этом склонен к некоторой истерике и депрессиям. Он охотно и с удовольствием обижается — на родных, друзей, самого себя, всё человечество и мир. Временами впадает в чёрную апатию, которую зачастую лечит алкоголем (ещё и курит). Очень закрыт — даже от самых близких людей, мнителен, склонен к рефлексии. Периоды бездеятельности и лени сменяются у него лихорадочной деятельностью, в которой он часто доходит до перфекционизма.

С женщинами он легко сходится и столь же легко расстаётся. И когда он по ходу действия признаётся очередной пассии, что на самом деле всегда любил лишь одну женщину (не её), та очень сильно сомневается, что Лёха вообще способен на это чувство — по отношению к женщине, по крайней мере. Сомневается явно не без причины — ГГ частенько обвиняют по ходу действия в эгоизме и, кажется, не зря, ибо порой его эгоцентричность переходит все границы:

«Знаешь, в чем твоя проблема, Алексей?.. Ты всех бесишь».

Да он и сам это понимает:

«Я тоже абсолютный мудак».

Однако во многом именно благодаря всем этим не слишком симпатичным качествам ГГ становится центральной фигурой грандиозного эксперимента, через свои нерациональные и рискованные действия постоянно продвигающим понимание внеземного феномена, с которым столкнулись люди. И в процессе этом он сам всё больше овладевает чужеродными силами, к финалу романа попросту перестав быть человеком.

Как видим, сочувствовать такому герою нелегко — даже если учесть, что большую часть произведения он выступает от первого лица, то обвиняя самого себя во всех грехах, то самооправдываясь. Но при этом следить за его эволюцией крайне интересно (даже читателю, не слишком любящему всяких сверхчеловеческих «люденов» и «тэтанов», а то, что герой продвигается к подобному состоянию, очевидно с самого начала).

Здесь опять придётся вспомнить уже упоминавшийся «Макроскоп» — его главного героя, чем-то напоминающего ГГ разбираемого произведения. Возможно, раздвоенностью, которая у обоих зримо проявляется по-разному, но совершенно очевидна. Контраст между несколько легкомысленным и поверхностным молодым человеком и им же — сверхчеловеческим гением одна из самых сильных сторон обоих романов.

Однако обе ипостаси ГГ «Касания пустоты» — и Алексей, и Артём — вполне логично развиваются во взаимовлиянии, и ещё непонятно, кто на кого повлиял больше: «молодая» или «старшая» версия одного и того же человека.

«Единый корень, одно дерево, две ветки, не способные существовать по отдельности».

К третьей книге ГГ в иной ипостаси совершенно логично становится мягче и мудрее. А в какой-то момент оба его варианта и вовсе воссоединяются в единую личность — чтобы прожить долгую жизнь и слиться с возлюбленным космосом, тоска по которому определяла их характер с самого начала. (Примерно то же самое происходит и с ГГ «Макроскопа».)

Ещё одно весьма примечательное качество главгера — «рост через страдания». Ибо большую часть своих открытий и прорывов в изучении феномена «распада» Алексей проделывает посредством смертельно опасных и травмирующих происшествий. То он фактически теряет руку, то падает в обморок от скачка давления, то роняет на себя в ходе эксперимента тяжёлое оборудование, а то и вовсе оказывается в открытом космосе в шести тысячах световых лет от помощи, с неуклонно истощающимся запасом кислорода… Он постоянно возвращается из небытия, обнаруживая себя в больнице под капельницей, и выслушивает рассказы коллег о том, как его в очередной раз вытаскивали с того света.

В какой-то момент при виде всех этих мытарств начинает казаться, что автор «Касания пустоты» в своём глумлении над героем превзошёл известного литературного «садиста» Джорджа Мартина. Когда ГГ берётся за новый интересный эксперимент, мы уже понимаем, что завершится он плачевно для него, но затем последует очередное открытие. На самом деле с этим имеется явный перебор, когда драматические происшествия начинают восприниматься уже почти юмористически. И не только читателями, но и персонажами романа.

«- Артём пропал. Нигде не можем найти, — сухо произнесла Мелисса.

— Опять? — опешил Райли».

Помимо прочего, такая предсказуемость в значительной степени снижает саспенс, в выстраивании которого, автор, вообще-то, достаточно умел: он у него ненавязчив, но читателем ощущается прекрасно. Сглаживается и эффект от постоянно используемых во всех трёх романах клиффхэнгеров — понятно же, что ГГ всё равно выкрутится.

Впрочем, возможно, таким образом автор хотел подчеркнуть подсознательные суицидальные устремления главгера, который, кажется, по собственной воле постоянно ставит себя в различные опасные ситуации:

«Вот все люди — как люди, а я в вечном поиске, где себя угробить».

В любом случае главный герой эпопеи получился многогранным, сложным и фактурным, а это именно то, что от него требуется. Относится это и к другим персонажам — в своём большинстве они узнаваемы и многомерны, а действия их, в общем, мотивированы. И даже когда по ходу первых двух романов на заднем плане мелькает некий таинственный генерал, чья мотивация и сюжетные функции настолько невнятны, что начинают вызывать читательское раздражение, в третьем романе статус и роль этого персонажа проясняются наилучшим образом.

Неплохо сделаны и женские образы, другое дело, что вся эта чехарда Кристин, Лерок, Лео, Ольг и прочих, служит лишь красивым обрамлением судьбы главгера, чья истинная и непреходящая любовь, как сказано — он сам и космос. Космос в нём и он, растворившийся в космосе.

Однако у меня возникли некоторые замечания в отношении не русских персонажей, особенно членов команды-азиатов — японца Акихиро и китайца Ву Жоу. Они, на мой взгляд, излишне «русифицированы», отличия этнического менталитета в них почти не просматривается. Да и Леоны это касается — хотя, похоже, автор всё же попытался придать ей некоторые «французские» черты. Между прочим, это один из пороков старой советской фантастики, где что китаец, что американец, что индус или африканец — всех слишком часто авторы писали в однообразном стиле, без всяких нюансов.

«Любит, видимо, космос русских»…

К примеру, для японца совершенно не свойственно поведение, демонстрируемое Акихиро в сцене, где он выражает несогласие с принятым решением. Японец в подобной ситуации не станет яростно спорить и паясничать — напротив, он будет кланяться и соглашаться. А потом примется тихо и упрямо противодействовать тому, что считает неправильным. Сэппуку как крайнее выражение протеста для этой культуры не случайно… Китайцы более открыты и прямолинейны, но всё же при общении с европейцами производят на них впечатление людей двусмысленных. Но Ву Жоу в этом отношении вовсе мало чем отличается от «простого русского парня». Во всяком случае не слишком себе представлю выражение, вроде: «Черти бы тебя побрали, Лёх», — в устах китайца, с детства воспитанного в родной культуре. Разве что в семье, не менее трёх поколений живущей в России…

Ранее похвалив логичную мотивацию персонажей, теперь должен сказать, что в этом отношении к третьей книге у меня появились замечания. В частности, после впечатляющего сюжетного твиста герои как-то удивительно спокойно восприняли метаморфозу главгера. Речь и о его коллегах, и о родителях и любимой женщине. Даже друг Виктор, которому ГГ — в попрание всех канонов хронофантастики — рассказывает о его грядущей смерти в результате несчастного случая, относится к этой информации довольно индифферентно и наотрез открывается пытаться что-то изменить в своей судьбе. Всё это не слишком сочетается с нормальной человеческой психологией. При том, что реакция самого ГГ на перемещение в прошлое описана достаточно достоверно: долгий период недоверия, поисков «рациональных» объяснений, вроде психического заболевания, а потом — не скорое, постепенное, приятие произошедшего.

Но все эти недостатки не достигают критической массы, после которой хороший роман будет считаться… не слишком хорошим. А «Касание пустоты» — роман отличный, все три романа. Хотя, конечно, лучше бы из трилогии сделать одно объёмное произведение, сократив её. Пожертвовать там есть чем: например, пространными техническими и научными отступлениями. Да, я понимаю, что автору очень интересны и устройство межзвёздного двигателя, и вопросы астрофизики, и вид космического корабля будущего или лондонского космопорта, и принципы гипотетического перемещения во времени. Более того: в «твёрдой» НФ такие отступления должны содержаться безусловно. Однако, на мой взгляд, подавать их стоит несколько иначе — не в лоб, с кучей технических и научных терминов, словно в научпоп-статье. Причём в трилогии куски эти иногда даются в диалогах героев, что выглядит совсем уж неестественно.

Оценить же научность поданных сведений мне не позволяет моё гуманитарное образование. Однако, насколько я понимаю, описание, например, системы Проксима Центавры вполне соответствует актуальным научным представлениям. А вот биота Бьенора может вызвать у специалистов вопросы.

Понимаю, что слишком часто вспоминаю роман Энтони, но вновь должен указать, как он делал научно-технические отступления в «Макроскопе». Там всему этому тоже посвящён немалый процент текста, но подаются они в оригинальном пафосно-ироническом стиле, вполне способном держать читательский интерес.

В любом случае, если сократить в «Касании пустоты» эти куски, действие обретёт куда большую динамичность. А пока есть ощущение, что в первых двух книгах оно развивается слишком неторопливо, с многочисленными отступлениями, подробными описаниями депрессий ГГ, когда он медленно и печально посещает кофейни, глушит коньяк или ухаживает за дамой. Зато в третьей книге сюжет несётся буквально галопом, когда зачастую важные события не описываются, а лишь проговариваются целыми подглавками. Конечно, во многом это необходимость, поскольку события третьей книги по большей части уже были описаны ранее и теперь лишь показываются с иного ракурса. Но ведь можно было избежать впечатления торопливого пересказа, разбавив его парой диалогов или коротких живых сцен.

А вот «пейзажная лирика» в «Касании пустоты» на высоте: отличные, яркие описания природы Южной Сибири и Абхазии, пейзажей Петербурга и Лондона, совершенно чуждых, непонятных для человеческого восприятия, но грандиозных и завораживающих артефактов цивилизации Бьенора. Не менее впечатляют описания «распадов» и слияния со вселенной с точки зрения героя (и вот тут как раз вспоминаются упомянутые пассажи Энтони):

«Пришло время, и я попытался воспроизвести звук. Он выходил из легких. Он набирал мощь. Он собирал меня. Вдох и крик. Вселенная опадала, как опадает шелковый шарф, отпущенный с высоты. Вселенная исчезала. Я переставал быть вселенной, но я пока не начинал быть собой. Я искал себя, собирал себя. Вдох. Еще вдох. Зрение вернулось, я увидел очертания лаборатории, пока нечеткие, размытые, колеблющиеся. Еще вдох. Еще один».

Есть и другие поэтические и остродраматичные моменты, например, общение Алексея и Лео «касаниями» через бездны пространства и времени.

Вообще, стиль вещи достоен: он почти лишён лишних фраз и искусственных красивостей, прост, внятен и лёгок. Ну, если не считать некоторых досадных несуразностей, вроде «хотел вернуть зрение назад» — вместо «перевести взгляд». Но следует признать, что они крайне редки. Диалоги тоже радуют своей «разговорностью» и прописанными индивидуальными особенностями говорящего — за исключением упомянутых технико-научных вставок в них или отсутствием этнических особенностей персонажей.

Структура произведения, «закольцевавшая» события и героев в пространстве и времени, тоже выглядит продуманно и изящно. А поскольку ещё и сюжет «цепляет», оторваться от чтения трудно. Однако должен повторить, что одним томом вещь смотрелась бы куда лучше. Хотя некоторые детали, поначалу вызвавшие у меня отторжение, при ближайшем рассмотрении оказались совсем неплохими литературными приёмами. Например, фокал, съезжающий с пропавшего в конце второй книге в глубоком космосе ГГ на его коллег и друзей. Это выглядит резковато, но потом понимаешь, что описание горя и страха за Алексея позволяет взглянуть на этих персонажей с несколько иной точки зрения, чем у главгера.

Примерно так же воспринимается и начало третьего романа, когда ГГ в очередной раз выходит из комы — на сей раз в совершенно ином мире, и поначалу просто не понимает, кто он такой и что происходит. Если читать третий роман в отрыве от остальных, ситуация непонятна. Однако тот же самый приём был использован Роджером Желязны в первой книге «Хроник Эмбера» и нисколько не повредил восприятию всей эпопеи. Получается, вполне можно делать и так.

Подобная структурная эклектика, конечно, усложняет произведение, но делает его более фактурным. Как, например, и маленький кусочек «робинзонады» в финале второго романа, и какие-то детективные-триллерные моменты в первой половине эпопеи.

Помимо прочего, всё это помогает более чётко выявить авторский замысел: показать драматизм и опасность «суперменства» и «попаданчества». В менее «умных» произведениях этот момент обычно не высвечивается: главгер овладевает сверхспособностями или «попадает» куда нужно, сразу и безболезненно делаясь от того очень крутым. Однако в «Касании пустоты» всё гораздо сложнее и труднее. Сверхспособности чреваты различными травмами, физическими и психическими, а также разрывом связей с близкими людьми, да даже и со всем человечеством. Недаром, чем больше у Алексея проявляется способность контролировать и направлять в нужное русло «распад», тем больше он вызывает страх у окружающих — даже тех, кто его любит и сам умеет управлять «распадом» на более простом уровне.

«Я не боюсь тебя, космический монстр», — говорит Алексею Лео, но ведь в конце концов он её потеряет…

Однако он уже не в состоянии отвергнуть свои способности и перейти в состояние «обычного человека»:

«Эти распады были как наркотик. Они невероятно приближали к истинному миру, они были гармонией между миром и искусственным человеческим существованием».

И, что самое печальное, всё глубже погружаясь в это состояние, ГГ, похоже, постепенно утрачивает главный дар человеку — свободу воли:

«Это ведь только кажется, что выбор есть всегда».

А когда в третьей книге в дело вступают ещё и игры со временем, они вызывают у главгера поначалу истинный ужас, что передано весьма достоверно. И вскоре он на собственном опыте убеждается, что работа «попаданца» в прошлое — не столь уж простое и весёлое дело. И никакое это не волшебство, а тяжкий труд, сопровождаемый множеством ошибок и неудач, да еще без всякой гарантии, что всё выйдет так, как задумано.

Ну и логичным исходом предстаёт последняя экспедиция к Бьенору, где ГГ вступает наконец-то в осмысленный контакт с инопланетным разумом и приобщается к тамошнему «единому постсингулярному сознанию» — варианту Соляриса, воспринимающему пространство и время как единое целое.

И именно тут, а не в происходящем через много лет эпилоге, Алексей-Артём «выписывается» из человеческого общества. На Бьеноре он становится на сторону чужаков и делает всё, чтобы удалить экспедицию с его орбиты. Обосновывается это довольно частым в либеральной фантастике тезисом: что землянам «не надо» исследовать эту цивилизацию, поскольку они до того ещё «не доросли».

Однако при этом ГГ естественным образом становится агентом инопланетных существ в человеческой среде, что вовсе не напоминает хэппи-энд. Правда, трудно сказать, задумывал автор такое прочтение сам, или оно получилось помимо его воли. Но невозможно и отрицать, что после всего произошедшего ГГ предстаёт вполне антигуманистическим «люденом», которому уже безразличны нужды человечества.

Но, несмотря на печальный финал и обозначенные выше слабые места, трилогия обладает массой достоинств и, пожалуй, может считаться заметным явлением в своевременной отечественной космической фантастике.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Пленники бункера печального зла

Реценщия на роман Геннадия Тарасова «Облако возмездия»

https://author.today/work/171753

Роман оставляет крайне сложное, двоякое послевкусие — и по содержанию, и по структуре: прежде всего потому, что чётко распадается на две непохожие друг на друга части. Однако его начало меня однозначно порадовало — хотя бы из-за многочисленных приятных литературных ассоциаций, в основном из сферы магреализма: «Дьяволиада» Булгакова, «Понедельник начинается в субботу» и «Гадкие лебеди» АБС, «В ночь с пятого на десятое» Михаила Успенского…

Персонажи с несколько странными и порой говорящими именами. Описание бюрократических танцев, вроде бы вполне привычных и узнаваемых, но местами неуловимо переходящих в откровенную чертовщину. Узкая «интеллигентская» тусовка в замкнутом пространстве, со своими ритуалами и разборками. Тоскливые реалии провинциального российского городка под многозначительным названием Загубинск, которые, опять же, незаметно и для персонажей, и для читателя переходят в какую-то сумасшедшую фэнтезятину…

То же касается и интерьеров — в данном случае провинциальной гостиницы, под которую замаскирована мистическая Мань-гора (надо думать, это не реальная гора с таким названием в Коми, хотя та тоже овеяна таинственными легендами). Но загубинский отель «Люкс» напоминает и «нехорошую квартиру» Булгакова, и НИИЧАВО Стругацких, и грандиозное чёрномагическое здание Успенского, а то и страшный отель «Оверлук» Стивена Кинга.

Это касается первой части, в которой фокал сосредоточен на успешном сетераторе и чемпионе-покеристе Феликсе Нетрое — грузном и склонном к сибаритству мужчине. И в первой части он однозначно воспринимается главным героем — со всеми вытекающими для читателя последствиями.

Однако во второй части фокал перемещается на Лауру ака Лимбо — успешную «блогерку» и, как потом выясняется, гениального хакера. И вторая часть по настроению и содержанию разительно отличается от первой. В том числе и перенесением полномочий главгера на Лауру, Нетрой же при этом оказывается антагонистом, да чуть ли и не злодеем.

Да, автор намекает на такое развитие событий ещё в аннотации:

«Роман-перевертыш, в котором не сразу разберешь, кто есть кто. Кто герой, кто антигерой. Кто сильный, кто послабее. А кто вообще никто».

Замысел понятен, однако получилось не сказать, что очень убедительно. Передача событий с точки зрения разных людей, которые порой противоречат друг другу — традиция давняя и почтенная, ещё с викторианской литературы, например, романов Уилки Коллинза. А современный тренд такой форме задал Акутагава Рюноскэ новеллой «В чаще», экранизированной Акиро Куросавой. Однако у того же Коллинза мы с самого начала прекрасно понимаем, кто тут прото-, а кто антагонист — несмотря на то, что видим историю с точки зрения и того, и другого. У Акутагавы, правда, такой ясности нет, но у него была и другая задача — показать относительность истины и личного восприятия вообще.

Такой приём называется «ненадёжный рассказчик», но он, как и любой литературный приём, имеет свои правила. Одно из них — давать читателю возможность самому оценить степень этой «ненадёжности». К примеру, в романе Агаты Кристи «Убийство Роджера Экройда» почти до самого конца не раскрывается, что помощник детектива, от имени которого ведётся рассказ, и есть убийца. Однако писательница ввела в текст достаточно намёков, чтобы внимательный читатель если и не понял, то, по крайней мере, заподозрил истинное положение дел.

А вот в «Облаке возмездия» этого просто нет. Феликс Нетрой, глазами которого мы следим за началом истории, предстаёт в свете довольно благоприятном. Да, он несколько сноб, проявляет определённое высокомерие к окружающим — но при его многочисленных талантах и успешности такая слабость если не простительна, то объяснима. Он обжора, не дурак выпить и явный бабник. Его высказывания по поводу литературы довольно-таки циничны:

«Я пишу легко и непринужденно, практически не задействуя голову».

Или:

«Я как переполненный сливной бачок, сколько раз за ручку протянешь, столько романов и получишь».

Однако подобные высказывания свойственны и многим великим писателям. Сравните вот, например, последнюю цитату с фразой Роберта Ансона Хайнлайна:

«Писательства не обязательно надо стыдиться. Занимайтесь им за закрытыми дверями — и вымойте потом руки».

Однако по мере развития истории читатель проникается убеждением, что Нетрой умён и отнюдь не бездарен. У него внимательный, всё подмечающий взгляд настоящего писателя и крайне развитая интуиция, при помощи которой он способен воспринимать и анализировать даже самые невероятные вещи, происходящие вокруг него в мистическом Загубинске. Он полностью отдаётся своей работе и, очевидно, горячо её любит. И он совсем не трус — не боится противостоять и местному гопнику, и даже двум вооружённым автоматами бандитам.

Короче, читатель если не проникается к нему симпатией, то сопереживает. Но вот во второй части фокал стремительно перескакивает на Лауру-Лимбо — ту самую девушку, которую Нетрой благородно спас от хулигана. Теперь мы наблюдаем события с её точки зрения, и наше их восприятие меняется кардинально. Наиболее разительную метаморфозу претерпевает образ Нетроя. Из довольно симпатичного и уверенного в себе дядьки он превращается в крайне непривлекательную личность. Он тупит и истерит, как взбалмошная дамочка, сразу же охотно вступает в коллаборацию с тёмными силами, лелеющими злодейские планы в отношении человечества, самооправдываюсь при этом не только цинично, но и довольно глупо.

И он… зверски насилует героиню, эту самую Лимбо. Которую, на минуточку, в первой части благородно защитил. Этот ход настолько шокирует и выбивается из общего повествования, что потом всё время ждешь, что это была какая-то иллюзия «матрицы» или нечто в этом роде. Но нет, всё взаправду.

Не говоря уж, что позже выясняется: это отнюдь не первое подобное деяние Нетроя, и даже литературой он занялся не из-за писательского зуда, а потому что его выгнали из богатой нефтяной конторы после изнасилования им коллеги. И всё это полностью противоречит сложившемуся у читателя образу.

Я не хочу сказать, что подобный твист вообще недопустим — всё допустимо. Но подвести к нему следовало гораздо тоньше. Хотя бы, как упомянутая Агата Кристи — рассыпать по первой части намёки на то, что дело обстоит вовсе не так, как кажется. Но таковых нет. Или я их не заметил, что тоже плохо — читатель должен такие вещи видеть, даже если думает, что они скрыты. А вот как это сделать — вопрос писательского мастерства.

Главное же, что мы слишком долго воспринимали историю через Нетроя, который оказался на самом деле если не злодеем, то крайне отрицательным персонажем. А это очень неприятно, поскольку, повторюсь, мы уже вовлечены в сопереживание ему. На этом психологическом эффекте построены, к примеру, американские телесериалы «Декстер» или «Ты», в которых зритель следит за основными персонажами, видит мир их глазами и невольно начинает им сочувствовать — хотя не должен, поскольку те серийные убийцы и маньяки… Разница в том, что создатели сериалов такого эффекта добивались изначально, а вот автор «Облака возмездия» — вряд ли.

С другой стороны и однозначно положительная главгерша Лимбо, которой автор явно искренне сочувствует, производит не слишком благоприятное впечатление. Она ещё более самоуверенна и высокомерна, чем Нетрой, презирает мужчин, считая их никчемными. При этом на контролируемую тёмными силами заброшенную военную базу попадает именно из-за того, что следует за писателем, который ей нравится. Разумеется, этот интерес сходит на нет после изнасилования, а Лимбо пользуется своими женскими чарами, чтобы соблазнить юного зомбированного «матрицей» Генри и удрать.

Проклятия мужчинам в её внутреннем монологе настолько часты и навязчивы, что я сначала принял это за авторский сарказм, но в конце концов решил, что это случилось из-за перебора при воссоздании мужчиной «женской психологии». Это же касается столь же навязчивого педалирования «женских проблем», вроде месячных. Мотивация же мужененавистничества ГГ настолько банальна, что сводит скулы: разумеется, в юности она была изнасилована отчимом. Твист в современной поп-культуре столь же заезженный, как, например, разлучённые в детстве братья в индийской киномелодраме.

Однако к финалу Лимбо — при помощи «призрака» некоего полковника, совершает героический подвиг, взрывая базу тёмных сил вместе с населяющими её зомби. Которые, впрочем, на самом деле были хорошими, душевными парнями. При этом происходит зашкаливание «мэрисьюшности» героини, которая не только махом разбирается в плане базы ЯО и пробирается в её сердце по заполненным водой и мокрицами тоннелям, но и в считанные минуты собирает взрывные устройства, и закладывает их в нужные места. Позвольте, она же просто продвинутая в пользовании интернетом девушка, пусть даже хакер! Но это ей в такой ситуации никак не поможет.

В общем, и этот протагонист носит черты антагониста. Наверное, автор это сознаёт. Может быть, я ошибаюсь, но мне показалось, что эпизод, в ходе которого Лимбо видит «главгада» Пырю — «интерфейс» коллективной личности адских жителей, в виде «еврея-цэцрэушника Сола», это как раз и есть отсылка к такого рода персонажам. Кажется, речь тут идёт об одном из главных героев «Родины» — американского шпионского сериала в «параноидальном» стиле. Этот Сол позиционируется там как «хороший парень», но при этом совершенно аморален и совершает множество отвратительных поступков.

Возвращаясь к сюжету второй части, он вообще переполнен малообоснованными коллизиями (к примеру, излишне сложный и хитроумный план Малецкого по похищению Нетроя), а также «роялями в кустах» и «богами из машины». Да, для фантастики такое вполне допустимо, но в данном случае налицо явный перебор. Вообще у меня впечатление, что автору слишком часто и по многим параметрам изменяет чувство меры.

Разительно отличаются части романа также по антуражу и настроению. В «повести Лимбо» нет уже никаких Булгаковых-Стругацких (хотя определённые отсылки к Зоне АБС всё же имеются). Она напоминает, скорее, мрачный апокалипсис, вроде «Противостояния» упомянутого Кинга или малоизвестного, но отличного романа Светланы Рыжковой и Александра Уралова «Псы Господни». Адские силы прорываются в человеческий мир и захватывают плацдарм в современной России, а попавшие в этот «бункер печального зла» герои пытаются при помощи своих слабых сил разрушить адские козни. Впрочем, «криповый» антураж разбавлен в паре мест сюрреалистическими галлюцинациями в духе кэрроловской Алисы, с которой автор явно рифмует свою героиню.

Всё это тоже интересно, но при этом в песок уходит вся линия отеля — Мань-горы, а также Нетроя, буквально обрывающаяся на полуслове. Как и линии других интересных персонажей, вроде «двойной» администраторши гостинцы — то ли языческой богини, то ли демонессы, с которой у Нетроя возникли романтические отношения. И это очень обидно, потому что вот эта часть романа оригинальна, стильна и интересна.

Прерываются бесследно и линии ярких третьестепенных персонажей, вроде Елистрата Дролова. А другие, хоть и возникают в конце, но так и остаётся неясным, зачем они вообще были введены, как например, сексапильная проводница. Остаётся также множество неясностей, например, в отношении родного отца Лауры.

Чувство меры иногда изменяет автору и в стилистике, хотя встречаются куски текста с очень сильными метафорами:

«Нетрою казалось, что они находятся внутри елочной игрушки, огромного зеркального шара с блестками, за тонкими стенками которого взлетали салюты и вспыхивали прожектора».

Или:

«Это был укол ужаса, резкий, короткий, точно удар стилетом под лопатку».

Однако другие такие описания слишком витиеваты и многословны:

«При том, что девушка старалась идти по лестнице боком, отводя сокровище анфас к стене, это нежное, мягкое, пухлое обжимало, оглаживало само себя, взаимодействовало, словно две смачные оливки, так что воображение мужчины в самом расцвете сил немедленно распалилось».

А другие пошловаты и почти комичны:

«Холод, справившись с застежкой на спине, резко просунулся вперед, под лифчик, и облапил грудь плоскими мерзлыми лапами, и пощипал за соски, отчего они скукожились и задребезжали, зазвякали, как серебряные бубенцы».

Тяжеловесны и ненатуральны многие диалоги, особенно у «зомби» из бункера:

«Я ностальгирую по молодости, по тому времени, что ушло безвозвратно, когда все было, и было доступно, только пожелай. Что поделать, Парамоша, хочется снова почувствовать себя живым».

Возможно, таким образом автор добивался ещё большей «стильности», но выглядит это опять перебором.

Многие диалоги вообще слишком длинны и малоинформативны. Чересчур обширны также некоторые экспозиции, сами по себе необходимые. Особенно же заунывно запутаны «мировоззренческие» рацеи, обильно произносимые персонажами. Причём эти положения повторяются не один и не два раза — словно с первого читатель их не воспримет. Но ведь речь идёт не о Бог весть каких оригинальных и новаторских категориях, а о вполне известных и не раз обыгранных в литературе и кино идеях. Вроде той самой злокозненной «матрицы»:

«Матрица — тоже Бог, только другой. У него иные принципы, и он совсем не милосердный, каким мы желаем его видеть. Но и не жестокий. Он — неумолимый. Матрица — Бог, которого святой дух или не посетил, или уже покинул».

А то задействуется и устаревшая ещё века полтора назад пессимистическая философия на основе вульгарного материализма:

«– Человек — химера? Я не ослышался?

— Нет, не ослышались, химера и есть. Высота души и низость физиологии — природа до этого не додумалась бы, соединить полюса. Только чей-то извращенный ум мог придумать совместить несовместимое. Или безалаберность. Сунули сознание в первый подвернувшийся подходящий сосуд, и забыли. А потом — глядь! — а оно прижилось».

Плюс гностическое мироощущение, ассоциирующееся с символом Уробороса, а также неуместные, по моему мнению, отсылки к Евангелию: «Спаситель мертвых».

Местами ощущается перехлёст и в гротескности — когда она переходит в ёрничество. Например, удачный, в принципе, персонаж — коварный резонёр Пыря, частенько сбивается на какую-то пошловатую дребедень. Которая ещё, почему-то, уснащена характерными выражениями Владимира Путина…

Однако мне не хотелось бы создавать впечатление, что разбираемое произведение плохое. Совсем наоборот — оно хорошее. Вернее, я бы сказал, это два хороших, но незавершённых произведения, механически объединённых под одной обложкой. Надеюсь, автор продолжит-закончит хотя бы одно из них.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Поражённые крестом

Рецензия на роман Андрея Панова «Разящий крест»

https://author.today/work/42071

Мне трудно сохранять объективность по отношению к этому произведению, но я постараюсь. Сознаю также, что ниже содержится в основном разбор идеологических положений романа, но, как я намерен показать, они напрямую влияют на его литературное качество.

На самом деле мы столкнулись с неприкрытой агитацией убеждённого человека, который продвигает свои взгляды — достаточно агрессивно и прямолинейно. В этом он мало чем отличается от аналогичной литературной продукции с «противоположной стороны», например, антиутопии о пришествии антихриста «Властелин мира» Роберта Хью Бенсона, написанной с точки зрения католического священника (правда, в чисто литературном отношении этот роман, по моему мнению, получше разбираемого). Само по себе продвижение своих взглядов через литературу не преступление, однако жанр пропаганды имеет свои законы, которые следует соблюдать — даже более тщательно, чем при написании идеологически нейтрального текста. А с этим у автора «Разящего креста» отнюдь не всё идеально.

Впрочем, по порядку. Роман представляет собой типичную антиутопию с традиционными для этого жанра героями и сюжетными ходами. Да, любая антиутопия — это идеологический документ, в любую из них автор вкладывает близкие ему социально-политические положения. Вопрос в том, насколько тонко он это делает.

«Разящий крест» буквально в лоб вываливает на читателя антиклерикальную, а более узко — антиправославную повестку. Вторичный мир основывается на постигшим цивилизацию в начале 20-х годов XXI века экономическом кризисе. Для России он означал крах экономики, на фоне которого к власти в стране почему-то приходит РПЦ и устанавливает «православно-фундаменталистский» режим, который год от года всё ужесточается. В конце концов под запрет подпадают многие науки, прежде всего теория эволюции, атеисты подвергаются дискриминации, вводятся надгосударственные «православные суды», население насильно склоняется к воцерковлению и так далее.

ГГ романа, Савва, верующий молодой человек, однако открытый научным идеям, постепенно под влиянием окружения отвергает религию и вступает в подпольную террористическую организацию атеистов. В финале романа инсургенты свергают «православное» правительство и теперь, надо думать, будут жить долго и счастливо в свободной стране.

Повторяю: вне зависимости от моего вероисповедания и отношения к этой ситуации, я думаю, что такой сюжет вполне может иметь место. Да и имеет — во множество антиутопий, где «тёмные силы» выступают под всевозможными личинами, но события развиваются примерно так же. Однако в данном случае автор совершил две серьёзные ошибки.

Первая — он небрежно и неубедительно сконструировал вторичный мир, что лишает сюжет накала, потому что описанному нет веры. Вторая — он весьма поверхностно ознакомился с явлениями, против которых выступают его герои. Что касается последнего, он, фактически, применил обычный «приём полемики» своих единомышленников: создал некий жупел, мало имеющий отношения к реальному православию и Церкви, и стал с энтузиазмом с ним бороться.

Что касается первого греха, то авторская вселенная романа грешит множеством алогичностей — начиная с точки бифуркации. Роман был написан в середине 10-х годов, когда 20-е казались ещё отдалёнными. Но сейчас мы переживаем как раз это время и прекрасно видим, что ничего из напророченного в романе не случилось. По крайней мере, при определённых проблемах в мировой экономике никакого глобального экономического кризиса, в том числе и в России, не наблюдается.

Не видно и усиления влияния РПЦ — она как была крупнейшей российской конфессией, так и остаётся, однако никаких шагов к захвату власти не делает. Более того: архиереи даже перестали делать громкие заявления на социальные и политические темы, которых хватало ещё лет десять назад.

Так что автору, очевидно, придётся отодвигать начало своего «апокалипсиса» ещё лет на десять. А потом ещё… Такого рода конфузы происходят на почве слабого знания истории и непонимания самой сути церковной организации. Со времён Византийской империи православная Церковь никогда и нигде напрямую не влияла на политические процессы — как бы её ни склоняли к этому различные общественные силы. Высказывания отдельных иерархов в расчёт не берутся, я имею в виду общецерковную позицию. История Церкви насчитывает более двух тысяч лет, и за это время она переживала многое, в том числе иногда и благоволение властей (хотя гонений было гораздо больше). Однако каждый раз попытки привязать Церковь к политике шли ей во вред. Я сейчас говорю о Церкви православной, но даже и РКЦ, где власть папы предполагает и влияние на светские дела, нигде не устанавливала «теократический» способ правления — ну, разве что в Ватикане.

А РПЦ вообще имеет давнюю печальную историю попыток встроить её в государственные институты — синодальный период, например. Именно поэтому священноначалие так подозрительно относится к политической деятельности священников: им запрещено, например, выдвигаться в депутаты, а на нарушителей накладываются прещения. Так что фантазии автора «Креста» о неких «митрополит-губернаторах» попросту бредовы.

Но антиклерикалам, слабо разбирающимся в такого рода вопросах, это всё равно. Легче и проще представить примитивную модель мира, где Церковь бешено рвётся к власти, своим мракобесием подавляя всё разумное, доброе и вечное. Вот и автор рисует совершенно невероятную для погружённого в тему человека картину:

«РПЦ создаёт партию „Православная Россия“, которая начинает лоббировать определённые поправки в законодательстве».

Что?..

Я понимаю, что мы имеем дело с фантастикой, и не буду ставить препон авторской фантазии. В конце концов о деградации Церкви перед Страшным судом сказано и в Откровении Иоанна Богослова. Но автор «Креста» вновь демонстрирует вопиющую недостоверность в конструировании социально-политических реалий, вытекающих из его посыла. Хорошо, в стране установилась «православная диктатура». А куда девались другие религии? Что там с мусульманами, буддистами, сибирскими шаманистами?..

Да, позже автор спохватывается, вспомнив, очевидно, про это обстоятельство, и упоминает, что в Крыму, Поволжье и на Кавказе «православный режим» практические бессилен. Но тогда, во-первых, это и не «режим» вовсе, если он не установлен на всей территории страны. А во-вторых, мусульмане живут не только в этих регионах, но и, практически, везде. И, надо полагать, на остальной российской территории их жестоко угнетают и дискриминируют. А как на это реагируют их единоверцы в местах компактного проживания мусульман?..

А что буддисты в том же Поволжье и на Дальнем Востоке?.. А иудейские общины, которые тоже везде? Попробуй их тронь — с ними даже большевики осторожничали. И не надо забывать о геополитической обстановке. Автор сам рисует невесёлую картину:

«2027–2029 гг. — Первая исламская война в Европе. Мусульмане почти полностью берут под контроль Германию, Францию и Голландию».

И эти европейские мусульмане тоже безучастно смотрели на преследования единоверцев в России?.. Да нет, скорее, враги России на Западе с удовольствием воспользовались бы такой возможностью нанести удар по противнику — как они пытаются пользоваться против нашей страны радикальным исламом ещё со времён приснопамятной Большой игры. В этой связи в качестве примера куда более удачного конструирования вторичного мира можно привести роман Елены Чудиновой «Мечеть Парижской Богоматери». Он тоже порядком идеологичен, отображая антиисламские воззрения автора, однако реалии альтистории воссозданы в нём гораздо тщательнее и достовернее.

В любом случае режим, описанный в «Разящем кресте», мгновенно спровоцировал бы кровавую гражданскую войну и расчленение страны. И никто в здравом уме, даже воцерковлённый православный человек, не пожелает видеть такую вот картину:

«В России скоро все начнут ходить строем под штандартами с распятым Иисусом. Шаг влево, шаг вправо — расстрел… Молитвы и марши, молитвы и марши. Никаких сомнений, вольнодумств и философствований. Никаких генетик, эволюций и прочих, отвлекающих от истинной веры, учений. И что же будет? Снова средневековье? Инквизиция, теперь уже православная? Сжигания дарвинистов на кострах? Бред какой-то!»

Бред и есть… Кстати, забавно давно уже высказываемое желание антиклерикалов видеть некую «православную инквизицию». Создавая для самопугания эту очередную «страшилку», они не понимают исторических и теологических предпосылок этого явления в католической Церкви, и причин, почему оно невозможно в Церкви православной. Просто выглядит зловеще, пугает простецов, а значит, работает на не слишком взыскательную аудиторию.

Далее: о гонениях на науку, которая в романе представлена почему-то исключительно теорией Дарвина. Хотя, если не ошибаюсь, сейчас концепция эволюционизма смотрит на многие вопросы иначе, чем дарвинизм, ставший уже историей науки, однако автор биолог, ему виднее. Во всяком случае противостояние в романе идёт между именно дарвинизмом и мракобесным православным креационизмом. Но ведь такового попросту нет: у РПЦ отсутствует официальная точка зрения по этому вопросу. В отличие от Церкви католической, принявшей взгляды антрополога, палеонтолога и богослова Тейяра де Шардена — теистического эволюциониста, на минуточку. Однако православные имеют возможность придерживаться в этом вопросе каких угодно взглядов. Одни и правда буквалистски понимают описанный в Библии процесс творения. Другие, основываясь на Библии же, где сказано, что Бог создал Адама из «праха земного», то есть материи, или стихе книги Бытия: «Да произведет вода пресмыкающихся, душу живую», полагают, что творение могло происходить и посредством эволюции.

Ни то, ни другое не противоречит церковным догматам, и вполне может существовать в качестве частных богословских мнений. Так что, описывая запрет дарвинизма в учебных заведениях, автор «Разящего креста» явно спутал православных с американскими протестантами-фундаменталистами. Разумеется, в воскресных школах никто эволюционизм преподавать не станет, но в светских учебных заведениях — почему нет.

Не говоря уж о том, что запрет эволюционизма означает автоматический запрет генетики — что в романе и происходит. А генетика сегодня имеет отношение ко множеству важнейших сфер, в том числе продовольственной безопасности и обороне. Так что этот шаг фактически означает самоубийство государства, и ни один вменяемый политик, пусть даже православный, на такое никогда не пойдёт. Ну и запретом генетики ведь точно не обойдётся — есть множество наук, которые можно обвинить в «противоречии Писанию». И не только наук. В общем, если логически развивать концепцию романа, в России давным-давно должен был настать социальный коллапс и уничтожение государственности.

И ведь автор знает, что не все православные — креационисты, и что эволюционизм не равен атеизму (хотя почему-то провозглашает, что Дарвин, опубликовав теорию эволюции, перестал быть христианином, что не так — он допускал антихристианские высказывания, но никогда не заявлял о своём полном разрыве с религией). Но в полемике между православными креационистами и эволюционистами автор вкладывает в уста первых наиболее слабые, а вторых — наиболее убедительные аргументы.

«— Святой отец, вы человек мудрый, прочитали множество книг. Известны ли вам слабые места теории эволюции? Помогите мне.

— Должен огорчить тебя, сын мой, — признался священник, — я не так много знаю».

Такая вот игра в поддавки с самим собой… Кстати, в православии священников не принято называть «святой отец» — это католическое обращение.

Между тем креационизм (он есть не только религиозный, но и научный) имеет вменяемые, логичные и достойные научного же опровержения доводы. Но это автора мало интересует, он лишь заявляет устами одного из своих персонажей, обращаясь к креационистам в ходе дискуссии о невозможности самозарождения жизни: «Можешь не отвечать». Ага, любимый аргумент либералов: «Вы не рефлексируйте, а распространяйте»…

В любом случае автор зря зациклился именно на вопросе дарвинизма. Я уверяю, что это не главный раздражитель для российских православных. Гораздо сильнее, например, их удручают те же памятники Ленину, до сих пор стоящие во всех городах, и, судя по «Разящему кресту», так и не убранные в «православном государстве». Автор, когда мы возьмём власть, то первым долгом повалим все эти идолы! Шучу, конечно:) Однако Ленин и правда гораздо больший триггер для православных, чем Дарвин.

Повторяю, стремление автора нагнать жути, невзирая на степень её допустимости и логичности, очень сильно снижет достоверность фабулы. Между тем он вполне мог принять во внимание исторические факты, в частности, как работал действительно преимущественно православный социум в Российской Империи, как там происходило взаимодействие с иными религиями, как там существовали атеисты и так далее. Можно было хотя бы почитать романы на эту тему русских писателей XIX — начала XX века — Николая Лескова или Ивана Шмелёва, например.

А то «Крест» описывает какую-то «развесистую клюкву»: обычный современный российский город, без всяких православных атрибутов — крестных ходов, благовеста на праздники, крестящегося народа, соблюдения постов… Только «православные дружинники» с красными повязками с крестами — ну как же без намёка на фашизм!.. Эти деятели, кстати, явно срисованы с «православных активистов» 10-х годов, очевидно, очень впечатливших автора. Однако эти «ревностные не по разуму» люди впоследствии подверглись вразумлению со стороны и государства, и Церкви, и больше их на улицах не видно. А кто-то, вроде известного Энтео, и вовсе перешёл на «тёмную сторону», что подтверждает мнение Льва Гумилёва о том, что идеология для антисистемы вторична.

Но в романе «православные хунвейбины» служат главной опорой режима (что само по себе нелепо — такими движениями пользуются только для захвата власти, после чего они подавляются, как анархисты после нашей гражданской войны, штурмовики в Третьем рейхе или те же хунвейбины). И ведут они себя до боли знакомо: один из таких персонажей, например, бьёт «отступника» и срывает с него крест, или «крестит» атеиста погружением в сугроб. Что-то мне это напоминает… Ну конечно, советских комсомольцев 20-х годов прошлого века! Да и дальше комсомольские дружины вели себя примерно так — только с верующими. Правда в том, что истории прекрасно известен атеистический террор против православных, а вот обратные примеры (массовые, по крайней мере) отсутствуют.

Как сказано, всё это проистекает от глубокого невежества в области реалий православия и церковной жизни, которое буквально сочится из текста романа.

«Савва собирался в храм на Божественную литургию. Наскоро позавтракав, открыл новостной сайт на смартфоне…» После же того, как он увидел там дурные новости, «ни о какой литургии уже и речи идти не могло».

Я даже не стану писать, какую нелепость тут сообщает автор, рассказывая о сомневающемся, но всё же воцерковленном молодом человеке, готовящемся к литургии. Пусть поищет соответствующую информацию — в интернете полно статей о церковном уставе. Автору это будет полезно: врагов следует знать. А он точно не знает.

«Маленький тщедушный протодьякон… скрипучим голосом произнёс».

Это примерно как написать «худосочный тяжелоатлет» или «писклявый оперный бас»… Но я понимаю, почему этот «протодьякон» не занимается своим прямым делом — церковными службами, а мотается по каким-то дурацким проверкам подозреваемых в нечестивости. Он просто профнепригоден.

Впрочем, тут автор не одинок — его единомышленники редко утруждают себя изучением православия и Церкви. Вспоминается, например, высказывание одного очень популярного в YouTube блогера-антрополога о «мощах Богородицы»…*

Но дело даже не в этом: просто автору явно неприятно описывать какие-то приметы церковной жизни, и он всячески этого избегает. Очень многозначительно (по крайней мере, для христианина), что во всём романе почти нет упоминания Иисуса Христа как личности и Бога Живого. А это ведь самое главное в том, что называется «христианство», ибо без Христа его нет. Но во всём романе я встретил лишь один эпизод: когда распоясавшаяся «православная тирания» наконец-то решает убрать памятник Ленину из Воронежа.

«Нет лысого больше. Кого на его место поставят, нетрудно догадаться».

Кого же? Неужто Христа? Угу, и переименуют Воронеж в Нью-Рио-де-Жанейро…

Впрочем, герои такого надругательства над святыней не допустили. Сначала главгер Савва отходит от веры — с помощью девицы, в которую был влюблён, но она его отвергла — и вступает в террористическую организацию «Воины атеизма». Ему не очень нравятся их методы, но он всё же участвует сначала в ограблении с убийством непричастных к религиозному противостоянию инкассаторов, а потом вместе с «воинами» переходит уже к массовому террору. После чего как-то сама собой происходит атеистическая революция, православное правительство арестовывается и настаёт свобода от мракобесия.

То есть всё идёт по накатанной ещё русскими народниками-эсерами-большевиками колее. Да автор этого и не скрывает:

«Говорю ж тебе — мы пойдём другим путём. На что жили революционеры прошлого? Вспомни октябрьский переворот — революционеры грабили богачей. А мы будем грабить попов».

Ну и всех остальных тоже… И нет никаких сомнений, что всё это закончится грандиозным террором уже против православных, а потом и всех верующих вообще, и очередной гражданской войной, которой страна уже не переживёт.

К счастью, недостоверность вторичного мира не даёт читателю поверить в такое развитие событий. Недоверие к ним вызывает хотя бы отсутствие объяснений, на каком основании произошли сначала захват власти Церковью, а потом — революция против неё. Такое впечатление, что по магическому щелчку пальцев… Вчера ещё улицы были полны фанатичными православными толпами, а сегодня за православного премьера и Патриарха никто уже не заступается. Армия, например: почему она перешла на сторону воинствующих атеистов? Куда хотя бы полковые священники девались?.. Часть солдат и офицеров точно должна была выступить против переворота. Автор, конечно, не в курсе, поскольку вспоминает «стойкую оборону советских солдат-атеистов» во время ВОВ, но на самом деле в окопах атеистов и правда нет… во всяком случае, их там не очень много.

Однако вот что воссоздано достоверно, так это мотивация «борцов с клерикализмом» — хотя, думаю, помимо авторской воли. Это не радение о науке и культуре или свободе, а обычная ненависть. В романе есть показательный эпизод покушения на «митрополит-губернатора» во время освящения им плодов нового урожая на Преображение Господне.

«Сколько ж народу! — думал Гусельников, пробираясь к полицейскому оцеплению и вытирая со лба платком пот. — И так жара, мóчи нет, так они ещё набились, как шпроты в банке. Яблочки им освятить! Мы вам освятим…»

Вот тут автору верю — он и правда так чувствует! Преображение — один из самых радостных, добрых и человечных церковных праздников. А этот монолог ясно показывает, что дело не в политике, а в раздражении, даже нутряной ненависти, которую вызывает у воинствующих атеистов искренняя вера и счастье обладающих ею людей. И да, под ноги митрополиту летит бомба, убивая его, других священников и, надо полагать, множество мирян.

А потом «герои» убегают, продолжая убивать направо и налево. В частности, ГГ закалывает ножом своего бывшего друга.

«Всё было не зря. И Андрей тоже погиб не зря. Так было нужно. Так — правильно…» — резюмирует Савва и перестаёт этим заморачиваться.

Ну-ну, лес рубят — щепки летят, проходили…

Ну и вполне ясен образ атеизма, как учения, носящего признаки религиозного культа. Например, «Воины атеизма»

«предлагали попробовать пронести сразу в несколько церквей портрет Чарльза Дарвина и поставить на видное место рядом с алтарём».

Всё правильно: захватить храм и заменить «чужих» богов «своим»…

Неужели автор всего этого не понимает?.. В какой-то момент я даже заподозрил в нём тайного апологета православия, который использует приёмы негативного богословия. Конечно, это не так, однако он и правда рискует заставить непредвзятого читателя заинтересоваться христианством вообще и православием в частности, и сделать из его книги выводы, противоположные тем, какие ему хотелось бы. Например, со мной так случилось после чтения антибиблейских пасквилей Таксиля и Ярославского…

При всём при этом я не вправе сказать, что роман однозначно плох. Вовсе нет: он хорошо написан — в отношении и грамматическом, и стилистическом. Есть сильные экшен-сцены, например, побоища с «православными дружинниками» или теракта в Преображение. Однако эти достоинства не искупают недостатков. Например, странную и непонятно для чего нужную обрамляющую повесть о Периметре: она никак не влияет ни на сюжет, ни на вторичный мир, лишь заставляя в начале и конце романа хаотично гулять фокал, сбивая с толку и отвлекая читателя. Не говоря уж о том, что история закрытых после некой техногенных катастрофы поселений сама по себе грешит алогичностью и нелепыми допущениями. Такое впечатление, что это вообще вырвано из какой-то другой повести и механически прилеплено в разбираемый роман — в частности потому, что имеет неуместный для жанра антиутопии привкус подростковой советской приключенческой литературы, вроде «Кортика» Анатолия Рыбакова. Впрочем, похоже, инфантилизм — визитная карточка вообще всего произведения…

Есть и традиционные недостатки, вроде чересчур «книжной» и пафосной прямой речи персонажей:

«Просто не люблю косность и двуличность. Когда у человека всё чётко разделено на чёрное и белое и для реакции на каждую типовую ситуацию есть программа действий, которая не меняется в зависимости от новых условий».

В романе есть романтическая линия, даже две, но обе лишь намечены пунктиром и практически ничем на заканчиваются. По настроению же они напоминают старые романы «критического реализма», но лишены их энергетики — по всей вероятности, потому что те авторы описывали реальные конфликты между верой и неверием, а автор «Креста» воображаемый.

Удручают и не относящиеся к делу вставки, вроде прямо-таки выписки из рекламного проспекта Воронежского госуниверситета (я понимаю, что автор нежно любит этот город, но прежде всего он должен был думать о пользе для своего романа). Или подробного, с обильной научной терминологией, сообщения об опытах по выведению генномодифицированного, «устойчивого к паршé» картофеля. Возможно, впрочем, что это профессиональный интерес автора. В таком случае я надеюсь, что в этой области он будет гораздо успешнее, чем в литературе или футурологии.

* Станислав Дробышевский. Согласно церковному преданию, Дева Мария воскресла и была вознесена телесно, потому никаких её мощей быть не может.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Лесничий мёртвого леса

Рецензия на роман Александра Кондратова «Тихий мертвый лес»

https://author.today/work/259320

Традиционная история попаданца в фэнтезийный мир меча и магии обладает, однако, оригинальными нюансами. Современный молодой человек, отправившийся в поход по лесам Подмосковья, вдруг оказывается в другом лесу — совершенно чуждом и пугающем, где пни-монстры нападают на живых существ, а развалины деревень заполонили ходячие скелеты, направляемые жуткими чёрномагическими тотемами.

Первая оригинальная черта романа, отличающего его от других подобных произведений, заключается в антураже его начала — главный герой не сразу оказывается среди городов и замков фэнтезийного мира, а сначала пытается выжить один в дикой чаще в окружении монстров. Совершенно не понимая, где оказался и как тут себя следует вести. Это привносит в классическое фэнтези элемент робинзонады, что выглядит свежо и симпатично.

Впрочем, как и всякий уважающий себя попаданец, ГГ осваивается на новом месте достаточно быстро, используя своё туристическое снаряжение. Вскоре он соображает, как монстров можно одолеть, и успешно этим занимается. Находит себе убежище, обустраивает его, а потом и строит достаточно комфортабельную землянку — всё в лучших традициях всех робинзонов.

Правда, несколько удивительно читать, что горожанин, работавший в офисе (об этом мельком упомянуто в тексте), «простой обыватель», как представляет его автор, оказался столь «рукастым» и приспособленным к выживанию в смертельно опасной дикой природе. Но поверим: возможно, он происходит из семьи потомственных таёжных охотников, или отец его — спасатель МЧС, обучивший сына всем нужным навыкам. Кстати, жизнь ГГ в нашем мире, да и то, как и зачем он попал в леса, остаётся для читателя загадкой на протяжении всего романа. Мы знаем только, что зовут его Игорь Круглов, он из Москвы и у него есть мать. Всё остальное, в том числе и профессия, опускается. И это не слишком хорошо — поведение попаданца в ином мире во многом должно определяться его обстоятельствами в нашем.

Впрочем, забегая вперёд, надо оговориться, что быстрый социальный рост и успехи ГГ в магическом мире обоснование получат, хотя порой его неуклонное «крутение» напоминает главгера цикла Макса Фрая «Хроники Ехо», всё получающего на тарелочке. Игорю, конечно, приходиться и трудиться, и рисковать, но всё же часто развитие действия схоже со схемой литРПГ — главгер, словно заправский геймер, проходит квесты, поднимает лут, прокачивается, повышает уровень, переходит на другую локацию и продолжает игру.

При этом не хотелось бы создавать впечатление, что в разбираемом произведении всё настолько примитивно. Вселенная «Мёртвого леса», безусловно, не игровая. Она многомерна, сложна, в целом логично выстроена, а её обитатели обладают индивидуальностью и мотивацией. Более того: этот вторичный мир довольно необычен для фэнтези подобного рода. Он отдалённо напоминает мир «Ведьмака» Анджея Сапковского, однако более полной аналогии я к нему подобрать не могу.

Конечно, антураж условного позднего европейского Средневековья с феодальными отношениями довольно-таки обычен для фэнтези, но тут дело в деталях. Злые силы, некогда прорвавшиеся в этот мир извне, заразили и сделали непригодными для человеческой жизни огромные территории. Там рыщут монстры и демоны, там даже сама атмосфера для людей невыносима и смертоносна. На свободных же от нечисти землях существует государство не слишком ясного устройства. Власть там делят король и церковь, но города и селения управляются вассалами короля самостоятельно. При этом церковная гвардия — паладины, чье главное предназначение состоит в борьбе с нечистью и её пособниками — обладают властью, равной власти королевских вооружённых сил.

Причём церковь служит вполне реальным богам и доброжелательным к людям духам, которые обитают в каждом храме и могут в определённой степени влиять на человеческое общество. Да и сами эти иномирные сущности некогда были достойными ответственными людьми, которые после смерти выбрали не уход в загробный мир с последующим очищением там и новым перерождением, а, на манер буддийских бодхисатв, решили оказывать помощь оставшимся в мире дольнем. Боги эти сильны, но не всемогущи, демоны могут уничтожить их, и тогда они исчезают без следа и возможности перерождения.

Что касается нечисти, она весьма разнообразна: помимо упомянутых монструозных пней и скелетов, которые, фактически, являются орудиями тотемов, в мир постоянно прорываются демоны разного рода. Уровень их сил различен, но все они очень могущественны. Кроме того, с ними сотрудничают и пытаются использовать в своих целях законспирированные в человеческом обществе злодеи-оккультисты.

Появление Игоря значительно меняет ситуацию. Дело в том, что на уроженца нашего мира злые энергии почему-то воздействуют куда слабее, чем на обитателей вселенной «Мёртвого леса». То, что для местных смертельно, для него просто неприятно. И таким образом ГГ неизбежно становится героем-демонобойцем. Отчего так происходит, в романе не объясняется, надеюсь, в последующих книгах станет очевидным, что ГГ попал в этот мир не случайно, а с некой пока скрытой от него целью.

Однако рост и неуклонное прокачивание героя вполне обоснованы названными обстоятельствами, и это хорошо. Понравилось мне и объяснение экономического процветания ГГ: он просто имеет доступ к ценному ресурсу — заключённым в живых пнях камням, в которых аккумулирована витальная энергия, целебная и необходимая всем в этом мире. Пни, представляющие страшную опасность для местных, Игорю доставляют лишь некоторые неудобства, а камни те можно очень дорого продать. Таким образом данному попаданцу нет нужды находить клад, грабить местную сокровищницу или делать ещё что-то подобное, притянутое автором за уши, чтобы утвердить своего героя в новом мире. При игоревых навыках делового общения, вынесенных, надо полагать, из современной Москвы, он и так получает за камни всё, что ему надо, и даже больше.

Другой источник силы ГГ — его способность, в отличие от местных, видеть храмовых божеств и различных духов и общаться с ними. Это, помимо прочего, снимает и языковую проблему, которая для такого рода попаданцев всегда актуальна, особенно сначала, и часто разрешается авторами не слишком убедительно. В данном же случае всё отлично: боги и духи общаются с Игорем телепатически, постепенно раскрывая ему реалии мира, в который он попал, и попутно обучая языку для коммуникации с обычными людьми.

Неплохо передана и психологическая метаморфоза ГГ — в отличие от многих других попаданцев, слёту соображающих, что с ними произошло, и тут же разворачивающих успешную деятельность. Игорь же долго не в состоянии понять, куда его занесло, даже когда на него набрасываются хищные пни и ходячие мертвецы. И даже когда с трудом признаёт, что оказался в ином мире, долгое время пристраивает этот невероятный факт в своём сознании, удивляясь, что стал спокойно воспринимать фантастические реалии:

«Насколько же более устойчивой стала моя психика, раз я спокойно разговариваю с божеством и призраком, пока к нам из воды ковыляет полуразложившийся злой труп».

Мне также показалось забавным, как «прирождённый атеист» Игорь легко принимает тот факт, что местные боги и прочие сверхъестественные сущности вполне реальны, и даже начинает вести себя с ними чуть ли не панибратски. К слову, местная религиозная система, в частности, эсхатология, представляет собой некий гибрид буддизма с кармой и перерождением, и христианства с уклоном в католичество (концепция чистилища).

Остальные персонажи романа также по большей части выглядят живо и интересно, обладают внятной мотивацией и следуют логике вторичного мира. Очень хороши помогающий ГГ, но несколько двусмысленный дух леса Борик, командир паладинов Анастас — положительный, но порядком меркантильный, да ещё и периодически троллящий ГГ, дух свежеумершего начальника городской стражи Диметра, ставший постоянным невидимым «гидом» Игоря в этом мире, добродушный деревенский божок Феос, и прочие.

Главное, что персонажи — и положительные, и отрицательные — ведут себя, как живые люди, со своими личными интересами, мотивами и чертами характера, привлекательными и не очень.

Однако, к сожалению, ощущается недостаток персонажей женских — они есть, но совсем на заднем плане, практически не имея ни реплик, ни действия. Ну, разве что, кроме старушки — богини деревенского храма, но она тоже лишь иногда мелькает по ходу действия. Надеюсь, в последующих книгах автор заведёт какую-никакую любовную линию, иначе рискует отпугнуть от романа читательниц.

Действие развивается внятно и динамично, особенно хороши сцены схваток с монстрами (хотя экшена могло бы быть и побольше). Описание локаций тоже на хорошем уровне, особенно нуарного леса, напоминающего Зону — одновременно романа Стругацких, фильма Андрея Тарковского и известной компьютерной игры. Однако у меня возникло впечатление, что начало вышло несколько затянутым — бесконечный путь героя по лесу с опасными, но однообразными ситуациями. Возможно, стоило бы разбавить это описание короткими монологами ГГ, или флешбэками из его прошлой жизни и о том, как он сюда вообще попал — этого, как сказано, в тексте почти нет.

Неоправданно много места, как мне показалось, отдано и мелким подробностям быта ГГ — вплоть до скрупулёзного описания сработанной им шахматной доски и фигурок, «рублёвого коробка спичек» или «тридцатисантиметрового топорика». Хотя последнему, может, и стоило уделить побольше внимания, поскольку в дальнейшем этот «предмет хозяйственного назначения» трансформируется в волшебное оружие против нечисти, что, на мой взгляд, оригинально и неожиданно.

Стиль вещи по большей части легок и внятен, хотя тут есть, к чему придраться, и немало. Например, наряду с хорошими, яркими словесными конструкциями, попадаются куски откровенного канцелярита:

«Практически ничего, что я бы мог озвучить при таком формате общения».

А если учесть, что с этой фразой ГГ обращается к средневековому человеку, она выглядят вовсе неестественной. И другие диалоги зачастую грешат вычурностью и книжностью, а часто просто непредставимы в данных ситуациях:

— Я не причиню вреда! Пожалуйста, если у вас есть работающий телефон или вы знаете, в какой стороне какой-нибудь поселок или хотя бы трасса, помогите! Я могу заплатить, — не вынуждай меня поджигать лес, незнакомец, помоги выбраться!

Это кричит взволнованный, растерянный ГГ, только что непонятным образом оказавшийся в чуждом и жутком лесу…

И если высокопарные фразы ещё более или менее уместны в устах сверхъестественных существ или рыцарей-аристократов, то давать такие пассажи персонажам из простонародья совсем не стоит. Да и ГГ должен бы в соответствии со своим типажом выражаться попроще. С другой стороны, при общении с местными Игорь обильно употребляет специфические словечки из нашей реальности, которые, во-первых, должны бы быть абсолютно непонятны его собеседникам, а во-вторых, вряд ли вообще переводимы на тамошний язык:

«Если бы среди служителей храма был крот, божество бы его заметило и сообщило мне», «Пехтура, кто ещё соображает, помогите своим!»

Причём автор эту шероховатость вполне сознаёт — если в другом случае оговаривается:

«Кажется, мы в жопе, — сказал я не помню, на каком языке. Но, думаю, та же мысль посетила всех присутствующих».

Вот так правильно…

Многовато и стилистических «блох», особенно близких повторов слов:

«пока я на этих мыслях не сосредотачивался, сосредоточившись на округе», «на всякий случай выпил таблетку антибиотика на случай», «разрубил монстра напополам, едва успев отпрыгнуть в сторону от останков монстра», «крестьяне не смогли убить сбитого с коня рыцаря, пока его не отбили союзники»…

Есть и явные словесные ляпы:

«вырывание землянки», «выражение лица графа не дрогнуло», «свалился всеми своими габаритами в яму», и так далее.

Встречаются также неправильное оформление прямой речи, лишние запятые и прочие подобные проблемы. Впрочем, всё это легко удаляется хорошей редактурой.

В целом же этот роман, завершающийся сулящим продолжение острым клиффхэнгером, вызывает искренний интерес к приключениям героя и желание следить за ними и дальше.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/58017

Маленькая принцесса из тёмного фэнтези

Отзыв на роман Алекс Фед «Западня для Людоеда» (цикл «Убийца великанов»)

https://author.today/work/86660

Очень неплохой образчик поджанра, именуемого «тёмное фэнтези», хотя я бы его назвал «фэнтезийный квазиреализм». Его родоначальником часто считают Джорджа Мартина, влияние которого ощущается в романе. Однако в подобном стиле многие писатели работали и раньше.

Одним из крупнейших его представителей сегодня является Брэндон Сандерсон, и вот уж он виден в разбираемом тексте очень явственно. Собственно, сама коллизия «Западни для Людоеда» практически повторяет роман Сандерсона Warbreaker (у нас это название неудачно перевели как «Убийца войн»). Разумеется, обвинить автора в плагиате невозможно, но сходство — и в сюжете, и в героях, и в сеттинге — местами разительно.

Могущественная империя магов нависает над небольшим независимым королевством суровых северян. Ох уж этот заезженный «непокорный Север»… Может, авторам героического фэнтези стоит для разнообразия брать какую-нибудь другую часть света? А тут ещё северяне с заметным «шотландским акцентом» — Клеймор, тартан… Впрочем, это придирка. Император — маг нездешней силы требует от короля Севера его юную дочь себе в жёны, а также некое могущественное оружие, которое одно только и сдерживает его от империалистических поползновений. Хитрый план северян заключается в том, чтобы отослать принцессу-подростка императору, но лучшие рыцари Севера при этом намерены тайно проникнуть во дворец, с помощью волшебного меча отбить принцессу и захватить самого сатрапа. После подробного описания неприступности столицы и магической защиты дворца императора этот план представляется не просто безумным, а нелепым. Но очень хочется узнать, как он будет воплощаться в жизнь, и это хорошо.

Конфликт с одной стороны, девочки-подростка с полным хитроумных и мрачных интриг императорским двором, а с другой — храбрых, но безбашенных рыцарей с махиной империи могущественных магов сам по себе привлекателен и вызывает интерес. Но снизить балл вновь заставляет вторичность.

Диалоги по большей части гладкие и адекватные, однако местами несколько искусственны. А иногда автора заносит, и тогда они становятся слишком пространными, особенно объясняющие реалии этого мира — а таких много. Нужно быть Роджером Желязны, чтобы диалог на пять страниц не прекращал держать читательское внимание. Мало кто из авторов способен на это.

Герои довольно яркие и интересные. Понравилось, что автор наделяет их моральной неоднозначностью: имперские придворные не обязательно коварные негодяи, а рыцари-северяне — вполне живые мужчины со своими страстями, слабостями и недостатками. Очень привлекателен образ главной героини — не по годам умной и решительной маленькой принцессы, остающейся при этом в трогательном образе попавшего в беду ребёнка, с порой прорывающейся очаровательной наивностью. Хотя вновь приходят на ум соответствующие и очень похожие герои Сандерсона… Только мне показалось, что роман для своего объёма, на мой взгляд, слишком густонаселён — в многочисленных героях иногда путаешься.

Что касается стилистики и языка, тут я вновь вынужден помянуть Сандерсона, простите, но в данном случае без него никуда. Это уникальный писатель, который самым дотошным образом описывает мельчайшее реалии своего фэнтезийного мира, и при этом не теряет читательского интереса. А вот подробные описания устройства магических механизмов, действия магии и сути её местной разновидности в «Людоеде» порой утомляют. «Обоснуй» — дело хорошее, но в меру, особенно в тексте, предполагающем стремительный экшен. Впрочем, он тоже имеет место и следить за похождениями героев интересно.

Ещё понравились моменты, где проявляется авторская ирония, к примеру, в описании магической «кукушки». А написано всё в основном плотно и грамотно. Хотя в ходе чтения несколько раз споткнулся на корявых или спорных со стилистической точки зрения фразах.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/58017

Академия для попаданцев

Рецензия на роман Алексея "Saotome" Герасимова «Академия Иммерсии: Портал судьбы»

https://author.today/work/308992

«Академка» с попаданцем — более расхожий жанр в современной фантастике придумать сложно. Однако автор умудрился создать достаточно оригинальный роман — не выходя при этом за рамки законов такого рода литературы, предложенных ещё «мамой Ро». Главгер романа Леонид Быстрый — «попаданец чистейшего разлива», как характеризует его сам автор, и это абсолютная правда. Однако на протяжении большей части произведения это какой-то «другой» попаданец.

Прежде всего, поначалу он начисто лишён распространённой болезни великого множества подобных персонажей — «мэрисьюшности». Это совершенно обычный среднестатистический Лёня — сирота, привыкший надеяться в жизни только на себя, рукастый паренёк, совмещающий учёбу и работу по частным заказам. И помимо того, что он может починить практически всё, что угодно, никакими «суперсилами» не обладает. Во всяком случае, первое время так думает.

Кроме того, он комплексует по поводу своей внешности — из-за несчастного случая с ударом электротока в детстве все волосы на его теле стали совершенно седыми, поэтому он бреет голову. И поэтому же у него не ладится с девушками. Но тот самый удар тока в дальнейшем сыграет роль в его преображении. (Когда к концу романа Лёня становится-таки сильным волшебным существом). Однако даже это не проявляется у него вдруг и непонятно почему, как слишком часто случается в попаданческих романах, а вполне логично и — в рамках данной авторской вселенной — обосновано.

Сама эта вселенная тоже оригинальна. Мир Алитаи, центр порталов МежМирья — своеобразная «страна попаданцев». Сюда через открывшиеся в древности порталы обильно проникают обитатели прочих миров — оборотни-ликаны, змеелюды-наги, люди-драконы, орки и эльфовампиры. А иногда — достаточно редко — и обычные люди из нашего мира. Причём считается, что они не способны к магии, однако одна из человеческих героинь романа — кастелянша общежития академии — как выясняется, достаточно могущественная колдунья. (Она ещё и пра-пра-прабабушка ГГ). Академия — третья оригинальная сюжетная составляющая вещи. Она, конечно, ожидаемо носит многие черты Хогвартса упомянутой Роулинг, однако это не просто «типовая» школа для магов. В ней обучаются именно попаданцы, проблема с адаптацией которых в данном социуме одна из самых главных — коль скоро из них и их потомков состоит почти всё населения этого мира. Правда, я так и не понял, какого именно профиля специалистов это учебное заведение выпускает, возможно, это станет ясно в продолжении. Но уже сама по себе мысль поставить попаданчество на профессиональную основу весьма свежа и забавна.

«Выкидыш из блуждающего портала» Лёня со своим ящиком инструментов из нашего мира вполне вписывается в этот магический антураж. Он быстро заводит друзей: добродушную молодую орчиху, юного нага и парочку ликанов, одна из которых — беглая принцесса волчьего королевства, которую разыскивают посланные узурпатором престола убийцы. (Она станет романтическим интересом ГГ в намеченной любовной линии). А поскольку технологические гаджеты этого мира, хоть и работают на магической энергии, принципиально мало чем отличаются по конструкции от привычных ГГ земных механизмов, починить какой-нибудь прибор или заменить водопроводную трубу в Алитае для него особой проблемы не составляет. Но вот для здешних волшебников — составляет. Традиционно всякой механикой занимаются там гномы, но их по некоторым причинам очень немного, и их услуги на вес золота.

«В гильдии практически не осталось мастеров по не магическим технологиям и цены они ломят бесстыдные».

Так что своими умениями ГГ вполне способен приобрести авторитет и заработать себе на жизнь. То есть его попаданческие «суперсилы» — именно его технические навыки. Потому он особенно не расстроен своим положением «Гарри Поттера на минималках», не владеющего никакой магией. Он вполне сносно устраивается, посещает занятия, совмещая их, как и в нашем мире, с работой ради хлеба насущного. Он вписывается в коллектив, обучая орчиху русским ругательствам, вводя и делая страшно популярной среди студентов-магов игру в баскетбол. И не комплектует из-за того, что он, в отличие от своих друзей, начисто лишён «магии крови».

При этом автор достаточно умело и ненавязчиво подбрасывает по тексту намёки, что на самом деле Лёнчик вовсе не так прост и слаб, как сам думает. Что и получает разрешение в финале.

Автор уведомляет, что это его первый роман, поэтому вызывает удивление и уважение достаточно уверенное владение им литературными приёмами. Достойная (за некоторыми исключениями, о которых ниже) стилистика, грамотно выстроенный сюжет, уравновешенная структура повествования (хотя кое-где местах фокал смещается немного резко и хаотично), стильное оформление подглавок поэтическими эпиграфами, большая часть из которых принадлежит автору, гармоничное соотношение юмора и драматизма, динамичные экшен-сцены. Достойно поощрения также стремление автора придумывать для своей вселенной какие-то уникальные мелочи, придающие ей фактурность и живость. Например, специфические идиоматические выражения представителей разных местных рас — оборотней, орков, нагов:

«поздно из шерсти блох выгрызать», «из чешуи вон плохо» и прочие подобные.

Привлекательны и ярки герои — и не только главные. Отлично выглядят, например, одновременно благожелательная и таинственно-зловещая колдунья-кастелянша Маргарита Степановна (она чем-то неуловимо напоминает смотрительницу музея Наину Киевну из «Понедельник начинается в субботу» Стругацких), смешливая, храбрая и преданная друзьям орчиха Майя, язвительный фамильяр ГГ ДраКоша, обстоятельный и степенный завхоз академии гном Торбин, опасная и неоднозначная, обременённая трагическим бэкграундом киллерша-нагини Сара, узурпатор престола и пьяница Элррик… Он, кстати, отнюдь не главный антагонист — эту роль исполняет весьма смутно проглядываемая фигура теневого кукловода Мэрлина, раскрытие личности которого и его связь с главгером, очевидно, станет темой последующего романа. Пока же ни о каком завершении истории речи нет — роман заканчивается промежуточным финалом, сулящим интересное развитие событий.

К сожалению, другие стороны произведения не столь однозначно положительны. Например, подробные описания магических технологий интересны, но, на мой взгляд, неоправданно подробны. Это же касается и конструкции вторичного мира. Он разработан достаточно тщательно, но описано всё несколько путано. Например, я не совсем понял, каким образом МежМирье, кажется, находящееся на одной планете, разделённой непроходимыми магическим барьерами, но соединяемое открывающимися раз в год порталами, соотносится с реальной Землёй.

Есть вопросы и к биологии его обитателей, которые скрещиваются друг с другом и обычными людьми совершенно свободно, производя плодовитое потомство. Или странно выглядит упомянутое пару раз обстоятельство, что Майя «покраснела» от смущения: даже если она имеет красную кровь, что, в принципе, возможно, её прилив к оливковой коже орчихи сделает её просто более тёмной. Хотя, справедливости ради, автор пытался решить такого рода проблемы, обосновывая, например, биологические аспекты перекидывания оборотней. Конечно, все подобные недоумения можно списать на то, что магическая биология кардинально отличается от реальной. Но вот почему-то местная механика не отличается…

Однако основные мои претензии — к стилистическим провалам, которых немало. Есть ощущение, что автор очень старался писать «красиво» и нешаблонно, но иногда в погоне за оригинальными метафорами его заносило. В результате получались странные, а местами просто нелепые словесные конструкции:

«Мочь моя вытекла вместе с приличной порцией крови»…

Не надо так делать!

Но, увы, подобного по тексту достаточно:

«губы ее ощерились», «в голову Лии вновь начали заползать тяжкие раздумья», «увидеть громаду облика», «скользнув неузнаваемым взглядом», «периодически теряя остатки осмысленности», «с пунцовыми от смущения пятнами на щеках», и так далее.

Периодически все эти закрученности разбавляются канцеляритом или усложненными наукообразными словами, что выглядит вовсе нехорошо.

Есть проблемы и с прямой речью. Местами она слишком вычурна и сложна для описываемых ситуаций:

«Надеюсь, я не вляпался в сгнившие останки предыдущих долбоящеров, решивших поискать тут что-либо ценное? Или, не дай бог, этот подвал использовали в качестве сортира!» — это внутренний монолог человека, который только что провалился в неведомую дыру, он ошеломлён, и ему больно…

«Попридержите коней, и не портите мою шкурку, леди! — не узнавая собственный голос, ответил я. — Какие к лешему шпионы? Я невинен аки юная дева в этом мире и понятия не имею ни кто Вы, ни где живут Ваши многоуважаемые родители», — а эта тирада произносится после того, как ГГ приставили к горлу нож…

«Ну чисто Дракула! Я надеюсь, для этой твари не найдется пары на ковчеге у Ноя! Такие образины не должны иметь возможность плодиться в принципе! И что мне орать в подобной ситуации? Милиция?» — а теперь ГГ душит вампир монструозного обличия…

Далее, кстати, следует подробное описание внешности монстра, и совершенно непонятно, как ГГ разглядел всё это в столь стрессовой ситуации и в темноте.

Это только три примера, на самом деле такого гораздо больше.

К этому надо прибавить и неприятные мелочи, вроде хаотической расстановки запятых или заглавных букв в обращении «Вы», что уместно исключительно в официальной переписке, а отнюдь не в художественных диалогах.

Однако все эти недостатки, во-первых, легко убираются литературным редактором, а во-вторых, проистекают от неопытности автора и по мере роста его писательского умения будут естественным образом сходить на нет.

Так что очень надеюсь прочитать следующую книгу цикла и проследить за дальнейшими приключениями Лёни.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/58017

Реалистическая антиутопия

Отзыв на рассказ Татьяны Алексеевой-Минасян (Яны Титовой) «В пределах нормы»

https://author.today/work/118797

Этот фантастический рассказ воспринимается вполне реалистично, и в этом умный ход автора, прекрасно умеющего выстроить фантастический антураж в иных своих произведениях. Просто, похоже, то, о чём пророчествовали Оруэлл, Бёрджес, Хаксли и иные мрачные гении, уже жадно дышит нам в затылок и не даёт вытеснить себя из реальности. Потому и писать об этом следует предельно реалистично.

Ведь освоение человечество космоса уже началось, а толерантность давно перестала быть для нас лишь нелепым словом, сделавшись грозным социальным фактором, влияющим на многое даже в России. Что уж говорить о жестко отмультикультуренной Европе. Я впервые читал «Вожделеющее семя» Бёрджеса в начале 90-х, и общество, в котором гомосексуализм не только не преследуется, но поощряется, а возмущающиеся этим попадают в разряд изгоев показалось мне унылой антиутопией. Но сегодня в Европе таковая уже, практически, наступила…

Рассказ Алексеевой-Минасян (Яны Титовой) рассматривает иной, чем у Бёрджеса, аспект этих общественных катаклизмов. Он из конца 50-х видел проблему перенаселения, которую будущие власти планеты станут решать истребительными войнами, насаждением однополой любви, запретом нормальных сексуальных отношений, а в конце концов всё это скатится к анархии и массовому каннибализму. Возможно, к тому же скатится вторичный мир рассказа Минасян, но пока проблемы, судя по всему, там иные: недостаток человеческого материала для освоения космоса.

Сценарий, что и говорить, несколько более оптимистичный, чем у английского писателя. Но методы повышения рождаемости столь же суровы, сколь и методы её понижения. Пропаганда промискуитетных отношений постепенно выливается в насильственное их насаждение полицейским режимом и полный запрет парных браков. Автора рассказа можно было бы упрекнуть, что он слишком быстро, за каких-то 14 лет, провёл развитие этого зла от общественно одобряемого до законодательно закреплённого. Но я не вижу в этом недостатка: напротив, такое стремительное развитие делает повествование лихорадочно беспокойным, несущимся к горькому финалу. А подглавки, сообщающие, сколько времени до него осталось, создают ещё и чёткий ритм.

Но автор, известная своим оптимистичным мировосприятием, как всегда, показывает героям и читателям свет в конце тоннеля. Да, главгер погиб в застенках тамошнего гестапо. Но дело его — сеть подпольных общин, культивирующих моногамные семьи, продолжает существовать. И есть надежда, что через какое-то время общество осознает, в каком безумном мороке пребывало, и положение исправится. В конце концов, внушает нам Татьяна Алексеева-Минасян, нормальных людей в мире больше, чем нравственных уродов, и они должны победить зло, которое кажется неодолимым, потому что оно на виду и всячески себя выпячивает. Как тут не вспомнить многотысячные гей-парады, оскверняющие лицо всего мира…

Вообще-то, автор рассказа совершенно права: общество не может долго лелеять всякого рода сексуальные аномалии, иначе оно просто погибнет. История древнего мира полна такими примерами. Да и не древнего тоже: ещё «адамиты» времён Гуситских войн заставляли своих адептов под страхом смерти ходить голышом и заниматься свальным грехом. Но вскоре эти люди так всех утомили, что их стали истреблять все воющие стороны, и «адамитов» не осталось. Большевики в первые годы своего правления тоже пытались заниматься «обобществлением семей», но обнаружив, что в конечном итоге это ослабляет государство, лавочку прикрыли. Будем надеяться, дойдут до этой простой мысли и сильные вторичного мира рассказа «В пределах нормы».

В заключение хотелось бы сказать об образе главного героя — Зигмунда. Он вовсе не «картонен», как многие ГГ фантлитературы. За его борьбой чувствуется мощная мотивация, и это не только естественная порядочность, совесть, заставляющая восстать против принятого большинством зла. Несколькими мастерскими чертами автор набросал характер этого человека — замкнутого одиночки, в нормальном обществе, возможно, выглядевшего бы изгоем-маргиналом. Но в континууме данной антиутопии стать «одинокого волка» оказывает ему значительную поддержку и помогает противостоять, казалось бы, неодолимой мощи неправедного государства.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/58017

Попасть в жену Тутанхамона

Рецензия на роман Дианы Курамшиной «Чёрная Земля. Подселенка»

https://author.today/work/208624

Древний Египет привлекал писателей, начиная от «Дочери фараона» Георга Эберса, а в литературе отечественной — «На краю Ойкумены» Ивана Ефремова. Но если те авторы были учёными, некоторые даже египтологами, или, во всяком случае, людьми, подкованными в теме, чем дальше, тем больше её оккупировали авторы, создающие примитивный, «лубочный» Египет.

Радует, что такого нельзя сказать о разбираемом романе: древнеегипетские реалии автор знает на достойном уровне. Это очевидно из текста — иногда даже, как мне показалось, в ущерб темпу повествования, когда оно прерывается пространными отступлениями, посвящёнными календарю, еде, косметике, гигиене, медицине и много чему ещё… С другой стороны, впрочем, подобные экскурсы в духе Жюля Верна выглядят даже симпатично.

Итак, очередная попаданка, на сей раз перемещённая в страну Та-Кемет (Чёрная земля, истинное название Древнего Египта) волей тамошних божеств, властных, как выясняется, не только над пространством, но и над временем. Они переносят энергетическую сущность героини Ка примерно на 3350 лет вглубь веков и «подселяют» в египетскую царицу Анхесенамон, старшую супругу известного царя Тутанхамона.

Интересно, что делается это посредством эрмитажной статуи Мут-Сехмет, с которой связано множество зловещих городских легенд и которая фигурирует в, по крайней мере, ещё двух современных романах (один из них мой). Не уверен, правда, что при этом стоило давать подробное описание Египетского зала Эрмитажа, выглядящее, как выдержка из путеводителя.

Попутно устами богов произносится довольно длинная, но необходимая неискушённому читателю лекция о представлениях древних египтян о многосоставной сущности человека, в которой Ка — лишь одна из важных частей.

Миссия у попаданки серьёзна — боги знают печальную судьбу Та-Кемет, и та должна это предотвратить. Поскольку выбора у ГГ нет, она с места в карьер включается в запутанные местные придворные интриги.

Исторический период, куда она попала, сложен и интересен: недавно крахом завершилась грандиозная религиозная реформа царя Эхнатона, которому Анхесенамон приходится дочерью. А молодой супруг её Тутанхамон болен и слаб (возможно, из-за поколений кровосмесительных браков) и с трудом удерживает трон — на который, как водится, есть другие желающие.

ГГ удивительно быстро разбирается в ситуации. Автор подводит под это тот «обоснуй», что она обладает всей информацией царицы (жизненная сущность которой Ба до сих пор рядом с ней и даже периодически действует на правах полноправного персонажа). Однако всё равно порой слишком легко удающиеся ГГ интриги отдают некоторой «мэрисьюшностью». Понятно, что она опытная 50-летняя современная женщина, поднаторевшая в бизнесе. Но всё же вызывает некоторое недоверие приличное владение ею базой знаний о Древнем Египте, принадлежащей именно ей, а не царице. Хотя, может, как и автор, она увлекается историей…

Ещё порой кажется, что её местные оппоненты играют с ней в поддавки. Между тем Та-Кемет к тому времени — государство с не менее, чем двухтысячелетней историей, долгое время бывшее самым могучим в ойкумене. Уж искусство политической интриги было доведено там до совершенства, и не менеджеру строительной фирмы «разводить» этих вельмож.

К слову, она и с богами обращается довольно фамильярно, но это выглядит, скорее, забавно.

Ну и предпринятые ГГ попытки «прогрессорства» — модернизация охраны гослиц, разведки, армии, торговли, вызывают некоторое недоверие: она же сама признаётся, что знает о таких вещах только из книг и фильмов, а тут всё-таки настоящая жизнь в мире с далёкими от современности реалиями… Однако жанр обязывает, ничего не попишешь. Ну и некоторые шаги ГГ в этом направлении интересны и, в общем, достоверны, к примеру, «открытие» кофе.

Правда, я заметил несколько исторических неточностей. В частности, железо и технологии его обработки в ту пору можно было найти и поближе, чем в Индии — в Анатолии, в царстве хеттов. О существовании же Индии в Египте должны были прекрасно знать — страна Мелухха к тому времени сотни лет была связана с не слишком далёким Междуречьем. «Народы моря» не обязательно греки, а страна Хериуша не факт, что Аравия. Не уверен, что в царствование Тутанхамона были войны с Митанни. И так далее. Однако в целом реалии эпохи переданы верно — насколько это известно современной науке.

Здесь, правда, кроется и опасность, что широкие массы читателей будут плохо воспринимать текст именно из-за такой фактурности антуража. Всё-таки Голливуд и прочие производители «попсы» по этой теме приучили их к куда более примитивному Древнему Египту. Но тем большее уважение вызывает труд автора.

В любом случае интерес к похождениям ГГ не угасает от начала и до конца, а после побуждает прочитать продолжение.

Стилистика вещи тоже на хорошем уровне — за исключением редких неудачных оборотов, вроде «не испытывая одобрения», или не слишком уместных в устах древних египтян современных словечек: «беспредел», «бедлам».

А вот ощутимая лёгкая ирония — и героини, и автора — весьма симпатична.

В целом же отличный роман на интереснейшую, как по мне, тему.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Печальные приключения песочных человечков

Рецензия на роман Lazar-Wolf «Дивотопия: эпизоды из жизни Клары и Ганькевича»

При чтении этого произведения в моём сознании фоном звучали строчки известного стихотворения Томаса Стернза Элиота «Полые люди»:

Мы полые люди,

Мы чучела, а не люди

Склоняемся вместе –

Труха в голове,

Бормочем вместе

Тихо и сухо,

Без чувства и сути,

Как ветер в сухой траве

Или крысы в груде

Стекла и жести.*

Не знаю, имел ли в виду эту литературную аллюзию автор, но как по мне, она идеально подходит для героев романа, состоящего из десяти отдельных эпизодов. Точно обозначить жанр вещи трудно: сатира на общество потребления, сюрреалистическая притча о бессмысленности существования, кафкианское отображение метаний спящего разума, триллер в стиле абсурда?.. Даже тёмное фэнтези местами подходит. Сам автор просто обозначил жанр кратким термином, который в последние десятилетия может маркировать почти любое литературное явление: «постмодернизм».

По большому счёту этот ярлык определяет всё — или ничего. Однако в разбираемой вещи по крайней мере имеет место главный отличительный признак литературы постмодерна: интертекстуальность. В частности, обилие аллюзий: Джойс и Беккет, Даниил Хармс и Венедикт Ерофеев, даже и «чистые» фантасты — Роберт Шекли, Дуглас Адамс, Терри Пратчетт… Унылые пески Дивотопии напоминают то ли Дюну Герберта, то ли Татуин «Звёздных войн», а причитания Качалова: «Клара… Моя любимая Клара…» — Двенадцатого Доктора из телесериала «Доктор Кто».

На кинематограф, кстати, аллюзий тоже хватает. Недаром текст оформлен под киносценарий — с обозначением в квадратных скобках, кому принадлежат реплики. Да и само по себе произведение очень кинематографично. Читая, например, описания чёрно-жёлтых унылых пустынь и индустриальных руин тёмного мира, живо вспоминаешь фильмы итальянских неореалистов — Антониони или Дзурлини.

«Недалеко от дома стоял завод, тихий, темный, и масштабы его корпусов и башен поистине впечатляли своей колоссальностью. Они в целом намного выше, шире и больше, чем вообще всё, что я видела до этого… Перед заводом — огромная серовато-зеленая пустошь. Её пересекала выложенная бетонными плитами дорога, теряющаяся в песке. Вдалеке виднелись большие тёмно-красные трубы, поднятые высоко над землёй».

Несомненно, на основе «Дивотопии» можно было бы сделать достойный артхаусный фильм из категории «кино не для всех». Кто бы только за это взялся…

Во любом случае вселенная романа сложна, причудлива и тщательно сконструирована. Причем представление читателя о ней усложняется по ходу повествования и путешествий героев от голой пустыни до густонаселённых городов. Итак, Дивотопия в целом — это светлые клетки и

«тёмный мир — отвратительное место, в котором никто ни о ком не заботится».

Здесь нет смены дня и ночи, здесь везде толщи песка, под которыми слой чёрного «обсидиана» (это не совсем тот минерал, который мы обозначаем этим словом — в тёмном мире из него производят нити для одежды и другие вещи).

Мертвая это страна

Кактусовая страна

Гаснущая звезда

Видит как воздевают руки

К каменным изваяньям

Мертвые племена*

Разбросанные по этой пустыне клетки — светлые зоны в вечном сумраке, обиталища неких существ, называемых цедеки. Они пребывают во сне и, не выходя из этого состояния силой мысли производят различные предметы и даже живых существ. «Цедек» — категория иудаистского богословия, «справедливость», непременный атрибут Бога. А мир во сне творит Брахма в индуизме. Можно также вспомнить «искусство сновидений» в учении Карлоса Кастанеды. Из чего видно, что мы имеем произведение с некоторым теологически-духовным посылом.

За пределами клеток обитают дивы (ещё одна аллюзия на индоарийские религиозные представления). Считается, что цедеки — это пришедшие в клетки дивы, научившиеся творению и ставшие подобием демиургов.

«Дивы — это народ, живущий по обратную сторону всех клеток. Некоторые дивы проходят особую процедуру — разделение — и становятся цедеками. И могут жить во всех этих клетках без ограничений».

Но автор, судя по всему, в этом сомневается. Дивы вообще, как и полагается такого рода существам, таинственны и непостижимы. Дивом, возможно, является персонаж по фамилии Качалов, который ни разу не появляется на страницах повести во плоти — жители тёмного мира лишь слышат его голос по радио. Он называет всех их «своими детьми» и утверждает, что присматривает за ними. Причём образ сей не целен — автор утверждает, что на протяжении произведения действуют несколько Качаловых.

Прямо смотревшие души

За краем другого Царства смерти

Видят, что мы не заблудшие

Бурные души — но только

Полые люди,

Чучела, а не люди.*

Цедеки «насновидели» и всех обитателей тёмного мира. Они возникают совершенно бессознательными и «пробуждаются» далеко не все из них. Те, кто обретает сознание, начинают свою жизнь в этом мире, а «бессознательных» пускают на запасные тела. Эти существа сделаны из песка (впрочем, как и прочие вещи тёмного мира). Что проводит ассоциацию с «песочным человеком» европейского фольклора, недобрым существом, как известно, тоже связанным со сном.

Нечто без формы, тени без цвета,

Мышцы без силы, жест без движенья…*

Почти все вещи этого мира также происходят из клеток, откуда их с некоторым риском извлекают специализирующиеся на этом наёмники, к которым принадлежат и главные герои повести. Вещей много, потому имеют место рыночные отношения с осколками фотопластинок в качестве средства обмена, а также имущественное неравенство.

«Люди, вон, и в обсидиановых домах живут, красивых, чистеньких, с фальшивыми окнами, и в море плескаются, и на искусственную гору залезают, и на странных животных смотрят, и на карусельках катаются, и вообще много чего делают. Легко было забыть, что это всё — не для обычных управленцев, а только для тех, кто повыше и получше прочих».

По этой причине на протяжении повествования периодически возникает остросоциальная тематика в духе критического реализма:

«Почему мы вместо того, чтобы жить в своё удовольствие, используя всевозможные предметы из клеток, бесконечно работали и на что-то бессмысленно копили?»

«Стоило ли покупать что-то? Было ли в Управлении хоть что-то, что стоило бы наших осколков? Фальшивое море? Квартира в обсидиановом доме?»

Управление — коллективный антагонист повести, корпоративная структура, старающаяся установить в тёмном мире некоторые правила. Но, поскольку потребности местных жителей снижены, да и единственный источник товаров — клетки, удаётся это не слишком хорошо:

«У всех уже всё есть».

Верхушку управления составляют представители «первого поколения» местных жителей. Наёмники, которые, собственно, и являются поставщиками всех материальных благ — из второго поколения, некогда восставшего против гнёта первого. Однако ныне деятельность наёмников жёстко регламентируется управленцами, которые наживаются на них при помощи системы обременительных штрафов.

Всё это, однако, выглядит несерьёзно, словно детская игра. По большому счёту, местным ничего не надо: ни одежды, ни жилья. То есть, иметь их, а также транспорт — это хорошо и престижно, но и без того не умрешь. Есть и секс, но его тоже не слишком-то жаждут:

«У меня в штанах и под рубашкой нет вообще никаких органов».

Более того: здешним жителям не нужна и еда, хотя есть они могут, а иногда даже пить алкогольные напитки, употреблять наркотики и курить табак. Есть никотиновая зависимость и даже торговля табаком, но, например, главная героиня обладает волшебной шляпой, в которой всегда чудесным образом находится пачка сигарет. Так что не слишком убедительно звучат лозунги в духе анкапа, периодически произносимые героями:

«Как кто-то в здравом уме вообще мог придумать себе Управление специально?»

Этим существам не больно, а любые травмы поправимы с помощью подручных средств. Умереть они, правда, могут — если разворотить им песчаную голову. И они даже боятся смерти — но опять же, как будто «понарошку», словно дети играют во взрослых.

«Что ты будешь делать, когда Управление сойдёт с ума?.. А оно сойдёт. Поверь мне, однажды всё будет совсем плохо».

И таки оно сходит с ума, и начинает в массовом порядке «разбирать» существо второго поколения. Однако те по большей части относятся к такой перспективе довольно индифферентно. Практика «разбора» их, конечно, пугает — но умеренно. Однако полусонный инфантилизм этого мира щедро разбавлен экзистенциальной тоской.

«Может быть, пора нам начать жить… как-то иначе?»

А как?..

В общем, это и пытается от начала и до конца повести понять главная героиня Клара — персонаж, одновременно выступающий в роли рассказчика и читателя всей этой истории. Её жизнь начинается в недрах Управления, где она осознаёт себя и тут же узнаёт, что её купил для работы напарником наёмник Ганькевич.

Клара начинает познавать мир, в процессе чего её характер меняется. Хотелось бы назвать это процессом роста, но вряд ли подобное определение вообще применимо к реалиям тёмного мира… Много внимания уделено её отношениям с Ганькевичем — сперва враждебным, но позже она проникается определённым уважением к нему, его трудолюбию и образу жизни.

По ходу дела Кларе заменяют тело на более крепкое мужское, оставляя женскую голову:

«Это всё в вашей голове! Просто постарайтесь успокоиться! Вы не умираете, если вам отрезать голову! Пока ваша голова цела, вы живы!»

Приключения Клары, Ганькевича и прочих персонажей — Венчика Берчика, Розы, Женечки, и других, содержат приличную долю абсурда — как и вся здешняя жизнь, однако забавны, хотя юмор, конечно, довольно чёрен. А как ещё — в таком-то мире?.. Вообще-то, именно образы героев и есть одна из самых сильных сторон романа. Они тщательно выписаны, обладают уникальными запоминающимися чертами, особенности их характеров обусловлены бэкграундом, а действия вполне мотивированы логикой свихнувшегося мира, где они существуют.

Причём касается это как ГГ, образ которой даётся в развитии, так и второ- и третьестепенных персонажей. Даже и совсем эпизодических, вроде не вполне осознавшего себя Зрителя — неповоротливого голема, коллекционирующего неработающие телевизоры. Кажется, он олицетворяет современного обывателя, зомбированного информационным потоком.

«С ним ведь никто нормально не разговаривал раньше, потому что он, ну, понимаете, не очень умный. В его жизни не случалось ничего интересного, он не работал, не состоял ни в каком сообществе. Что происходит вокруг, он тоже не знал».

Коллизия предательства Зрителя Кларой и её раскаянья после его гибели — один из самых запоминающихся эпизодов.

Особняком стоят «сильные мира того»: таинственный закулисный Качалов и «пророк» его Боби Мойзес, которая «была тут с самого начала Управления». По всей видимости, эти персонажи несут функции неких «психопомпов», переносящих сознание персонажей (и читателя) из реального мира в мир Дивотопии.

«Возможно, Качалов — всё-таки бог, ну, или один из богов, и у него всегда был свой подкаст на радио».

А поскольку позже выясняется, что Клара — бывшая жена Качалова, по которой он до сих пор страдает, часть этих функций ложится и на главную героиню.

Стилистика романа особенной критике не подлежит — всё написано чётко и понятно, стилистически почти безупречно. Что касается структуры, то обрамлённое повествование, связанное общими персонажами и сюжетной линией, наподобие «Королей и капусты» О. Генри — форма достаточно продуктивная. Однако мне показалось, что между парой-тройкой эпизодов опущено многовато действия, что оставляет неприятное ощущение разрыва фабулы.

Из других недостатков упомяну довольно затянутые и путанные экспозиции, например, об устройстве Управления, или ещё более громоздкую — о сущности всего тёмного мира. Она ещё и находится почти в конце произведения, что читателю совсем неудобно.

Ещё мне показалось, что в произведении маловато экшена. На самом деле он есть, и даже довольно бодрый, но общая ровная манера его изложения, не отличающаяся от прочих частей, значительно снижает накал.

Но в целом вещь впечатление производит сильное. Впрочем, как сказано, она отнюдь «не для всех». Так в чём же суть истории, зачем из обломков и осколков нашей привычной реальности сконструирован этот дышащий унылой жутью кукольный мир?

Некоторая подсказка даётся в монологе одного цедека о том, как он преображался:

«Я был в полузабытьи, видел всякие приятные образы из своего детства, из своей, понимаешь, жизни, и тут вдруг понимаю — тесно стало. Блин, как бы это объяснить… Это когда море стало не просто маленькое, а очень маленькое, по размерам — как лужа. Делаешь шаг вперед — и всё, конец моря, в стенку упираешься. Вот так, понимаешь? Вот как у меня было. И ещё ко мне перестали приходить другие люди, такие же, как я, и я сам не мог отправиться к ним. Я был совсем один, запертый в четырёх стенах…»

Так выглядит инициация больного сознания. И с этой точки зрения, возможно, вся Дивотопия — с клетками и тёмным миром — лишь подсознательные кошмары одной распадающейся личности. Может быть, она носит фамилию Качалов?.. А все Клары, Ганькевичи, Боби Мойзес и прочие — лишь её аспекты, осколки, наподобие «Магического театра» Германа Гессе?

«Я — всего лишь плод фантазии Качалова, часть каких-то его воспоминаний…»

Или же Дивотопия — населённое архетипами юнгианское коллективное бессознательное? И этот вторичный мир неустанно пожирает мир первичный — светлую реальность.

«Каждый раз, как только я попадал в очередную сцену из своей жизни, приходили управленцы и уводили вообще всех. Всех, понимаешь? Мою жену, моих коллег и друзей, вообще всех!»

В любом случае мы наблюдаем не слишком привлекательную изнанку нашей реальности, которая незримо присутствует в романе, делая этот отмороженный сюрреализм вполне жизненным. И трагичным.

Между влечением

И содроганием

Между возможностью

И реальностью

Между сущностью

И проявлением

Падает Тень.*

Завершается роман напророченным «безумием» Управления, которое с подачи ГГ нашло способ ломать клетки, что уничтожает источники существ и вещей и даже всего скудного света этого мира. А сама Клара решает каким-то образом поменять жизнь и вести обитателей тёмного мира в его светлое будущее. Что для данной вселенной, вероятно, и будет означать конец света. Вернее, тьмы.

Вот как кончится мир

Вот как кончится мир

Вот как кончится мир

Не взрыв, но всхлип*

*Томас Стернз Элиот. «Полые люди». Перевод А. Сергеева

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Лилия поднимается в небо

Отзыв на рассказ Пелагии «Портрет белого облака»

https://author.today/work/417669

«Я — зеркало в мастерской художника. Я и само, как художник, ловлю мимолётные образы мира; но в отличие от холста, не способно их уберечь».

Цикл мини-рассказов «Сказки Зеркала», к которому принадлежит разбираемое произведение, построен на человеческих историях, которые отражает зеркало, висящее в разных локациях. Это очень поэтичные тексты, фактически, ритмическая проза — считается, что эту форму ввёл в европейскую поэтику Артюр Рембо, но в том или ином виде она существовала и раньше.

В частности, в средневековой японской литературе — в виде интимных дневников, «записок у изголовья». Столь же поэтичные прозаические отрывки можно найти, к примеру, в дневниках придворной дамы X века, которую мы знаем лишь по её прозвищу — Сей-Сёнагон, давшей начало жанру дзуйхицу, аналогу европейского «потока сознания». Та эпоха в истории Японии вообще была исполнена тотальной поэтизации мимолётной жизни.

«Госпожа кошка, служившая при дворе, была удостоена шапки чиновников пятого ранга, и ее почтительно титуловали госпожой мёбу. Она была прелестна, и государыня велела особенно ее беречь».

В какой-то степени «Сказки Зеркала» можно условно отнести к дзуйхицу, тем более что в разбираемом рассказе тоже есть «госпожа кошка». Однако смысл его вовсе не такой, как в печальной средневековой истории.

Взбалмошная дамочка с роскошной белой кошкой приходит к художнику и просит написать портрет любимицы — как подарок той на день рождения. Просьба довольно странная, учитывая, что, по словам Элеоноры, её Лиля пришла к ней самостоятельно:

«Всё просто — она родилась для меня в день прихода. Согласитесь — в моём мире её до этого про-оосто не было».

Элеонора сперва производит и на художника, и на читателя несколько раздражающие впечатление — как и многие помешанные на своих зверушках женщины. Хотя в чисто литературном отношении её «дуэт» с кошкой прекрасен, словно и правда с акварели мастера:

«Дама пестрой птицей кружилась по комнате, всплескивая, как крыльями, огромными рукавами; беспрестанно громко щебетала. Белый „хвостик“ вился у ног. Но вскоре непоседа уже порхала по стульям и дивану. Пробежала по баночкам краски с грацией пальцев пианиста, перебирающих гаммы. Вскочила на стол с букетом снегорождённых лилий…»

В любом случае, художник — профи, он принимает заказ и делает свою работу:

«Рисунок акварелью: из белой пены шелковых лилий рождается прелестная кошачья головка. Вся воздушная, эфирная, готовая лететь; с игриво-невинным голубым взором».

И тут оказывается, что подарок этот, скорее, не для кошки, а для её хозяйки, которая страшно боится потерять Лилию. Элеонору терзает предчувствие, что её любимицу собьёт на дороге машина. Ну вот такие заскоки у беспокойной женщины.

А дальше повествование переходит границу реальности, становясь то ли видением, то ли волшебством. На идущую по улице кошку и впрямь летит машина, но хозяйка чудесным образом её спасает. Однако на руках у неё уже не зверёк, а маленькая белокурая девочка, которая благодарит… свою маму. И поднимается в небеса.

Одновременно художник вдруг вспоминает, что три года назад Элеонора потеряла маленькую дочь, сбитую машиной. А вот кошка… кошки у неё никогда не было. Или это был призрак, дух девочки. Но в тот момент, когда жизнь матери закончилась, началась жизнь пушистой любимицы.

Не углубляясь в мистический смысл истории, можно просто обозначить: портрет кошки стал психопомпом, переместившим погибшую девочку в лучший мир. Впрочем, это лишь моя читательская интерпретация, а автор могла иметь в виду нечто иное. Но кульминация выглядит однозначно: осознав окончательный уход дочери, Элеонора сжигает «портрет» кошки, и вскоре смотрит вместе с мужем на свой положительный текст на беременность:

«Не сговариваясь, они сказали: это наша дочка Лиличка…»

В мир приходит новая душа взамен ушедшей. Жизнь матери и дочери начинает новый отсчёт.

Волшебная сила искусства? Да. Трогательная история в изящной упаковке метафор? Да. Но ещё и просто красивый и сильный текст.

Хотя его поэтичность иной раз работает против содержания — когда красивые фразы слишком уж маскируют происходящее и приходится напрягаться, чтобы понять, что происходит. Это небольшая плата за поэзию, хотя, конечно, автору стоило бы яснее обозначать свою идею.

Ещё бы обращение «вы» в художественном произведении не писать с большой буквы, всё было бы просто замечательно.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Не это, не это, не это

Рецензия на роман Павла Крапчитова «Когда растет рынок»

https://author.today/work/325433

Жанр вещи обозначен как триллер, но я бы определил его как-то более сложно. Например: «мягкий офисный абсурд с элементами сатиры»… Хотя, вообще-то, этот мини-роман или повесть подходит под весьма общее определение «постмодернизм». По крайней мере, в нём имеется частый для ПМ твист: главный герой романа сам его и пишет. Подчёркивается это и структурой, представляющей собой классическое обрамлённое повествование.

Содержание произведение сам автор определяет в аннотации таким образом:

«Молодой человек по личным причинам бросает филфак и пробуется себя в инвестиционной сфере. Жизнь побуждает его сделать выбор».

Общую фабулу эта фраза кратко характеризует, однако она даже приблизительно не позволяет понять, о чём на самом деле роман. Ну да, формально это триллер, однако он перебивает рекорд Александра Дюма-отца, у которого лишь 11-я глава «Трёх мушкетёров» носит название «Интрига завязывается». В «Когда растет рынок» она завязывается в 20-й главе, а их всего в романе 26. Да и то интрига эта, в общем-то, второстепенная сюжетная линия, практически ничем определённым не заканчивающаяся.

Роман действительно показывает мир современных биржевиков – трейдеры, брокеры, колебания рынка, причём автор явно в этой теме разбирается. По этому признаку произведение можно отнести к жанру офисной драмы. Но – разве это главное его содержание?.. Вовсе нет: похоже, главное там – рассказы, которые пишет ГГ, филолог, мечтающий стать писателем, но ради хлеба насущного, да ещё на фоне личной неудачи (расстался с девушкой), по совету друга пришедший в инвестиционную фирму.

Но антураж биржевых спекуляций и корпоративных заморочек – не более, чем описания отношений Шахерезады и Шахрияра, то есть обрамляющее повествование. А основное – рассказы, которые ГГ пишет урывками, в промежутке между нудной бумажной работой с клиентами и созданием обзоров инвестиционного рынка. И в этих рассказах реальные события из его жизни причудливо преломляются и обретают новые, порой странноватые, смыслы.

Что может быть менее поэтичного и более далёкого от художественного творчества, чем инвестиционный рынок?.. Однако для ГГ он служит питательным источником творческого вдохновения. Более того, через творчество разрешается его конфликт между внутренним миром художника и внешними обстоятельствами.

Так и появляется во вставной новелле успешная писательница, встречающая своего неудачливого двойника из параллельного мира, и пытающаяся помочь ей, искусственно провоцируя у себя профессиональный провал – в надежде, что вселенная по закону равновесия подарит удачу ей «параллельной». Или некий клерк, занимающийся в странной конторе бессмысленной работой, но получающий от неё полное удовлетворение и не желающий идти на повышение, продолжая раскладывать бумажки по стопочкам. Или молодой социофоб, у которого прекрасно получается всё, чем бы он ни занялся, но который не в состоянии конвертировать эти успехи в простое человеческое общение…

ГГ и сам в какой-то степени социофоб, хотя, как говорил моффатовский Шерлок, «высокоактивный», дефицитом общения не страдающий. Он трудолюбив, креативен и успешен, обладает коммуникативными навыками, имеет определённый успех у противоположного пола. Однако подсознательно ощущает себя чужим в этом мире – не только биржевом, но и в мире вообще…

«Кто я? Писатель по утрам, сейлз днем, и создатель биржевых роботов по вечерам?»

Так и хочется ответить в индуистской манере: «Не это, не это, не это»… Недаром в тексте мелькает имя Сэлинджера, создавшего один из самых эскапистских романов прошлого века с глубоко отчуждённым от мира героем – несмотря на то, что он вполне встроен в социум. Индо-буддийское ощущение иллюзорности мира тоже вполне подходит.

Ну и как ГГ романа Крапчитова может от этого мира не отстраняться, если он – при своей внешней упорядоченности и рациональности – полон внутреннего безумия? Только вот про кого эта фраза – про мир или про главного героя?..

«Мне захотелось написать рассказ про Психа. Вернее, не так. Не про Психа, а про психа. Человека, у которого «не все дома», но это не влияет на его поступки. И что судить о человеке надо именно по поступкам».

«Постановочность», театральность мироздания подчёркивает и деление романа не на главы, а на сцены. Тут уже вполне европейское «Весь мир – театр». Похожий девиз – «Жизнь есть сон», определяет и золотой век испанской культуры, так что, видимо, такое мироощущение для художников интернационально. Другое дело, что современные реалии вносят свои коррективны. И вот уже ГГ перестаёт ощущать разницу между художественным творчеством и биржевой аналитикой.

«…Автор книги в цифры превращал прошлое. Я думал о расставании с любимой девушкой, автор предметом своего обожания выбрал цены на акции. Ну, что же? Каждому свое! Но от этого его метод обезличивания прошлых событий и поступков хуже не стал».

Получается, «поверить алгебру гармонией» вполне возможно:

«Цифры — это те же буквы, из которых я строил свои рассказы».

Кабалистика какая-то – во вселенной романа, впрочем, вполне рабочая. Более того, этой мистической стихии подвержен отнюдь не только ГГ, но и окружающие – казалось бы, вполне земные и практичные люди. Например, Диана, его напарница в офисе, которая

«умела быстро переводить сексуальный интерес мужчин к себе во что-то нужное и полезное для нее».

Однако это она первая предполагает, что их новый сотрудник по кличке Псих занят некой черномагической чертовщиной, в результате которой «Клиент умер. Цена акций выросла».

«У тебя в голове психологический триллер, а у меня корпоративный детектив», - заявляет Диана ГГ.

То есть, получается, она тоже сочиняет свои истории, она тоже писатель?..

«Только в голове больного человека эти два события могли бы связаться в одну причинно-следственную цепочку», - размышляет ГГ, имея в виду историю про Психа, рассказанную сверхрациональной и прагматичной девушкой.

И – начинает собственное расследование подозрительных действий Психа. Нет, оказывается, что тот не маг-убийца, однако его история всё равно имеет признаки сверхъестественного. Чему ГГ, впрочем, не особенно удивлён – в его картину мира это вполне укладывается.

Более того: он начинает впадать в ересь солипсизма, подозревая, что все мировые движения происходят исключительно в его собственном сознании:

«А если Псих просто смотрит в экран и молчит, а я весь этот разговор сам придумал?»

Впрочем, особенно эту идею не развивает – ему и так хорошо. Или плохо – это с какой стороны посмотреть.

Ничем особенным роман не заканчивается – ГГ продолжает жить, работать и писать в этом странном и тревожном мире, «плывя по течению», как он сам неоднократно определяет своё состояние. Что же, в его системе координат это единственно возможный вариант – конечный-то пункт назначения известен и однозначен:

«Смерть не выбирает, кто тебе оформлял паи. Бывший биржевик, с поехавшей крышей, недоучившийся студент филфака или амбициозная молодая девушка».

Однако совсем уж пессимистическим роман не выглядит – в конце концов эта жизнь полна чудесных историй, которые писатель достаёт откуда-то из ноосферы и воплощает в слова. Или цифры – кому что нравится.

Это хороший роман, однако бешеной популярностью у читателей пользоваться не будет: потому что автор, подобно своему ГГ, пишет истории прежде всего для себя – надо думать, они тоже помогают ему жить. И особенно не заморачивается тем, чтобы заинтересовать читателя и удержать потом его внимание.

Отсюда и слишком длинная экспозиция, и вяло развивающийся сюжет с невнятным финалом, и многочисленные отступления. Наверное, для целей автора, которые он ставил перед собой, это именно то, что нужно. Однако не совсем то, что требуется читателям триллеров или офисных драм.

Слог, впрочем, вполне достойный и читается вещь удивительно легко.

А может, автор просто решил воплотить в жизнь идею своего героя?

«Если бы можно было в книжный мир привнести биржевые правила, то писатель мог бы преуспевать даже тогда, когда его книгу не читали бы. Даже больше, стало бы выгодно писать неинтересные книги, а потом делать ставку, что их никто так и не прочитает».

Идея, безусловно, богатая, но в наших условиях вряд ли осуществимая…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Отчуждённый

Рецензия на повесть Тимофея Николайцева «Человек, которого не было»

https://author.today/work/253497

Печальная повесть, сработанная изящно и стильно. Автор определяет жанр вещи устами одного из героев: «форматизированный гиперсимволизм». Довольно точно, но, на мой взгляд, несколько вычурно. На самом деле традиция такого рода эмоционально-исповедальной психологической прозы с нереалистическими элементами весьма богата. В отечественной литературе, например, она существует, как минимум, с начала XX века: Даниил Андреев, Исаак Бабель, Александр Грин… вплоть до упомянутого в тексте Сергея Довлатова.

Но это форма. Что касается авторского посыла – того, что в старой индийской поэтике называлось «дхвани», то произведение и правда полно символизма. Начиная с завязки, в которой главгер в детстве ночью лезет на высокое дерево во дворе. Он благополучно проделывает это очень трудное и опасное предприятие, но, когда днём рассказывает об этом другим детям, никто ему не верит.

Это образ многосложный, несущий в себе несколько смыслов. Можно углядеть намёк на мировое Древо, соединяющее три мира – богов, людей и демонов. Или вспомнить высказывание митрополита Антония Сурожского:

«Если увидишь новоначального, возносящегося на небо, схвати его за ноги и сбрось наземь, потому что чем выше он взлетит, тем больнее он ударится, когда упадет».

Или даже уловить аллюзию на Вавилонскую башню – одну из самых древних историй об отчуждении людей друг от друга и от мира. Таков и ГГ повести: отчуждённый и отделённый, стирающий собственную историю, словно свои следы – мощный образ, данный в конце повести. Вообще-то, по Карлосу Кастанеде, «стирание личной истории» — это путь мага, включающий в себя «избавление от самозначимости», «исключение жалости к себе», «остановку мира». Что и отражено в тексте:

«Что-то щелкает в темени — острый, отчётливо-металлический щелчок... и мир вдруг останавливается... Всего на мгновение... Делается серым и плоским... Как карандашный набросок...»

«Щелчок в голове», кстати, тоже из Кастанеды – признак отделения «нагваля». Однако ГГ повести какой-то неправильный маг… В литературном же контексте он ближе к героям странных депрессивных романов Кобо Абэ – аутсайдеров с повреждённой психикой, в буквальном смысле теряющих своё лицо, уничтожающих «карту» своей жизни, заключающих себя в ящик… Упоминание Абэ тут тем более уместно, что в произведении чётко прослеживается некие «японские» ассоциации. То прямые: «обезьяна из японской сказки, не знающая к кому примкнуть», то опосредованные: через дзен-буддийские максимы и щемящее ощущение умирания в зыбком мире – то самое «грустное очарование вещей», моно-но аварэ:

«Это была осень. Величественное сошествие осени. Вплывала в сознание блекнущая тишина. Роняло торжественное небо шевелящиеся хлопья. За соседним столиком сдавленно матерились».

Тем удивительнее, что вся эта утончённая интеллектуально-эстетическая экзотика произрастает на неприглядной почве позднего СССР и постперестроечной России, временами заставляя вспоминать до тошноты знакомые старшему поколению реалии, которые более молодые люди знают, например, по сериалу «Слово пацана»:

«В нашем городе трудовой славы... не было вообще ничего, кроме труда!»

При этом структура произведения носит узнаваемые черты постмодерна. Начинается оно как жёсткий бытовой реализм: двое посетителей пивбара, не слишком трезвых, беседуют «за жизнь», прихлёбывая из кружек пенное. Один слушает, а второй – типичный «бывший интеллигентный человек», БИЧ по советской терминологии – рассказывает историю про нелёгкую жизнь одного своего знакомого.

Однако этот человек, присутствующий в тексте, казалось бы, лишь в словах одного из персонажей, на самом деле и является главным героем. Ибо к финалу выясняется, что всю эту запутанную, трагичную и порядком сюрреалистическую историю второй собеседник рассказывает себе сам, а подсевший к его столику дед – лишь гипнотизёр, обладающий даром пробуждать в людях дар рассказчика. То есть дед – это такой «Мефистофель», соблазняющий людей мучительной радостью творчества…

Получается постмодернистский перевёртыш: «рассказчик» повести и есть её главный герой, незаметно для себя оказывающийся в им самим созданном мире. А история последнего, как сказано, полна аллегорических моментов, которые, очевидно, отображают реальные обстоятельства жизни рассказчика – хотя и не совпадают с ними. Вот то самое дерево, с которого всё началось – Вредный тополь. ГГ вешает на его вершине свой медальон, но днём выясняется, что медальон невозможно разглядеть за листвой. ГГ ждёт осени, чтобы всё-таки показать ребятам доказательство своего подвига, но в дерево попадает молния, и оно гибнет. А медальон так и не находится.

Это всё равно, что знаменитый стул Ван-Гога – предмет мебели, запечатлённый художникам ради того, чтобы показать своё отсутствие. Не только на стуле, но и в мире…

Далее ГГ упорно и невротически уничтожает все свои фото – при том, что сам увлекается фотографией и запечатлевает множество других людей. Правильно: они-то есть, а вот его нет…

«Мы все состоим из маленьких подтверждений самого себя. И если оказывается вдруг, что таких подтверждений нет... Если некая неясная стихийная сила следит за тем, чтобы они не появлялись...»

Он пытается убежать от своего не-существования на север, занимаясь суровой работой среди простых грубых людей. И там тоже растворятся в среде, проходит по жизни бесследно: те люди имеют личность, а он – нет. Подобно героям «Бойцовского клуба» Чака Паланика, он поднимается на ринг боёв без правил, надеясь хотя бы борьбой и болью подтвердить своё бытие – тоже тщетно: его избивают, но более живым он от того не становится. Как герой рассказов Джека Лондона, он ведёт жизнь железнодорожного бродяги:

«ОН сходил с поезда посреди ночи и… стучался на ночлег в первую попавшуюся дверь. Пускали всегда».

А почему бы и нет – он же не существует…

Он пытается следовать «общим правилам», «жить, как все», скрупулёзно следуя «смыслу жизни» окружения:

«Все очень просто — живи, как я...»

Это прямо из описаний Льва Гумилёва господства субпассионариев – лишённых способности прогнозирования рабов своих вожделений: «Будь как мы». Однако более существующим ГГ от этого не становится – да и не может, ибо субпассионарность сама по себе пуста.

Наконец устами «Мефистофеля» ему произносится приговор:

«— ОН был не прав! — его голос уже соловел. — Не прав! Он все время жил чем-то вместо того, чтобы просто ЖИТЬ.

— По-моему, это прекрасно... — осторожно возразил я.

— Прекрасно, — он сразу согласился. — Но и опасно.

— Вот как? — удивился я. — И чем же?

— Однажды может обнаружиться, что тебя нет...»

Это подтверждается трагической историей любви – которую ГГ не ждал и не просил. Но она нашла его в образе женщины, про которую он решил, что это та единственная, что предназначена ему в этом мире. И вот на пике восторженности от этого понимания она гибнет под колёсами автомобиля. А ГГ выживает, уже чётко понимая, что не существует – несмотря на иллюзию жизни.

Он-то не существует, а вот люди, прикоснувшиеся к его пустоте, словно бы заражаются ею – как его погибшая любовь:

«Всё, за что берутся его руки — превращается в прах».

И тогда ГГ в своём лишённом индивидуальных черт запущенном и жутком «ван-гоговском» жилище пьёт водку, окончательно сломившись под бременем осознания собственного небытия.

«Сыпучими барханчиками собиралась пыль вдоль плинтусов его длинной, похожей на вагон комнаты. Вороха одежды погребли под собой потерянные стулья. ОН просто снимал с себя грязное и швырял в угол. Щербатый оскал батареи напоминал ухмылку».

И пуст был тот дом.

ГГ-рассказчик, который не готов ещё принять эту беспросветную реальность, пытается отделить себя от рассказанного им героя. Однако в финале, как и тот, тоже видит, как за ним исчезают его следы на уже пройденном пути.

Впрочем, при чисто экзистенциалисткой безнадёге, вызывающей в памяти самые мрачные вещи Сартра и Камю, у меня всё же есть ощущение, что в повести содержится и намёк на что-то бОльшее и лучшее, на некий выход для её героев/героя. Хотя ни они, ни, кажется, автор, его не видят, однако он есть.

В конце концов в мире сём есть красота, о чём свидетельствуют сильные, экспрессивные, хоть и тоже отдающие жутью, метафорические описания:

«...Горел восход и чадили белым дымом ошметья зари в березовых подлесках... и полыхали с пороховым гудением высоченные вершины сосен, неосторожно коснувшись огнеопасно-смолистыми ветвями горящего неба. Небо тоже горело — жутко, во всю ширь. Стремительно истаивали перекрученные огнем ватные клочья облаков. И отражалось в ее глазах литое пламя...»

Или

«Двор-бассейн был до краев наполнен шершавой фиолетовой темнотой, и плавал на самом его дне перекошенный, рассеченный крест на крест шелушащейся рамной тенью желтый электрический квадрат чьего-то бессонного окна».

Вообще, в отношении стилистики повесть очень достойна – чувствуется, что автор тщательно работал над словами и фразами. Хотя, на мой взгляд, поток сознания в кульминации хоть и красив, но несколько путан и чужероден для данного текста. Ещё показался несколько эмоционально «недотянутым» финал. Но это субъективное впечатление. А так – горячо рекомендую вещь читателям, любящим изысканную мрачность. Хотя лицам, склонным к депрессии, принимать такого рода чтение следует с крайней осторожностью.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

И нуар бывает ироническим

Отзыв на рассказ Зои Орловой «Кукиш Фаберже»

https://author.today/work/379304

Несмотря на жёсткий жанр, рассказ воспринимается удивительно легко, даже с улыбкой. Хотя это несомненный детективный триллер, о чём свидетельствуют его врождённые признаки: расследование, базирующееся не на дедуктивных способностях главгера, а на его настырности и напористости, драки и погоня, наличие женщин-вамп, пленение ГГ злодеями и его спасение. Да и сам он — старший лейтенант полиции города Яснореченска Алексей Васильков — вполне может равняться с героями Чейза и Спиллейна. Он круче варёных яиц: бешено гоняет на верном байке, принимает драку с пятерыми бандитами и троих сразу уделывает, одинаково непринуждённо общается с представителями и низов общества — старым взломщиком или проститутками, и верхов в лице зловещего олигарха. А в одежде у него, аки у ниндзи, таятся всякие полезные гаджеты.

С другой стороны, нуарный пафос уравновешивается очевидной иронией (начиная с названия рассказа), а также некоторым «приземлением» главгера. На очередное дело с мистическим душком — кражу магического артефакта — его посылает начальник, чья лежащая на сохранении жена уверена, что забеременеть смогла лишь с помощью этого самого артефакта и теперь боится за ребёнка. Да и сам таинственный предмет это… фарфоровая фига работы Фаберже. Помимо того, что тут, вероятно, содержится иронический оммаж «Мальтийскому соколу» Хэммета, знаменитый ювелир и так, благодаря шуточкам про его яйца, имеет в нашем народе слегка комичную репутацию.

И дальше всё так. Алексей вытаскивает нужную информацию из старого вора Винтика, используя его трепет перед молодой любовницей. Договаривается с опасным олигархом Вольдемаром Пшевецким, давя на панический ужас того перед инфекцией. Входит в доверие к проститутке, «признаваясь» той, что он гей — привет из рассказа Бабеля «Мой первый гонорар».

При этом в повествовании имеется необходимый саспенс, обеспечивающийся в том числе и жестоким цейтнотом, в котором оказался ГГ. Однако, в отличие, например, от героя сериала «24», дедлайн через считанное число часов означает не смерть его близких и грандиозный теракт, а опоздание на поезд, на котором он должен отправиться в отпуск со своей девушкой. Хм, неизвестно, что страшнее… Хотя здесь автор, на мой взгляд, не дотянула: на поезд Алексей-таки опаздывает, дедлайн упраздняется, и это к концу рассказа значительно снижает саспенс.

Как видим, вещь парадоксальным образом совмещает поджанры детектива «крутого» и иронического — словно Филипа Марлоу скрестили с пани Иоанной Хмелевской. Или, если хотите, мы имеем образец довольно редкого поджанра «иронический нуар», однако без кровавой «чернухи» братьев Коэн.

Рассказ может похвастаться и персонажами — узнаваемыми и выписанными стильно, напоминающими драматически-комических героев Зощенко. К примеру, тот самый опытный взломщик Винтик в роли влюблённого куколда, проститутки в борделе и их бригадирша Маман, бдительная консьержка-сталинистка, или тот же олигарх-ипохондрик… Вот, например, не названная почему-то по имени интеллигентная пожилая дама-экстрасенс вдруг неожиданно для ГГ и читателя бросает вульгарную реплику в духе гоголевско-булгаковской нечисти:

«Что, лейтенант, очко жим-жим? — вдруг проговорила экстрасенс грубым хриплым голосом. — Не ссы, салага, только ты и найдёшь!»

Стиль вещи хорош, читается она влёт. Мелькают и впечатляющие метафоры, например, мне показалось точным и изящным сравнение чёрных машин, преследующих ГГ, с кошками:

«Чёрные машины с жёлтыми фарами всегда напоминали ему больших хищных кошек, чёрных кошек на ночной дороге».

А ещё автор употребляет характерные выражения тюремной фени в правильном контексте и к месту:

«Часик в радость, чифир в сладость!» «Ханку в мандаринке и карамельку на закусь?»

К сожалению, финал показался несколько недотянутым и скомканным. Некоторые важные события пересказаны в одном-двух абзацах. Не хватило мне и финального твиста, например, что ГГ каким-то хитрым образом всё же уехал в отпуск и помирился с девушкой. Но, несмотря на всё это, рассказ хорош.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Гумберт Гумберт на минималках

Рецензия на роман Алевтины Варавы «Шантажистка»

https://author.today/work/332740

Психологический триллер в духе Жапризо или Сименона, а из отечественных авторов можно вспомнить Андрея Измайлова. Обычный «порядочный» человек неожиданно оказывается втянут в мрачную криминальную историю и в одиночестве мучительно пытается спастись, однако лишь всё больше запутывается. В данном случае благополучный и состоятельный директор элитного лицея, счастливый муж и отец, вдруг попадает в ловкие ручки юной шантажистки и манипуляторши.

«Дитя-монстр» — персонаж притягательный для многих авторов и читателей. А сама ситуация шантажа педагогов учениками сексуальными обвинениями, к сожалению, весьма жизненна. Потому роман захватит очень многих. Он и объективно затягивает своим сюжетом, изобилующем твистами и клиффхэнгерами — на мой взгляд, их даже чересчур много.

Итак, старшеклассница приходит в кабинет директора лицея под предлогом, что собирается поведать ему о своих проблемах, и пока главгер лихорадочно прокручивает в голове неприятные для лицея варианты, например, что она беременна, девица по имени Лена незаметно приводит свою одежду в беспорядок, сама ставит себе на груди и горле синяки, а потом бросается на директора и пачкает его своей помадой. После чего сообщает, что или обвинит его в изнасиловании, или он переведёт ей сто тысяч рублей.

Как сказано, ситуация жизненная. И страшная. В наших условиях подобного рода дела крайне редко заканчиваются оправданием обвинённых детьми педагогов. Да даже если и заканчиваются, то не скоро, а за это время жизнь педагога и репутация учебного заведения гарантировано ломаются. Не говоря уж о том, что облыжно обвинённый успевает посидеть в предварительном заключении, где отношение к фигурантам такого рода статей далеко не ласковое. Многие из них в СИЗО и умирают. В общем, грубо говоря, главгер фатально «попал». По его собственным словам:

«Я чувствовал себя героем театра абсурда».

И тут начинают проявляться не слишком привлекательные черты его характера. К примеру, малодушие. Ибо он сразу платит юной шантажистке — при этом прекрасно понимая, что сотней тысяч не отделается в любом случае.

Желание автора сделать из ГГ антигероя понятно. Однако, на мой взгляд, образ его обрисован довольно-таки противоречивым. Не очень ясно, например, каким образом он при таких-то душевных слабостях смог дорасти до директора учебного заведения. Тем более он не мог не учитывать возможность шантажа со стороны ученицы — как сказано, подобными историями полны СМИ, и, надо думать, в педагогических кругах они хорошо известны.

Так что не слишком мотивировано его поведение, когда он, например, закрывает дверь в приёмную во время разговора с ученицей, или выходит из-за стола, подсаживаясь к ней на диван. По большому счёту, его кабинет должен бы быть оборудован видеокамерой или диктофоном, которые можно будет незаметно включить, если беседа примет нежелательный оборот. Позже, он, впрочем, попытается записать очередной разговор с шантажисткой, но выглядит это довольно жалко.

Ну и в любом случае он не может не понимать, что, переводя девице деньги, он попросту подписывает призвание в виновности и попадает к ней в рабство. Что и происходит.

С другой стороны, не вполне достоверен и образ Лены — она слишком уж «крута» для подростка: безупречно ведёт свою игру, предвидя все ходы противника и легко их купируя. Обходится с директором, как многоопытный следователь, «ломающий» подозреваемого. Её познания в психологии слишком глубоки для полуребёнка. Конечно, всё это обосновано тем, что её мать — адвокат по уголовным делам, специализирующаяся на «отмазывании» закоренелых преступников, и дочь с детства насмотрелась на маминых клиентов и их образ действий. И тем, что сама Лена вундеркинд и практически гений манипуляции: это вполне сочетается с её психопатической безжалостностью (впрочем, как следует из дальнейшего, тоже не постоянной). Однако всё-таки героиня выглядит чересчур уж «идеальным монстром».

Хотя, надо признать, образ её очень впечатляет и даже приводит в ужас — особенно в столкновении с не очень умным рохлей ГГ. В сочетании с динамичным развитием сюжета, напоминающим культовые западные криминальные сериалы, вроде «Декстера» или «Во все тяжкие», это делает чтение романа весьма затягивающим, хотя и эмоционально тяжёлым.

Потому для читателя на задний план по сравнению с сюжетным накалом отходят недоумённые вопросы к ГГ, который, как кажется, иногда сам себя успешно топит. Почему он безропотно выплачивает юной шантажистке всё растущие суммы? Почему ничего не рассказал жене? Почему не нашёл специализирующегося на подобных делах адвоката и не стал следовать его советам? Почему, в конце концов, сразу не позвал из приёмной секретаршу, не обвинил паршивку в вымогательстве и не потребовал расследования? Есть большая вероятность, что девица после этого сняла бы свои обвинения, а мать перевела бы её в другую школу.

Однако в этом случае не было бы романа с его закрученным сюжетом. А он, повторюсь, захватывает, хотя изначально понятно, что ничем хорошим для ГГ эта история не закончится (да и в самом начале говорится, что это разрушит его жизнь, так что тут никакой интриги для читателя нет). А неумное поведение героя можно списать на его характер, который весьма подробно раскрывается в начальной экспозиции, а по ходу всего повествования — в его внутренних монологах (иной раз, как кажется, излишне обширных и изобилующих ненужными повторами).

Первая его эмоция, когда Лена начинает представление в его кабинете — не жалость к попавшей в беду девочке, а страх перед неприятностями, грозящими лицею и ему лично. А когда она начинает шантаж, он тут же обрушивается в неконтролируемую панику. Что, вообще-то, не слишком сочетается с его бэкграундом: многолетние занятия педагогикой, особенно в школах, вырабатывают в учителе и твёрдость характера, и быстроту реакции, и даже определённый цинизм. Иначе он просто не задержится в профессии.

Последующие его рассуждения по мере развития истории показывают его интеллектуальную ограниченность и психологическую неустойчивость: то он уверен, что легко переиграет наглую пигалицу, то, когда она отражает его очередную попытку выкарабкаться, снова впадает в депрессию и пораженчество. Никакой стратегии в его действиях не прослеживается — в отличие от Лены с её неправдоподобно объёмным для столь юного возраста стратегическим мышлением.

«Она успешно превратила меня в тряпку», — сетует ГГ.

Однако правда в том, что он всегда «тряпкой» и являлся. Более того, со временем выясняется, что этот «порядочный» человек вовсе не так уж порядочен, как привык про себя думать, или, во всяком случае, легко попирает свои принципы ради сиюминутной выгоды. Автор довольно экспрессивно подчёркивает деградацию героя, постоянно вываливая его в грязи — в буквальном смысле — то на слякотной улице, то запирая его в туалете на полу перед унитазом. На протяжении всей истории грязь проникает во все аспекты жизни ГГ: работу, семью, личные отношения. И вскоре читатель начинает понимать, что и раньше в его жизни всё было не так уж светло и чисто.

Сюжет «закручен» лихо, хотя, на мой взгляд, иной раз автору в погоне за читательским вниманием изменяет чувство меры. Скажем, некоторые клиффхэнгеры, например, с присланным жене ГГ паззлом, который должен сложиться в его непристойную фотографию с Леной, слишком уж надуманы. В телесериале или кино, где зритель не успевает осмыслить мелькающие кадры, такое допустимо, но в книге, где можно вчитаться в текст и подумать над ним, это не столь эффективно.

То же можно сказать и о развитии сюжета. Резкие твисты эффектны, но иногда ставят в тупик. Например, в части резких изменений мотивации Лены. Сначала кажется, что ей нужны от ГГ лишь деньги — хотя сразу звучит предположение, что не слишком богатый педагог для неё лишь некая «тренировка» перед более серьёзными операциями. Потом, когда Лена принуждает его к сексу с собой («вымогательства переросли в домогательства»), вдруг выясняется, что её главной целью была месть.

Оказывается, семнадцать лет назад ГГ изменил своей жене в мимолётном романе с матерью Лены, и когда та говорит ему это после секса, он с ужасом думает, что переспал со своей дочерью. К счастью, автору хватило такта не развивать эту мерзкую тему: Лена уверяет ГГ, что он не её отец. Хотя такие истории, увы, случаются и в реальности, например, подобное рассказывают про художника Люсьена Фрейда, внука основателя психоанализа… Но уже само быстрое признание Лены в блефе относительно отцовства ГГ вызывает недоумение: если она хочет мстить, почему бы не помучить его подольше?.. Тем более что обстоятельства романа ГГ с её матерью в тексте практически не прояснены, что придаёт ему черты «рояля в кустах».

Однако довольно скоро выясняется, что дело вовсе не в мести. Оказывается, вся эта хитроумная многоходовка была задумана Леной, чтобы подобраться к другу ГГ — богатому человеку, владельцу лицея и политику. Она втирается в дом ГГ, вынуждает его свести её с этим другом и довольно скоро того соблазняет — что, опять же, как-то не слишком психологически достоверно. А когда мучимый совестью ГГ открывает другу правду и тот рвёт с малолетней любовницей (как — в тексте не показано, читатель лишь ставится перед этим фактом), мстит ему, соблазняя его сына. Что уже напоминает какую-то мыльную оперу.

Однако до того читателю ещё дают понять, что Лена, как ни удивительно, даже испытывает к ГГ некие романтические чувства. Во всяком случае, она занимается с ним любовью с явным удовольствием и даже обещает продолжать их отношения после того, как она «устроится» с помощью более богатого «спонсора». Ещё более странно выглядят её довольно успешные попытки с помощью манипуляций наладить отношения ГГ с женой и дочерью. Всё это как-то не вписывается в образ холодной психопатки.

А когда лицею и его директору грозит серьёзная опасность «с другой стороны» — от криминального папаши одного из учеников, Лена по своей инициативе решает эту проблему со свойственными ей изощрённым коварством и жестокой эффективностью. Она даже пытается навязать ГГ некую извращённую роль «наставника» и эрзац-родителя:

«Мама постоянно занята, и мне нужно как-то себя занимать. Готовиться ко взрослой жизни. И ты способен дать мне куда большее, чем умение решать уравнения».

Может, конечно, дело всего лишь в перверсивной тяге Лены к самоутверждению и общению:

«Ей нужно внимание. Чьё угодно. Чувство собственной значимости. Ощущение, что она может распоряжаться взрослыми, их действиями и временем. Что она диктует правила. Что о ней думают постоянно».

Однако, принимая во внимание её сверхорганизованность, это тоже вызывает сомнения.

В любом случае, отношения ГГ и Лены вовсе неоднозначны, и в них можно углядеть параллель с садомазохистскими играми, например, героев фильма Романа Полански «Горькая луна». Разумеется, не обошлось и без оммажей набоковской «Лолите», хотя, конечно, главгер «Шантажистки» по сравнению с демоническим негодяем Гумбертом Гумбертом выглядит мелковато и жидковато. А вот Лена в сравнении с Лолитой, пожалуй, более эффектна — впрочем, в ущерб психологической достоверности.

Тут следует упомянуть и некоторое, как кажется, недопонимание автором мужеской психологии и физиологии — в том эпизоде, когда Лена шантажом принуждает ГГ к сексу, а тот, уже готовый согласиться, переживает, что физиологически не сможет заняться этим с девочкой-подростком. Хотя выше не раз было сказано, что девочка эта выглядит уже вполне сформировавшейся женщиной, и с точки зрения физиологии, да и психологии, никаких проблем у здорового мужчины с ней быть не может. А вот стимуляцию сексуального возбуждения, которой Лена подвергает ГГ в номере гостиницы, мужчина вполне может выдержать — если понимает, что в данном случае сексом заниматься никак нельзя и даже смертельно опасно. Странно также изумление героя, когда он обнаруживает, что его новая любовница девственница. Современный мужчина и опытный педагог уж должен бы знать, что вполне можно оставаться технически девственной, будучи на деле опытной развратницей, да и гименопластику сейчас делают повсеместно.

Персонажи в основном отработаны на совесть и наделены индивидуальными чертами, особенно центральная пара — ГГ и Лена. А вот таинственная мать Лены так и остаётся в тени, и её роль в произошедшем неясна. Хотя с самого начала возникает подозрение, что именно она стоит за перформансами дочери.

Что касается структуры романа, она довольно гармонична — за исключением упомянутых длиннот в экспозициях и самокопаниях ГГ (продолжающихся даже в постели с любовницей). Кое-какие эпизоды явно недотянуты: к примеру, ГГ долго и мучительно готовится выполнить очередное «задание» мучительницы с вручением ей огромного букета цветов, а само это действие занимает половину абзаца, и то в пересказе. С другой стороны, ряд сюжетных поворотов предсказуем, например, что Лена станет доставать ГГ через его дочь, которая учится с ней в одном классе. Это очевидный ход с её стороны, и то, что папаша об этом не подумал сразу, лишний раз характеризует степень его интеллекта.

Диалоги в основном хороши, но некоторые тоже несколько затянуты, содержат повторы и случайные фразы. Есть и другие недочёты в стилистике: кое-какие неудачно построенные фразы («расплылась в ласковой улыбке») или употребление украинизма «в свинячий голос» — идиома, наверняка малопонятная большинству читателей. Местами имеется и традиционная проблема с расстановкой запятых.

Однако другие стилистические обороты впечатляют своей метафорической энергией:

«Звук камеры расколол мой череп пополам последним ржавым гвоздём».

В целом же роман однозначно обретёт благодарных читателей — из тех, кому не жалко нервов и кто не боится переживаний от остродраматической фабулы и ожидаемо трагического финала.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Товарищ Сталин против вечного детства

Рецензия на роман Константина Соловьёва «Понь бледный»

https://author.today/work/31268

Попытка то ли антикоммунистической сатиры, то ли оригинальной апологии коммунизма и лично товарища Сталина — текст даёт основания и для той, и для другой версии. На самом деле подозреваю, что автор пытался и продвинуть в занимательной форме свои коммунистические взгляды, и в то же время дать понять, что способен воспринимать противоположную точку зрения, да ещё и не чужд новейших веяний, вроде постмодернизма. Однако стремление угодить всем, как водится, вышло боком.

В частности, постмодерн в данном случае покусился на святое — на Иосифа Виссарионовича, причём в шоке от этого должны быть как его почитатели, так и те, кто считает его монстром. Разве что постмодернисты будут довольны — как же, постирония… (словечко довольно бессмысленное, но звучит значительно). Но и с этой точки зрения, на мой взгляд, получилось кривовато. Я не люблю Сталина, но то, как над ним глумятся отечественные авторы-фантасты (причём порой противоположных политических взглядов), начинает вызывать у меня к нему жалость. Оставьте уж старика в покое, ему в аду и так нелегко! Хотя, каюсь, сам в этом грешен, так что читаем дальше.

Итак, умирает товарищ Сталин на Ближней даче — зачин в современной фантастике настолько частый, что звучит уже как начало анекдота. И возрождается в виде… пожилого серого пони.

«— Я лошадь, — сказал Сталин в пустоту, пахнущую сочной травой и свежим ветром, просто чтобы проверить, как это звучит, — Я лошадь….

— Нет, я не лошадь. Я — пони».

Как позже выясняется, вождь попадает в сказочную страну Эквестрия, а роман представляет собой фанфик на канадско-американский мультсериал My Little Pony или «Дружба — это чудо». Из этого сеттинга взяты и реалии, и многие герои, что создаёт для незнакомого с ними читателя немалые трудности. Когда, например, появляется персонаж, уже из имени которого должен быть понятен его характер, но большинство читателей вряд ли это имя знают — ибо целевую аудиторию My Little Pony составляют маленькие девочки. Впрочем, есть среди фанатов сериала и взрослые психи, именуемые брони, относящиеся к нему весьма серьёзно. Этот феномен мы разберём далее.

Итак, в Эквестрии живут милые разноцветные пони, а также единороги, пегасы и прочие сказочные существа, управляемые принцессой Селестией — чудесной единорожкой, владеющей сильнейшей «дружбомагией», с помощью которой в её королевстве царит гармония и всеобщее счастье. Ибо в Эквестрии все радуются жизни, дружат и очень любят разные сладости.

Но многоопытный революционер товарищ Сталин (в образе пони его зовут Сталион), вооружённый передовым учением марксизма-ленинизма, сходу понимает, что под привлекательным фасадом пони-рая царит самый настоящий капиталистический ад:

«Обычные пони были основным производителем и рабочей силой. Единороги — здешней элитой, правящим классом, который сосредоточил в своих руках — копытах! копытах!.. — каналы управления и распределения всеми получаемыми благами, а также экономическую, военную и политическую мощь. Пегасы же образовывали нечто среднее между ними, этакую социально-аморфную массу, которую сложно было контролировать, и которая большую часть времени была подчинена сама себе. Над всем этим возвышался монархический аппарат, возглавляемый Принцессой Селестией».

А угнетают угнетатели тут, пользуясь этой самой сладкой «дружбомагией», которая есть местный «опиум для народа».

С такими ситуациями «странствующий рыцарь коммунизма» Коба разбираться умеет и любит. И сразу же начинает прикидывать, как бы половчее тут всё загадить:

«Хорошо бы иметь здесь хотя бы группу бомбистов, — рассеянно подумал Сталин, — хотя бы каких-нибудь наивных народовольцев».

Сказано — сделано: вскоре ГГ организует среди пони подпольные социалистические ячейки, занимающиеся пропагандой, экспроприациями и индивидуальным террором, а затем переходит к настоящей революции. Сначала терпит несколько чувствительных поражений от правящей клики, но в конце концов побеждает — совершает переворот и лично уничтожает в магическом поединке принцессу Селестию. В финале вождь трудящихся пони товарищ Сталион сидит у себя в кабинете, покуривая трубку и обустраивая Эквестрию в духе сталинского СССР со всеми прилагаемыми благами, вроде великих строек коммунизма и прочего. В частности, в сфере его внимания

«ГУЛАГ — Главный Увеселительный Лагерь Аттракционов и Гостинцев»…

Я ни в коем случае не хочу сказать, что подробный литературный эксперимент недопустим. В конце концов политический памфлет под видом сказки был известен ещё в античности. Не чужды фэнтезийным мирам и классовая борьба, и коммунистические идеи, достаточно вспомнить «Три толстяка» Юрия Олеши. Есть и прямые аналогии антиутопий со сказочно-гламурным антуражем. Например, действие серии классического «Доктора Кто» «Патруль счастья» происходит на планете, где жестокий тоталитарный режим некой властной дамы насильственно внедряет веселье и радость и физически уничтожает «нытиков», отдавая их на расправу чудовищному Кэндимену, палачу-андроиду, сделанному из конфет. Серия представляет собой злую сатиру на тэтчеризм.

Разбираемое произведение тоже можно определить и как политический памфлет, и как гротескную сатиру. Мне кажется, автор направил её остриё против современного глобалистского общества потребления, которое ему представляется неким инфантильным мирком, маскирующим вопиющие язвы сладким и ярким дурманом.

«Эквестрия выглядит цветущим садом, но ее красота неприродного свойства, как у запертой за стеклом игрушки, которую ребенку запрещено трогать руками. Слишком много маслянистого глянца, слишком жирный слой фальшивой позолоты… Слишком сладко, чтобы бунтовать и пытаться плыть против течения».

Связь между реальным современным обществом и сказочной Эквестрией как раз и обеспечивают те самые упомянутые брони — движение в русле так называемой «новой искренности», составной частью которой является и пресловутая «новая этика» со всеми её прелестями. Формально отвергая циничность, двусмысленность и сарказм постмодерна, «новая искренность», тем не менее, является его непосредственным продолжением, лишь более инфантильным и менее интеллектуальным. Что-то в этом роде произрастает, кстати, и на российской почве. Например, «Церковь детства» музыканта и оккультиста Дениса Третьякова, который проповедует, что в основе исторического процесса лежит война миров детей и взрослых.

В общем, всё это проявления воинствующего инфантилизма, камуфлирующего, по мнению ГГ романа (и, надо думать, его автора), всю ту же пошлую эксплуатацию человека человеком. И пони Сталион противопоставляет этому безобразию коммунистические постулаты и свой огромный опыт конспиратора.

Существуют обоснованные сомнения в истой приверженности реального Иосифа Виссарионовича Джугашвили коммунизму, материализму и мировой революции. Однако в романе дан именно хрестоматийно-советский образ Сталина — несгибаемого революционера и верного ленинца, каким он предстаёт в романах «социалистического реализма», например, «Хлеб» Алексея Толстого. Во внутреннем монологе старого пони Сталиона сказочные реалии Эквестрии преломляются через его мировоззрение и, встраиваясь в марксистские схемы, теряют свой привлекательный флер. Выглядит это, честно говоря, диковато: примерно, как механическое соединение детского стишка с выдержками из «Истории КПСС».

Я понимаю, что, сталкивая эти совершенно разнородные литературные явления, тусклый советский новояз с детским лопотанием, автор добивался остросатирического эффекта. Однако социально-политические выкладки и флешбэки из реальной биографии Сталина, поданные «на серьёзных щах», категорически не сочетаются с фэнтезийными ситуациями и персонажами. Они существуют как бы в разных мирах, не взаимодействуют друг с другом, между ними не возникает никакой «химии».

«Он терпеливо читал Пинки Пай свои работы, чаще всего „Вооруженное восстание и наша тактика“, „Господин Кэмпбелл привирает“ и „К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса“. Дело двигалось медленно, Пинки часто не понимала значения слов. „Товарищ“ она часто путала с „тарталетка“, „класс“ с „кексом“, а „марксизм“ с „марципаном“».

Итак, синтеза не получилось — хотя и могло бы. Как у Николая Носова в «Незнайке на Луне», например, где и классовая борьба, и звериный оскал капитализма, и революция гармонично вписываются в детский сказочный мир. Или в том же «Патруле счастья», где политический памфлет естественным образом сочетается с гротескной фантастикой. Дело в художественном вкусе и чувстве юмора, наверное…

Что касается конфликта марксистских идей с потребительским инфантилизмом, то болеть не хочется ни за одну из сторон этого «жабогадюкинга» — как говаривал реальный прототип ГГ романа: «Оба хуже». Дело, очевидно, в отсутствии принципиальной разницы мироощущения: коммунизм ведь тоже порядком инфантилен — потому что склонен давать простые, даже примитивные ответы на очень сложные вопросы бытия. Как говорил Лев Гумилёв:

«В мире все сложно, а просто — в голове дурака».

Или ребёнка.

Так что противопоставление «передового учения» разноцветной магии не работает. Да и ГГ сам признаёт глубинного родство того и другого:

«Выходит, и коммунизм — это своеобразная магия, способная творить чудеса в надежных руках?..»

Весьма откровенно… Правда, британцы называют это ещё выразительнее: «мумбо-юмбо»…

Или вот Сталион возглашает:

«Я коммунист и материалист».

Но тут же оговаривается:

«И всякому знанию ищу прикладное применение».

И — овладевает местной магией. Правда, привносит в неё оригинальные черты «магии» из своего мира. К примеру, побеждает ужасную гидру (символизирующую капитализм, надо думать), выкрикивая дикие советские аббревиатуры: «ГОЭЛРО, МОПР, ВЛКСМ, ВДНХ, ТАСС, БАМ, БГТО, ДОСААФ, ГУЛАГ», отчего у бедняжки взрываются головы. А ещё одну голову пробивает материализованным магическим же способом ледорубом…

Если автор думает, что всё это смешно, то зря — это просто, как говорит нынче молодёжь, «кринжово». Несмешным ёрничеством и кривлянием выглядят и многие другие ситуации и высказывания персонажей:

«— Мы станем левовруцинерами! — радостно возвестила Пинки Пай, — Ура, товарищи! Даешь социалистические завоевания октября! Вся власть советам поньяших и пегашьих комиссаров!»

Короче, явная попытка оправдать через сказочный антураж порядком дискредитированную социально-политическую концепцию оказалась с негодными средствами. А некоторые ситуации могут оказать на читателя эффект прямо противоположный. Например, кульминация, когда Сталион появляется на приёме у Принцессы, устраивает там взрыв (не он сам, но это неважно), а после сражается с главной угнетательницей.

Взрываются великолепные торты, разлетаются красивые интерьеры, нарядные гости валяются в лужах крови. Что-то подобное было в Зимнем дворце после взрыва, устроенного народовольцем Халтуриным. И почему-то совершенно не пострадавший от взрыва Сталион удовлетворённо созерцает мерзость запустения… Неплохая аллегория революции — не хуже булгаковского сортира, где пролетарии мочатся мимо унитаза (кстати, «Собачье сердце» дальше по тексту возникает, но смысл притчи Булгакова переворачивается при этом на 180 градусов — снова постирония?)

А Сталион оправдывает производимые им разрушения вполне узнаваемо:

«— Меня уже когда-то обвиняли в этом, — спокойно заметил он, подходя еще ближе к трону, — В том, что я помог уничтожить что-то прекрасное, чтобы на руинах его строить новое. Это глупый упрек, товарищ единорог. Красота должна служить пони, а не наоборот. Если красота становится тем якорем, что держит на месте, это не красота, это дрянь и тлен».

Чем это отличается от риторики взрывавших уникальные статуи Будды талибов* или руины древней Пальмиры игиловцев*?..

И ведь нельзя сказать, что автор плохо пишет — напротив, в целом вещь сработана профессионально и умело. В ней есть красочные описания, энергичный экшен, стилистика тоже на высоком уровне. Тем более удручающими выглядят чисто литературные провалы, вроде монотонных экспозиций через прямую речь персонажей, нудных внутренних монологов или диалогов «за жизнь». Особенно это заметно в достаточно напряжённой кульминации, когда участники опасного противостояния разражаются чуть ли не карикатурно звучащими велеречивыми тирадами.

«— Конечно. Конечно, товарищ Спаркл. Я бы сказал, ваша учеба только начинается. Вам будет, чему учиться, обещаю. Я уже вижу вас абитуриентом первого в Понивилле аграрного института. Не для единорогов, для всех пони Эквестрии… Вижу, как вы вступаете в поньсомол. И вижу вручение вам красного диплома. Твайлайт Спаркл — лучшая выпускница года… И самый молодой аспирант кафедры прикладной социологии. Вы вступите в партию, станете доцентом. Вы будете в свою очередь учить других пони. Учить их быть смелыми, честными, верными, щедрыми, радостными и разумными…»

Это было бы уместно в произведении более аллегорическом или же жанра абсурда. Но тут-то формально — героическое фэнтези…

Тот же упрёк можно предъявить и логическим ляпам. В оригинальном мультсериале, например, совершенно неважно, каким образом пони своими копытами создают материальную культуру — детская сказка, волшебство и все дела. Не очень это критично и у аллегорий, вроде «Путешествия Гулливера в страну гуигнгнмов» — один из явных литпредшественников «Поня бледного». Хотя даже Свифт попытался подвести «обоснуй» умениям разумных лошадей, упомянув, что они пользуются выемкой между копытами, как мы пальцами. Но можно было обойтись и без того — и так понятно, что гуигнгнмы это лишь символическое отображение авторского мировоззрения. Но в разбираемом произведении автор вводит заметную и важную реалистическую составляющую, так что должен был обосновать происходящее более тщательно. Между тем совершенно непонятно, каким образом эти лошади создают все окружающие их вещи и механизмы — от топора до поездов и воздушных кораблей. Каковы там принципы эргономики?.. Ну, написал автор, что ГГ стреляет из пистолета, держа его в зубах — поверим, хоть и с трудом. А как он колет дрова, скажем?.. Или как Пинки Пай создаёт свои кондитерские шедевры? У неё же лапки! То есть копыта…

И магией тут всё объяснить никак не получается.

Многие более мелкие алогичности напоминают типичные ошибки начписа, хоть автор явно таковым не является. Например, что ГГ как-то слишком быстро и легко принимает как факт, что он оказался в волшебном мире. А почему бывший семинарист Сосо не подумал, скажем, что со своим атеизмом попал пальцем в небо и теперь пребывает в аду?.. Почему, решив, что он будет скрывать перед обитателями этого мира свои взгляды и истинные намерения — что совершенно разумно и логично, он тут же яростно вываливает их на явного антагониста?.. Почему Селестия не заподозрила, что Сталион мог скрывать у себя огнестрел, и погибает примитивнейшим и глупейшим для столь могущественного антагониста образом?..

Типичнейшим примером недопустимого из-за заезженности в приключенческой литературе хода является и длиннейший монолог главгада о сути своих злодейств, когда он думает, что ГГ пребывает в безнадёжном положении. И так далее. В общем, упрёк одного из персонажей главгеру я бы адресовал самому автору произведения:

«Ты обвиняешься в… отсутствии вкуса!»

* Движения признаны в РФ террористическими.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Миссия альтернативного Мерлина

Рецензия на роман Доры Штрамм «Дестабилизатор»

Легенды о короле Артуре всегда притягивали писателей, отчего имеют и множество интерпретаций – от юмористических до трагических. Героев Артурианского цикла помещали в самые разные антуражи: древнебританские – более или менее аутентичные, средневековые, современные, и даже футуристические. Но, кажется, Дора Штрамм превзошла в оригинальности подхода к этому материалу всех.

Впрочем, с первого взгляда совершенно не очевидно, что «Дестабилизатор» – это очередное переложение Артурианы. Даже внимательный и знакомый с первоисточником читатель заподозрит это далеко не сразу, а мало погружённый в тему вообще с удивлением откроет это для себя из авторских примечаний в конце романа. Тем не менее аллюзии на цикл бриттских легенд в тексте произведения обильны. Тут есть место и могучему королю, вместе со своими рыцарями сражающемуся за спокойствие своего мира, и деве, рождающей великого мага от некой потусторонней сущности, и до времени сокрытому наследнику королевства, и битве разноцветных драконов, и поискам Грааля, и Дикой охоте, и избиению потенциально опасных младенцев… Хотя, конечно, всё это встроено в романный мир и интерпретировано в соответствии с его реалиями, так что порой такие отсылки уловить трудно.

Вторичный мир романа тоже довольно интересен: в отличие от нынешней западной цивилизации, он построен не на греко-римской культурной базе, а на кельтской. Справедливости ради, попытки конструирования подобных миров в фантастике уже имели место и раньше. Вспоминается, например, одна из повестей цикла Пола Андерсона «Патруль времени», где «кельтский» мир возник в результате деятельности хронопреступников, которые помогли Карфагену разгромить Рим. Политическую историю мира «Дестабилизатора» автор предпочла подробно не освещать, но можно предположить, что и в этой вселенной что-то случилось с Римом на ранних этапах его истории, и господство перешло к мощным в то время конфедерациям кельтских племён.

Действие романа происходит в некоем объединенном государстве Пангея, и это, по всей видимости, не совсем наша Евразия. Есть ещё материк Гонтвана – судя по всему, Америка, который населяют «краснокожие». Имеются также и иные государства – кажется, Япония, именуемая Нихон, а также Русь:

«Это кокошник, невежда!.. Это из Руси, у меня там была пересадка, не смог удержаться и купил в сувенирном магазине».

Однако, как сказано, автор в геополитическое устройство мира не углубляется, ставя перед собой другие задачи. В частности, гораздо большее внимание уделяет его «идеологической» составляющей. Например, здесь отсутствует всяческая религия – когда-то она имелась, но в какой-то момент была полностью заменена самым строгим материалистическим рационализмом. На её место встал Закон – весьма жёсткий, карающий не только собственно преступников, но и их детей, которые вынуждены всю жизнь носить позорные значки, платить государству особые поборы и регулярно публично каяться в преступлениях своих родителей (в таком положении находится и ГГ романа Эл Лейан, расплачивающийся за самоубийство матери).

«Нынче и самые маленькие дети уже не чисты сердцем и помыслами».

Отношение к закону и судьям как к некой всемогущей сущности и её толкователям делает данное государство практически тоталитарным. В скобках скажем, что обожествление закона как-то не слишком вяжется с кельтским менталитетом – он, вообще-то, заметно сдвинут в сторону анархии (такая мысль прослеживается, кстати, в упомянутом «кельтском» мире Пола Андерсона). А вот преклонение перед всякого рода писанными правилами характерно, скорее, для германцев, особенно англосаксов. Однако в данном случае это обосновано, очевидно, произошедшей в давние времена мистической катастрофой, когда

«Великий Анваб закрыл врата между мирами, сиды, оставшиеся в мире людей, потеряли магические силы и были истреблены».

До этого же те самые сиды людей жестоко третировали. Вероятно, поэтому теперь жители этого мира не желают не только вспоминать о всяческой потусторонней чертовщине, но и полностью отрицают её возможность. Большая часть жителей, по крайней мере…

В остальном эта цивилизация очень похожа на нашу современную, разве что технические гаджеты гораздо более продвинуты, и вообще наука значительно опережает нашу. А кельтская специфика носит, на первый взгляд, более декоративный характер. Ну, например, килт и длинные волосы тут являются частями официального дресс-кода, а брюки и короткая стрижка – неформального.

А вот органы власти и правопорядка, корпорации, СМИ и другие социальные институты функционируют почти так же, как и у нас – с поправкой на упомянутый статус сурового законодательства, аспектам которого автор даже посвятила отдельное приложение. Отсюда по первости читатель не сомневается, что следит за развитием сюжета традиционного криминального триллера, помещённого в мир очередной антиутопии. История, в которой имеется полицейское расследование похищений и убийств детей, таинственные и явно злодейские опыты в некоем корпоративном научном центре, теракты экстремистской организации, семейные интриги элиты, обещает быть напряженной и мрачной, но вполне рациональной, несущей печать достоверности.

Тем большая оторопь берёт читателя, когда он вместе с героями начинает погружаться в какую-то волшебную феерию с древней магией, колдовством и сверхъестественными существами. Это примерно, как если бы по ходу чтения «Девушки с татуировкой дракона» читатель оказывался вдруг в мире «Властелина колец», причём выясняется, что украшающий тело героини рисунок – вполне реальный дракон... Упоминание романа Стига Ларссона в этой связи уместно ещё и потому, что главгер «Дестабилизатора» тоже лихой журналист, расследующий тёмные дела сильных мира того. Но довольно скоро выясняется, например, что своими профессиональными достижениями он во многом обязан способности проникать в чужие мысли и даже ментально воздействовать на людей. И далее детективный триллер всё больше смещается в область тёмного фэнтези.

И вот уже довольно легкомысленные современные молодые люди – репортёр Элиас Лейан и его начальник из медиахолдинга Айрон Вледиг-младший – оказываются то ли потомками, то ли перевоплощениями легендарных героев. А именно великого мага Анваба и короля-Медведя Вэйрана, то есть Мерлина и Артура… И что именно их заблокированные в памяти деяния открывают их мир для вторжения сверхъестественных существ сидов. К слову, всё это вполне соответствует самому духу кельтского легендариума, где повседневная, посюстороння жизнь легко и непринуждённо пересекается с волшебным миром «обитателей холмов».

Семьи героев – как и все древние династии этого мира – связаны кровным родством и мистической силой, количество которой, однако, неуклонно уменьшается. Что порождает его упадок, предчувствие конца и апокалиптические настроения, некоторые из которых прямо отсылают к библейской истории Содома:

«— Если я позволю им вершить суд, невиновных не будет, верно? Каждый виновен хоть в чем-то. Не существует людей, чистых помыслами. Может, — Эл скривился, — один или два на весь мир.

— А может, десять или двадцать, — подхватил его невидимый собеседник. — Хотя и за ними, наверное, найдется какая-то вина».

Более того: сама жизнь главгера, который сначала воспринимается, да и сам воспринимает себя не более чем противостоящим системе «маленьким человеком», бунтующим неформалом без всякого могущества, оказывается результатом долгоиграющей многоходовки его деда – наследника древнего рода магов. Это довольно впечатляющий твист финала романа. Как и было задумано дедом-кукловодом, Эл гибнет в попытке спасти свой мир, однако в эпилоге показан другой мир, который возник в результате этого самопожертвования – словно новый уровень компьютерной игры. Сравнение не случайно: игра является одной из частей сюжета и, хоть и не несёт в нём столь важной функции, как, например, в «Задаче трёх тел» Лю Цысиня, однако делает смысл произведения более сложным и многозначным.

Аллюзии и оммажи литпредшественникам в романе не редкость – в том числе и различным интерпретациям Артуровой легенды. Например, разговор Эла в безвременье с Анвабом по духу и антуражу очень напоминает встречу во сне Мерлина и его предка Максена Вледига в романе Мэри Стюарт «Полые холмы». Неожиданны и удивительны параллели героев «Дестабилизатора» с персонажами Арутрианы: следовательницы Кей Бедридант с молочным братом Артура сэром Кеем, друга ГГ Ланса – с рыцарем Ланселотом и многие прочие.

Вообще-то, яркие герои – одна из самых привлекательных сторон романа. Автор умеет придать им индивидуальность и нешаблонность двумя-тремя чертами, как, например, увлечение Эла местным тяжёлым роком или однорукость Кей Бедридант.

Есть и хорошие красочные описания:

«Стеклянная кабина лифта, двигающегося по внешней стороне здания, начала подниматься, оставляя внизу зеленоватую ленту реки, перечерченную ажурной аркой моста, дорогу, расходящиеся в разные стороны от нее более узкие ленты-магистрали, заполненные мчащимися куда-то машинами, верхушки деревьев над которыми проносились флаеры. Лифт поднимался все выше и выше, пока на западе не стал виден океан, простирающийся до самого горизонта».

Однако чрезмерное, на мой взгляд, увлечение автора диалогами, многие из которых содержат экспозицию и другую необходимую для развития сюжета информацию, значительно снижает накал и саспенс. Это же создаёт впечатление недостаточности экшена – хотя на самом деле его немало, но бесконечные разговоры его частично нивелируют. На мой взгляд, действие приобретает нужную динамичность лишь примерно с последней трети текста. Кроме того, частое смещение фокала с персонажа на персонаж (которых вообще многовато для не очень большого романа) порой порождает ощущение структурного хаоса. Затрудняют чтение и большие куски курсива в мистических флэшбеках.

Эпилог таковым не выглядит – по сюжетному наполнению он является частью основного повествования, однако чересчур сжатым.

Встречаются также некоторые неприятные стилистические погрешности:

«Патруль обнаружил… трупы еще нескольких детей в разной степени разложения, а также троих мужчин».

Мужчины были живы, но из-за построения фразы кажется, что мертвы…

«Мягкое кресло оказалось даже слишком уютным. А вот его хозяин такого впечатления не производил».

«Уютный хозяин», конечно, может быть и новаторской метафорой, но, скорее всего, это просто стилистическая недоработка.

Но всё это лишь частные и легко исправимые недостатки по-настоящему оригинального и интересного произведения.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175

Батыр и олень

Отзыв на роман Азамата Эшимова «Зеленая Кровь»

https://author.today/work/78541

Постапокалипсис в степном антураже — очень оригинально и интересно. Жанр помечен, как НФ, однако на самом деле это завуалированное азиатское фэнтези, где ГГ — воин и колдун, словно в степном эпосе, несется на резвом коне, в сопровождении верного пса и волшебного оленя, побивая врагов и чудовищ из тугого лука и острыми саблями. Так что «научное» обоснование мистических феноменов в романе чисто декоративно.

Коллизия для постапа традиционна — несколько десятилетий назад большую часть человечества сожрала некая рукотворная болезнь, суть которой на разъясняется, но симптомы её абсолютно неправдоподобны (люди просто разжижаются и исчезают). Ничуть не хуже других подобных фантастических эпидемий, но можно было бы уделить катастрофе побольше внимания.

Сюжет также достаточно традиционен для такого рода литературы (не только постапа): месть. Впрочем, далее она переходит в осознание некоего великого предназначения. Мальчик счастливо жил в обезлюдевшем после катастрофы мире на ферме могучего мудрого отца и доброй мудрой (позже выясняется, что даже более чем) матери. Налетели неведомые бандиты, убили родителей и сожгли родной дом. Мальчик вооружается и идёт по следу убийц с целью уничтожить всех. Частично исполняет свой замысел, но тут выясняется, что всё гораздо сложнее — налётчики принадлежат к крупной развитой общине, которая становится для ГГ пристанищем и базой для возмужания.

Что касаетя развития конфликта, то для техно-постапа, на мой взгляд, тут многовато «роялей в кустах». Как-то слабо верится, например, что отец ГГ через десятилетия после катастрофы в одиночку смог протянуть кабель от заброшенной ветряной станции, обеспечив свой дом электричеством. Неужели она была в рабочем состоянии? Или отец чинил там всё — опять же в одиночку?.. Или вовсе уж чудесная история про неких русских хакеров, восстановивших Интернет и сотовую связь — чтобы люди после катастрофы могли выходить в Сеть и пользоваться мобильниками. Но при этом никто в этом мире не смог наладить производство огнестрельного оружия и патронов к нему, хотя уже сегодня, например, в пакистанской Зоне племён вполне рабочие автоматы производятся в кустарных мастерских. Или вот расплодившиеся в казахстанской степи бежавшие после катастрофы из зоопарка экзотические хищники, вроде львов… Сомнительно как-то всё это…

С другой стороны, если рассматривать роман как героическое фэнтези, подобных возражений становится меньше — магический мир есть магический мир. Однако из-за неопределённости жанра у читателя иногда возникает когнитивный диссонанс.

А вот с диалогами всё не очень хорошо — местами они слишком литературны, местами вычурны, а местами грешат канцеляритом. Всё это вызывает недоверие к описываемой ситуации. Например, только что вышедшей из комы после ранения ГГ обращается к родителям с такими фразами:

«Ваша реакция на мое пробуждение», а они ему: «Мы не исключали подобного исхода»…

То же касается и внутренних монологов героев — мальчика и девочки: они слишком сложны для подростков.

Сами-то герои симпатичны и следишь за ними с интересом, а второстепенные персонажи выписаны для приключенческого романа довольно жизненно. Но вот в ГГ весьма отчётливо проявляется некоторая «мартисьюшность». Ему всё удаётся с необыкновенной лёгкостью: начиная от изучения (на уединённой ферме в обезлюдевшем мире, под руководством одной матери) нескольких языков, до покорения сердца самой красивой девушки посёлка.

Он легко постигает все науки, искусства и ремёсла, за которые берётся. Чтобы внедриться в стан врагов, на ходу разрабатывает хитроумный план, которому неукоснительно следует. У него постоянно и очень вовремя появляются нужные друзья и вещи. Вот он, совсем подросток, кидается на жуткое чудовище, испугавшее целый отряд опытных разведчиков, и в мгновение ока обезглавливает монстра. Вот столь же легко расправляется со стаями волков и прайдами львов. Вот на испытании у кузнеца понимает бетонный блок, который до него никто не мог сдвинуть. И так далее.

Понятно, что это, по большой счёту, сказочный герой. А потом и вовсе становится понятно, что своим достижения ГГ во многом обязан чужой магической воле, толкающей его на путь исполнения предназначения. Но всё-таки, на мой взгляд, имеется перебор — автор мог бы заставить своего героя побороться за свою «крутизну», даже потерпеть пару-тройку поражений. Без этого роман взросления не получается — а ведь автор явно нацеливался, в том числе, и на него.

Говоря о стиле и языке произведения, наверное, следует проявить снисходительность к автору, для которого русский язык, надо полагать не является родным. Однако конкурс предполагает равенство условий для участников. Приведу несколько встреченных перлов в надежде, что он будет внимательнее вычитывать текст и избавляться от подобных оборотов.

«Похоже, что Зергер загрыз своего оппонента насмерть и теперь кидается на покойника с ножом».

Речь о псе, но «кто на ком стоял» и кто на кого с чем кидался, тут разобрать очень трудно. А вот фразочка «оппонент волкодава» мне нравится…

«Встревоженный гул мужчин».

Ага, при неожиданном жутком ночном нападении инфернального монстра, разрывающего их товарищей на куски, они лишь встревоженно гудят…

«Я почувствовал, как все мои внутренние органы сжались».

Прямо все — включая кишки, селезёнку и простату?..

«На лбу поблескивает крохотный кружок лысины».

Человек, у которого волосы растут на лбу, сам по себе удивителен, а тут ещё столь странный процесс облысения. Хотя, может, у него просто стригущий лишай?..

Такие ошибки, как «с далека», «беречь на вес золота», «ветерная электростанция», «из неоткуда», «презренный смешок» оставляют впечатление неряшливости текста.

Есть вопросы и к композиции, например, когда посередине одной из глав действие вдруг прерывается, и ни с того ни с сего идёт уведомление, что прошло полтора года…

Про искусственность диалогов я уже написал, ещё должен сказать, что, на мой взгляд, экшен-сцены описаны чересчур многословно, а это замедляет развитие действия.

Однако в целом впечатление от текста хорошее, и дело не только в моей симпатии к степной культуре. Роман достаточно интересен сам по себе и хочется узнать, что будет с героями дальше. Кроме того, от обычного постапа текст отличается меньшей жестокостью и аморальностью. Герои имеют понятие о добре и зле, в обществе сохраняется традиционная этика, а ГГ пытается следовать кодексу чести степного батыра. Всё это не может не радовать.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора: Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение. Подробности здесь: https://author.today/post/580175