В долгу у прошлого. Воспоминание и дневниковые заметки российского немца

Предисловие автора

Книга рассказывает о судьбе российских немцев, о том, как 76 лет назад, в год моего рождения, Указом Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в Поволжье» вся немецкая диаспора (от стариков до грудных детей) была отнесена к категории неблагонадёжных и депортирована из родных мест в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан.

Из архивных документов, писем и бесед могу подтвердить, что на Волге до этого не роскошно, но сносно жили почти два столетия по приглашению немки, русской императрицы Екатерины Второй выходцы из Германии мой дед с семьёй и поколения прадедов.

С этого клеветнического указа начался путь страданий поволжских немцев: долгие годы гражданских запретов, ограничений и унижений, сталинских репрессий, отголоски которых дают о себе знать и поныне.

О том, как это было, об участи, постигшей большую династию семейства А. Ф. Майера (моего деда), о судьбе моих родителей, отца-политрука, пропавшего без вести на войне, матери, которой пришлось вынести на своих плечах все невзгоды военного лихолетья.

О родственниках и знакомых, которые с тяжёлым сердцем уехали в Германию и далеко не все обрели там счастье, о разочарованиях, что путь на Волгу им был навсегда закрыт.

Воспоминания и дневниковые заметки повествуют о моей собственной судьбе. О голодном детстве, комсомольской юности, о встречах с интересными людьми, о друзьях по работе, учёбе, службе в Армии, о взлётах и падениях, мытарствах по отъезду в «пригожую» Германию и возвращению на «круги своя». О не покидающем меня ощущении, что всегда был чужим среди своих и своим среди чужих.

Книга снабжена историческими документами и семейной хроникой.

Выражаю особую признательность сыну Виталию и дочери Светлане за помощь и поддержку в написании книги, внучке Ксении — за корректуру.

Глава 1. Бесчеловечный указ

Лучший подарок для будущего — прошлое.

Байрон, Джордж Гордон — поэт

Все начинается с детства. Как и у многих сверстников, родившихся в годы военного лихолетья, детство у меня было далеко не безоблачным.

Накануне войны отца, директора одной из школ Поволжья, призвали в армию. Моя мама работала тогда учительницей в той же школе, где директором был отец. Школа находилась в сорока километрах от ее родного села. Ожидая ребенка, она оставила работу. Но уже через две недели после родов вынуждена была в весеннюю распутицу на лошадях, с грудным ребенком на руках, добираться до места работы. Порядки были строгие. Опоздание каралось увольнением.

Здесь, в школе, и застала ее страшная весть о начале войны и не менее страшный сталинский Указ от 28 августа 1941 года «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья».

Об атмосфере, которая царила в то время в немецких селах, написано немало. По рассказам мамы, а она была в большом семействе деда Майера

самой образованной, сообщение о выселении немцев из родных мест повергло всех в шок. За что?

Дедушка растерянно поднял руки к небу и пробормотал: «Что же теперь с нами будет, господи?»

В памяти прокручивались картины прошлого, как в калейдоскопе. Почти два столетия до этого, точнее 179 лет назад, немцев пригласили в Россию. И не кто-то — пригласила сама Екатерина II. Немка, великая русская императрица, названная при рождении Софьей Фредерикой Августой Ангельт-Цербской. В молодости она была привезена в Русскую империю в качестве невесты наследника престола, а в 1762 году — коронована на царство.

Как правитель, она уважала, любила и ценила Россию и все исконно русское. Зачем же ей нужны были немцы? Далеко не из-за национальных чувств. Впервые немцы появились здесь еще при Петре I, который пригласил их, как людей ученых и мастеровых. Екатерина же увидела и возложила на них несколько иную задачу. Она была одержима идеей увеличения могущества своей империи. И добилась этого. Через 30 лет после её воцарения население России возросло более чем в полтора раза. И здесь не малую роль сыграло как раз переселение немцев и ее Манифест 1762 года «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых губерниях они пожелают и о дарованных им правах».

Уже через год появились «подзаконные акты» — документы, предусматривающие переселенцам невиданные льготы. Личная свобода и поселение на выбор в любой местности России. Освобождение от любых налогов в сельской местности до 30 лет, в городских — до 5 лет. Тем, кто организовал производство разрешалось торговать и даже беспошлинно вывозить свои товары за пределы страны. Ссуда представлялась на 10 лет без процента на обзаведение жильем, обстановкой, хозяйством, возмещение расходов на дорогу. Переселенцы освобождались от воинской повинности. Гарантировалось свобода вероисповедания.

Процесс заселения необжитых российских земель приобрел массовый характер. Людской поток из Европы хлынул в Россию. Немцы осваивали поселения, разрабатывали землю, заводили хозяйства. Колонии на Волге росли, как на дрожжах. Если в 1765 их было всего 12, то в 1769 уже 105.

Правительство Екатерины II установило для немецких колонистов в Поволжье главную задачу — развитие земледелия. Немецкие переселенцы с этой задачей в целом справились. Они производили главным образом рожь, а так же выращивали картофель, увеличили посевы льна, конопли, табака и других культур. Уже в XIX веке получила развитие и промышленность. В Поволжье развивалось мучное производство, маслобойное дело, изготовление сельскохозяйственных орудий труда, производство шерсти и полотна.

В октябре 1918 года В. И. Ленин подписал Декрет Совета Народных комиссаров РСФСР « О создании области немцев Поволжья». Декретом ВЦИК от 20 февраля 1924 года Автономная область была преобразована в Автономную Советскую Социалистическую Республику. Ее столицей стал Покровск, переименованный в Энгельс.

Труд и обычаи поволжских немцев позволили им создать один из процветающих российских провинциальных уголков. Республика стала одной из первых по сплошной грамотности. Здесь насчитывалась 171 национальная средняя школа, 11 техникумов, 3 рабочих факультета. Кроме того имелось 172 учреждения культуры, Немецкий национальный театр и театр для детей. Издавалась 21 газета на немецком языке.

Однако в 30-е годы коллективизация и уничтожение частной собственности привели к печальным последствиям. Немцев, как и всех крестьян, сгоняли в колхозы и лишили привычной жизни. Многие не пережили голод. Были уничтожены самые эффективные и продуктивные хозяйства. Фермеры, владельцы небольших предприятий подверглись репрессиям. Дедушка в 30-е годы, как середняк, избежал этого только потому, что в селе он был единственным специалистом по оборудованию и ремонту веялок. Руководство сельского совета отстояло его, хотя дома уже стоял переполох…

В состоянии тревоги проходили спешные сборы. На них отводилось двадцать четыре часа. Подводы подали ровно через сутки. Оставлялось все: могилы предков, обжитые места, нескошенные пшеничные поля, один из лучших в селе дом, построенный руками деда, прекрасный сад, мебель, живность, запасы…

Раннее утро, немецкие семьи толпились в ожидании поезда. Куда их повезут они не знали. Здесь они были учителями, рабочими, инженерами. Их трудолюбию и аккуратности учились русские. Они своим трудом и кровью поднимали, улучшали эту землю. В чём же их вина?

В «теплушки» с наспех собранным жалким скарбом грузились с ощущением страха, что вагоны с людьми будут сброшены в могучие воды родной Волги…

Эти переживания существовали реально. Ведь Указ стращал, пугал и угрожал: «По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, заселенных немцами Поволжья.

О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев Поволжья никто из немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям не сообщал, следовательно, немецкое население районов Поволжья скрывает в своей среде врагов советского народа и Советской власти».

И далее: «В случае если произойдут диверсионные акты, затеянные по указке из Германии немецкими диверсантами и шпионами, и случится кровопролитие, Советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья». Вот так, и не меньше.

Карательные меры! И против детей тоже? За что? Ужас какой-то. Откуда было взяться многочисленным диверсантам и шпионам? Этому не верили. Но война есть война. Чем черт не шутит?!

Дорога в неведомые края была долгой и тяжелой. Вместе с шестью другими семьями в одну из «теплушек» попало и семейство деда: дедушка и бабушка с баулом прихваченной кое-какой одежды и ящиком столярных инструментов, их сын Александр с женой Лизой и двумя детьми в возрасте двух с половиной и полутора лет. Здесь же размещались старшие дочери Катя и Малюша с семьями, младшие дочери — Фрида и Марта — и моя мама со мной на руках — пятимесячным голубоглазым, рыжеволосым, всем на удивление, сыном.

Как-то раз во время одной из остановок мама со мной, выйдя подышать свежим воздухом и купить молока, попросила сопровождающего вагон красноармейца подержать меня. Но не успела она оглянуться, как солдата на месте не оказалось. Оказывается, он решил подшутить над молодой мамашей и скрылся в соседнем вагоне. Мама пришла в отчаяние. В вагоне стоял переполох: «Ребенка унесли». Но все закончилось благополучно. Позабавившись со мной, красноармеец вскоре принес меня в вагон целым и невредимым.

На десятые сутки поезд, шедший в направлении нынешней Астаны, прибыл на одну из железнодорожных станций, возле которой стояло несколько подвод и грузовик. По просьбе деда мама узнала, что машина ждет переселенцев из Поволжья, она из с. Николаевки Щучинского района, что в семидесяти пяти километрах от станции. Договорившись с водителем и решив процедурные вопросы, семейство Майеров отправилось к месту, которое для дедушки и бабушки стало последним пристанищем в их нелегкой судьбе.

…Первые дни и месяцы на новом месте были особенно трудными. К великой неустроенности добавились холод и голод, отчуждение и унижение. Мама рассказывала, что семья прибыла в Николаевку без единой крошки хлеба. Выручила одна из сердобольных местных жительниц — украинка. Увидев очень голодных, невесть откуда прибывших людей с маленькими детьми, она принесла из своего двора полведра картошки, которая тут же была сварена на костре и съедена, конечно же, без соли. Соль в селе была на вес золота. Маме пришлось обойти все село, чтобы выменять привезенную с собой единственную выходную юбку на стакан соли…

Как я уже говорил, до войны моя мама работала учительницей в школе. Теперь, в селе, где проживали в большинстве своем граждане украинской национальности, прибывшие сюда в годы столыпинских реформ, когда значительная часть местных мужчин находилась на фронте и уже приходили похоронки, учительнице-немке было трудно рассчитывать на работу по специальности. Она ее получила только после войны. Во время войны работала везде, где придется.

Об отце моем никаких известий не было. Последнее письмо было получено за пять дней до указа от 28 августа 1941 года, в котором он сообщил, что находится в Киеве, только что вернулся с линии фронта, жив, хотя опасностей для жизни было немало. Просил писать коротко и сразу. На этом связь с моим родным отцом прервалась…

Случилось так, что после смерти на Севере старшей дочери деда, мама оказалась для ее детей не только родной тетей, но и фактически второй матерью. Вернувшись из трудармии после войны, ее муж как-то незаметно оказался моим отчимом, с которым у меня сложились довольно непростые отношения.

Отчима я отцом не называл. Рос под присмотром мамы, сам по себе, с каким-то двойным чувством ожидания отца с фронта, постоянного ощущения голода, какой-то непонятной подавленности и тревоги. К тому же отчим был надломлен физически и морально, частенько возвращался домой под хмельком, устраивал дома маме, которая к тому времени устроилась на работу, сцены ревности, нередко завершавшиеся крупным скандалом. Я пытался вступиться за маму, спрашивал: «Почему пьешь?», но непременно получал ответ: «Подрастешь — поймешь».

Спасало то, что рядом был дедушка, который сам побывал на фронте в годы Первой мировой войны и всегда лестно отзывался о ее участниках и моем отце, считал его самым лучшим зятем. Чувство гордости у меня вызывало то, что отец находился на передовой и боролся с фашистами. Хотя это страшное слова нередко срывалось с уст местных жителей, особенно подростков, в адрес нас, прибывшей сюда немецкой детворы. Помню, мы иногда отлавливали таких обидчиков и устраивали им «сальто-мортале».

Дедушка хорошо говорил на русском языке, освоил частично и казахский. Проживавшие в селе и окрестностях казахи были у него частыми, желанными гостями. Особенно из ближайших лесничеств, у которых он получал добротный лес в обмен на готовые столярные изделия.

Для нас, сельской детворы, самыми запоминающимися и радостными событиями были рождественские праздники. В ночь под рождество все мы, внуки (а у деда уже к началу пятидесятых годов их было около двух десятков), старались встать как можно раньше, высматривали лучик света в окне столярной мастерской деда, чтобы успеть первыми его поздравить с праздником. И непременно добротным, выученным наизусть по этому поводу немецким стихом. Уравниловки у деда не было: самый первый, смелый и находчивый одаривался наибольшей денежной премией в пять рублей, все же остальные по нисходящей — до одного рубля.

Эта традиция сохранялась, пока дедушка и бабушка были живы. У деда было два кумира в жизни –– Бог и Ленин. С Богом у него была связана надежда на вечную жизнь после смерти, с Лениным — на лучшую жизнь при жизни. Приятно вспомнить, что портрет Ленина на белой стене, как икона, как воплощение справедливости, в красивой рамке под стеклом, всегда висел у него в прихожей дома.

В селе до смерти Сталина — «отца всех народов» — царило какое-то подавленное настроение. Я тогда учился в местной семилетней школе. Наличие комендатуры, где всем немцам села, маме и нашим родственникам приходилось один-два раза в месяц отмечаться, вызывало раздражение и протесты. И мы, подростки, пытались как могли нашкодить местному коменданту. Забирались вечерами на чердак двухэтажной канторы колхоза, в которой размещался его кабинет, а он частенько там засиживался допоздна, играли в прятки, гоняли голубей. Услышав шум, он ловил нас, за уши приводил в кабинет, угрожал расправой и пистолетом.

В конце войны в наше и окрестные села в качестве спецпереселенцев прибыло несколько семей чеченцев. Это прибавило коменданту хлопот. Помню, как в период уборки в конце сороковых годов по селу пронесся слух: «Коменданта убили». В тот же день группу чеченцев, подозреваемых в убийстве, привезли в село, связали и бросили в один из колхозных амбаров. Мы с ужасом наблюдали, как самые крепкие мужики села нещадно били их, затем наряд милиции увез их в райцентр. Что с ними потом стало, никто не знал. Инцидент, как стало известно позже, произошел в бригаде, когда коменданту доложили о краже зерна. Выяснив, что это дело рук чеченцев, он с пистолетом на взводе, решил их задержать. А воры, спрятавшись в местной школе, дожидались его и, петляя по лабиринтам классных комнат, из-за угла всадили ему в горло нож.

В селе случалось и многое другое. Загадочным образом исчезали люди, говорили, что они якобы что-то не то сказали или что-то не то сделали.

А что именно, никто не знал. Среди бесследно исчезнувших из села людей был и один немой немец, над которым мы постоянно подшучивали. Потом мы узнали, что его «забрали» за то, что он показал уже новому коменданту комбинацию из трех пальцев.

На слуху был случай, когда местному портному-немцу дали десять лет тюрьмы: «стукачи» донесли коменданту, что у него есть родственники за границей и что он нелегально получает от них письма.

Поплатился свободой и отчим. Работая бухгалтером колхоза, он, имея разрешение, приобрел за наличный расчет набор упряжи для тройки лошадей председателя, на которой он ездил в райцентр на совещания. Председатель выкрутился, а отчиму дали пять лет. Вскоре после смерти Сталина он был амнистирован…

Естественно, что в школе и дома об этих странных случаях только шептались. Да и было ли у нас, подростков, время задумываться о том, что вокруг творилось. Занимало другое, как помочь родителям добыть еду, заготовить на зиму топливо и корм для коровы. Летом в колхозе помогали сгребать и скирдовать сено, поливали капусту, возили воду, месили навоз, сушили его и складывали в причудливые пирамиды и штабеля. Осенью убирали картошку, собирали оставшиеся в поле колоски, вымолачивали их на ручных самодельных жерновах, растирали зерно, пекли лепешки, ели макуху.

Шел 1954 год. Я заканчивал местную семилетнюю школу. В один прекрасный солнечный зимний день поехали мы с другом за сеном. Только стали нагружать подводу, как началась сильная метель. Отъезжать от стога было нельзя. Решили подождать. Поставили подводу с подветренной стороны, вырыли в стогу укрытие и там спрятались. Было удобно и относительно тепло. Снежные метели в наших краях тогда были злыми. Запросто можно было замерзнуть или заблудиться. Такое случалось здесь не раз. Время от времени проверяли, не замело ли нас вообще, для чего взяли на всякий случай лопату. И чтобы не задремать, начали рассказывать друг другу различные истории. Случайно, как бы между прочим, друг спросил меня: «Слушай, уже давно хотел тебя спросить: где твой отец? Говорят, пропал без вести. А ведь немцев на войну не брали».

Я оробел. Хотел что-то объяснить. Но после двух-трех предложений выяснилось, что сам-то я толком ничего не знаю. Не только об отце, но и о том, где мои родители, дедушка и бабушка родились, где и как они жили до войны, как оказались здесь. И только со временем, через годы, передо мною все яснее и очевиднее предстала драматическая судьба немцев, судьба многих моих родственников, отца, мамы и моя собственная.

В школе у нас были классные учителя. Кроме мамы, овладеть русским языком помогли мне Евдокия Ильинична Зубова и Павел Филиппович Плюта, математик — Трифон Илларионович Тимко. Они были моими первыми учителями. В школе Трифон Илларионович наводил на всех нас страх. Пошевелиться на уроке было нельзя. Стояла гробовая тишина, когда он объяснял урок или доказывал теорему. После неудачного ответа он непременно произносил: «Тупица» — и ставил кол. Единицы также стояли в тетрадях по математике, когда обнаруживались орфографические ошибки в текстах условий к решению задач. Прекрасно зная русский язык, он хорошо владел и немецким. Позже, когда я работал в этой школе учителем, он активно участвовал в художественной самодеятельности, великолепно сыграл роль Дикого из пьесы Островского «Гроза». В школе шептались, что он был в плену.

К сожалению, в немецком языке я не преуспел. Дело, видимо, было не только в детском и юношеском максимализме, связанном с войной, но и с тем, что в обстановке жестких и абсолютно несправедливых гражданских ограничений, продлившихся до конца 1956 года, немцам даже разговаривать на родном языке не всегда было безопасно. Помню, когда я учился в пятом классе, мама выпросила у местного коменданта разрешение отвести меня в райцентр в больницу. В городе говорили только на русском, так как говорящие по-немецки вызывали недоброжелательное, скрыто враждебное отношение.

О судьбе моего отца ничего не было известно вплоть до смерти Сталина. Все было покрыто мраком. Высказывались предположения одно страшнее другого. И только 19 июня 1953 года пришло сообщение из военкомата, что отец, находясь на фронте, в августе 1941 года пропал без вести.

Это сообщение не успокаивало, вызывало новые тревоги. Что значит пропал? Как это без вести? Почему никто ничего не знает? Хотелось плакать и звать на помощь. Но кого?

Тогда было невдомек, что пропавших без вести на войне, особенно в начальный ее период, насчитывались десятки, сотни тысяч.

Глава 2. Вот такие, как «ого»

Все эти «проклятые» вопросы о статусе моей мамы, моих родственников как спецпереселенцев, моего отца как «пропавшего без вести» мучили меня всю жизнь, не давали покоя.

Еще учась в Дмитриевской средней школе, где всех старшеклассников буквально заставляли вступать в комсомол, я видел, как некоторые ребята и девушки немецкой национальности по каким-то соображениям никак не поддавались на уговоры. Это относилось не только к верующим учащимся, которых в школе было немало, но и ко многим другим, которые были замкнуты и не участвовали в общественной жизни.

Чувствовать себя спецпереселенцем среди свободных товарищей, друзей было тяжко, унизительно. Хотелось вырваться из этих тисков. Ведь спецпереселенец был социально и морально не защищен. Уповать он мог только на сострадание, на Бога.

Вспоминается случай, произошедший на одном из колхозных собраний в нашем селе, на котором я присутствовал, когда находился дома на летних каникулах. Мне тогда исполнилось пятнадцать лет.

Это было собрание колхозников, где председатель сельского совета с пафосом говорил об огромных достижениях колхозного строя и о том, каким будет наше село к концу наступившей новой пятилетки.

Под одобрительные возгласы присутствующих он отметил, что по плану к концу пятилетки будет построен новый Дом культуры.

И тут я не сдержался и в притихшем зале произнес: «Ого, как долго еще ждать». Эта фраза стоила мне дорого. Я был унижен, растоптан, размазан по стенам. Председатель после получасового нравоучения отнес меня к категории несознательных элементов, таких как «Ого», которые хотели бы поставить колхозную телегу впереди правительственной лошади, не зная о том, что в нашей родной советской стране все идет строго по плану.

Тут надо сразу оговориться: Дом культуры в моем родном селе Николаевке не появился ни за пять, ни за десять, ни за пятнадцать лет. Понадобилось целых четыре пятилетки. А на строительство дороги, соединяющей село с г. Щучинском, еще вдвое больше времени.

Уже тогда в моих глазах наша хваленая плановая экономика, о которой в те годы так много говорили коммунисты, вызывала у меня скептическое отношение. Позже уже я всегда с большим недоверием относился к реальности намеченных планов, как и к лозунгам о том, что уже через двадцать лет мы будем жить при коммунизме, а к 2000 году каждый наш труженик будет иметь отдельную квартиру.

Так уж случилось, что мои юношеские годы, как и у многих, были связаны с комсомолом. Нельзя сказать, что к комсомолу меня тянуло, что я стремился попасть на комсомольскую работу. Иллюзий на этот счет я не питал. Просто не хотелось плестись в хвосте, быть белой вороной. К тому же отец, по рассказам, ходил в немецкой республике в активистах, а мама всегда следовала его примеру. Прятаться за спины других совесть не позволяла.

Успешно окончив среднюю школу уже комсомольцем, я поступил в Щучинское физкультурно-педагогическое училище. Спортом я увлекался давно. Особенно лыжами, которых в то время в школах было крайне мало: в Николаевской, если мне память не изменяет, пар восемь-десять, в Дмитриевской — и того меньше. Пришлось искать выход из положения. С помощью деда в его столярной мастерской (а она у него была отменная, его изделия: оконные рамы, стулья, столы, табуретки, двери и прочее — славились на всю округу), мы вырезали из куска сухой березы две доски нужной длины и толщины, обработали их, в кипяченой воде загнули носовые части, придали им форму лыж, просмолили, пристроили крепления — и лыжи в селе были на удивление всем. Они хорошо гнулись, на них можно было спускаться с любой горы, прыгать с трамплина. А главное — не приходилось часами, со слезами на глазах, упрашивать преподавателя физкультуры выдать их на воскресенье или каникулы. Позже уже на этих «самоделках» я неоднократно совершал лыжные 45-километровые переходы Дмитриевка — Николаевка, Николаевка — Дмитриевка. Видимо, это обстоятельство и послужило поводом к тому, что я оказался в педучилище на физкультурном отделении. Мне нравилось заниматься спортом, и уже на первом курсе я выполнил норму третьего спортивного разряда по гимнастике и второго — по лыжам. Разумеется, даже не помышлял, что стану объектом внимания руководства училища. Жил на частной квартире, стипендия была мизерная, перебивался как мог. Ждал соревнований, в ходе которых по талонам можно было позволить себе долгожданный стакан сметаны, иногда даже с сахаром.

Первый раз ощущение сытости в педучилище я испытал, когда наша преподавательница музыки попросила организовать группу ребят, чтобы распилить и расколоть у нее дома машину дров. Такая группа была сформирована, и в воскресенье — по окончании работ — мы были отблагодарены обильным обедом, роскошно приготовленными сибирскими пельменями в масле, настоянными в духовке.

Здесь, в Щучинске, впервые передо мной предстала неповторимая красота Борового. В окрестностях города бродил, как зачарованный. Силуэты гор приобретали какие-то причудливые очертания. Они напоминали фигуры внезапно окаменевших животных, руины старых замков и крепостей. На фоне горы Кокшетау возвышалась какая-то скала, вершина которой напоминала лежащего слоненка. Позже я узнал, что это Окжетпес.

Из вод Голубого залива, озера Боровое, поднимался загадочный каменный утес под названием Жумбактас. Здесь же неподалеку плечом к плечу гордо стояли неразлучные Три сестры. С перешейка между озерами Боровое и Большое Чебачье виднелись горы Бурабай (Верблюд) и Жеке-Батыр (Спящий рыцарь).

За время учебы мы не раз совершали экскурсии в Боровое, покоряли гору Кокшетау, самую высокую часть Кокшетауской возвышенности, даже спускались вниз по «Чертовой катушке», отвесной плите, тщательно, до блеска, отполированной искусным мастером — природой.

Здесь впервые услышал и не могу не воспроизвести одну из красивейших легенд о здешних местах. Вот она: «Когда Аллах создавал мир, то одним из народов достались богатые леса, тучные поля и широкие реки, другим — красивые горы и голубые озера. Казахский народ получил одни степи. Обидно это показалось казаху, и он начал просить создателя уделить ему частичку великолепия природы. И вот Аллах выскреб со дна своего коржуна и бросил посреди безбрежной, ковыльной степи остатки живописных гор и озер с хрустально голубоватой водой, разбросал щедрой рукой изумрудные луга, покрытые цветами, ключи со студеной водой и весело журчащие ручьи. Покрыл горы пестрым ковром из разнотравья, населил леса зверями и птицами, озера — рыбой, луга — насекомыми и бабочками, каких не встретишь в степи на сто верст. Так и возникло Боровое».

Пожалуй, надо остановиться, передохнуть. Вернуться к тому, как я вдруг попал на комсомольскую работу.

Однажды во время тренировок меня пригласили в кабинет к директору. Думаю, чего это ради. Провинился что ли? Ан нет. Парторг училища, обаятельная молодая учительница педагогики Буркова Светлана Васильевна (через год стала секретарем обкома комсомола по школам, затем работала в ЦК), ошарашила меня: «Завтра у нас состоится общее комсомольское собрание, мы будем рекомендовать тебя комсоргом». Я взмолился! За что такое наказание? Отказываюсь, и все тут! Но выбор был сделан. Отвертеться нельзя. Демократия была строго партийной.

Сейчас я понимаю, что выбор пал на меня вовсе не случайно. И не только потому, что хорошо учился, был прилежным студентом, но и потому, что в училище стало известно, что мой отец был участником войны, мама получала тогда на меня пособие, которое было несколько большим, нежели стипендия.

А в этом случае стипендия мне не полагалась: я оказался вроде уже государством социально защищен, а значит, и обязан.

Так началась моя растянувшаяся на долгие годы, захватывающая общественная работа, где было, конечно, все: взлеты и падения, успехи и неудачи, «души прекрасные порывы» и разочарования.

Педучилище тогда было на хорошем счету (лучшая в городе художественная самодеятельность, самые высокие показатели в спорте), а значит, выделялась на этом фоне и комсомольская организация, хотя ничего особенного мы не делали.

Помнится, что бичом в общежитиях в то время было воровство. Частенько из тумбочек студентов пропадали вещи, деньги. Заявлять об этом в милицию руководство не решалось: подрывались имидж и репутация самого благополучного учебного заведения. За наведение порядка взялись сами. Пострадавшие с санкции комитета комсомола устраивали «темную» тем, кто подозревался, и кражи в училище вскоре прекратились. Просто и эффективно. В памяти осталась такая деталь: мне, как секретарю, на общеучилищной линейке комсорги групп еженедельно докладывали о том, кто из комсомольцев за предыдущую неделю получил неудовлетворительные оценки. Это продолжалось до тех пор, пока среди комсомольцев не стало неуспевающих.

Крайне негативное отношение к лени и воровству у меня сохранилось еще с детства, когда из уст нашего деда я частенько слышал, что из всех болезней, из всех человеческих недостатков эти два порока являются самыми опасными.

Уже позже понял, насколько они были созвучны с теми отрицательными качествами, которые советовал избегать великий сын казахского народа Абай:

Сплетня, ложь, хвастовство,

Лень, расточительство —

Пять врагов твоих, коль хочешь знать.

Педучилище окончил с очень лестной характеристикой, смысл которой состоял в том, что я — один из лучших среди учащихся. Дисциплинирован. Любознателен. Трудолюбив. Учусь только на хорошо и отлично. Постоянно работаю над собой, много читаю. Пользуюсь большим уважением среди учащихся и преподавателей. Как секретарь комсомольской организации являюсь инициатором хороших, полезных дел. Активно участвую в общественных мероприятиях не только сам, но и умею привлечь к ним других комсомольцев, обладая хорошими организаторскими способностями. Люблю спорт и т. д.

С такой характеристикой открывалась широкая дорога в институт. Но учиться там было не на что. Мне перевалило за восемнадцать лет, государственная поддержка закончилась. О моем отце, как пропавшем без вести, по-прежнему никаких сведений не было.

Отчим, вернувшись из тюрьмы, продолжал попивать. Семья жила на скудную школьную зарплату мамы.

Надо было устраиваться на работу. И тут обо мне вспомнили…

Как-то в один из летних дней, когда солнце уже клонилось к закату, к нашему дому в селе (я в это время ремонтировал крышу) подкатил на мотоцикле высокий стройный молодой человек. Я узнал его. Это был первый секретарь райкома комсомола Валентин Власенко. В Щучинске мы не раз с ним встречались. Среди студентов он пользовался известностью. С ходу предложил мне работу в райкоме комсомола инструктором по работе среди школьной и студенческой молодежи.

Предложение было лестным. Оно сулило мне хоть какую-то возможность дальше самостоятельно строить свою жизнь, а главное — иметь какой-то заработок. Хорошо помню, что, когда меня утверждали на бюро райкома партии, кто-то с ехидцей спросил: «А пионером был? Какие поручения выполнял?» Что был комсомольцем и секретарем помнил хорошо. А вот пионером, был ли? В нашем отдаленном селе тогда после войны на галстуки и красного материала-то не было. Какая уж тут организация. Я бойко ответил, что собирал на колхозном поле колоски и был, конечно же, единогласно утвержден.

Сейчас уже трудно вспомнить, чем мы там, в райкоме комсомола, занимались. Но вскоре я уехал в родное село. Устроился на работу в школе, вел там физкультуру, в некоторых классах историю, русский язык и литературу.

А поводом послужил довольно банальный случай. В 1961 году, в год своего двадцатилетия, я предпринял отчаянную попытку поступить на учебу в МГУ, на философский факультет. И потерпел неудачу. На пятьдесят мест тогда было подано четыреста заявлений, а к концу экзаменов тех, кто набрал соответствующий проходной бал, оказалось порядка шестидесяти-семидесяти человек, в том числе и я. Открывалась реальная возможность учиться в Москве. Но не тут-то было. При зачислении стало известно, что половина мест на отделении отводится абитуриентам из Африки и Китая. Не исключался и национальный момент. С Москвой, где был впервые, распрощался с чувством обиды и боли. Это была моя первая, самая большая неудача в жизни…

Разумеется, было очень приятно оказаться в родной школе, в гуще сельской жизни, среди родных мне людей, с которыми было связано мое детство. Здесь в это время познакомился со своей будущей супругой, которая после окончания Алма-Атинского пединститута им. Абая приехала сюда по распределению, вела химию и биологию.

Роскошная, стройная южанка, невесть как оказавшаяся в здешних местах, где Макар телят не пас, к тому же учительница, комсомолка и просто красавица, вызвала к себе повышенный интерес окружающих, особенно у местных парней, естественным желанием которых было «прибрать ее к рукам», как это случалось со многими, приезжавшими сюда по направлению молодыми «училками», как выражается известный телеведущий программы «Поле чудес» Леонид Якубович.

Эти знаки внимания к незнакомке меня почему-то задевали, раздражали, вызывали чувство дискомфорта, ревности, желание противостоять этому.

Совместная работа в школе, активное участие в организованной мной художественной самодеятельности, сельские упоительные вечера, «балы», вальсы под гармошку (ах, как она танцевала!), походы на речку Арчалу вблизи деревни, первый поцелуй, как легкое дуновение теплого летнего ветерка сделали свое дело и окончательно сблизили нас.

Разъехавшись после года работы в школе, мы уже были в плену друг у друга.

Новый 1964 год и совместная встреча его в Кокчетаве, где я работал, стал знаковым, годом нашей свадьбы.

Мать Лукерья Карповна, моя будущая теща, приехав в Кокчетав и познакомившись с моей мамой в Николаевке, благословила нас.

Две свадьбы — северная и южная, особенно южная, с «ряженными» по русскому обычаю, с квашеными огурчиками и свежей картошечкой с огорода, водочкой, что лилась рекой, тетей Мотей, наряженной в вывернутую наизнанку шубу в летнюю жару, стали незабываемыми.

Вскоре, в 1965 году, у нас в Щучинске родился любимый сын (утром меня видели прыгающим от радости вокруг роддома), а в 1970 году уже в Алма-Ате любимая дочь, как я и без УЗИ, точно предсказал.

Заветная обоюдная мечта иметь счастливую семью, любимых и любящих детей, осуществилась.

Мы всегда в этой жизни что-то теряем, а что-то больше все же находим, а находим чаще всего самих себя. Главное доверять своим чувствам, не терять, беречь их, и судьба подарит нам то, что мы заслуживаем, а заслуживает каждый из нас главное — любовь.

Оставим лирику, вернемся к будням.

Конечно же, в селе к тому времени «запланированный» Дом культуры не появился, сельский клуб по-прежнему размещался в помещении бывшей церкви, которая когда-то величественно возвышалась на самом видном месте в центре села. Старожилы рассказывали, что в двадцатые годы церковь вообще пытались разрушить, подогнали всю имеющуюся технику, но справиться с прочной кладкой стен не смогли и вынуждены были уже после войны переоборудовать ее под склады, а потом под клуб.

Церковь не поддалась, зато огромная чудо-красавица — ветряная мельница на краю села, на которую мы пацанами бегали любоваться, часто помогали местному мельнику разворачивать ее по направлению ветра — была в пятидесятые годы варварски разграблена, а место, где она стояла, превращено в пустырь, затем распахано.

Но, несмотря ни на что, жизнь в селе продолжалась, била ключом. На выборах музыканты села, а их было не мало, до упаду веселили публику. Приходили со своими инструментами — гармошками, балалайками, мандолинами, скрипками. Свадьбы превращались в праздничные карнавалы, звучали народные мелодии, исполнялись танцы, в том числе и немецкие. Было весело и интересно.

В клубе тон во всем задавали учителя. Они составляли костяк художественной самодеятельности. Было поставлено несколько пьес по Островскому и Чехову, которые имели огромный успех не только у нас, но и в соседних селах. Помнится, я тогда читал монолог деда Щукаря по Шолохову…

Все было хорошо, да вот только школа размещалась в ветхом, двухэтажном, деревянном особняке дореволюционной постройки. Тогда наше село, бывший центр колхоза им. Сталина, стало отделением совхоза «Веденовский». Совхоз возглавлял заслуженный работник сельского хозяйства Н.Т.Кабаков. К нему-то я и обратился с запросом.

На одном из комсомольских собраний (он тогда был членом комитета комсомола совхоза) я посетовал, что за годы существования школы никто из руководителей хозяйств ее не посещал и не соизволил поинтересоваться, в каких условиях учатся дети. Этот упрек возымел действие. На следующий день в школе был переполох: «Кабаков приехал!». Это было событие. Обойдя классы и убедившись, что школа действительно находится в плачевном состоянии, он тут же вместе с директором разметил соседнюю площадку под план новой школы, и через неделю, как по волшебной палочке, началось ее строительство. Новое здание было построено в предельно короткие сроки хозяйственным способом — к началу нового учебного года.

К сожалению, в школе я долго не задержался. Получил телеграмму от С. В. Бурковой (она тогда была избрана секретарем обкома комсомола) с приглашением перейти на работу в обком комсомола. Теперь уже до поступления в партшколу судьба моя была связана непосредственно с комсомолом, в том числе и армейским.

Сразу скажу, что здесь я встретил много способных, умных, талантливых людей.

В те годы комсомольскую организацию области возглавлял В. Н. Клепов — выпускник Московской сельхозакадемии им. Тимирязева. Как высокообразованный эрудит, он вскоре стал любимцем не только молодежи, но и всего актива области. Его знал и стар и млад. На расширенном пленуме обкома комсомола в местечке Каратал Володарского района, на месте приземления космонавта Валерия Быковского и в его присутствии, под восторженные овации многотысячной аудитории он выступил с более чем полуторачасовым докладом, ни разу не заглянув в написанные им же самим тезисы.

Необыкновенный подъем царил тогда на слетах молодежи в Целинограде, ныне Астане, столице Казахстана. В семейном альбоме у меня хранится фотография, где мы, кокчетавцы, сидим рядом с композитором Александрой Пахмутовой и поэтом Николаем Добронравовым. Они были частыми гостями молодежи, а их песни распевались на целине повсюду.

А какая художественная самодеятельность в те годы была! В Рузаевском районе, куда мы зимой в буран с трудом добирались на Ан-2 вместе с работниками культуры З. А. Санчило и О. В. Верульской, в районном смотре участвовало до тысячи человек. Комсомольскую организацию района тогда возглавлял Г. Б. Бевзовой — будущий полковник в отставке.

Вспоминается случай, когда мы, инструктора обкома комсомола, я и Иван Перерва по велению души и сердца совершали рейды на потрепанном обкомовском мотоцикле по хлебозаводам области, чтобы с помощью «Комсомольского прожектора» (был такой!) разобраться в причинах плохого качества поступающего в продажу хлеба.

Действительно, что-то в последнее время не ладилось на целине в хлебной империи, несмотря на то, что ее хотя и не очень часто, но посещал Н. С. Хрущев, которого один из первых секретарей райкома партии, как мне помнится, называл не более и не менее как «глыбой народного таланта».

Осенью 1964 года, во время своей последней поездки по целине, Н. С. Хрущев посетил и Боровое. Бывший тогда первым секретарем райкома партии А. М. Иванов на рабочей планерке по подготовке к встрече высокого гостя заявил: «Давайте, друзья, поработаем так, чтобы гость приехал и уехал, а мы остались». И, конечно же, было сделано все, чтобы так и случилось. Нам, комсомольцам, поручалось подготовить для посещения пионерский лагерь им. Ю. А. Гагарина Северо-Казахстанской геологоразведочной экспедиции. Он находился невдалеке от дачи Д. А. Кунаева, в местечке Карасье, где должен был разместиться дорогой гость.

За неделю пионерский лагерь стал неузнаваем. Были оборудованы новые площадки и комнаты. Приведены в образцовый порядок спальные корпуса. В соседние лагеря были отправлены не внушавшие доверия подростки. Подготовлен и отрепетирован сценарий встречи, в ходе которой дети должны были вручить Н. С. Хрущеву клетки, в которых в неволе томились молодые, жаждущие свободы оленята, — подарок его внучатам.

Однако высокий гость на встречу не приехал, хотя пионеры, вытянувшись по всей трассе к даче, скандировали: «Никита Сергеевич, приглашаем Вас в гости! Никита Сергеевич, приглашаем Вас в гости!» Видимо, предчувствия грядущих перемен взяли верх над разыгранным сценарием встречи. Получилось так, что гость приехал, почти тут же уехал, и вскоре его вовсе не стало, а мы, как ни странно, все остались на своих местах…

Многие помнят, что тогда на целине широкий размах получили студенческие строительные отряды. В Щучинском районе, например, работали студенты из Эстонии. Особым интернационализмом они уже тогда не отличались, вели себя обособленно, никого к себе не подпускали. Нам с большим трудом удалось включить в их состав наших ребят и девушек из техникумов города, с которыми у них сложились далеко не дружественные отношения. Более того, когда по окончанию сезона наша делегация по приглашению прибыла к ним на студенческий бал и вручила там им подарки, они о ней и вовсе забыли. Вскоре шефские связи со студентами из Эстонии прекратились.

Финальным аккордом их стали Дни Эстонской культуры в бывшей Кокчетавской области, которые с большим размахом тогда прошли в городе Кокчетаве и Зерендинском районе по инициативе заместителя председателя облисполкома Шуатаевой Зуры Кулмурзиновны. Среди женщин — казашек она выделялась своим шармом и умом, женственностью и ценным качеством интернационализма. Ей была чужда национальная заносчивость и чванливость: в нарушение всех мусульманских норм и правил, традиций и обычаев она вышла замуж за украинца Перерву Ивана Петровича, выпускника Сумского пединститута Украины, приехавшего на целину по комсомольской путёвке. Мне же, немцу, в период работы в обкоме комсомола, как секретарь по школам, она оказывала всяческую помощь, поддержала мою кандидатуру для поездки в составе делегации ЦК ВЛКСМ в Италию.

Конечно, в комсомольской работе тогда было немало формализма и показухи. Достаточно сказать, на бюро райкома мы в день принимали в комсомол до сотни человек. Иногда без ведома первичной организации, особенно когда это касалось выполнения установки по стопроцентному охвату комсомолом молодежи, которая призывалась в армию.

Бывало так. Комсорг спрашивал молодого человека, прибывшего на собрание: «А ты что здесь делаешь? Ты же не комсомолец». «Как не комсомолец, — отвечает, — меня в военкомате и в райкоме приняли». Позже, уже будучи на комсомольской работе в армии, я понял, насколько пагубно это сказывалось на воинской дисциплине. А она, между прочим, и тогда в армии была далеко не идеальной.

Помнится, как в гарнизоне Серышево, что в Амурской области, нас, прибывших сюда призывников из Кокчетавской области, «дембеля» сразу до нитки обобрали, сняли шапки, одежду, так что домой отправлять было нечего.

Бывали случаи и посерьезнее. Уже в Благовещенске-на-Амуре один из солдат нашего подразделения во время купания не удержался на волне, и его занесло на противоположную китайскую сторону. Это было ЧП на весь гарнизон. Правда, через три дня его китайские пограничники вернули нам, но он поплатился гауптвахтой и отправкой на Север.

В армии побывал в Охотске. Летели по берегу моря. Внизу глухая тайга, пики заснеженных хребтов и морская гладь. Ощущение было приподнятое, но не из приятных. В столовой части было изобилие рыбы, особенно кеты, которую солдаты ловили волейбольной сеткой, хотя японцы на Курилах ставили преграды, чтобы задержать проход её на наш берег.

Вообще, тогда с призывом в армию было много парадоксов. По какому-то злому умыслу молодежь из Средней Азии и Кавказа призывали на службу в Сибирь и на Дальний Восток.

Впервые попав в условия безбрежного океана снегов, вечной мерзлоты и холода у южан нередко случались нарушения психики, которые приводили к печальным последствиям. У нас в дивизии был даже случай самоубийства солдата на посту у Знамени части в Ленинской комнате.

В армии политработников уважали. За моральную чистоту и ответственность, за образец отношения к службе и поведения в быту. Вспоминается случай, когда моего сослуживца, молодого лейтенанта, инструктора по комсомолу, освободили от работы только за то, что он развелся с женой, дочерью начальника штаба дивизии, девицей легкого поведения, о которой по гарнизону ходила дурная слава. Лейтенант был понижен в должности и отправлен из Благовещенска в глубинку, в Семипалатинск. По долгу службы я дважды был там и знаю, что служить в районе Семипалатинского ядерного полигона для молодого офицера было подобно ссылке на каторгу.

Однако, несмотря ни на что, многие в армии служили самозабвенно, к службе относились с душой, отдавали ей себя целиком. Одним из таких был наш командир подразделения старшина А. Т. Желдак, китель которого был весь увешан орденами за две победы: и над Германией, и над Японией. Он, как правило, приходил на службу «при параде», в галифе, в мягких хромовых сапогах, за что получил прозвище Кот. Почти за два года пребывания в подразделении никто не помнил случая, чтобы его не было на подъеме и отбое. Он знал о своих подопечных буквально все. Неслучайно наше подразделение было образцовым.

Сейчас такое время, что подвергается переоценке все, чем когда-то дорожили. Достается и армии, и комсомолу. Конечно, здесь было немало изъянов. Но в целом те, кто прошел эту школу, помнят о ней всю жизнь.

Глава 3. Так он же рыжий

После окончания службы в армии остро встал вопрос: что делать дальше? Работы и квартиры нет. Заочное обучение прервано. Возраст критический. Жена с сыном переехала к родителям в Алма-Ату.

В Кокчетаве, в обкоме партии предложили работу в одном из отдаленных районов, кажется Энбекшильдерском. Отказался. Просился в родной Щучинский район или в г. Щучинск, откуда был призван в армию, но дорога туда оказалась для меня закрытой — место ведь курортное, нужны были свои люди.

Друзья по комсомолу выручили — временно взяли в обком комсомола. Чтобы каким-то образом попасть в Алма-Ату к семье, попытался оформить документы для поступления в партшколу. Получил отказ. Бывший тогда первым секретарем обкома комсомола Анатолий Багаев сообщил мне, что, когда он пытался подписать на меня представление, в обкоме сказали: «Что ты делаешь, ведь он же рыжий».

Естественно, отказ задел меня за живое. Пришлось подключить связи. В первый и последний раз. В Алма-Ате встретился с моей наставницей С. В. Бурковой, она тогда работала в аппарате ЦК Компартии Казахстана. Все решилось мгновенно. Звонок — и колесо завертелось. Через месяц я уже, успешно пройдя собеседование и сдав экзамены, оказался слушателем отделения журналистики АВПШ.

Это были незабываемые дни. Алма-Ата утопала в зелени и очаровывала своей красотой. Звали к себе горы Заилийского Алатау, манили Медео и Чимбулак. Центральный рынок ломился от фруктов. За копейки можно было купить килограмм шикарного алма-атинского апорта, за рубль — кружку пива и три шашлыка, чем мы иногда и баловались, возвращаясь с занятий.

В партшколе в то время царили формализм и начетничество. Слушатели днями и ночами напролет коптели над первоисточниками, подробно конспектируя их (без них нельзя было сдать ни зачет, ни экзамен), грызли «Капитал» Маркса.

Грозный доцент кафедры политэкономики С. И. Ткачев бахвалился слушателям, особенно журналистам, перед которыми заискивал, что он единственный из ученых Алма-Аты знает назубок «Капитал» и, естественно, может засыпать любого слушателя. Как-то раз на экзаменах он и мне предложил решить какую-то замысловатую головоломку из Маркса только за то, что я, пройдя мимо, не соизволил с ним поздороваться.

Чудеса оригинальности демонстрировал на занятиях по МРД молодой кандидат наук, ставший впоследствии доктором, Б. Е. Ермуханов. В аудитории на его лекциях витал дух коммунистического движения Франции, большим специалистом в области которого себя считал. Нередко он заставлял нас, журналистов, писать рефераты на пройденные темы. Помнится, по одной из них — «Как группа относится к вводу советских войск в Чехословакию» (а несколько человек, в том числе и я, усомнились в целесообразности этой крайней меры) — мы вынуждены были объясняться в деканате.

Кафедра журналистики тогда была в надежных руках бывших казправдовцев А. П. Кияницы и Н. М. Лернера. Самозабвенно, лихо историю партийной печати читал сам декан Н. М. Лернер. Как преданный марксист-ленинец, он боготворил, выдавал за публицистику высшей пробы ленинскую «десятку» — десять газет, которые вождь издавал до революции за рубежом. Не только названия газет, но и все важнейшие статьи (а они были, конечно, все важными) каждый слушатель должен был знать назубок, как «Отче наш».

Увлекался образностью и сам А. П. Кияница. Свои лекции о публицистике, о свободе печати, о связи с жизнью он непременно сопровождал изображением на классной доске дерева с разветвленной корневой системой и вечнозеленой листвой. Но что он этим хотел сказать, что это значило и тем более что такое публицистика ни он, как нам казалось, ни мы, слушатели, так толком и не смогли понять.

Наш руководитель кафедры был человеком весьма оригинальным. Иногда высказывал парадоксальные, на первый взгляд, но довольно смелые мысли. Систему, в которой мы жили, сравнивал с телегой, в которую впрягли лошадь: ее понукают, заставляют идти по наезженной колее. «Но человек не лошадь, — говорил А. П. Кияница. — Это только она, бедолага, не может без помощи извозчика освободиться от упряжи, сковавшей ее. А человек может. Вот если работаешь-работаешь, бьешь-бьешь оглобли, как лошадь, видишь, что ничего не получается — выпрягись сам и иди своей дорогой». Мудрый совет, не правда ли?

В среде журналистов, особенно двухгодичного отделения, все эти и многие другие художества вызывали негативную реакцию. На партсобраниях частенько раздавались голоса протеста, назывались фамилии преподавателей, которые читают свои лекции по «пожелтевшим» страницам, выдавали постулаты марксизма-ленинизма за истину в последней инстанции.

Первым вызов формализму и партийной вседозволенности бросил слушатель двухгодичного отделения Михаил Полторанин, впоследствии ставший известным политиком в России. Его резкие выступления, осуждающие порядки в школе, прозвучали как гром среди ясного неба. Начались многодневные проверки и разбирательства. Комиссию возглавил сам секретарь по оргвопросам ЦК В. К. Севрюков. Конечно же, крайних среди преподавателей он не нашел, крайними оказались слушатели. Назвав работников ЦК «цепными псами», сам Полторанин, оставив школу, уехал в Восточный Казахстан, откуда был родом. Работал спецкором той же «Казправды», затем уже при Б. Н. Ельцине стал редактором «Московской правды».

Этот инцидент все же привел к некоторым позитивным переменам в оздоровлении морально-психологического климата в партшколе, но несущественным. На смену старому ректору пришел новый — А. К. Какимжанов, человек открытый, незашоренный, от жизни. Вернувшись как-то из командировки в ГДР, где он посетил партшколу в Ростоке, ректор рассказал нам, слушателям, на одном из собраний такой анекдотический случай: «Во время одной из лекций к слушателям партшколы в актовый зал забрел таежный медведь. На просьбу лектора покинуть помещение он не среагировал. Позвали ректора. И только когда ректор на ухо ему шепнул, что если он сейчас же не покинет зал, то немедленно будет зачислен в школу — медведь тут же бросился наутек».

Это была шутка, но в каждой шутке есть доля истины. Ведь действительно часто случалось так, что в партшколу попадали те, от кого на старой работе хотели избавиться, которых потом не знали куда девать…

А жизнь в школе шла своим чередом. На меня по линии факультета было возложено руководство общешкольным КУВом (клубом увлекательных встреч), которому поручалась организация встреч со знаменитостями, приезжавшими тогда в Алма-Ату. Нам удалось тогда организовать встречи с Аркадием Райкиным, Галиной Улановой, Кириллом Лавровым и другими выдающимися мастерами сцены. В гостях у журналистов были Евгений Евтушенко, Олжас Сулейменов, Иван Шухов и многие другие поэты и писатели.

За старания я был вознагражден. В день моего тридцатилетия друзья подарили мне альбом с надписью «Золотому — от рыжих», в котором опубликовали указ президиума творческого союза «Хвост Пегаса» следующего содержания: «День рождения именинника считать днем окончания его детства и юности, днем, когда круг перестает быть кругом и превращается в окружность. Считать его день рождения не рабочим днем, а днем его рождения, а ночь — замечательной ночью XX века. Перенести столицу республики из г. Алма-Аты в г. Щучинск, которую отныне именовать деревней Круглое. Переименовать КУВ, который он возглавляет, в КРУГ — клуб радостных увлечений горожан. Провести чествование юбиляра в бесколонном зале 73 аудитории с торжественными речами и всеми втекающими и вытекающими последствиями». Это было трогательно и мило.

На этой мажорной ноте школа была вскоре окончена. Предстояли будни. Но какими они будут? Предложение поступило сразу и единственное — Ленинградский район. В ЦК вспомнили — «Назвался груздем — полезай в кузов». Надежда остаться в Алма-Ате рухнула. Было ясно, что выпускники нужны, чтобы в любой момент заполнить ими любую образовавшуюся нишу. Перевозить семью в район за двести километров от Кокчетава (сыну было семь лет, дочери — два года), естественно, не хотелось. В обкоме пригрозили: «Не поедешь — пеняй на себя, исключим из партии».

Успокоился, когда узнал, что район возглавляет Рыжков Иван Алексеевич, которого я хорошо знал еще по Щучинску как человека большой энергии, выдержки и такта. Ребята подшучивали: «Ты же рыжий, вот и поезжай к Рыжкову — не пропадешь».

Совпадение оказалось знаковым. Попал на уже обжитую целину. Со времени работы в комсомоле, службы в армии, учебы в партшколе здесь многое изменилось: появились благоустроенные поселки, многие объекты культурно-бытового назначения, сады. До сих пор вспоминаю запах свежеиспеченного хлеба (в селе была своя небольшая пекарня) и парного молока, которое мы покупали у местных жителей. Люди уже тогда жили добротно, в достатке. Были удивительно приветливы, хлебосольны, добры. Целина сдружила их, объединила в одну семью.

Характерно, что вся работа на целине тогда была сконцентрирована на том, чтобы решить продовольственную проблему, дать стране как можно больше хлеба, мяса, молока, шерсти и другой продукции полеводства и животноводства.

В 1972 году по окончании уборки урожая мне поручили сформировать хлебный обоз: по одному камазу зерна от каждого совхоза района. Он прошел тогда перед трибуной областного центра с транспарантом «Тебе, Родина, 15,5 миллионов пудов ленинградского хлеба!» Это была победа, она вселяла надежду и уверенность в завтрашнем дне.

Естественно, на целине были и песни. В райцентре тогда начал работать первый в области самодеятельный народный театр под руководством большого энтузиаста сцены, великого режиссера Г. Д. Сапрыкина, зятя легендарной медсестры Смирновой-Кухарской Марии Петровны, которая во время войны вынесла с поля боя более трехсот раненых бойцов и была награждена медалью имени Флоренс Найтингейл, утвержденной Международным комитетом Красного Креста.

Могу засвидетельствовать, что разговоры о том, что партработники любого ранга пользовались какими-то особыми льготами, мягко говоря, не соответствуют действительности. Зачастую, наоборот, им приходилось испытывать, как никому другому, большие бытовые неудобства из-за частых переездов, женам — из-за устройства на работу, детям — из-за смены школ и учителей. Они нередко оказывались жертвами вошедшей тогда в практику кадровой неразберихи, когда в тиши обкомовских кабинетов разыгрывались причудливые шахматные комбинации, рисовались головоломки с выдвижением на различные должности тех или иных известных и неизвестных фигур по признаку пола, возраста, национальной принадлежности, роста, цвета глаз и прочих «достоинств». Для реализации этих установок кадры перебрасывались с одного края области в другой, чаще с запада на восток, с юга на север, реже наоборот. Нередко без учета того, что местные кадры обычно работали значительно лучше, ответственнее перед людьми, чем «пришельцы», многие из которых не чурались в работе принципа: «А после меня хоть потоп».

В орбиту этой кадровой разнарядки попал и я, когда формальная сторона дела, национальность и цвет волос, оказались важнее здравого смысла.

Глава 4. На вершине карьеры

Наступил 1974 год. Февраль месяц. Зима была снежной и суровой. Как писал Борис Пастернак: «Мело весь месяц в феврале, и то и дело свеча горела на столе, свеча горела». Да, мело так, что проехать даже по трассе без сопровождения трактора было невозможно. Случались переметы на десятки метров, снегом забивало трансформаторы, льдом покрывались провода, часто гас свет, вечерами сидели при свечках.

В этих условиях в области активно велась работа по организации нового района с центром в поселке Талшик на базе соседних –Ленинградского и Кзылтуского.

Здесь, в Талшике, местные жители часто шутили, что на карте страны есть три дыры — Талшик, Кушка и Мары, а кзылтуйцы острили, что они самые богатые люди на земле, потому что у каждого есть три матери: родная мать, Родина-мать и Кзылту — туды его мать. Одним словом — край степной, целинный, боевой, распаханный «во все пределы», и, по мнению организаторов передела земель, из него можно было выкачать еще много-много хлеба. Кстати, в том же урожайном 1972 году Кзылтуский район сдал государству 21,5 миллиона пудов зерна.

Новый район получил название Ленинский. Казалось, для еще большего престижа области, а она уже тогда входила в десятку лучших областей страны по хлебу, только его и не хватало. И он был создан. Понадобились кадры, оргбюро тогда возглавил первый секретарь обкома комсомола В. Б. Косарев. Подбором кадров занимался орготдел обкома партии во главе с Н. В. Кирносом. В число претендентов на должность зампреда райисполкома попал и я. Будущий центр нового района поселок Талшик относился к Ленинградскому району, где я тогда работал, и мне нередко приходилось там бывать.

По сравнению с обжитым уже райцентром — селом Ленинградское — поселок Талшик хотя и занимал более выгодное расположение (через него проходила железнодорожная линия), но был крайне запущен и почти не финансировался. У находившихся там нескольких маломощных предприятий (ХПП, совхоза «Колос», локомотивного депо) было множество своих собственных проблем. Отсутствовали центральная котельная, нормальное водоснабжение, жилье, самые необходимые социально-культурные объекты, в том числе и столовая. Зимой поселок замерзал, а летом утопал в грязи.

Естественно, что было мало удовольствия жить там и работать. Пригласили в обком. Попал к Т. А. Каймульдину. Он тогда был замом заведующего орготделом. Приветливо встретив меня и обрисовав перспективу нового района, он посчитал, что дело сделано. Но я начал отказываться, приводить аргументы, которые сводились к тому, что в Ленинградском районе я работал всего неполных два года и просил оставить меня на старом месте. Но не тут-то было. На шахматной доске уже расставили фигуры. Оставалось только запустить часы. И они были запущены. Зам расценил мои аргументы совершенно несостоятельными, воспринял их как нарушение норм партийной этики, поднял трубку и доложил: «Оказывается, мы товарища Круга не за того человека принимаем, за которого он себя выдает». Я, шокированный таким поворотом дела, вышел из кабинета, хлопнув дверью.

На следующий день у Н. В. Кирноса разговор был более корректным. Он начал издалека, с притчи о том, что, когда сын отделяется от отца, отец дает ему часть приданого, о том, что надо дорожить доверием, «ты молодой еще, у тебя все впереди» и т. д. и т. п. Ну что тут можно было сказать? Отказываться дальше — бессмысленно. На следующий день я был уже в Талшике. Разместились в гостинице, где к утру замерзала в графинах вода, питались где попало и чем попало. Здесь уже шла бойкая работа по подготовке к районной партийной конференции, на которой должен был присутствовать первый секретарь обкома партии Е. Н. Ауельбеков. К Еркину Нуржановичу я относился с большим почтением. Бывая в Алма-Ате, он не раз встречался с нами, слушателями партшколы, интересовался бытом и учебой, как депутат Верховного Совета СССР приезжал на встречу с избирателями Ленинградского района. Забегая вперед скажу, что уже позже, работая в Аркалыке и Кызылорде, он внимательно следил за всем, что происходило в его родной области, в том числе и за кадрами.

Как-то на одном из проходивших в Кызылорде семинаре, на котором я присутствовал, он почти на час прервал совещание, чтобы встретиться с нами — кокчетавцами, подробно расспрашивал о делах и людях области, был удивлен, что после Ленинского района я попал в облисполком и обком партии. Приятно вспомнить, что из его уст я впервые услышал свою фамилию, когда он представлял руководство нового Ленинского района. А такой чести удостаивался далеко не каждый.

В Талшике все приходилось начинать с нуля. С возведения объектов жизнеобеспечения: жилья, водопроводных сетей, котельных, клубов и библиотек, ФАПов. Весной вплотную взялись за благоустройство райцентра. Ощутимые подвижки в строительстве произошли, когда из Кзылту в Талшик была переброшена ПМК, начальником которой был М. А. Келематов. Его энергичными усилиями в райцентре за короткий срок были построены Колосовская, Жанааульская, Тельманская средние школы, районная больница и другие объекты.

Перемены происходили медленно. Нужны были колоссальные усилия, чтобы преодолеть застой и обеспечить подъем. Эту задачу взвалил на свои плечи первый секретарь райкома партии В. Б. Косарев. Его работоспособность и универсальность были потрясающими. Обычно после окончания рабочего дня, к восьми часам вечера, он направлял свою машину за теми, кто ему был нужен, и начиналась очередная рабочая планерка. Инициативам, казалось, не было конца. Председатель райисполкома Т. С. Ивахин, опытный хозяйственник, бывший директор совхоза «Жанааульский», зачастую просто не успевал за ними. Наряду с выполнением всего комплекса народно-хозяйственных задач, это было и строительство Кургана Славы, стадиона, хоккейных кортов, и проведение различных взаимопроверок, конкурсов, слетов, семинаров, и налаживание шефских связей и многое-многое другое.

С одержимостью, желанием поднять экономику и культуру, вдохнуть хоть какую-то жизнь в поселок, ставший райцентром нового района, в малые казахские аулы, где годами никто из начальства не бывал, трудились не жалея сил, здоровья и времени вместе с первым секретарем райкома и председателем райисполкома собранные со всей области первопроходцы: Шамшинуров, Елубаев, Зуева, Набокова, Провоторов, Казымбетов, Катков, Мыздыбаев, Жунусов, Пивнев, Жамышев и другие.

Не могу не вспомнить моего хорошего товарища и друга, покойного Владимира Александровича Провоторова, инженера по образованию, который в зимние январские холода прибыл к нам в район, оставив скамью Алма-Атинской высшей партийной школы. Поселившись ночью в неотапливаемое помещение общежития, где мы жили, его ондатровая шапка к утру покрылась ледяной коркой и, когда мы его разбудили, к ужасу увидели, что уши у него были приморожены к ушанке.

Потом уже через несколько лет в областном центре на юбилее 50-летия Тельмана Елубаевича Елубаева, бывшего второго секретаря райкома партии, ставшего заместителем начальника отделения казахской железной дороги, Владимир Провоторов, обладая прекрасным голосом, пел знаменитую песню «Зима» из репертуара прославленного Эдуарда Хиля с припевом:

«Потолок ледяной, дверь скрипучая,

За шершавой стеной тьма колючая,

Как шагнешь за порог всюду иней,

А из окон парок синий-синий»

Вспоминается и такая забавная история, когда мы с главным врачом районной больницы Азаматом Камалиевичем Муздыбаевым, возвращаясь вечером из командировки домой, по дороге наткнулись на стреноженного, барахтующегося барашка. Поразмыслив, что с ним делать, мы погрузили его в машину и решив сообщить об этом в дежурную часть милиции, увидели при въезде в поселок, хорошо освещенный со всех сторон двор, где собралось много людей. Мы подъехали к ним, оказалось здесь шла подготовка к свадьбе, собирались гости. Приехав туда на несколько минут раньше нас, знакомый нам парторг соседнего совхоза с женой к ужасу обнаружили пропажу. Надо было видеть восторг и умиление, когда мы вернули им в целости и сохранности драгоценный подарок.

Как-то для участия в празднике Дня молодежи к нам в новый район приехал первый секретарь обкома комсомола Евгений Дмитриевич Байтеряков. В 80-е годы эти дни проходили широко, с размахом. Здесь было все: шум и веселье, уютный палаточный городок, кухня, обильное казахское угощение, спортивные соревнования, национальные игры (скачки на лошадях), конкурсы, песни и хороводы у костра, новые знакомства и увлечения.

Душой праздника, естественно, стали обаятельный секретарь обкома комсомола и лучшая в районе певунья, красавица-татарка, секретарь райкома комсомола Римма Салиховна Хабибуллина. Разыгранная ими сценка из шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта», где вожаки молодежи одаривали друг друга любезностями, вызвали пересуды и привели Римму к разрыву семейных уз, а Евгения, на его сообщение в райкоме, что он на празднике потерял свои драгоценные запонки, к порицанию и хлёсткоё пощёчине от партийного вожака: «Ищи их в штанах у Риммы». Молодёжь и комсомол тогда находились под пристальным партийным оком; «Партия сказала, комсомол ответил — «есть»!

Нельзя не вспомнить и о таком уникальном человеке, каким был В. И. Гарт. Помнится, В. Б. Косарев пригласил его на работу в райком из Кзылту. Пройдя ад и муки трудармии, он остался верен партии и никогда не унывал. Обладая энциклопедическими знаниями, Виктор Иванович отменно, добротно писал доклады, четко и ясно излагал свои мысли, которые потом зачастую озвучивались другими. Для райкома это была находка. Правда, ему приходилось, бывало, уже поздно вечером голосовать на дороге в ожидании попутной машины, чтобы добраться из Талшика в райцентр, где жила его семья.

В районе остро ощущался недостаток механизаторских кадров. Помощь в уборке урожая тогда нам оказывали механизаторы из Украины, Белоруссии, шефы из города Щучинска. Надо было искать резервы. И они были найдены. Началась беспрецедентная кампания по развертыванию движения «Девушки — на трактор». За короткий срок около ста девушек овладели механизаторской специальностью и сели за рычаги тракторов, в том числе и К-700. Этот почин был широко поддержан в области, республике, получил отзыв в ЦК ВЛКСМ. Не обошлось и без неожиданностей. Нередко за штурвалами мощных тракторов для рекламы оказывались хрупкие девушки-казашки, которым впору было петь на сцене или играть на домбре.

А как не вспомнить горячие дни уборки урожая в Чеховском совхозе, так называемые Варфоломеевские ночи, когда степь заливалась огнями фар комбайнов до двух-трех часов ночи, окотные компании и стрижки овец в совхозе «Жанааульский» и «Колос», встречу с великим певцом Казахстана Ермеком Серкебаевым в год его пятидесятилетия на полях совхоза «Майский», где снимался фильм «Это все о нем», торжественное открытие Кургана Славы, хоккейные баталии на приз «Золотая шайба», приятные встречи с жителями совхоза «Тельманский», которые избрали меня своим депутатом и свободно говорили здесь на своем родном немецком языке.

А разве можно забыть, как поздней осенью, возвращаясь из командировки на машине отдела культуры в Талшик, мы сбились с пути; двигаясь вдоль берега местной речки, угодили в нее и чуть было не утонули. Пока мы — по пояс в воде — за руки вытаскивали друг друга, наш ПАЗик скрылся под воду. В машине нас было четверо, в том числе и москвичка, которая приехала в район для оказания помощи по художественному оформлению центральных усадьб совхозов. Озябшие и мокрые, мы, ориентируясь по звездам, только к утру добрались до райцентра.

Помнится также курьезный случай, когда, встречая дорогих гостей из соседнего района, наша сторона не рассчитала необходимого на этот случай количества спиртного и «фуршет» чуть было не обернулся конфузом для его организаторов…

Советы в то время занимались решением огромного объема хозяйственных и социально-культурных задач. Мы были мастерами на все руки, каждый — и жнец, и кузнец, и на дуде игрец. Иногда не успевали объять необъятное, за что частенько были биты. Я, например, возглавлял три комиссии: по культуре, по делам несовершеннолетних, по распределению в личное пользование легковых машин.

Однажды, подписав распоряжение о выделении автомашины «Жигули» вне очереди одному из парторгов по просьбе райкома партии, чуть было не поплатился должностью. Защитил В. И. Моисеенко — председатель облисполкома. Позже, уже работая у него в аппарате, он нередко сетовал на партийную опеку. Обидно было видеть, когда шишки доставались Советам, а пышки получала партия.

Глава 5. Номенклатура

На работу в обком партии попал в период, когда предпочтение отдавалось кадрам, прошедшим школу комсомола и Советов, когда состав аппарата разбавлялся представителями национальных меньшинств, проживающих в области, в том числе и немцами. Именно разбавлялся, так как на пальцах можно было перечесть тех, кто попадал в эти структуры. Досье на каждого, естественно, тщательно проверялось КГБ, всеведущим, «трехбуквенным», как назвал его Чингиз Айтматов. Меня не покидает ощущение, что вся моя работа проходила под его пристальным наблюдением и оком.

В идеологическом отделе мне пришлось работать при первых секретарях О. С. Куанышеве, М. Р. Сагдиеве, К. А. Таукенове, Ч. М. Абуталипове, секретарях по идеологии Б. Ж. Жумагалиеве, А. С. Калмырзаеве. Это звено в партии относилось к «верхней» номенклатуре, мы же, инструктора, к «нижней», рядовой, чаще всего были рабочими лошадками: готовили вопросы на бюро, писали различные справки, разделы к докладам, выполняли другие поручения.

Каждый из вышеназванных представителей верхнего эшелона партийных руководителей был по-своему оригинален и оставил в моей памяти определенный след.

Еще до моего прихода в аппарат темпераментного, волевого Е. Н. Ауельбекова заменили на внешне очень скромного, меланхоличного О. С. Куанышева. Спустя год после вступления в должность он получил звание Героя труда и величаво правил областью несколько лет. При нем ее престиж поднялся на еще большую высоту. Регулярно заключались договора на соревнования между районами, совхозами, принимались повышенные социалистические обязательства, проводились слеты передовиков производства, дни полевода и животновода. Однако я не помню случая, чтобы когда-нибудь толково подводились итоги, хотя наградами одаривались все кому не лень, особенно руководители. Отдавалось предпочтение формальной стороне дела, так называемой починомании, а в суть никто не вникал. Все делалось, но все оставалось недоделанным. Написанная тогда работником отдела И. И. Близнюковым книга, обобщающая опыт организации трудового соперничества, конечно же, была издана под именем Первого секретаря обкома партии. Все усилия аппарата направлялись на поддержание его авторитета, что он, естественно, поощрял.

Актив легко вздохнул, когда его сменил М. Р. Сагдиев. Никакой позы. Прост. Доступен. При нем было легко работать. Великолепный организатор и практик, он большое внимание уделял развитию социальной сферы. В его бытность в каждом совхозе области были построены кулинарные магазины, возрождались малые села. В практику вошли выезды в аулы агитпоездов, в состав которых входили работники культуры, быта, торговли, санэпидемстанции. В сёлах проходи концерты, проводились беседы, жителям на месте оказывалась медицинская помощь, они могли приобрести товары первой необходимости, а дети — конфеты и мороженное.

Работники аппарата не засиживались в кабинетах. Все прошли механизаторский всеобуч. Наш отдел во главе с Х. К. Сергазиным почти в полном составе полтора месяца работал на уборке урожая в бригаде знатного бригадира Майры Хасеновой, депутата Верховного Совета республики. За сезон мы с напарником на комбайне «Нива» убрали четыреста гектаров зерновых, намолотили более трехсот тонн зерна. Мне лично эта работа была больше по душе, чем имитация бурной деятельности в кабинете.

В области много лет идеологию возглавлял Б. Ж. Жумагалиев. Военный журналист, участник обороны Ленинграда, интернационалист по духу, он был любимцем актива. Всегда тщательно следил за собой. Был по-гусарски галантен, вежлив и учтив. Любил дарить, особенно женщинам, подарки и цветы. Выступал всегда экспромтом, эмоционально и ярко. Как-то он попросил меня подготовить материал для выступления на каком-то активе. К ужасу я заметил, что он в него даже не заглянул, а стал говорить совсем о других проблемах. Я ждал разноса, но ничего подобного не случилось. В шутку он заметил, что Петр Первый завещал всем не говорить по написанному тексту: «Дабы дурь каждого видна была».

В моем ведении в то время были вопросы развития спорта, координации многочисленных спортивных добровольных обществ. Тогда было положено начало организации и проведения ежегодных областных летних и зимних спортивных игр. Эту инициативу активно поддержал Б. Ж. Жумагалиев. Кстати, в те годы в одном только Кокшетау работало десять детских спортивных школ, было оборудовано около сорока хоккейных кортов и площадок, а мой земляк, щучанин Владимир Смирнов, блистал своими спортивными победами на лыжных гонках на первенствах мира и Олимпийских игр. Его бессменным наставником был немец Александр Унгефук, заслуженный тренер Казахской ССР.

Сейчас душа болит, когда видишь, что спорт все больше приобретает коммерческий характер.

Человеком своеобразным и непростым был новый идеолог области, южанин, кандидат наук А. С. Калмырзаев. Как-то он пригласил меня к себе в кабинет и попросил написать ему все, что он должен знать, бывая в командировках. Когда я ему сказал, что это сделать практически невозможно, что нельзя заранее предугадать с какими вопросами и ситуациями можно в жизни столкнуться, он был явно огорчен.

Будучи приверженцем южных национальных обычаев и традиций, к тому же слабо вникая в специфику развития экономики и культуры северного региона республики, он нередко попадал в неловкие ситуации.

В области тогда получили широкое развитие национально-культурные центры. Являясь членом немецкого общества «Видергебурт», я выступал, в том числе в печати, за возрождение немецкой республики на Волге, развитие немецкой культуры и языка.

При содействии общества тогда впервые в областном центре с великолепной программой выступил знаменитый пианист, российский немец Святослав Рихтер. Весь зал замирал, слушая в его исполнении чарующую музыку советских и зарубежных композиторов Глинки, Чайковского, Бетховена, Вагнера. С огромным успехом прошли тогда также гастроли Немецкого национального театра из Темиртау, собравшие остатки национальной немецкой культуры, разбросанные на бескрайних просторах Казахстана.

Культура национальных меньшинств в то время пробивала себе дорогу с огромным трудом. Всего в нескольких школах изучался немецкий язык как родной. Нередко в селах, где большинство жителей были немцы, в качестве иностранного языка вводился английский.

По данным переписи 1979 года на территории области (в старых границах) проживало 76 438 человек немецкой национальности, что составляло 12,4 процента к общему числу населения. Наибольшее количество немцев было в Келлеровском, Чкаловском, Зерендинском и Красноармейском районах. Однако на районных смотрах художественной самодеятельности, да и на областном, немецкие номера представлялись крайне редко или вообще исключались под различными предлогами.

С этим, к сожалению, мирился и я: частенько у меня не хватало мужества и смелости, чтобы отстаивать национальные интересы. Видимо, я плохо усвоил «конечный вывод мудрости земной» величайшего, по словам Ф. Энгельса, «немца», Иоганна Вольфганга Гете, о том, что «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой».

Пожалуй, самым оригинальным первым секретарем обкома, при котором мне довелось работать, был К. А. Таукенов, один из авторов бестселлера «Записки рыболова». Он выдвинул тогда актуальную, на первый взгляд, задачу: полностью обеспечить потребности населения области в дешевом мясе — свинине. Но методы ее решения были более чем странными. Свиноводство насаждалось волевым методом повсюду, даже в казахских аулах, что, естественно, вызывало негативную реакцию многих руководителей, коренного населения. Из всех пород животных свиньи в миг оказались в самом привилегированном положении. Проводились многочисленные семинары по пропаганде передового опыта выращивания и откормки свиней. Дело дошло до курьезного случая, о котором рассказал на партконференции начальник облсельхозуправления В. М. Фортовский. При посещении одной из свиноферм, обнаружив несвежую бурду для свиней, Таукенов заставил директора совхоза самому её отведать…

Тот же секретарь в одном из районов области заметил у строящегося католического костела несколько машин силикатного облицовочного кирпича. Это вызвало у него бурю негодования. Срочно была создана областная комиссия для расследования обстоятельств отвода земли и приобретения дефицитных строительных материалов.

Естественно, комиссия в этом криминала не нашла, но тем не менее этот факт стал предметом партийного разбирательства. Ряд руководящих работников района за попустительство получили партийные взыскания. Подвергались преследованиям и гонениям верующие. Коммунисты, посещающие мечети, церкви, брались на учет, первичные организации разбирались с ними, доводили дело вплоть до исключения из партии. Помнится, как парторг одного из колхозов Чкаловского района принес в райком партии партбилет, объясняя это тем, что не может больше раздваиваться: вера в Бога оказалась сильнее веры в коммунистические идеалы. Он был с шумом исключен из партии и вскоре наложил на себя руки.

К началу девяностых годов партия как руководящая сила доживала свои последние дни. Это был период нервозности и суеты, растерянности и разброда, крушения многих планов и надежд.

Недавно, читая письма классика немецкой литературы Фридриха Шиллера, я обнаружил такое его назидание: «Энтузиазм и идеалы страшно пали в моих глазах, — писал он своему другу. — Обычная наша ошибка — расценивать будущее в свете идеалистических часов. Энтузиазм — это смелый, сильный бросок, взметающий ядро в воздух, но дурак тот, кто думает, что оно будет сохранять свое направление и скорость. В воздухе сила его иссякает, и ядро описывает дугу. Не пренебрегай этой аллегорией, мой милый». Этот нравственный урок является актуальным и поныне.

Глава 6. Безработица — бич общества

Непродуманные шаги по резкой смене собственности, переходу к рынку привели к тяжелым последствиям. Общество вновь столкнулось с таким социальным явлением как безработица, которого в бывшем СССР по официальной статистике не было уже более полувека. Хотя, как известно, скрытая безработица существовала всегда. Государство только довольно искусно маскировало это сложное социально-экономическое явление. В итоге статус и социальные гарантии безработного были административно упразднены.

После распада бывшего СССР Казахстан, как известно, в октябре 1990 года провозгласил свой суверенитет, а в декабре 1991 года свою независимость. И уже в начале 1992 года из уст бывшего первого заместителя главы Кокчетавской областной администрации Ф. С. Лесняка на одном из собраний профактива прозвучало: «Мы строим общество, где будут богатые и бедные». Вот так-то!

Теперь, когда были определены ориентиры движения, оказалось, что безработица и бедность сами вошли в наш дом, стали реальностью. Они буквально захлестнули наши города и села. Стали следствием развала хозяйственных связей, сокращений и закрытия производств, пресловутой оптимизации структур управления и отраслей социальной сферы.

Все эти новации происходили на моих глазах, так как в сентябре 1991 года я был принят на работу в областное управление занятости, в задачу которого — после выхода Закона «О занятости населения» — входила реализация мер по смягчению ситуации на рынке труда.

Уже к концу 1993 года по бывшей Кокчетавской области было зарегистрировано более одиннадцати тысяч безработных. Уровень официальной безработицы за первые два года перестройки поднялся с одного до двух с половиной процентов, а с учетом скрытой — превысил десять процентов.

Под сокращение попадали многие специалисты производственной и социальной сфер, инженеры и техники, врачи и учителя, работники торговли общественного питания, детских дошкольных учреждений, науки и культуры.

Попали под процедуру банкротства и остановились предприятия-гиганты города Кокшетау с числом работающих до десяти тысяч человек, такие как КДА, приборостроительный, радио — и фарфоровый заводы, лентоткацкая фабрика, комбинаты по производству строительных материалов, по переработке сельхозсырья. Сотни высококвалифицированных специалистов, рабочих и служащих остались без работы. На других предприятиях за ворота выставлялись «неконкурентноспособные» на рынке труда работники. Ими, как правило, оказывались женщины, имеющие малолетних детей, лица предпенсионного возраста, молодежь. Не находили себе работу выпускники общеобразовательных школ, вузов, техникумов, училищ.

Созданные на базе обанкротившихся малые, совместные предприятия, товарищества, кооперативы и акционерные общества на работу принимали только «своих» людей, так называемых «позвоночных».

Из-за отсутствия вакансий, созданные районные и городские центры занятости с поставленными перед ними задачами не справлялись. Малоэффективными оказались меры по профподготовке и переподготовке безработных, организации общественных работ.

Обстановка с социальной защитой безработных граждан обострилась из-за крайне неудовлетворительной работы по отчислению средств в фонд занятости. Большинство районов области собирали денег значительно меньше, чем расходовали, а такие районы, как Валихановский, Чистопольский, — и вовсе по 15–20 процентов от необходимых по выплате пособий.

Наши потуги как-то воздействовать на негативные последствия безработицы, многочисленные проекты по подготовке и переподготовке кадров, созданию учебных и других центров, квотированию на предприятиях рабочих мест для слабозащищенных граждан, проведение ярмарок вакансий практической отдачи не дали.

Ситуация стала еще более неуправляемой, когда указом Президента РК созданная в годы войны наша Кокчетавская область в мае 1997 года была упразднена. Вскоре ликвидации подверглись и все областные структуры. Десятки сотен специалистов областного центра пополнили ряды безработных, встали на биржу труда, которая сама оказалась банкротом и была не в состоянии оказать какую-нибудь материальную помощь.

Торжествовали руководители Северного Казахстана. Они, как коршуны, налетели на город и буквально растащили материально-техническую базу областных учреждений и организаций. Вывозилось все, что представляло ценность: строительные материалы, машины, станки, медицинское оборудование, спортинвентарь, компьютеры и даже телефонные аппараты.

Город, рождение которого было связано с историческим событием присоединения Казахстана к России, где уже шла подготовка к его 175-летию, о котором поэт Жумагали Саин писал: «Я люблю тебя нежно, как малый ребенок, не любил бы — отцом бы своим не назвал», был повержен во мрак. Эта вакханалия по разрушению города продолжалась почти два года, пока, благодаря усилиям местного общественно-патриотического движения «Кокшетау», в апреле 1999 года он вновь не обрел статус областного центра, правда, теперь уже соседней с юга Акмолинской области.

Областной центр ожил. Но проблемы остались. Обещания о приеме на работу в областные структуры преимущественно городских специалистов остались обещаниями. Новая столица Астана (бывший центр Акмолинской области) стала поставщиком кадров на север. А город Кокшетау вновь оказался в роли пасынка. И поныне сотни безработных граждан — среди них инженеры и техники, экономисты и бухгалтера, учителя и библиотечные работники — уже по два-три года не могут устроиться на работу. Практически к нулю сведены шансы тех, кому за тридцать, в отчаяние приходят мужчины старше пятидесяти и женщины старше сорока лет. А ведь им до пенсии еще 13–18 лет. В 2000 году только в г. Кокшетау было около пятисот рабочих и служащих со стажем работы 25–30 лет в возрасте пятидесяти пяти лет (женщины) и пятидесяти восьми (мужчины), которые не имели работы и которым не оказывалась никакая социальная поддержка.

В период моей работы в Кокшетауском городском управлении труда, занятости и соцзащиты населения у нас побывала делегация социальных работников из Германии. На вопрос, на какие средства живут безработные, а их в городе по официальной статистике уже было более четырех тысяч, почти два года не получающие никакой помощи от государства, никто из нас вразумительного ответа дать не смог.

Родное государство, которому были отданы лучшие годы жизни, буквально бросило людей на произвол судьбы, на самовыживание. Кусок хлеба каждый безработный добывал как мог: кто-то перепродавал на рынке свои вещи, выращенные овощи и фрукты, торговал газетами и семечками, а кто и просто вынужден был рыться в мусорных контейнерах.

Появились бичи, бомжи, мошенники, попрошайки. Пышным цветом расцвело воровство: грабили дачи и подвалы, в ход пошли цветные металлы, провода линий электропередач, электросчетчики подъездов домов и прочее.

А как же отреагировало наше родное правительство на этот беспредел? В конце 1999 года был введен новый Закон «О занятости населения», который вообще отменил социальные пособия. Правительство утверждало Временные правила назначения адресной помощи. Эти правила определяли размер адресной помощи в год не менее одного расчетного показателя (725 тенге) в течение шести месяцев. Это 4350 тенге, или 362,5 тенге в месяц. В день чуть более десяти тенге — полбуханки хлеба. Трудармейская норма. Не насмешка ли это над собственным народом?

Но и эта помощь оказывалась не всем, а только в том случае, если месячный среднедушевой доход в семье не превышал двукратного расчетного показателя (1450 тенге). Так что, к примеру, если одинокая мать получала минимальную пенсию в 3500 тенге и имела двух совершеннолетних детей, оказавшихся без работы (а им в таком случае адресная помощь не полагалась), то она должна была сама поделиться с ними своей скудной пенсией. А что же государство? Оно в стороне, созерцая, пустило всё на самотёк.

На этом фоне отчаяния и нищеты развивался и местный бизнес. В том числе и криминальный, который в Отечестве своем, в его ресурсах усматривал порой лишь средство для личного обогащения, Устраивавшиеся в городе благотворительные обеды для малообеспеченных и вовсе необеспеченных граждан по торжественным случаям и знаменательным датам (праздничных дней в республике чуть более десятка, а кушать-то надо каждый день) унижали человеческое достоинство. Организаторы этих мероприятий подачками пытались лишить их и этого. Тем немногим счастливчикам, которым удавалось устроиться на работу в коммерческие организации, месяцами не выплачивалась заработная плата или платились гроши.

В Италии, например, еще в начале шестидесятых годов, где мне по счастливой случайности удалось побывать, к нам, туристам, приставали дети и подростки, тряся котомками в так музыке, сопровождая ее звонкими итальянскими песнями. Но они выпрашивали сувениры и монеты скорее из любопытства и детской забавы, чем для того, чтобы тут же купить или обменять их на что-нибудь съестное.

В Югославии наш гид представился нам буквально так: «Я — безработник». Он объяснил, что не может устроиться в Белграде на работу по своей специальности экономиста, ждет пока освободится место, прошел по направлению местной биржи труда курсы русского языка и в настоящее время подрабатывает, сопровождая группы туристов из стран СНГ.

В Германии, где уровень безработицы довольно высок, государство гарантирует каждому, в случае потери работы, достойный прожиточный минимум.

Почему же мы, строя цивилизованное общество по западному образцу, довели систему социальной защиты своих собственных граждан до абсурда, целенаправленно и сознательно плодим нищету?

В нашей кокшетауской газете «Курс» за 4 января 2001 года под рубрикой «Бедность — не порок» были опубликованы результаты опроса общественного мнения жителей республики.

Гражданам из северной и южной столиц страны — Астаны и Алматы, областных центров — Атырау, Караганды, Кокшетау, Уральска, Усть-Каменогорска было предложено ответить всего на один вопрос: «Как вы оцениваете бедность в Казахстане?»

Ответы оказались жесткими, нелицеприятными, но, на мой взгляд, объективными: 7 процентов респондентов рассматривали бедность как признак прихода капитализма, 10 — как следствие приватизации госсобственности, 20 — как результат некомпетентности правительства, 25 — как плод просчетов и ошибок государственной политики, 31 процент — как преступление перед народом.

На этом фоне выделялась адресная социальная помощь немцам-трудармейцам, малоимущим гражданам немецкой национальности, инвалидам, одиноким и многодетным семьям, которую оказывала Германия через свои региональные общества «Видергебурт». Хотя, на мой взгляд, государству жить с протянутой рукой, а центрам немецкой культуры заниматься дележом подачек из Германии — это абсолютный нонсенс.

Глава 7. Нация на «колесах»

Но недолго музыка играла, недолго пел аккордион. После неоднократной, бесплодной попытки добиться справедливости по воссозданию государственности российских немцев — а эти «хождения по мукам» продолжались почти двадцать пять лет, — социально и морально ущемленный народ сел на «колеса». Начался великий исход немцев, осевших более двух веков назад на бескрайних просторах России и СНГ.

В 1990 году, в октябре месяце, мне впервые удалось побывать на Волге в Саратовской и Волгоградской областях, на границе которых в селе Францозен, недалеко от железнодорожной станции Россоша, за три месяца до начала войны я и родился и откуда в конце августа 1941 года вместе с мамой и родственниками был депортирован в Казахстан.

Перед моим взором предстала удручающая картина запущенности некогда процветавших, по рассказам мамы, немецких сел. И, конечно же, чтобы предать забвению все, что было связано с их прошлым, все они были переименованы на русский лад. Например, с. Францозен, где родились мои дедушка и бабушка, моя мама и я, большинство моих родственников, — в Первомайское, село Крацке, где родился мой отец, моя бабушка по линии отца, — в Починное, Гусенбах — в Линево, Тенгов — в Новинку, Нейес Мессер, где мой отец работал директором школы, а мама учительницей, — в Пограничное.

В поезде по пути в Волгоград мы с женой оказались свидетелями диалога молодого человека с пожилой женщиной, прибывшей сюда во время войны из Курской области.

— Немцы грозятся выселить всех, кто проживает в их старых домах, –громко, на весь вагон кричала она.

— А нам куда деваться? — сокрушался интеллигентный на вид молодой человек. — Кто разрешил им переселяться сюда, тот пусть и заботится о них. У нас с этим вопросом ясно. Не быть им на Волге. И точка.

К сожалению, срабатывал стереотип официальной пропаганды, нагнетавшей

ажиотаж вокруг законного стремления советских немцев обрести автономию. И обрести ее не сводя счеты с местным населением, а при доброй воле и согласии сторон.

Зашоренность, как и несостоятельность аргументов о возможном выселении местных жителей из домов, ранее принадлежавших здешним немцам, очевидна. В ряде сел многие дома обветшали, пришли в негодность. Была разрушена и некогда славившаяся на всю округу, по рассказам бабушки, текстильная фабрика, где она многие годы работала. Один из местных жителей, приехавший сюда из Омской области, сетовал на безразличие местных руководителей к нуждам прибывшего сюда немецкого населения. Бездорожье, запущенность, невнимание к людям отпугивали даже те немногочисленные семьи, которые приезжали сюда на постоянное место жительства. И, естественно, многие, не прожив и года, видя безысходность своего положения, собирали чемоданы и навсегда покидали свои родные места.

Проводник поезда «Казань — Волгоград» в разговоре выражал сожаление, что многие немцы уезжают отсюда из-за того, что местные власти объявили бойкот движению по воссозданию немецкой республики. Особенно неблаговидную роль в этом сыграли средства массовой информации. Печать довольно тенденциозно освещала сложившуюся ситуацию, подливая масла в огонь, разжигала и без того накаленные страсти.

У родственников мне попали в руки несколько номеров газеты «Новая жизнь». Она издавалась Красноармейским горкомом КПСС и городским Советом народных депутатов Саратовской области. В одном из номеров под рубрикой «Национальный вопрос: кто обостряет отношения» была помещена статья журналиста Н. С. Свистунова В ней велась откровенная травля кинематографистов по поводу съемок в здешних местах фильма «Голубое небо». В основу его были положены сюжеты трагической судьбы немецкого населения и эпизоды эвакуации его из родных мест.

«Немцы–народ спокойный, — вещал устами начальника пристани журналист. И грузились они на баржи без всякого шума и насилия.

Конечно, не без молитв и женских слез. Авторы же фильма пытаются исказить правду, выразить сострадание к судьбе «обездоленного» народа, с которыми якобы в те суровые годы обошлись так жестоко».

А разве нет? Разве не жестокая участь постигла, например, старшую сестру мамы, которая при эвакуации из столицы АССР немцев Поволжья г. Энгельса с малолетними детьми оказалась на Крайнем Севере, где в возрасте тридцати лет нашла себе вечный покой, а дети во время войны — завшивленные, оборванные, голодные — вынуждены были искать своего отца в трудармии и родственников в Казахстане.

А сколько таких и подобных изломанных судеб! Можно ли перечесть!

Справедливости ради следует сказать, что немцам в Казахстане грех было особенно на жизнь жаловаться. Обустроились неплохо. Корни пустили глубокие. Он стал родным для огромного числа советских немцев. Почти половина их численности в бывшем СССР проживала здесь.

К концу восьмидесятых — началу девяностых годов в Кокчетавской области целый ряд крупных промышленных предприятий, строительных организаций возглавляли лица немецкой национальности. Председателями правлений колхозов работали Бейзер, Шульц, Шефер, директорами совхозов Дель, Деблиц, Кин, Шваб, и многие другие. Директор совхоза «Октябрьский» В. Ф. Вагнер входил в десятку лучших руководителей совхозов Казахстана, а механизатор колхоза им. Калинина Келлеровского района Э. Г. Траксель стал Героем Соцтруда. Только в одиннадцатой пятилетке лицам немецкой национальности были вручены 22 ордена Дружбы народов, 78 орденов «Знак почета», 123 ордена Трудовой Славы, 321 медаль.

Кстати, о В. Ф. Вагнере. Мне нередко приходилось встречаться с ним, беседовать по самым жгучим проблемам современности. Будучи горячим патриотом Казахстана, он частенько сетовал на необъективность властей по отношению к немцам, на то, что народ брошен на произвол судьбы. Помнится, незадолго до смерти в больнице, он мне с болью в сердце рассказывал о российских немцах как об обществе ежей из повести немецкого философа А. Шопенгауэра «Die Stachelschweine».

Для того, чтобы спастись от холода, в один из знойных зимних они вынуждены были сбиться в кучу.

— Вскоре острые иглы — говорил он — стали причинять каждому сильную боль, что заставило их разжаться. Сжимаясь, они согревались, разжимаясь — умирали от холода. Так они оказались перед выбором — перетерпеть боль или замерзнуть, пока не нашли золотую середину, которая позволяла им выдержать и то и другое…

Естественно, не все национальные проблемы, в том числе и по немецкому вопросу, можно было разрешить обещаниями, увещеваниями потерпеть, раздачей орденов и медалей. Ощутимые сбои «лаборатория» дружбы народов начала давать после позорных событий лета 1979 года в Целинограде, которые были связаны с попытками центральных властей создать автономную область в Казахстане, к которым немцы не имели никакого отношения. А шишки посыпались на них.

В то время я работал зампредом Ленинского района. Помню, как на 9 мая, в День Победы, мне с семьей, чтобы добраться в Щучинск на свадьбу к сестре, пришлось преодолеть несколько кордонов милиции, которые с санкции городских партийных чиновников почти на неделю блокировали город, не впускали и не выпускали ни одну машину. Потом я узнал, что распускались слухи о какой-то готовящейся акции немецких «экстремистов», в том числе и религиозных. А Щучинск для этого казался самым подходящим: религиозность там была очень высокой.

Надежда на восстановление справедливости по отношению к немцам окончательно умерла после кощунственного, оскорбительного заявления первого Президента России Б. Н. Ельцина о возможном отводе земель в районе полигона Капустин Яр Саратовской области. Народ, уже в который раз, был унижен и растоптан. К тому же началась беспрецедентная травля руководителей общества советских немцев «Возрождение».

Всем навешивались ярлыки «автономиста». Разоблачались «экстремисты» и «подстрекатели» из числа немецкой интеллигенции, которые якобы рвутся к власти. В пример ставился образ немца-работяги, человека без памяти, манкурта, не помнящего родства, которому все до фени. Ему надлежало довольствоваться той жизнью, что есть, и благодарить хозяев за крышу над головой, подворье, за то, что он чуть-чуть сыт и кое-как одет.

Однако дух свободы, свалившийся с небес, внес существенные коррективы в психологию и сознание людей. Теперь можно было, уже не таясь, сказать все, что замалчивалось годами. О нечеловеческом, мерзостном сталинском указе, о его национальном эксперименте над целым народом, последствия которого ему были интересны, по словам А. И. Солженицына, чисто теоретически.

О последовавших других мерах, которые не облегчили, а еще более усугубили судьбу российских немцев. О тяжелой доле спецпереселенца. В одном из очерков казахско-немецкий писатель, публицист и переводчик Герольд Бельгер назвал весь беспредел, творившийся властями по отношению к немцам, «сплошной цепью унижений, ограничений, ущемлений, издевательств и мытарств».

Несостоятельность сталинской тоталитарной системы, которая превратила целые народы в заложников, провал «железного занавеса», представившаяся возможность выбора во всем, в том числе и места жительства, щедрая рука помощи, протянутая немецкой стороной (действительно, есть ли где-либо в этом мире еще такая страна, подобно Германии, которая решила принять свой народ назад) позволили немцам реально проголосовать против несправедливости «ногами».

По данным статистики, уже в 1990 году за пределы бывшей Кокчетавской области немцев убыло 6 741 человек, в 1991-м — 7094, а в 1992-м — 8 227. Эта тенденция сохранилась и в дальнейшем. В настоящее время в ее бывших границах немцев осталось менее одной трети.

Вспомнилась прощальная симфония выдающегося австрийского композитора Йосифа Гайдна, которая прозвучала в связи с решением хозяина оркестра его распустить. Каждый музыкант, сыграв партию, гасил свою горящую свечу и уходил со сцены. Вскоре она погрузилась в темноту, тогда сам Гайдн положил дирижерскую палочку, закрыл партитуру и попытался уйти. Публика замерла. Затем раздался гром аплодисментов…

Князь, владелец оркестра, понял идею композитора: от погасших свечей на земле становится все темнее и темнее. Он сохранил оркестр. К сожалению, наши горе-руководители распавшегося СССР на людей, покидавших свои родные места, закрывали глаза, как будто ничего не происходило.

По инерции и нам с женой удалось оформить документы для выезда в Германию, но буквально через год пришел категорический отказ: высокая позиция в бывшем СССР, особая связь с тоталитарным режимом.

Федеральное ведомство по делам переселенцев Германии подключило, чтобы обосновать отказ, даже научно-исследовательские институты по проблемам преступлений КПСС. Эксперты из Германии на основании книжных записей о трудовой деятельности сделали вывод о том, что я как на дрожжах поднимался по служебной лестнице, сделал карьеру, что мой жизненный путь весь был усыпан розами. К тому же приписали мне такой объем различных льгот и привилегий, который мне и в самом страшном сне не снился.

Они не пощадили даже моего отца, пропавшего без вести во время войны, который впоследствии в честь 50-летия Победы был занесён в Книгу Памяти по Волгоградской области. Профессор Франкфуртского университета доктор Н. Вейдт, например, в своем экспертном заключении выразил недоумение: «Как это мой отец 1915 года рождения, немец по национальности — и вдруг в самом начале войны попал на фронт». Будучи не в ладах с историей, он, видимо, даже не знал, что в Советской армии до известного чудовищного сталинского указа, как законопослушные граждане, служили и героически сражались с фашизмом и немцы.

Мною была подана апелляция. Абсурдность данных обвинений стала очевидной. И Верховный суд Германии вынес оправдательное решение. Справедливость на сей раз восторжествовала. Как писал выдающийся немецкий драматург Бертольд Брехт: «Бедным приходится уповать на справедливость, богатые обходятся несправедливостью».

Глава 8. «Пригожая» Германия

В Германии мне привелось побывать трижды. Первый раз в 1973 в качестве туриста в тогдашней ГДР. Это было увлекательное путешествие. Нас встречали как самых дорогих гостей. Разместили в комфортабельном отеле на Strase unter den Linden, недалеко от российского посольства. Мы бродили вдоль Бранденбургских ворот и стены, разделяющей Восточный и Западный Берлин, возложили венок к мемориалу Воину-освободителю в Трептов-парке, где похоронено почти 7 тысяч советских солдат, погибших в боях за Берлин. Совершили экскурсию по городу, побывали на балете «Спартак» А. Хачатуряна Большого театра из Москвы.

Немцы восторженно реагировали на выступления артистов, эмоции лились через край. Но в общении чувствовалась какая-то сдержанность, недосказанность. Гид как-то ненароком обмолвился нам что восточные немцы живут всё же хуже западных, приводил примеры, что в очереди на машину надо стоять пять-шесть лет, в то время как в ФРГ очередей вообще не было. Но нам все нравилось: гостеприимство, ухоженность во всем, подчеркнутая вежливость. Побывали в Бухенвальде, насмотрелись кошмаров и ужасов концентрационных лагерей.

Второй раз я был в Германии, уже объединенной, в 1998 году на 80-летии мамы, которая со старшей дочерью от второго брака и ее сыном, инвалидом с детства, уехали сюда в 1995 году, мне же с женой было категорически отказано. Естественно, с больным внуком ей было очень трудно. Помогало то, что она хорошо знала немецкий язык. В Schrozberge, куда попала, жила среди местных немцев, и мы с сестрой Ольгой предприняли все возможное, чтобы перевезти ее в Gienden, где компактно проживала русскоязычная диаспора. Туда к тому времени переехали родственники ее сестры Екатерины: племянница Эмма Шван с мужем Адамом Шефером, Ирма и Виктор Райхель, Тамара Шван и ее муж Петр. С их помощью нам удалось в короткие сроки подготовить квартиру к сдаче, арендовать и оборудовать новую.

Мне же только через три года после отчаянной «бомбежки» BVA, подачи различных апелляций, бесчисленных объяснительных, обращений в суды все же удалось получить разрешение на переезд в Германию.

Но получил его только я, супруга же, с которой мы вместе подавали документы, где-то в различных судебных инстанциях затерялась. Успешно сдав тест на знание немецкого языка, в Германию я отправился сам. Жена приехала через полгода по воссоединению семьи.

К тому времени Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев умудрился поднять пенсионный возраст мужчинам до шестидесяти трех лет, расформировать одну из лучших областей бывшего Целинного края –Кокчетавскую, что привело к тому, что все работники областных структур (я тогда работал в областном управлении занятости) лишились работы. В это же время началась эпопея перевода столицы Казахстана из Алма-Аты в Астану.

В лютую январскую стужу и метель — уже теперь третий раз — на автобусе с чемоданом самых необходимых вещей, с такими же переселенцами, как и я, мы отправились «покорять» Германию, но тут же столкнулись с первым недоразумением. Ночью, после нескольких часов стоянки на таможне с Россией, нам был предъявлен ультиматум — или тотальная проверка вещей, или по двадцать немецких марок с «носа». Мы выбрали второе, явно не желая быть обысканными, «впрыснули деньги в нужную крысу в нужном месте», как говорил Владимир Набоков в «Других берегах», и благополучно пересекли границу. В пути кто-то вспомнил известную тибетскую мудрость о том, что « надо научиться радоваться своим препятствиям»: все оживились, успокоились, что так «легко» удалось преодолеть этот важный барьер. Расставшись с Россией, Белоруссией, Польшей на третьи сутки утром въехали в Германию по направлению единственного в то время лагеря для переселенцев — сборного пункта Фридлянда.

В низовьях Рейна перед нами открывалась картина необычайной красоты. Рейн светился огнями. Все припали к окнам. Зимы в этом году в Германии практически не было. Холмы перерастали в горы, пробивающаяся уже зелень под солнцем испускала пар, слева и справа предстала панорама ажурных конструкций с вращающимися лопастями мельниц, сверкающие солнечные батареи на теплицах и домах. Мы въезжали в страну классиков немецкой литературы Гете, Шиллера, Гейне, Генриха и Томаса Манна, Ремарка, Рильке, Белля, о произведениях которых я, естественно, имел представление по курсу зарубежной литературы, как и о великих немецких философах, композиторах, ученых и государственных деятелях. По прибытии в лагерь эти впечатления как-то сразу померкли, начались будни, хождения по различным кабинетам, проверка документов и прочее.

Немецкая бюрократия мало чем отличалась от российской. По приезде в Германию приходилось перенести бесконечные беседы, опросы, заполнения различных анкет. Перед тем как оказаться в Giengene, где теперь жила мама, мне пришлось побывать в трех лагерях, пока через два месяца в краевом центре Heidenheim были сформированы курсы немецкого языка для прибывших переселенцев. Они продолжались целых шесть месяцев и сводились к нудному изучению нелегкой немецкой грамматики, о которой еще Марк Твен говорил, что в ней «глагол в начале фразы ныряет в воду, а выныривает только в конце». Многие после занятий так и не научились сносно говорить на немецком языке. Наша строгая руководительница курсов Frau Анна Либерт, из первой волны российских переселенцев, безуспешно пыталась запретить нам во время перерыва говорить на русском языке, но из этого ничего не получилось, привычки брали свое. Кстати, она была замужем за местным немцем-лесником, имела шикарный двухэтажный особняк (показывала во время экскурсии), жаловалась, как ей трудно его содержать.

Во время занятий она наставляла нас как надо себя вести в Германии, как правильно сортировать мусор, арендовать и содержать квартиру, устраиваться на работу, получить новые немецкие водительские права.

Еще учась на курсах, слушатели С. Шерстнев и А. Шумаков (жены были немками), профессиональные водители из России, я и Владимир Бук из Омска предприняли эту попытку, что оказалось делом весьма нелегким. Российские права в Германии не признаются, и все вынуждены их подтвердить сдачей экзаменов по теории и практическому вождению. Это от десяти до десятков часов езды по местным, федеральным дорогам и автобану. Ребята после очередной поездки жаловались, что их головы должны были вращаться ушами, как писал Есенин, «словно крыльями птица», как на шарнирах, видеть абсолютно все, что происходило кругом — слева, справа, впереди и сзади. Движение в Германии сумасшедшее, улочки, особенно в малых городах узкие, кругом указатели (Schild), которые надо успеть прочитать, одна разметка накладывалась на поворотах на другую, припарковаться где-либо сложно. На автобане трех полосное движение, любое несвоевременное перестроение может унести тебя до очередного поворота на десятки километров, скорости от 100–120 до 160 километров в час.

Если со сдачей теории все обходилось, как правило, благополучно, то с практикой было куда сложнее. Водителям Шерстневу и Шумакову, откатавшим порядка 30–40 часов, все же удалось сдать на права с первого раза, мне же — только со второго, а В. Бук и вовсе этого сделать не смог. Более того, приобретя недорогую подержанную машину, он сел за руль с русскими правами, на радостях выпил и, решив ее обкатать, напоролся на полицейский патруль. Пришлось заплатить приличный штраф, машина была поставлена на прикол до получения немецких прав. Патрульные надсмехались: «Russischer Иван — grosischer болван». Привычка, что пронесет, в Германии не проходит.

Приятно вспомнить, как наша преподавательница курсов, местная немка, очаровательная Eike Espencheim, после их окончания преподнесла нам всем подарок — организовала посещение одного из самых красивых мест в Германии, королевского замка в Баварии Нойшванштайн (Утес лебедя) возле городка Фюссен на горе Тегельберг. Замок — воплощение древнегерманского эпоса в камне, легенд из средних веков, которыми сказочный король Людвиг II бредил всю свою недолгую жизнь. В народе его недаром называли немецким Гамлетом. На Замки он разорил всю баварскую казну, по его приказу были построены также Линдергоф, Херренхимзее, а замок Берг, который был воздвигнут до него, — украшен и перестроен. Он стал меценатом композитора Рихарда Вагнера, в небольшом немецком городе Байрейте построил театр, где и поныне звучат его великолепные оперы «Парцифаль», «Лоэнгрин», «Тристан и Изольда» и другие. Замки давно себя окупили и приносят казне немалый доход. Десятки, сотни туристов со всего мира ежедневно посещают их, поднимаясь от подножья до вершины горы пешком или на роскошных баварских повозках.

Но идиллия заканчивалась. Надо было думать о жизни, которая в Германии далеко не коробка с шоколадными конфетами. Здесь до сих пор не признаются иностранные дипломы, редко можно встретить русских врачей, учителей, медсестер, чаще всего женщины вынуждены работать сиделками, продавщицами в магазинах, выполнять тяжелую работу по уходу за пожилыми людьми в домах престарелых, мужчины — на малых частных предприятиях в ночные смены с 22 до 4–5 часов утра. Многие всю жизнь сидят на пособии, так и не найдя подходящую работу. Нам всем после окончания курсов вменялось отработать на закрепленном предприятии не менее ста часов, чтобы оформиться на получение пособия по безработице. Мне досталось предприятие, которое реставрировало подержанную мебель, выполняло заказы фирм по реконструкции и обновлению различного ширпотреба.

Естественно, найти работу в Германии в шестьдесят лет — нереальная затея, а получать пособие по безработице, которое предполагало ежемесячную отметку в Arbeitsamte, унизительно и доставляло мало удовольствия. Я при получении через год немецкого гражданства по стажу работы в Казахстане оформил раннюю пенсию, а жена — социальное пособие. Вместе это составляло установленный прожиточный минимум, который, конечно, был все же значительно выше российского. К этому времени мы с женой сняли недалеко от мамы квартиру и ее радости, что сын со снохой теперь рядом, не было предела. Мы всегда были очень близки друг с другом, я помогал ей, был ее надеждой и опорой. Младшим же дочерям Оле и Любе пришлось обустраиваться, искать работу, помогать своим детям. Приятным сюрпризом для мамы стал приезд в гости нашего сына Виталия. Бабушка была особенно рада встрече со старшим внуком, которого долго не видела, восхищалась им, ставила в пример.

Я всегда ее жалел за то, что она принесла себя в жертву старшей дочери, которая родилась сразу после войны с отклонениями в умственном развитии от постоянно попивавшего в те годы отчима. Мама разрешила ей в семидесятые годы выйти замуж за такого же, как и она, парня, и та родила сына с церебральным параличом. Брак, естественно, распался, и они оба теперь оказались на плечах у мамы, которая до конца жизни не отпускала их от себя, наверное исподволь чувствуя свою вину, прочными нитями привязала их к себе, и даже цепкие немецкие власти, настойчиво требовавшие отдать их в соответствующие учреждения, так называемые Lebenshilfe, не смогли ничего сделать. Мои усилия тоже ни к чему не привели. Она была непреклонна, ходила с ними за руки по городу, в магазины, на огород, который приобрела: сажала там картофель, выращивала помидоры, огурцы, лук, укроп и другую мелочь. Необходимости в Германии в этом, конечно же, не было. Только после ее смерти с легкой руки средней и младшей ее дочерей они были отданы в дома для инвалидов, где и содержатся по настоящее время.

Последние три года жизни мамы мы с женой ухаживали за ней, делали все возможное, чтобы как-то облегчить ее старость. Ездили за продуктами, готовили, убирали, вывозили её на коляске на прогулки. В комнате, где она находилась, поддерживались идеальная чистота и порядок. Над ее кроватью как в Казахстане, так и в Германии были оформлены и размещались заказанные ею портреты — мой отец, она, я как старший сын, сестры Тамара, Оля и Люба от второго брака. Отчима же, с которым прожила с перерывами почти двадцать лет, такой чести она не удостоила. Дочери упрекали ее: «А где наш отец?», но она была непреклонна. Первая любовь! Ждала моего отца всю жизнь. У отчима это вызывало жгучую ревность, пока она не рассталась с ним навсегда. Освободиться от чар отца она не могла. Он к ней возвращался постоянно и во сне и наяву.

Для нее это было своеобразным поединком со смертью. История эта мне напоминала сюжет из романа бразильского писателя Жоржа Амаду «Дона Флор и ее два мужа». Жила от случая к случаю со вторым, а все время думала о первом…

В Германии маме не нравилось. Она отказывалась принимать там все. Ей не нравилась госпожа Федеральный канцлер Ангела Меркель, кстати воспитанница немецкого комсомола в ГДР, рейтинг которой в настоящее время довольно высок. Ей не нравилась здешняя еда, не нравился климат. Еда была постная, климат сырой, люди чужие…

Здесь я должен высказать слова особой признательности моей супруге, с которой нас связывает уже более пятидесяти лет совместной жизни. Она родилась в бывшей столице Казахстана Алма-Ате, с отличием окончила Казахский пединститут имени Абая, была одним из лучших химиков в г. Кокчетаве, безропотно разделяла со мной участь кочевой жизни по трем районам бывшей Кокчетавской области, в том числе Ленинградскому и Ленинскому. Друзья шутили, что Круг с женой осваивают ленинские места.

В Германии помогала обустраиваться: за двенадцать лет мы поменяли четыре квартиры в поисках более удобной по доходам, вместе со мной последние три года ухаживала за мамой, что далеко не каждой снохе по душе. И все же мы выкраивали время, чтобы отвлечься от этой нелегкой ноши — побывали в Италии, Турции, Египте. В Берлине мне в казахском посольстве в 2004 году по случаю 50-летия целины вручили от имени Президента Казахстана юбилейную медаль.

Событием незабываемым для нас стало посещение в Хайденхайме вместе с внучкой Ксенией, когда дочь Светлана с детьми была в гостях, театральной оперы Людвига ван Бетховена «Фиделио». Она шла в местном Замке под откытым небом. Это сказание о беззаветно любящей Леоноре, которая, переодевшись в молодого юношу Фиделио, проникла в тюремные застенки и вызволила оттуда своего любимого мужа — каторжника Флористана. Все это действо сопровождалось великолепной музыкой великого Бетховена. Оказывается, все в мире возможно с помощью любви, в отсутствии ее мир впадает в хаос, ненависть и злобу.

Кстати, институт семьи в Германии потерял свою ценность прежде всего из-за материального достатка, когда каждый может сносно прожить и друг без друга. Так случилось с нашей хорошей знакомой Еленой Бруннер (по мужу), которая в Калужской области вышла замуж за местного немца, благодаря ему переехала в Германию, затем с ним рассталась, объединилась с русским гулякой Геной Федоровым (был женат на немке), но семьи так и не получилось. Живут и не тужат каждый сам по себе. Так произошло и с моей племянницей Викторией, которой отец Александр Зель, успешный предприниматель из Казахстана, устроил пышную свадьбу с другом семьи Валерием Мейдером. По приезде в Германию Валерий, получив хорошую специальность водителя автобуса, что давало ему приличный заработок, ушел из семьи, оставив двух детей.

Наш сосед по квартире — местный немец Альфред Фридрих — не уставал мне рассказывать, как его меркантильная жена бросила его, буквально оставила ни с чем (сняла все деньги с книжки). Жил он в трехкомнатной квартире, ездил на инвалидной коляске за продуктами, сам себе готовил, высказывал недовольство, что с введением евро доходы упали вдвое, что здесь одной рукой дают, другой отнимают, что человек все больше из личности превращается в номер. «Der Mensch ist ein Nummer». Сетовал на женщин.

Мы же с супругой, прожив вместе более пятидесяти лет, оказались в Германии на редкость уникальным явлением. С золотой свадьбой нас поздравил сам премьер-министр земли Баден-Вюртемберг господин Винфрид Кречманн из коалиции зеленых и СДПГ.

Он прислал письмо следующего содержания: «К вашему сегодняшнему празднику золотой свадьбы, г-н Артур Круг и г-жа Валентина Баженова, шлю вам мои слова сердечного поздравления и на совместном жизненном пути в дальнейшем желаю вам здоровья, счастья и божественного благословения».

Сколько людей в Германии — столько удивительных судеб. Одна из них — судьба Марии Графенштайн из Казахстана. Совершенно бескорыстная женщина, преподаватель немецкого языка местной гимназии, она после смерти мужа осталась одна с тремя маленькими детьми, подняла их, дала образование. Всем и каждому оказывала помощь в написании различных бумаг, в бесконечных переводах. На дому она бесплатно занималась со слабыми детьми по предметам школьной программы, так как немецкий язык давался детям, воспитанным в русскоязычной среде, очень нелегко. Хорошо адаптировавшись в немецкой среде, она по-боевому отстаивала интересы переселенцев, зачастую беспомощных и беззащитных, была крупным организатором, помогала местным властям выявлять подростков, склонных к употреблению наркотиков, под ее руководством был организован русско-немецкий хор, который прославился далеко за пределами городка, где мы жили.

В шахматном клубе, который я посещал и трижды становился чемпионом, познакомился с незаурядной судьбы человеком, немцем из Украины Виктором Ивановичем Шехтелем, который в шестнадцать лет был вместе с матерью угнан в Германию. В 1944 году его призвали в немецкую армию и отправили на Западный фронт, где он вскоре попал в плен к американцам. В порядке репатриации советские военнопленные, в том числе и он, как украинский подданный, были возвращены в Советский Союз, но когда корабль прибыл во Владивосток все были арестованы и получили по двадцать лет тюрьмы. В послесталинское время он был реабилитирован, через родственников ему удалось уехать в Германию, жил один, получал хорошую пенсию, выписывал и читал всю мемуарную литературу о войне. Неплохо играл в шахматы, будучи в возрасте уже более восьмидесяти лет, участвовал в турнирах, был высоко образованным человеком и ни на кого не держал зла.

Как-то в поисках меда мне сказали, что здесь в селе неподалеку живет пасечник Клаус Штурм. Я приехал к нему. За разговором оказалось, что он был на Восточном фронте, несколько слов знает по-русски, под Сталинградом попал в плен. Из почти ста тысяч пленных солдат, офицеров и генералов вернулось на родину только пять тысяч, но, к его счастью, он остался жив и не уставал благодарить сердобольных русских и украинских женщин, которые спасли ему жизнь: больным, оборванным и голодным немецким военнопленным приносили еду и одежду. В Германии он выстроил себе большой дом, занимался пчеловодством, проклинал Гитлера и фашизм, которые вызывали у него отвращение.

Карл Густав Юнг, швейцарский психолог и философ, писал, что «немецкий народ, как пьяный, со скрипом, но вытесняет из себя мучительный стыд за содеянное в годы войны».

Педантизм и порядок в Германии — главные черты нации. В Хербрехтингене, где мы жили до отъезда в Россию, в огромном доме с семьей жил венгерский немец Генрих Рихтер, который, как мне рассказывал сосед Альфред Фридрих, являлся важной фигурой в местной ратуше. Оказывается, он отвечал за порядок в городе, был наделен полномочиями за любое отступление от установленных правил выписывать штрафы. Хотя мы уже были с ним хорошо знакомы, обменивались новостями по утрам, это не спасло меня от того, что, когда я припарковался на машине буквально на пять минут на свободное место, отведенное для инвалидов, он оказался тут как тут и на мои объяснения хладнокровно выписал мне штраф. Порядок есть порядок. И это во всем.

Как-то в скоростном поезде «Интерсити» мы с женой случайно оказались с баулами вещей в совершенно пустом вагоне первого класса, тогда как билеты были куплены во второй. Кондуктор непременно обратила на это внимание и на объяснения, что нам, пожилым людям, перетаскивать вещи из вагона в вагон будет трудно, что вагон пустой и ничего не случится, если мы доедем в нем, никак не отреагировала и подвергла нас штрафу. «Ordnung — ist alles» — порядок превыше всего, говорят немцы.

Основой здоровья немецкой нации, конечно же, является спорт. В городе, где мы жили, с населением чуть больше двадцати тысяч человек был очень добротный стадион, где в кафе можно было перекусить после занятий, там же — открытый плавательный бассейн с горками и трамплинами для прыжков, куда мы с внуком Владом и снохой Еленой ходили, когда они были у нас в гостях. Еще три футбольных поля, которые по вечерам с 20 до 22 часов освещались и были предназначены для массового пользования, куда играть в футбол приходили все от мала до велика. На футбольные матчи команд второй лиги абонементы продавались заранее на все игры, так что стадион всегда был заполнен до отказа.

В Германии обожают передвигаться на велосипедах. С внуком Женей (он большой любитель велосипеда) мы в Германии выбирали по окрестностям и низовьям реки Brenz интересные маршруты и совершали велоэкскурсии длиной в несколько десятков километров.

Ездить на велосипедах в Германии начинают, едва научившись ходить. Года в два-три ребенок получает свой первый велосипед без педалей, так называемый laufrad — прародитель всех велосипедов. Ребенок садится на него и, отталкиваясь ногами от земли, едет, тренируясь держать равновесие. Немудрено, что к четырем годам малыши легко пересаживаются на двухколесный, а к пяти вовсю гоняют на нем, как будто в седле родились. Для этого экологического транспорта созданы все условия: велосипедные дорожки, возле школ, организаций, вокзалов — велосипедные стоянки.

Если цель поездки находится рядом, то доехать туда на велосипеде получается абсолютно бесплатно, особенно при нынешних-то ценах на бензин, да и для здоровья полезно. Не гнушаются велосипедом и руководители предприятий, государственные служащие, руководители департаментов.

Германия, несомненно, является страной с самым развитым спортом, самой развитой экономикой и культурой. Она — ведущий локомотив в Европе. Со времени объединения Германия приняла более 6,5 миллионов мигрантов, из них около 2 миллионов из стран бывшего СССР, а в последние два года — еще около миллиона беженцев, доставляющих ей, конечно же, немало проблем. Министр финансов ФРГ Вольфган Шойбле часто укоряет мигрантов в том, что они зачастую неблагодарны Германии за то, что она делает по их приему и обустройству. Здесь популярен анекдот: «В Берлине разрушился четырехэтажный дом. Погибла семья из Сирии на первом этаже, погибла семья из Ливии на втором этаже, погибла семья из Сомали на третьем этаже. Везде крики: «Почему погибли мусульмане, черные, а белые нет?!» Один из пожарных отвечает: «Потому что семья немцев была на работе».

И все же немки охотно выходят замуж за иностранцев, особенно из Турции, беженцев из Африки. Все чаще на улицах городов можно встретить белокурых, голубоглазых немок с детьми с черными, как уголь, глазами и лицами.

Надо признать, что цивилизованный Запад, «пригожая Европа», как называл ее еще Блок, при ближайшем рассмотрении оказывается Германией и слово «немцы» еще три века назад означало вообще всех европейцев.

Германия, которая направляла невест для многих поколений российских монархов, обучавшая их государственному управлению, бюрократии и военному делу, оставившая так много слов в русском языке, страна-педант, трудолюбивая, холодная и сентиментальная и по сей день остается для всех тех, кто там побывал, заколдованным садом, где на каждом шагу видны следы работы неутомимых рук. Но садовника нет!

Глава 9. Возвращение на «круги своя»

Кризис в Европе, массовый наплыв беженцев в Германию толкают людей в родные края. Многие русские, русские немцы уезжают в Крым, Алтайский и Красноярский края, Омскую, Новосибирскую области России. Наши хорошие знакомые, чета Стремедловских, муж и жена, оставив детей в Германии (дочь замужем за немцем), после воссоединения Крыма с Россией снялись с учета, собрали вещи и на микроавтобусе, приобретенном в Германии, уехали в Севастополь — недалеко от него у них был дом, который сдавался в аренду.

О переезде в Россию стали все чаще задумываться и мы. 8 октября 2007 года умерла у меня на руках мама, не дожив три месяца до своего юбилея — 90-летия. С этого рокового дня мы приняли окончательное решение уехать в Россию, где жили сын с семьей. Туда же из Казахстана приехала дочь с детьми. Все они побывали у нас в гостях. Разумеется, им в Германии понравилось, но одно дело приехать в гости, другое — жить и адаптироваться здесь, где в возрасте 30–40 лет перспектив мало или вообще их нет. Сюда надо приезжать учиться: только тогда можно рассчитывать на хорошую работу и достойную жизнь.

К России у меня особое чувство. Я здесь неоднократно бывал: в Москве, Волгограде, служил на Дальнем Востоке, был в Благовещенске, Хабаровске, Охотске… Недалеко от Волги — родился. Отец окончил Саратовский пединститут, до призыва в армию осенью 1940 года работал директором школы, мама — учительницей. Бабушка по отцу Анна Круг работала ткачихой на местной фабрике, была сослана, как немка, в Омскую область, вернулась опять в родные места и в селе, где родилась, похоронена.

Мама тепло отзывалась о бывшей республике немцев Поволжья, здесь прошла ее молодость, полная приятных воспоминаний.

Со школьных и студенческих лет с Россией у меня связана особая любовь к Сергею Есенину. Еще когда я учился в Алма-Ате на отделении журналистики партшколы, кафедру русского языка и литературы возглавляла молодая, очаровательная доктор филологических наук Лилия Васильевна Белянчикова. Она защитила диссертацию по его творчеству, была влюблена в него и эту любовь передала нам. Мы бредили стихами Есенина. Помнится, в день его рождения — 3 октября — провели тематический вечер «Я люблю жизнь, я очень люблю жизнь», где читали его строки, знакомые со школьной скамьи: «Эй вы, сани! Что за сани! Звоны мерзлые осин. У меня отец крестьянин, ну а я — крестьянский сын»; «Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю». Я скажу: «Не надо рая, дайте Родину мою».

Жить на чужбине с русской душой очень тяжело. Нас тянуло в Россию. За время жизни в Германии мы были несколько раз в Кургане. Жене, как русской, удалось по облегченному варианту получить российское гражданство, мне же, как иностранному гражданину, пришлось преодолеть все ступени — получение разрешения на временное проживание, затем вида на жительство, а через три года — российского гражданства. Год назад я получил российский паспорт.

Разумеется, не обошлось без бюрократических проволочек, волокиты по переводу и нотариальному заверению копий различных документов и справок, неоднократному прохождению медицинских проверок на ВИЧ и другие инфекции, процедур по снятию отпечатков пальцев и т. д. и т. п. Но волею судьбы, к счастью, эти проволочки удалось преодолеть с помощью сына и дочери, сотрудников УФМС по Курганской области, доброй и отзывчивой на любые просьбы подполковника милиции Мальцевой Ольги Александровны и моего сослуживца по Благовещенску полковника Лыткина Павла Юрьевича, за что я им весьма благодарен. При получении вида на жительство можно было по стажу работы в Казахстане оформить, в случае окончательного переезда из Германии, российскую пенсию.

По моему ходатайству мне была подтверждена справка о реабилитации, которую органы МВД запросили в Казахстане. В ней говорилось о том, что моя мама (немка) 1918 года рождения незаконно, по политическим мотивам, в 1941 году была выселена из мест проживания на спецпоселение в Кокчетавскую область и что я, ее сын, совместно с ней состоял до 10 января 1956 года на учете. В соответствии с Законом РФ от 18 октября 1991 года №1761—1 «О реабилитации жертв политических репрессий» я, как находившийся вместе с репрессированной матерью на спецпоселении, признан подвергнувшимся политической репрессии.

Кстати, могилы большой семьи деда Александра и бабушки Амалии Майер, которых, как образно выразилась их внучка Леонора Гаас, выпускница кафедры иностранного языка Кокчетавского пединститута, в одной из своих статей по поводу репрессий, «сдвинули с места и одели наручники», разбросаны по всем необъятным просторам России, Казахстана, Германии. Старшая дочь Ольга умерла в Красноярском крае в 1945 году, куда семья была сослана, когда ее муж Федор — кстати, бывший работник КГБ республики немцев Поволжья — был арестован и находился в тюрьме (похоронен в Краснодарском крае), моя бабушка по линии отца — в Саратовской области, дедушка и бабушка Майеры по матери — в Казахстане, где безвыездно прожили с 1941 года до кончины в возрасте 89 и 92 лет. Там же похоронена их дочь Екатерина с мужем Яковом Шваном, а уехавшие в период девяностых годов сын Александр, дочери Малюша, моя мама, Марта и Фрида похоронены в Германии.

В Казахстане для нас было совершенным шоком, что, прожив вместе почти семьдесят лет в «нерушимом» Советском Союзе, он вдруг в какой-то миг распался, что 20-миллионная армия коммунистов, назвав себя умом, честью и совестью эпохи, просто перестала существовать, сдалась на милость амбициозному свердловскому чиновнику Ельцину. А Горбачев со своей перестройкой довел страну до ГКЧП, а затем и до расстрела Белого дома, к неразберихе в перераспределении государственной собственности, к безработице и беспределу. Из мутной воды выплыли криминальные элементы, хапуги, которые, интегрировав в местную элиту, использовали все средства — шантаж, рэкет, рейдерство, чтобы обогатиться, стать хозяевами жизни.

В поэме «Ивановские ситцы» Евгений Евтушенко вывел образ охамевших олигархов, новых русских и нерусских, которые прибыв в город Иваново, превратившийся в «биржу девичью» из-за массовой безработицы местных ткачих, вульгарно, нагло и цинично требовали:

Мне — блондинку покрасивей,

Да с косой не приплетной,

Чтобы новый гимн России

Она пела подо мной,

Чтобы я, как патриот,

Знал — Россия мне дает.

Мой сосед по гаражу, водитель с 40-летним стажем, коренной курганец старой закваски, бывший коммунист, в бесконечных дискуссиях о социальной справедливости никак не может понять, почему так случилось, что в самой богатой по природным ресурсам стране за чертой бедности оказалось двадцать миллионов ее граждан, почему богатства принадлежат не народу, а «могучей кучке» олигархов в лице Миллера, Сечина, Розенберга, Потанина, Усманова и других, почему нефтедоллары отправляются в офшоры, а не на дороги, которых в России испокон веков не было и нет, почему в стране нет средств на лечение больных детей, а она «дарит жизнь» детям, собирая деньги по каналам телевидения, почему церковь активно вмешивается в политику, в светскую жизнь людей, все больше становясь «идеологическим» отделом Кремля. Моя жена на эти вопросы отвечает просто: «Почему, почему, да по кочану». У меня же на них ответа нет, как на них не дает ответа ни Президент на прямых линиях, ни Премьер на встречах с людьми, кроме как «денег нет, но вы держитесь», ни Патриарх.

Долларовые миллиардеры не платят в полном объеме налоги, имеют частные самолеты и яхты, строят за границей дома, дорогие усадьбы и виллы, покупают и ездят на дорогих машинах. Этому соблазну подвержены и священники. Православные чиновники с крестами на груди «пилят» бюджет, учат своих детей за границей, берут взятки и не перестают воровать.

Про русское христианство есть хороший анекдот: «Троица решает, где провести отпуск. Бог Отец говорит: «Надо, наверное, посетить Израиль — все-таки избранный мною народ». Святой Дух говорит: «Надо, наверное, в Европу — там зажрались». А Христос говорит: «А я, пожалуй, в Россию. Кажется мне, что я никогда там не был». Христианство в России по-настоящему еще не освоено. Не об этом ли говорит накал страстей по случаю выхода фильма режиссера Алексея Учителя «Матильда»? Создается впечатление, что даже среди депутатов есть немало таких, которые при случае легко расстаются со своей «религиозностью» и с такой же легкостью ее приобретают. Хотелось бы понять, что движет депутатом, бывшим прокурором Крыма, симпатичной барышней Н. В. Поклонской, которая всю жизнь воспитывалась в советских учреждениях — детском саду, школе, вузе, госорганах, и вот на тебе — истово, самозабвенно верующая. Не верится. Все это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Хороши в России русские сказки… Они про везение и миг удачи. Про ожидание чудесной помощи. Лежа на печи, иметь все. Чтобы печь сама блины пекла, а золотая рыбка все желания исполняла. Хочу царевну прекрасную. И хочу жить в царстве ином — с молочными реками и кисельными берегами. Душа трудится и страдает, а дело мало движется, потому что на него сил уже не хватает. Дело стоит. Загадочная русская душа. Поговорить любим на кухне. Главная профессия — зритель. Здесь Обломовых все еще больше, чем Штольцев по Гончарову — деятельных, проворных.

В Германии я встречался с фермерами, которые работали с раннего утра до позднего вечера, один из них показывал мне свои ладони, все в мозолях и в окровавленных волдырях. На предприятии, где я работал на проходной, автоматически фиксировалось время прихода на работу и время ухода с работы. В Хабаровске же я наблюдал картину, когда на авиационном предприятии после гудка о начале работы за воротами еще стояла толпа опоздавших. Мы постоянно верим в чудо — то в золотую рыбку, то в Бога, то в Трампа. А чудо — в работе, напряженной, упорной, до пота. Как говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Не так давно я побывал в Курганской областной научной библиотеке имени А. К. Югова на замечательном вечере, посвященном дню рождения Владимира Высоцкого, где одна из ведущих проникновенно читала его строки:

Я не люблю себя, когда я трушу,

Обидно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в нее плюют.

Это я вспомнил по поводу дискуссии Поклонской с Учителем. И далее:

Я не люблю, когда наполовину

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

О выстрелах в упор у меня особые восприятия, особые эмоции и воспоминания.

Не могу не вспомнить моего прекрасного наставника полковника В. И. Янова (называл меня Кольцовым), руководителя курсов переподготовки офицеров запаса при Новосибирском военно-политическом училище, которое я окончил, получив звание капитана.

По окончании курсов на пикнике для нас, выпускников из Сибири, Казахстана и Средней Азии, он так проникновенно исполнил русский романс «Гори, гори, моя звезда», что у многих выступили слезы на глазах. По одной из версий, о которой поведал нам полковник Янов, этот романс пел адмирал Александр Колчак, когда его под Иркутском вели на расстрел — в честь своей любимой жены, которая разделила с ним его судьбу. Он отверг предложение завязать глаза, сам командовал своим расстрелом и даже подарил командиру расстрела, сотруднику ВЧК, свой личный портсигар. Какое благородство, какой достойный пример для подражания, когда честь и принципы, которые он отстаивал, были для него дороже жизни!

Будучи призванным в армию в 1965 году, я, как бывший комсомольский работник, попал в политотдел сначала дивизии в Серышево, затем корпуса дальней авиации в Благовещенске Амурской области. Как-то готовясь к выступлению, кажется, на митинге, который проводил Амурский обком комсомола в связи с провокациями, устраивавшимися китайцами из соседнего города Хейхэ на берегу Амура, я натолкнулся в архиве политотдела на стенографические отчеты XVII и XVIII съездов ВКП (б). Ужаснулся, когда узнал, что более 80% членов ЦК в период с 1934 по 1939 годы были репрессированы. Перед войной (известно из открытых данных) был расстрелян почти весь командный состав Красной армии — три маршала, три командарма I ранга, все десять командармов II ранга, сотни командиров дивизий и частей. Мне представилась участь отца, политработника, который в день начала войны, 22 июня, оказался в Киеве и в письме восхищался его каштанами и красотой.

В свободные вечера мне удавалось попасть на лекции в народном университете, которые читал известный правозащитник кандидат философских наук А. В. Дьяков, преподаватель Благовещенского пединститута. Я был в шоке: все лекции по марксистско-ленинской философии у него сводились к патологической неприязни к личности Сталина. Особенно в связи с просчетами, несмотря на победу, связанными с началом войны. Оказалось, что только под Киевом, где пропал без вести в августе 1941 года мой отец, погибло около шестисот тысяч человек. Наши потери в войне благодаря человеку, ни одного дня не служившему даже солдатом в армии, были несоизмеримо выше немецких, благосостояние людей Советского Союза и Германии, которая потерпела сокрушительное поражение в войне, уже тогда было несопоставимо и связано с гибелью целого поколения. А что творилось со свободой слова! Каким унижениям была подвержена творческая интеллигенция. А участь ученых! В годы культа личности Сталина умерли от травли Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Бродский. Был расстрелян Гумилев, повесились Цветаева и Есенин, застрелился Маяковский. Николай Иванович Вавилов умер от дистрофии в Саратовской тюрьме в начале сороковых годов. Он перенес более двухсот допросов, которые велись в основном в ночное время. Его сгноили на основании сфабрикованного дела. И когда в восьмидесятых годах в магазинах не оказалось молока и хлеба — это была плата за то, что многие выдающиеся российские ученые были уничтожены физически. Вспомнилось, как писал Евгений Евтушенко про тетю Глашу, которая шла из коммунизма сгорбленно, с авоською пустой. Она напоминала мне мою маму, которой приходилось по ночам вязать варежки и продавать их на рынке.

Как не парадоксально, но Германия после войны прошла настоящий путь очищения. Она запретила нацистскую партию, объявила нацизм вне закона, в школах и вузах в настоящее время преподают без прикрас историю ее падения и причины. Это отнюдь не делает молодое поколение неполноценным, наоборот, это действует как прививка от чумы. Мы же все еще стараемся всячески отретушировать наше прошлое.

В стране до сих пор не воздвигнут памятник жертвам коммунистического режима, нет и музеев жертвам Холокоста, как в Иерусалиме и Берлине. А социологические опросы, проведенные в последнее время, рисуют страшную картину: около 60% опрошенных считают Сталина великим государственным деятелем, его исподволь опять начинают вытаскивать на поверхность, хотя хорошо известно, что источником террора был лично он сам. Как тут не вспомнить Н. В. Гоголя: «Русь, куда несешься ты? Дай ответ! Не дает ответа!»

Известно, что уже на первом концентрационном лагере в Соловках, построенном еще в двадцатые годы прошлого столетия, красовался лозунг: «Железной рукой загоним человечество к счастью». Вдохновители и организаторы его не осознавали, что в клетке человек несчастен, что соловей и вовсе там петь не может, а счастье, на мой взгляд, это простые, банальные вещи, когда человек свободен, когда у него есть семья, есть работа, которая приносит достойный заработок, когда он здоров и радуется жизни, когда у него есть друзья и вместе им хорошо и комфортно, когда он сам хороший человек и в его окружении живут такие же хорошие люди, когда он работает не только на свое родное государство, но и на самого себя.

Мне нравится Курган. Не только тем, что в названии города органически сочетаются звуки моей фамилии, но и тем, что здесь бережно сохраняется историческая память. Необычна центральная площадь, особенно в новогодние дни, торжественен мемориальный комплекс «Вечный огонь», у подножия которого всегда лежат венки и свежие гвоздики. Наряден Центральный парк, где под уютными навесами собираются любители шахмат, на обновленной привокзальной площади величественно возвышается памятник основателю города Ерофею Невежину. Город на глазах — особенно в последнее время — становится чище и красивее.

Впервые шествие «Бессмертного полка» я наблюдал со стороны, будучи в гостях в Кургане. Был просто потрясен. Теперь уже два года, в 2016-м и 2017-м, я с портретом отца в его рядах вместе с сыном, снохой и внуком. Надеюсь, что эта традиция будет продолжена и в дальнейшем.

Связь поколений. Память о прошлом. Незабываемые страницы прошлого.

Мне запали в душу строки, произнесенные кем-то на митинге:

Мы помним, чтим поклоном низким

Всех, кто войну не пережил.

И тех, ушедших в обелиски,

И тех, кто вовсе без могил.

Когда я был в Украине, все мои попытки найти следы без вести пропавшего отца в начале войны под Киевом не увенчались успехом. А сейчас и вовсе обезумевшие власти сносят всё, что с ней связано, пытаются превратить украинский народ в манкуртов. Мне приходилось работать с многими украинцами — председателем облисполкома Моисеенко, секретарем обкома партии Зубом, секретарями райкомов партии Петренко, Шевченко, Коваленко, политработниками Кириенко, Игнатенко, Воловиком, журналистами Лысенко, Марченко и другими. О них у меня остались самые приятные воспоминания. Что же произошло, случилось с «Украиной милой», которую так красочно воспел великий украинский гуманист Тарас Григорьевич Шевченко?!

Я всегда хотел знать о прошлом правду, всегда хотел дойти, как писал Пастернак, «до сущности протекших дней, до их причины, до основания, до корней, до сердцевины». Для меня эта сущность выражалась в судьбах моих родственников, моих родителей. Мне же удавалось в целом благополучно и, можно даже сказать успешно, преодолевать все невзгоды на своем пути. Но «чтоб не смущаться виновато, не быть у прошлого в долгу», я пишу эти строки, осознавая, что жизнь моего отца, моей мамы, многих моих родственников и знакомых могла сложиться далеко не так, как сложилась. Ведь столько разрушилось, сломалось судеб, рухнуло надежд, погибло стремлений!

Многие считают, что прошлое — это что-то завершившееся, устоявшееся, окаменевшее. А на самом деле — это наша постоянная жгучая боль. Прошлое всегда с нами и всё, что мы собой представляем, всё, что мы имеем, исходит из прошлого. Мы его творения и мы живём погружённые в него. Не понимать этого и не ощущать прошлое значит, не понимать настоящее. В чем же наш долг перед прошлым? Конечно же, в правде о том, что ушло безвозвратно, но подарило нам то, что мы имеем, а нашим детям и внукам — будущее.

Реальная жизнь не соткана из пышных роз. она полна противоположностей: день сменяется ночью, рождение — смертью, счастье — горем, добро — злом. Нельзя быть уверенным в победе одного над другим, что добро осилит зло, а радость превзойдет боль. Жизнь как поле битвы. Так всегда было и будет, а если нет — жизнь прекратится.

Припоминается легенда о глупой птице Фениксе, которая каждые несколько сотен лет сжигала себя на костре и снова возрождалась. Люди похожи на эту птицу, но обладают одним преимуществом: они знают, какие глупости совершают. Каждое новое поколение, к счастью, оставляет нам людей, которые помнят об ошибках человечества, чтобы не совершать их впредь.

Казахи говорят, что нельзя идти вперед с повернутой головой назад. А что делать, если мы все в долгу у прошлого, прошлое прочно сидит в нас, не дает покоя.

В одном из своих Соловецких писем священник Павел Флоренский заметил: «Прошлое не прошло, а сохраняется и пребывает вечно, но мы его забываем и отходим от него, а потом при обстоятельствах оно снова открывается, как вечное настоящее».

Прав священник. Прошлое — наше настоящее и, даст Бог, свет для будущего.

Артур Круг

г. Курган, август 2017 года

Приложения