Трюкачи и публика

Глава 1

В 110 г. до н.э. наглый царь варваров Югурта, будучи на допросе в Риме, сказал: «Продажный город скоро погибнет, если найдёт покупателя!» Откупившись от всех обвинений, Югурта благополучно покинул Рим, а война с ним, которая вскоре разразилась, вошла в историю как одна из самых позорных для римлян. Римской армии, в частности, пришлось пройти под ярмом.

С тех пор западный Рим только и делает, что спотыкается и погибает… в авангарде бескомпромиссных дискуссий о судьбах человечества, а остальное человечество почтительно следует за Западом.

Распад СССР и стагнация постсоветской России являются видимыми следами процесса совершенно иного рода.

У нас не только публика в зале безмолвствует, но и трюкачи на сцене по ходу действия не произносят ни одного живого слова, и остаётся только догадываться, грянут ли в финале аплодисменты или кого-то здорово побьют.

Психоистория исходит из того (и этим отличается от других концепций истории), что видимые различия в общественных отношениях (в политике, экономике, технологиях и культуре) являются следствием трудноуловимых процессов мышления.

Центральное место в данной концепции развития отводится психоисторическим аттракторам, состоящим из групп когерентных и конфликтных психотипов Юнга и представляющим собой распределённые мыслящие сети. Слово «распределённый» здесь означает, что функции Юнга (логика, сенсорика, этика, интуиция) распределены между индивидами, каждому из которых доступна лишь часть функций мышления, но не всё мышление.

В мыслящей сети в одном случае интровертов может быть 15%, а экстравертов 85%; логиков – 6%, а этиков – 80% и так далее, а другой аттрактор может иметь совершенно иное соотношение функций Юнга. Эти различия и будут сообщать аттракторам разные способности коллективного мышления.

Психоисторическая структура Запада генерирует процесс постоянного перемешивания проектных идей, их критики, отвержения и принятия новых идей.

Русская же история представляет собой не движение проекта, для чего потребовалась бы постоянная его критика, а удержание чувства, чему более способствует отказ от всякой критики и даже простого осмысления того, что именно мы чувствуем.

Однородность чувствования обеспечивается господством силы и подчинением этой силе или, в психоисторической терминологии, господством сенсорного психотипа и подчинением сенсорике со стороны этического психотипа.

С точки зрения рациональной западной парадигмы, построенной на причинах и следствиях, и требующей планирования каждого следующего шага, такой аттрактор, движущийся по наитию, был бы невозможен.

Такие оценки западными людьми действительно высказывались. Например, знаменитый деятель петровской эпохи и начала «бабьего царства» Христофор Антонович Миних утверждал, что «Россия управляется непосредственно Господом Богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует».

Насчёт бога Христофор Антонович, возможно, поторопился, если только не считать богом мыслящий аттрактор, состоящий из всех мыслей, в отличие от мыслей людей, у каждого из которых есть некоторые мысли, но не все.

Русский аттрактор помещает частные мысли в общее чувствование, которому должно подчиняться обаяние силы среди бессилия. Исторически мы знаем две такие чувственные парадигмы: единство во Христе и единство в Коммунизме.

Единство во Христе было очень обижено крепостным правом, что толкало аттрактор в сторону избавления от крепостного права, так как оно мешало однородности переживания первой чувственной парадигмы. Когда же избавление от древнего греха свершилось, модернизация России по западным правилам породила ещё большие разрывы между чувствованием и действительностью.

Удержание единства чувств потребовало перехода к новой, коммунистической теологии. В СССР впервые были достигнуты организационные формы господства сакрального чувства, в том числе, и над силой. Силовые тенденции аттрактора уже не были предоставлены сами себе, а подчинялись идеологическому контролю. Однако, коммунистическая теология – недостроенная, менее взрослая в сравнении с христианством, и, в то же время, потенциально более сложная, требовала критического подхода для своего успешного применения. Эта теология была помещена в аттрактор, который мог лишь оберегать её догматику, но не обладал необходимыми способностями для её критики и усовершенствования.

В итоге мы в СССР получили слишком узкий взгляд на коммунистическое государство и коммунистическую личность, недостаточный для решения даже относительно несложных задач.

Ограниченность всеобщего чувствования проявилась, например, при обсуждении вопроса о роли Сталина в советской истории.

В первом издании книги Р.Г. Пихоя «СССР: история власти. 1945–1991» есть большой пассаж, характеризующий споры вокруг личности Сталина на самом верху власти, в Политбюро.

«Его (Сталина) могила у Кремлёвской стены долгое время была единственной в ряду могил партийных вождей, не снабжённой памятником-бюстом. 17 декабря 1969 года в перерыве во время сессии Верховного Совета СССР среди членов Политбюро неожиданно возник разговор о приближавшемся 90-летии со дня рождения И.В. Сталина.

Поводом для него стал вопрос: публиковать ли в «Правде» статью о Сталине? Вскоре этот разговор перерос в спор, причём спор принципиальный. Поэтому он и был записан и оформлен в виде «рабочей записи» Политбюро.

Брежнев задал вопрос: нужно ли вообще публиковать статью?

Главный идеолог страны М.А. Суслов настаивал на публикации. «Я считаю, – говорил Суслов, – что такую статью ждут в стране вообще, не говоря о том, что в Грузии особенно ждут. …Я думаю, что нас правильно поймут все, в том числе и интеллигенция, о которой здесь некоторые товарищи упоминали. Неправильно могут понять Солженицын и ему подобные, а здоровая часть интеллигенции (а её большинство) поймёт правильно».

Против выступил Н.В. Подгорный. Он напомнил членам Политбюро, что каждый из них, в том числе и Суслов, когда-то выступали против культа личности. «Я не думаю, что надо как-то отмечать 90-летие со дня рождения Сталина. Если выступать со статьёй в газете, то надо писать, кто погиб и сколько погибло от его рук. На мой взгляд, этого делать не нужно, а не делать – это будет неправильно. …Никто нас не тянет, чтобы мы выступали со статьёй, никто не просит. Нас значительная часть интеллигенции не поймёт. И мне кажется, кроме вреда, ничего эта статья не принесёт».

Против издания статьи был А.Я. Пельше. «Нанёс он вреда очень много, и боль эта чувствуется до сих пор. Это поколение ведь ещё живо у нас. 90 лет – это ничего особенного, ничего нового не произошло. Может быть, и не надо широкой статьи. Может быть, какую-то заметку дать». О возможном вреде статьи о Сталине в «Правде» заявил Б.Н. Пономарёв.

Однако на Подгорного напал его преемник на посту первого секретаря компартии Украины – П.Е. Шелест. «Я, может быть, выскажу свою точку зрения, несколько противоположную Николаю Викторовичу, причём выскажу её однозначно. Мне кажется, статья нужна… Мне кажется, статью небольшую, правильную, с положительным и отрицательным, нужно дать. И большинство наших людей, в том числе и интеллигенция, поймут нас правильно: тем более, надо учитывать, что за последние годы в мемуарах наших маршалов, генералов много понаписано о Сталине…»

Подгорный: «Тогда надо писать, если говоришь об истории, сколько им было уничтожено людей».

Шелест: «Дело не в том, чтобы называть цифры, но надо сказать, что у него были ошибки в том духе, как сказано в решениях ЦК. А война? Строительство социализма под руководством Сталина? Это же всему миру известно. Я думаю, что надо дать статью. Другое дело, что, может быть, над этим текстом надо ещё поработать».

Шелеста поддержал К.Т. Мазуров. «Мне кажется, что опубликование статьи больше пользы принесёт, чем умалчивание этого факта. Статья должна быть небольшой, но правильной. …Как же нам бороться за чистоту марксизма-ленинизма, если нам не писать о том, что было в истории?

Мне кажется, более того, что надо подумать о том, чтобы поставить бюст на могиле Сталина. Я вам скажу, как реагировал т. Гусак (первый секретарь компартии Чехословакии) на этот факт, когда мы подошли с ним во время посещения Мавзолея к могиле Сталина. Он спросил, а почему нет бюста? Я ответил, что мы вначале не поставили, а потом как-то к этому вопросу не возвращались. Он говорит: по-моему, это неправильно. Надо было поставить бюст. Вот вам точка зрения т. Гусака, который был в своё время, безусловно, обижен Сталиным. Да, по-моему, и любой здравый человек рассудил бы так».

Более осторожную позицию занял А.П. Кириленко. Он высказался за публикацию статьи, но отметил, что «настроения есть разные и трудно сказать, кто и сколько «за» и «против». Он же предупредил, что нет такой партии в Европе, которая будет аплодировать такого рода статье».

Дискуссия в Политбюро, участники которой спустя более двадцати лет после смерти Сталина не знали, уместен ли памятник на его могиле, не навредит ли их политике упоминание его имени, была прямым следствием неспособности аттрактора справиться с чувствованием единства в коммунизме.

И, прежде всего, без ответа оставались важнейшие вопросы: что такое советская истина? Кого можно считать истинно советским человеком?

Какое у нас государство, рабочее, рабоче-крестьянское, бюрократическое, нэпманское, общенародное? Как относиться к дискуссиям, в частности, внутри партии, допустимы ли фракции или создание по инициативе масс новых партий, каковы параметры советской культуры (являлись ли, например, произведения ещё советского на момент дискуссии о Сталине писателя Солженицына её частью?), иностранные коммунисты (итальянские, югославские, китайские) это тоже «наши» люди или нет, допустимы ли браки и внебрачные сексуальные связи советских людей с иностранцами, – великое множество, казалось бы, частных вопросов упиралось в нерешённый вопрос о советской истине.

Без эталона истины не могло быть истинных управленческих мыслей. Люди, от которых можно было бы ожидать таких мыслей, и которых ныне принято называть «элитой», в СССР превратились в лишённую способности думать машину для голосований.

Д.Т. Шепилов, входивший в число высших руководителей СССР, писал в своих мемуарах, что главная проблема СССР лежала не в области экономики.

«За 8 лет моего пребывания в депутатах Верховного Совета СССР не было ни единого случая, чтобы какой-либо депутат по какому-либо вопросу даже в стадии обсуждения высказался отрицательно по проекту, а тем более проголосовал бы против или хотя бы воздержался от голосования. Не было такого случая ни до меня, ни после меня. А если бы такой случай произошёл, если бы по проекту, внесённому на сессию Сталиным, Хрущёвым или любым другим руководителем кто-то из депутатов высказался или проголосовал против или даже воздержался при голосовании, то он был бы объявлен антипартийным человеком или душевнобольным. Поэтому с таким неизменным и абсолютным единодушием обсуждаются и решаются на сессиях все вопросы.

В свободное от заседаний время депутатов хорошо и бесплатно кормят. На время сессий обычно организуется выставка промтоваров или открывается магазин, где депутаты могут приобрести дефицитные вещи: шерстяные кофты, обувь, продукты и пр. По вечерам депутатов водят на спектакли.

На пятый или шестой день сессии без каких-либо обсуждений, вопросов, персональных отводов, единогласно утверждаются все указы, принятые между сессиями, а на первых сессиях после выборов открытым голосованием избирается Президиум Верховного Совета СССР и утверждается правительство – Совет Министров СССР.

Нагруженные покупками, депутаты разъезжаются по домам до следующего года».

В конце концов доголосовались и до роспуска СССР. Вспомним слова Миниха: «Невозможно представить, как это государство до сих пор существует».

С аналитической точки зрения глупо обижаться, что у нас именно такая история, и желать себе более «прямой» истории. Однако, русский аттрактор всегда спрямлял свой образ ради безмятежности чувствования, ведь ничто так не мешает чувству, как попытка его анализа. На тех, кто анализирует и критикует их, русские люди всегда смотрели косо.

Дотошные исследования ранних признаков болезни нас никогда не интересовали, поэтому, когда наш аттрактор – в действительности не прямой, не идеальный, скрывающий в себе бездны, светлые или тёмные, – оказывался перед кризисом, он всегда оказывался в такой ситуации внезапно. Как если бы пышущий здоровьем человек без видимой причины в следующий момент превращался в калеку.

Мы прошли через два таких кризиса по числу двух крушений чувственных парадигм, заимствованных у Запада. Эти заимствования аттрактор скрывал от себя тем способом, что объявлял заимствование «собственной верой». При этом собственная вера освобождалась от её противоречивых, спорных, дискуссионных элементов, объявлявшихся «западничеством», будь то послания томистов и реформаторов, или социал-демократов, или еврокоммунистов. Затем, сбрасывая опостылевшую, изъеденную ересями чувственную оболочку, российский аттрактор каждый раз обнаруживал, что оригинальных способов «единомыслия» в нём и не было вовсе.

Некоторые мои друзья шутят: «Стоит тебе про что-то написать, и оно непременно произойдет. Не иначе как наверху тебя читают».

Конечно, это не так. Но этому тексту уже 6 лет, и трудно отделаться от мысли, что все свои силы аттрактор пытается поместить в некую согласованную со всеми ведомствами коробку чувствования, которая бы устроила всех. Но на деле не устраивает никого.

И так было всегда.