Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Пролог

Михаил Зыгарь

«Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз»

-

1

Разрушение Советского Союза — это, наверное, первое важное событие в моей жизни. Именно оно во многом сформировало меня.

Я был советским ребенком. СССР с его культурой и мифологией был моей вселенной. Мне было четыре года, когда началась перестройка. Мне было десять, когда Советский Союз распался. Мне кажется, за это время я и понял, как устроен этот мир и что представляют собой люди в нем.

Распад СССР не был для меня болезненным, но я очень внимательно следил за изменениями, которые происходили с моей страной.

«Моя страна самая прекрасная, потому что она моя». Так думают очень многие дети в мире. Но должны ли люди менять эту установку, когда они вырастают? Всю свою жизнь я наблюдаю людей, которые отказываются считать иначе, которые бьются за право говорить, что их страна самая великая.

Но мне было нетрудно расстаться с этим мифом. Потому что уже ребенком я услышал противоположное: что моя страна самая плохая, она воплощение зла. Я с удивлением обнаружил, что на нашей планете есть огромное количество людей, которые считают, что я живу на темной стороне Земли, а они — на светлой. Этого открытия мне было достаточно, чтобы понять, насколько ошибочны оба мифа.

Удивительно, но с шести лет мои ценности совершенно не поменялись. Я и сейчас уверен, что нет стран великих и невеликих, нет светлых и темных. Ничто не может быть безгрешным и совершенным лишь потому, что оно твое.

Еще в детстве я стал думать, что всё гораздо сложнее. Что человечество делится не просто на две половины, каждая из которых считает себя хорошей, а вторую половину — плохой. Оно делится на огромное количество маленьких частей. И в пределах этих сообществ количество мифов и заблуждений безгранично.

Например, некоторые люди всерьез считают, что какие-то нации лучше других. Или, например, полагают, что у наций могут быть судьбы и черты характера. Мне было шесть, когда в школе мне сообщили, что именно русский народ приведет весь мир в светлое будущее, к коммунизму, потому что так говорил Ленин. Но уже в десять лет я услышал, что русский народ — это народ-богоносец, потому что так писал Достоевский.

«Но ведь все народы видят себя особенными, избранными, а всех остальных считают хуже себя, правда?» — задавался я вопросом. Вокруг меня были армяне и азербайджанцы, некоторые из которых ненавидели друг друга, а другие, наоборот, любили. А еще были русские и евреи. А еще украинцы. А еще литовцы. К десяти годам я еще не видел ни одного живого американца или китайца, но подозревал, что и они считают себя самыми-самыми.

К десяти годам я уже уяснил, что любые национальные стереотипы — это чушь.

Потом я читал в книгах, что Россия — это страна, которая показывает всему миру, как жить не нужно. Это написал в XIX веке русский философ Чаадаев. А еще в газетах писали, что русские — нация рабов, что им нужен царь и они обречены жить при диктатуре.

«Ну хорошо. Если у каждого народа есть своя судьба и предрасположенность к свободе или тирании, то как же быть с корейцами?» — спрашивал себя десятилетний я. Неужели северные корейцы по природе своей любят диктатуру, а южные корейцы — демократию? Неужели это бог их так поделил — по 38-й параллели?» Нет, все это сделали люди.

Но самым важным открытием для меня-ребенка стал вопрос «В чем смысл жизни?» — и понимание, что именно ответ на него все определяет в судьбе человека.

В СССР было положено считать, что смысл жизни — в служении. Государству, коммунистической партии, светлому будущему. «Общественное выше личного» — это был девиз советских пионеров. Потому нам, детям, все время приводили в пример пионеров-героев, которые «отдали жизнь за родину». То есть погибнуть на войне — вот он, высший идеал, в этом истинный смысл жизни.

Но еще не став пионером, я узнал, что есть и другой мир, в котором человек — высшая ценность. И человек там вовсе не обязан служить своему правительству (своей родине, своему народу). А государство там существует для человека, а не наоборот.

«Если бы каждый человек на своем клочке земли сделал все, что он может, то как бы прекрасна была наша Земля…» — эта цитата из Чехова почему-то была напечатана на каждом школьном дневнике в Советском Союзе, когда я пошел в первый класс. Я не был уверен, что имел в виду Чехов, но мне казалось, что эта его мысль явно противоречит идее долга, служения и самопожертвования.

Будучи школьником, я с интересом изучал, какие разные смыслы жизни придумывало человечество в течение своей истории. Церковь, например, много веков учила, что смысл жизни — подготовиться к смерти, потому что в этой жизни ничего хорошего все равно нет, а все самое интересное ждет в загробном мире.

Это довольно стандартная схема, которая встречалась во многих странах в течение многих веков, — жить ради того, чтобы однажды умереть ради чего-то. Дальше предлагаются варианты: за веру, за царя или за отечество.

А в эпоху Просвещения человечество придумало другой смысл: жить ради того, чтобы жить. Томас Джефферсон даже изобрел такую формулу: «жизнь, свобода и стремление к счастью».

Я был подростком, когда меня всерьез взволновал этот вопрос: а к чему надо на самом деле стремиться — к счастью или к смерти?

Мне кажется, весь Советский Союз был в тот момент опьянен этим вопросом. После 70 лет жизни ради смерти советское общество вдруг узнало, что возможен другой путь. И это произвело психологическую революцию. Чувство долга было забыто, люди захотели жить сегодняшним днем, наслаждаться моментом, испытывать счастье.

В детстве, наверное, проще всего задавать самые сложные вопросы. Поэтому я спрашивал себя: а правильно ли жить ради счастья?

«Жизнь дается всего один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы» — эту цитату все советские школьники знали наизусть. Ее автор — советский писатель Николай Островский, мальчик, который в 14 лет оказался на фронте Гражданской войны, в 16 был тяжело ранен, в 18 парализован, а в 32 умер. Его роман «Как закалялась сталь» входил в обязательную программу чтения для всех детей в Советском Союзе, а в 1991-м был забыт.

«Не аморально ли стремиться к счастью? Не будет ли такая жизнь «бесцельно прожитыми годами»?» — спрашивал я себя.

Эту книгу я писал последние шесть лет — столько же, сколько длилась перестройка. И столько же распадался Советский Союз, и столько же шло мое взросление. Для книги я взял несколько сотен интервью у людей самых разных поколений.

Я также хотел убедиться, что многие мифы, в которые верят сегодняшние россияне, украинцы, европейцы, американцы, китайцы, существовали не «испокон веку». Они возникли всего несколько десятилетий назад, хотя и выглядят вечными и незыблемыми.

За то время, пока я писал эту книгу, мир опять очень сильно изменился. Сама история распада Советского Союза трансформировалась: победители и проигравшие поменялись местами. Из сегодняшнего дня кажется, что победителями были совсем не демократы, Горбачёв вовсе не сумел предотвратить кровавую гражданскую войну, а советские консерваторы выглядят триумфаторами.

Но не только Россия и бывшие республики СССР выглядят иначе — весь мир стал другим. Еще недавно казалось, что холодная война закончилась. А выяснилось, что человечество не может отпустить ее. Оно так и не поверило в ее завершение. Оказывается, что жить в условиях холодной войны намного проще.

Но я написал эту книгу вовсе не о политике. Она о людях: о злодеях и жертвах, о героях и бюрократах, о поэтах и солдатах. Эта книга о психологии людей в переломные моменты — о тех, кто верит в жизнь ради смерти, и о тех, кто живет ради счастья. О людях, которые считают, что у Земли есть две стороны: темная и светлая. И о тех, кто знает, что это совсем не так.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НЕСОСТОЯВШИЕСЯ ГЕРОИ

Мой отец родился в один день с Путиным, в одном городе, Ленинграде. А еще он тоже ходил в секцию по дзюдо.

Мой отец никогда не рассказывал мне про свое детство. И я догадываюсь почему.

Многие его родственники умерли в блокаду — например, все его дяди и тети, братья и сестры его отца, моего деда. Что происходило в Ленинграде, когда война закончилась? Как ощущали себя люди, когда вернулась мирная жизнь? Об этом не принято говорить вслух. Но у меня есть ощущение, что они очень много пили. В Советском Союзе вообще было принято заглушать алкоголем любую душевную боль, но в Ленинграде особенно.

Мой отец в детстве сильно болел: у него был ревматизм. Но он хорошо учился, и однажды преподавательница математики забрала его к себе домой. Насовсем. Жить. Я могу только догадываться, чтó в это время делали его родители, мои бабушка и дедушка. Подозреваю, что они были в запое. Но мой отец целыми днями решал задачи по математике. А еще он начал ходить в секцию по дзюдо и через несколько лет стал мастером спорта.

В старших классах он выиграл сначала городскую, а потом всесоюзную олимпиаду по математике. Его учительница математики, Элеонора Эмильевна, очень им гордилась и говорила, что у него большое будущее в науке. А потом к ним в школу пришли вербовщики из органов. Они сказали моему отцу, что его могут без экзаменов принять в Высшую школу КГБ — и тогда он станет дешифровщиком.

Мой отец, наверное, помучился с выбором: на одной чаше весов была перспектива стать великим ученым, на другой — минимум нагрузки, гарантированное поступление в университет, стабильная и хорошо оплачиваемая работа, и это при минимуме усилий с его стороны. И он согласился — просто потому, что так было проще. Не надо было напрягаться и готовиться к экзаменам в университет.

Я не знаю, как отреагировала Элеонора Эмильевна. Про это он тоже никогда не рассказывал.

Обратный отсчет

12 апреля 1961 года в Советском Союзе начинается обратный отсчет: «Десять, девять, восемь, семь…» В этот день из казахстанской степи в космос летит первый человек в истории — советский космонавт Юрий Гагарин.

А еще в СССР стартует другой обратный отсчет: до распада Советского Союза остается 30 лет. Кто мог бы предположить, что всего три десятилетия разделят эти два момента: пик развития советской империи и ее гибель. Оба эти события пришлись на жизнь одного поколения.

Гагарину 27 лет, он на 11 лет младше государства, в котором родился. Он проводит на орбите меньше двух часов.

Гагарин делает только один виток вокруг Земли — и это все благодаря Белке, одной из двух собак, которых СССР запустил в космос в августе 1960-го. Белка и Стрелка (а также 12 мышей и несколько сот мушек-дрозофил) стали первыми живыми существами, совершившими орбитальный полет и вернувшимися обратно. Они сделали 17 витков вокруг Земли, но на четвертом витке у Белки начались судороги, ее рвало, поэтому глава советской космической программы Сергей Королёв и другие руководители решили не рисковать и нагружать первого человека в космосе по минимуму.

При приземлении Гагарина срабатывает катапультирование, и он спускается на землю на парашюте. Но этот факт решают скрыть: советская пропаганда будет уверять, что Гагарин приземлился, сидя в своем космическом корабле. Это станет началом новой советской мифологии.

После возвращения Гагарина везут в штаб авиабазы в Энгельсе. И там он больше часа ждет, когда его соединят с советским лидером Никитой Хрущёвым. В центре Москвы, вокруг Кремля, в этот момент разгорается стихийное празднование — многие думают, что Гагарин приземлился прямо на Красной площади. Огромное скопление людей не хочет расходиться, любого человека в толпе, которого зовут Юра, подхватывают на руки и качают.

Для многих героев этой книги — и еще для миллионов жителей Советского Союза — полет человека в космос станет одним из самых ярких и счастливых воспоминаний в жизни. «Боже, как мы ликовали!» — будет вспоминать Раиса Горбачёва. Ей в тот момент 29 лет, она живет в Ставрополе и пытается писать диссертацию.

«Что творилось на улицах Москвы… Никем не организованная миллионная лавина людей ощущала себя как в первый день победы в 45-м, распрямившимися, гордыми, великими», — пишет поэт Евгений Евтушенко, ему в этот момент 28 лет. Действительно, для многих жителей СССР это второй по-настоящему счастливый день в жизни — после того дня, когда закончилась война.

На самом деле Евтушенко знает обо всем только по рассказам — в это время он, как и его друг, молодой поэт Андрей Вознесенский, находится в Америке. Они в турпоездке вместе с группой советских литераторов. Для большинства граждан СССР поездка в США — это такое же малореальное событие, как и полет в космос. В тот день Андрей и Евгений знакомятся в Канзас-Сити с двумя красивыми девушками и сбегают от официальной советской делегации в Сан-Франциско. Но все настолько потрясены моментом, что юных поэтов даже не накажут.

Узнав о том, что русские отправили

«Народ Соединенных Штатов разделяет удовлетворение народа Советского Союза в связи с благополучным полетом астронавта, представляющим собой первое проникновение человека в космос, — пишет президент Джон Кеннеди. — Мы поздравляем вас и советских ученых и инженеров, сделавших это достижение возможным».

Но на самом деле даже в Советском Союзе счастливы не все.

Александру Солженицыну 42 года, он работает учителем физики и астрономии в школе номер два в Рязани. Он отсидел в ГУЛАГе, освобожден и реабилитирован, уже написал несколько рассказов, но понимает, что никогда не сможет их опубликовать. Он далек от того, чтобы гордиться полетом в космос, считая, что это «ненужное космическое хвастовство при разорении и бедности дома».

Поэт Наум Коржавин, который недавно вернулся из ссылки в том самом Казахстане, откуда полетел в космос Гагарин, пишет такие строки:

Мне жаль вас, майор Гагарин,Исполнивший долг майора.Мне жаль… Вы хороший парень,Но вы испортитесь скоро.От этого лишнего шума,От этой сыгранной встречи,Вы сами начнете думать,Что вы совершили нечто… Гремите ж вовсю, орудья!Радость сия велика есть:В Космос выносят людиИх победивший хаос.

Коржавин ошибается. Гагарин не испортится. Нет, он, конечно, быстро потеряет свою лучезарную невинную улыбку, устанет от почестей и обожания, начнет выпивать и располнеет. Но он никогда не станет подлецом, не будет послушным орудием в руках властей.

27-летний Гагарин, наверное, первый герой нового поколения. Он символ новой мирной жизни.

Как и остальные члены первого отряда космонавтов, Гагарин был отобран для участия в испытаниях всего за 13 месяцев до старта. Критерии, сформулированные Королёвым, выглядели так: летчик, не старше 35 лет, не выше 175 сантиметров и не тяжелее 75 килограммов.

Почему из 20 претендентов главный конструктор Сергей Королёв выбрал именно Гагарина? Неясно. Он не был бесспорно лучшим почти ни в одной из дисциплин — разве что лучше всех играл в баскетбол. Но это, очевидно, совсем неважный показатель.

Когда главный конструктор проводил экскурсию членам первого отряда, он предложил им посидеть в корабле «Восток». «Можно я?» — первым вызвался именно Гагарин. Прежде чем залезть в кабину, он снял обувь — и это очень понравилось Королёву. Возможно, именно этот момент сыграл ключевую роль.

Куда более заметным лидером среди претендентов был 26-летний Григорий Нелюбов. Он был таким ярким и так сильно хотел полететь, его рвение и амбиции были настолько очевидны, что начальство решило его задвинуть. В итоге Нелюбов стал вторым дублером Гагарина, после Германа Титова. В космос он никогда не полетит. В 1963 году его отчислят из отряда космонавтов за неподчинение начальству, а в 1966-м несостоявшийся первый космонавт Земли пьяным погибнет под колесами поезда.

После возвращения Гагарина из космоса западные медиа будут писать, что он был вовсе не первым — якобы до этого СССР отправлял людей в космос, но они погибали. Это неправда — до полета Гагарина погиб только один его товарищ из первого отряда космонавтов, Валентин Бондаренко. 23 марта 1961 года с ним случился несчастный случай на земле — он сгорел во время тренировки в барокамере.

Когда Гагарин летит в космос, Михаилу Горбачёву 30, он глава молодежной коммунистической организации на юге России, у себя на родине, в Ставрополе. В тот день он проводит праздничный митинг. Он женат, и у него есть четырехлетняя дочь.

Ученому Андрею Сахарову 39, но он уже изобрел советскую водородную бомбу и избран академиком. Более того, он может позволить себе публично спорить с советским лидером Никитой Хрущёвым, протестуя против гонки вооружений и конфронтации с США.

Алле Пугачёвой, будущей главной советской певице, 11 лет, она учится в школе, по три часа в день играет на пианино и известна соседским ребятам своим крутым нравом — друзья во дворе зовут ее «фельдфебель».

Наконец, Владимир Путин. Ему восемь. Он ходит в школу, а по вечерам дерется с хулиганами во дворе.

Советская вера

Советский Союз в 1961-м — страна со стертой памятью. Примерно 216 миллионов человек, которые живут в тот момент в СССР, почти ничего не знают о прошлом. Существует несколько исторических мифов, которые поддерживаются на государственном уровне. Но в целом во всей стране не принято говорить о том, что было «до». Хотя Советскому Союзу нет еще и 40 лет. СССР — это вообще выдуманное, синтетическое государство, здесь отрицают почти всё, что существовало до его возникновения.

Советская идеология сама по себе больше напоминает государственную религию или языческий культ: граждане страны должны верить не в рай, а в коммунизм, бояться не ада, а капитализма. Основатель Советского государства Владимир Ленин почитается как пророк: его изображения повсюду, его именем названы улицы и площади в каждом городе и селе. Коммунистическая партия выполняет все функции церкви. А мавзолей Ленина на Красной площади в Москве выглядит как зиккурат.

Ключевое, сакральное событие в истории СССР — это так называемая Великая Октябрьская социалистическая революция 1917 года. Весь советский канон строится вокруг поклонения ей, она как Рождество в христианстве или хиджра в исламе. 7 ноября — дата по григорианскому календарю, когда случился государственный переворот, — это главный праздник в СССР.

Правда, как именно произошла Октябрьская революция, советские учебники, как правило, умалчивают. Так, например, ее реальный организатор Лев Троцкий не упоминается вовсе, а все заслуги приписываются мифологизированному Ленину.

Удивительно и то, насколько быстро была переписана история революции. Уже в 1937 году, к двадцатилетию тех событий и еще при жизни большинства участников и свидетелей, был снят пропагандистский фильм «Ленин в Октябре», который излагал абсолютно вымышленную версию: революцию сделали Ленин и Сталин, а Троцкого, еще живого в момент съемок, в фильме вообще нет.

Что было до революции, во все предыдущие века, советским властям почти удалось предать забвению. В учебниках тот период называют словом «царизм». И государственная догма звучит так: при царизме было ужасно, его искоренение принесло людям счастье и каждый житель СССР всем обязан Октябрьской революции.

Художественная литература, пожалуй, единственный источник информации о том, как выглядела Россия в XIX веке и раньше. Почти никаких других следов не осталось: все досоветские культурные традиции, все праздники, даже вся национальная кухня — в первой половине ХХ века все уничтожено и забыто. Религия, противоречащая коммунистической идеологии, запрещена, священники расстреляны или посажены в тюрьмы.

Вообще, в течение нескольких десятилетий после революции 1917 года большевики руководствовались принципом классовой борьбы: истребляли те слои населения, которые считались «враждебным элементом». А им поочередно признавались почти все, кто имел хоть какое-то образование: городская

Постоянный террор продолжался первые 20 лет существования Советского Союза и в 1937 году достиг пика. Потом случилась Вторая мировая. В 1939 году Сталин и Гитлер заключили пакт о ненападении и поделили между собой Восточную Европу. То есть, по сути, два первых года Второй мировой Москва выступала союзником Берлина. Но в июне 1941 года Третий рейх напал на СССР — в советской исторической мифологии с этого момента начинается так называемая Великая Отечественная война. Два предыдущих года кровопролитий всегда замалчивались, будто их не было.

В 1945 году советские войска взяли Берлин. Победа в войне — один из столпов советской (и постсоветской) истории. Главная мантра: мы, советские люди, спасли планету от фашизма, то есть от смерти, весь мир должен быть нам вечно благодарен.

В феврале 1945 года, на встрече в Крыму, советский лидер Иосиф Сталин, британский премьер Уинстон Черчилль и американский президент Франклин Рузвельт поделили мир — и Советский Союз получил свою часть: Восточную Европу. Там были установлены прокоммунистические правительства. Почти сразу после этого началась холодная война — глобальный спор за то, чья система влиятельнее, советская или американская. А в СССР возобновились репрессии. На этот раз преследовать начали всех, кого подозревали в симпатии к Западу.

Три десятилетия террора привели к тому, что почти все советские родители перестали рассказывать детям о прошлом своих семей, чтобы уберечь их от неприятностей. Связь между поколениями часто прерывалась. «К сожалению, я многого очень важного не знаю о своих родителях и других родственниках» — с этих слов начнет воспоминания физик Андрей Сахаров. Вообще, недосказанность и отсутствие информации о родственниках — норма для советских граждан ХХ века. И речь не только об интеллигенции. «Они помалкивали о своей жизни» — так будет говорить о своих родителях и Владимир Путин.

Таким Советский Союз пришел в 1960-е. Это по-настоящему новая страна, которая не имеет почти никакого отношения к прежней российской культуре.

Основывая новое государство, большевики декларировали цель — создать нового человека. Отчасти им это удалось: первые поколения советских людей из-за страха вытеснили воспоминания не только о семьях, но даже о собственной жизни. Главный конструктор Сергей Королёв, человек, который в 1961-м отправляет Гагарина в космос, прошел в 1938 году через аресты, допросы и пытки. В тюрьме ему сломали челюсти, в лагере на Колыме он чуть не умер от голода. Его освободили в 1944-м, а реабилитировали в 1955-м — после смерти Сталина.

Это не только история Королёва: аресты, репрессии, пытки, расстрелы коснулись многих, но об этом мало кто говорит. Хотя преемник Сталина, Никита Хрущёв, начинает реабилитацию жертв репрессий, для большей части страны это фигура умолчания. Большинство советских граждан считают, что своей историей надо гордиться, и предпочитают не вспоминать о страшном. Например, Гагарин, как и остальные молодые космонавты, конечно, ничего не знает о лагерном прошлом своего главного конструктора. Только за два дня до смерти Королёв решится рассказать эту историю двум космонавтам: Гагарину и Леонову.

Благодаря умолчанию как государственной политике и общественной привычке «гагаринское поколение» уже даже не подозревает, на какой почве расцветает новая советская жизнь.

Сломанные челюсти станут одной из причин ранней смерти Королёва. В 1965 году ему будут делать несложную, на первый взгляд, операцию по удалению полипа прямой кишки, который окажется злокачественной опухолью. И вдруг выяснится, что главный конструктор космической программы не может широко раскрыть рот, поэтому сделать ему анестезию и интубацию трахеи очень трудно или невозможно.

Еще в 1957 году в Академию наук СССР пришло письмо от Нобелевского комитета с просьбой сообщить, кто руководил программой по запуску спутника в космос. Вопрос переадресовали советскому лидеру Никите Хрущёву, и тот ответил: «Весь советский народ». Королёв никогда не получит заслуженной Нобелевской премии.

Вплоть до самой смерти Королёв остается анонимным главным конструктором. Его имени почти никто не знает, а свои статьи в газете «Правда» он публикует под псевдонимом «профессор Сергеев».

Причина такой таинственности — то, что вся советская космическая программа — это побочный продукт военной ракетной отрасли. Главной целью деятельности Королёва была подготовка к ядерной войне с США. Ракета Р-7, которая вывела в космос первый спутник и первого человека, изначально создавалась, чтобы доставить термоядерный заряд массой 5–6 тонн на дальность 8000 километров. А корабль «Восток» являлся побочным проектом в рамках работы над спутником-шпионом, который будет следить за Америкой.

Победы в космической гонке вскружили голову Хрущёву. Он радовался каждому рекорду, но никогда не забывал о подготовке к войне. Например, в 1964 году он требовал от Королёва произвести ракету весом 75 тонн, чтобы можно было вывести на орбиту космическую станцию с несколькими боеголовками. Так родилась советская лунная программа.

Узнав о смерти Королёва, Гагарин решает, что надо обязательно забрать часть праха конструктора, чтобы доставить его на Луну. Он поручает другу, космонавту Владимиру Комарову, пойти в крематорий и достать прах.

В ночь накануне похорон Комаров спускается в подвал крематория. Слава космонавтов настолько велика, что никто не осмеливается ему перечить. Ему отсыпают часть праха.

Через пятнадцать месяцев Комаров станет первым советским космонавтом, который отправится в космос после смерти Королёва, и разобьется в спускаемом аппарате из-за отказа парашютной системы. Через 11 месяцев после этой трагедии погибнет и Гагарин. Куда делся прах Королёва, неизвестно. Этого не будет знать даже космонавт Алексей Леонов, который должен будет лететь с этим прахом на Луну.

Мальчик и бомба

В день, когда человек впервые летит в космос, Андрею Сахарову 39 лет, но выглядит он намного моложе: этакий тощий юноша в очках, сейчас бы его назвали «нерд».

Он физик-вундеркинд. Ему было 28 — на год больше, чем Гагарину в момент полета в космос, — когда он изобрел водородную бомбу. Почти одновременно с американцами Станиславом Уламом и Эдвардом Теллером, но независимо от них. В 32 года Сахарова избрали в СССР академиком. Он моментально стал гордостью советской науки, любимцем правительства, самым высокооплачиваемым молодым ученым страны и частым гостем в Кремле. Одна из причин, почему Сахарова обожают власти: он русский, тогда как большинство звездных советских физиков — евреи.

Сахаров невероятно увлечен своей работой и пока не задумывается, сколько человек может убить его творение.

В июле 1961 года Сахарова в очередной раз приглашают в Кремль — на встречу ученых с главой советского правительства Никитой Хрущёвым. На этом совещании 67-летний советский лидер упоминает о том, что решил возобновить испытания ядерного оружия, которые были прекращены за три года до этого. Любознательный Сахаров удивлен и даже пишет Хрущёву записку, в которой делится своими сомнениями: ему кажется, что отношения с новым американским президентом Джоном Кеннеди налаживаются, а после запуска Гагарина в космос весь мир и так уважает научный потенциал СССР, и в новых испытаниях ядерного оружия нет нужды.

«Предоставьте нам делать политику, а вы делайте свои бомбы, тут мы вам мешать не будем и даже поможем. Мы должны вести политику с позиции силы. Другой политики не может быть, другого языка наши противники не понимают. Вот мы помогли избранию Кеннеди. Можно сказать, это мы его избрали в прошлом году. После этого я встретился с Кеннеди в Вене. Эта встреча могла быть поворотной точкой. Но что говорит Кеннеди? «Не ставьте передо мной слишком больших требований, не ставьте меня в уязвимое положение. Если я пойду на слишком большие уступки, меня свалят!» Хорош мальчик! На какого черта он нам такой нужен? Что с ним разговаривать, тратить время? Сахаров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать!»

В зале повисает гробовая тишина. Сахаров не решается спорить.

Спустя несколько месяцев СССР и США подходят еще ближе к войне. С одобрения Хрущёва власти Восточной Германии строят стену в Берлине, а на полигоне в Арктике СССР испытывает царь-бомбу — самое мощное взрывное устройство в истории человечества.

Физик Сахаров не обижается на ту отповедь и увлеченно продолжает свои разработки. Он, например, озабочен тем, что в случае ядерной войны самолет с этой бомбой до США не долетит. И предлагает решение: доставить мощный ядерный заряд к берегам США на подводной лодке. В этом случае жителей прибрежных городов просто смоет огромным цунами.

Сахаров делился своей идеей с профессиональным военным, ветераном, прошедшим Вторую мировую, контр-адмиралом Петром Фоминым. Тот шокирован «людоедским проектом» и отвечает, что военные моряки привыкли бороться с вооруженным противником в открытом бою и что для него отвратительна сама мысль о массовом убийстве. Сахарову становится стыдно. Он больше никогда и ни с кем не будет обсуждать этот проект ⓘ.

Девочка в пальто

29-летняя Раиса Горбачёва узнаёт о полете Гагарина в космос на работе. Она в тот момент преподает философию в Ставропольском сельскохозяйственном институте. После работы она бежит забирать четырехлетнюю дочку из детского сада — и испытывает такое счастье, будто это она сама облетела сегодня вокруг Земли.

В детстве Раиса мечтала стать капитаном дальнего плавания, первооткрывателем. Ребенком она все время искала клад, как герои ее любимой книги Роберта Стивенсона «Остров сокровищ», и была уверена, что обязательно найдет.

Раиса Титаренко родилась в Сибири в семье украинцев, по которой больно ударили репрессии. Ее деда-крестьянина обвинили в том, что он троцкист. После этого он исчез — и никто его больше не видел. Бабушка умерла, по словам Раисы, «от горя и голода». Никто в семье так и не узнал, кто такой Троцкий и в чем провинился дед, но все имущество у них отобрали.

Раиса всегда считала, что она должна лучше всех учиться, чтобы помогать семье. И она окончила школу с золотой медалью. Это дало ей возможность поступить в любой советский университет без экзаменов. 17-летняя Раиса решила, что поедет в Москву, учиться на философском факультете МГУ.

У нее была очень бедная семья. На окончание школы отец впервые смог купить ей пальто (в то время одежда в СССР — страшный дефицит). И Раиса отправилась в Москву вот с этим ощущением абсолютной радости: она впервые в жизни ехала на поезде, в столицу, у нее было пальто, и впереди ее ждал философский факультет.

В Москве Раиса жила в общежитии в одной комнате с еще девятью девушками. К ним часто заходили мальчики: за соседками Раисы ухаживали их однокурсники, Мераб Мамардашвили и Юрий Левада. Спустя десятилетия Мамардашвили прославится как выдающийся философ, а Левада — как основоположник российской социологии. Но об этом студенты тогда не знали — как и о том, кем станет Раиса Титаренко.

Вскоре за ней начал ухаживать студент юрфака — 20-летний Михаил Горбачёв. Знакомые называли его «Миша с орденом». Дело в том, что еще школьником у себя на родине, в Ставропольском крае, Горбачёв работал комбайнером. В послевоенном Советском Союзе это было распространенное явление: огромное число мужчин погибли на фронтах Второй мировой, так что самую разную работу в послевоенные годы выполняли женщины и дети. И за ударный труд подросток Миша получил государственную награду — орден Трудового Красного Знамени. Именно этот орден, кстати, и помог ему поступить в университет. А еще то, что Миша окончил школу с серебряной медалью. Свое выпускное сочинение он написал на тему «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полет».

Мише и Раисе Москва казалась волшебным городом, но совсем другие ощущения были у Мишиного однокурсники Зденека — он приехал учиться на юрфаке МГУ из Чехословакии.

«Москва представала перед нами как огромная деревня с деревянными домиками, — будет вспоминать Зденек Млынарж. — Недоставало еды. Через пять лет после войны люди все еще донашивали старую военную форму, а большинство семей ютились в одной комнате; вместо туалетов, в которых есть спуск для воды, пользовались нужниками; в общежитиях и на улицах люди сморкались в руку; в толпе обчищали карманы; на улицах лежали пьяные, через которых прохожие переступали спокойно и равнодушно, даже не поинтересовавшись, жив ли человек, и т. д. и т. п. Но все это можно было объяснить. Мы знали заранее, что мы едем не в потребительский рай. Тогда, через пять лет после войны, материального благополучия не было ни в одной европейской стране. Нищету тогдашней России мы объясняли военной разрухой. А в способности населения переносить материальные невзгоды мы находили подтверждение силы «нового советского человека»».

Через два года после знакомства, в 1953 году, Михаил и Раиса решили пожениться. Чтобы скопить деньги на свадьбу, Горбачёв на лето поехал на родину подрабатывать комбайнером. В итоге он смог купить невесте платье — на туфли денег не хватило, их Раиса заняла у подруги.

Невеста часто болела: стипендии хватало только на первые десять дней, теплой одежды не было, денег на проезд тоже, на учебу часто приходилось ходить пешком через весь город. У Раисы начался ревматизм, а еще постоянные ангины дали осложнение на сердце. После свадьбы она узнала, что беременна, но врачи запретили ей рожать, сказав, что шансов пережить роды у нее почти нет. Горбачёвы мечтали назвать сына Сергеем, но согласились с тем, что нужно сделать аборт.

Это первая трагедия в их жизни. Михаил и Раиса окончили университет, но в Москве бывшему студенту места не нашлось, и ему предложили выбор: отправиться в Сибирь, Таджикистан или ехать на родину, в Ставрополь, работать в прокуратуре. Горбачёв выбрал родные места, решив, что там будет лечить жену. Подавленная Раиса согласилась. Ей пришлось оставить аспирантуру, куда она уже поступила, выдержав конкурс.

Ставрополь — довольно небольшой город. Там вскоре выяснилось, что для Раисы, выпускницы философского факультета, работы нет. Она пыталась устроиться в медицинский институт, но проработала там недолго: ее уволили по сокращению штата.

Отличница Раиса, окончившая школу с золотой медалью и университет с отличием, привыкла быть первой ученицей и не могла смириться с тем, что никому не нужна.

Одновременно ее еще и приняли в аспирантуру — это тоже ее давняя мечта. И Раиса теперь пишет диссертацию об изменении психологии советских крестьян. Эта работа предполагает полевые исследования: она пешком, в резиновых сапогах и подчас по колено в грязи обходит соседние деревни, чтобы проинтервьюировать местных жителей.

«Когда опрашивала сёла и каждый четвертый или пятый дом оказывался домом женщины-одиночки, то теперь уже сама воочию видела и эти дома, и этих женщин, — так будет вспоминать этот опыт Раиса. — Женщин, не познавших радости любви, счастья материнства. Женщин, одиноко доживающих свой век в старых, разваливающихся, тоже доживающих домах».

Во время одного из интервью у нее, по словам Раисы, происходит такой разговор:

— Доченька, что ж ты больно худенькая?

— Да что вы, нет, нормальная…

— Мужа-то, небось, нету у тебя?

— Есть…

— Небось пьет?

— Нет…

— Бьет?

— Что вы?! Нет, конечно.

— Что ж ты, доченька, меня обманываешь? Я век прожила и знаю: от добра по дворам не ходют.

Писатель и Нобелевская премия

В 1961 году Александр Солженицын живет в Рязани, он преподает в школе физику и астрономию. Впрочем, эта работа лишь прикрытие. На самом деле он писатель, только подпольный. Он пишет книги, которые почти никому, кроме десятка друзей, не может дать почитать.

Много лет он твердо знал, что у него есть высшая миссия: он должен рассказать всю правду о сталинских лагерях. Он был готов страдать ради своего творчества. Но как раз весной 1961 года у него начинается депрессия. Он уже сомневается: а вдруг его книги не будут опубликованы никогда? Вдруг в его маленькой квартирке случится пожар и все рукописи просто сгорят?

История, которую Солженицын хочет рассказать миру, — это и его личная история. В 1945 году он служил офицером на фронте, когда военная цензура перехватила его письмо сослуживцу. В нем они критически обсуждали советский строй и Сталина — в переписке его называли «паханом».

Солженицына прямо с фронта доставили в Москву, на Лубянку, и приговорили к восьми годам за антигосударственную деятельность. Тогда он неожиданно обнаружил, какое неимоверное количество политзаключенных в СССР и в каких адских условиях они живут. Эту тайную, скрытую от мира страну он назовет «Архипелаг ГУЛАГ» — и сделает своей целью рассказать о ней миру.

В заключении Солженицын много писал и учил свои тексты наизусть, так как знал, что, если у него найдут рукописи, их немедленно отберут и уничтожат. А потерять свое творчество он себе позволить не мог.

В 1952 году у Солженицына обнаружили рак. В лагере ему сделали операцию. С воли пришло сообщение, что его жена Наташа развелась с ним.

В феврале 1953 года закончился его восьмилетний срок заключения, но это не означало свободы. После лагеря Солженицына отправили на вечную ссылку в отдаленную и малозаселенную часть СССР — Южный Казахстан, недалеко от того места, откуда в космос полетит Гагарин. В марте 1953-го пришла новость о смерти Сталина. Солженицын внутри ликовал, но знал, что показывать свои чувства пока нельзя, надо скрываться.

А к концу года состояние здоровья Солженицына резко ухудшилось. Выяснилось, что у него терминальная стадия рака и шансов выжить нет.

«Это был страшный момент моей жизни: смерть на пороге освобождения и гибель всего написанного, всего смысла прожитого до тех пор», — позже будет вспоминать он. Больше всего его беспокоит, что некому передать рукописи: мать умерла, жена вышла замуж за другого.

Солженицына отправили умирать в больницу в Ташкенте. После 55 сеансов рентгенотерапии болезнь отступила. «Рак пятится назад», — шутил писатель. Произошло чудо, которое навсегда утвердило его в мысли, что у него есть высшая миссия: Бог спас его, чтобы он написал все свои книги.

Потом произошла еще череда чудес. Солженицына реабилитировали, он переехал жить в Рязань. К нему вернулась жена Наташа. Он работает учителем, а еще днем и ночью фанатично пишет.

В СССР начались перемены — так называемая оттепель. В 1956 году Никита Хрущёв выступил на ХХ съезде партии с докладом, осуждающим Сталина. Однако Солженицын по-прежнему не верит, что ему можно выходить из подполья.

В 1958 году, когда Борису Пастернаку присудили Нобелевскую премию по литературе, Солженицын, на тот момент не опубликовавший еще ни слова, уже решил: «Мне эту премию надо!» Она нужна ему для борьбы с СССР — чтобы усилить свои позиции, чтобы его голос был слышен всему земному шару.

Между тем жизнь Пастернака с присуждением премии круто изменилась. Его начала травить вся советская пропагандистская машина. «Даже свинья не гадит там, где ест, в отличие от Пастернака» — так высказался о его романе «Доктор Живаго» советский лидер Никита Хрущёв. Нобелевского лауреата исключили из Союза писателей, ему угрожали уголовным делом по статье «Измена родине». Пастернаку предлагали уехать из СССР. Но он не уехал, а подписал письмо об отказе от Нобелевской премии.

Солженицын недоумевал: почему Пастернак уступил давлению советских властей? «Я корчился от стыда за него как за себя: как же можно было испугаться какой-то газетной брани, как же можно было ослабеть перед угрозой высылки, — рассуждал он. — Если позван на бой, да еще в таких превосходных обстоятельствах, иди и служи России!»

План Солженицына всегда был прост: получить премию, поехать за границу — и там, выступая с нобелевской лекцией, сказать всю правду. «Дотянуть до нобелевской трибуны — и грянуть!» Борьба с преступной властью, по мнению молодого Солженицына, и есть идеал служения Отечеству.

Через год после присуждения Нобелевской премии у 69-летнего Пастернака обнаружили рак легких. Еще через год, в мае 1960 года, он умер.

Но и Солженицын к началу 1961-го отчаивается: «Я стал тосковать: упиралась в тупик вся моя так ловко задуманная, беззвучная, безвидная литературная затея». Но в конце года все меняется: проходит XXII съезд партии, на котором Хрущёв еще более смело и открыто атакует Сталина.

Более того, партийная верхушка принимает крайне символичное решение: перезахоронить диктатора, лежащего вместе с Лениным в мавзолее на Красной площади. Участники съезда голосуют за это единогласно. Очевидно, большая часть в шоке, но все понимают, что это идея Хрущёва, а спорить с начальством они не привыкли.

После этого Солженицыну вдруг кажется, что он может попробовать опубликовать что-то из своих трудов. В начале ноября он едет в Москву, и там ему удается на три дня получить самиздатовскую копию романа «По ком звонит колокол» Эрнеста Хемингуэя. В СССР это редкая удача. Он сидит в гостинице, читает роман и терзается сомнениями. И в итоге осмеливается послать один из своих рассказов о лагерной жизни (под названием «Щ-854», правда, в смягченном варианте) в журнал «Новый мир».

Уже после отправки текста его охватывает паника: «Что ж я наделал! — думает он. — Ведь я опять в их руках. Как мог я, ничем не понуждаемый, сам на себя отдать донос!» В ужасе он возвращается домой в Рязань.

Писатель и самоубийство

Солженицын очень любит Хемингуэя. В те дни, когда он, запершись в гостиничном номере в Останкине, читает «По ком звонит колокол», он уже знает, что автор этой книги совсем недавно погиб, но без каких-либо подробностей.

Хемингуэй, действительно, всего четыре месяца назад застрелился в своем доме в Кетчуме, штат Айдахо, — уже после того, как первый человек полетел в космос. Последние месяцы жизни литератора были отравлены паранойей: он был уверен, что за ним следят, считал, что агенты ФБР слушают его телефонные разговоры, читают его письма и роются в его мусоре. Друзья и родные считали манию преследования следствием душевного заболевания — и Хемингуэя тяжело лечили электросудорожной терапией.

А это вовсе не было паранойей: Хемингуэй был прав. За ним действительно следило ФБР. Агенты и правда установили жучки и в его доме, и даже в психиатрической клинике, где писателя лечили электрошоком. Директор ФБР Джон Эдгар Гувер был уверен, что Хемингуэй — советский шпион. Возможно, и Гувер был не совсем неправ: великий писатель сотрудничал с советскими спецслужбами, как свидетельствуют архивы, но это было давно, еще в 1930-е, во время гражданской войны в Испании. Теперь же, в 1961-м, это все в далеком прошлом. Но слежка, недоверие близких и их уверенность в его безумии доводят нобелевского лауреата до самоубийства.

Солженицын тоже постоянно озирается, опасается слежки, боится обысков и арестов. Он, прошедший советские лагеря, точно знает, что его подозрения оправданны. Он не надеется на друзей и близких — скорее наоборот, он знает, что он в этом мире один и почти никому нельзя верить. Нищенская жизнь в рязанском бараке — рай по сравнению с рабским существованием в Гулаге. 61-летний Хемингуэй ощущал, что его жизнь закончена, он одинок и ему незачем и нечего больше писать. 42-летний Солженицын еще ничего не опубликовал, он живет мыслью, что у него все впереди.

Вскоре после возвращения Солженицына из Москвы в Рязань, в декабре 1961 года, ему приходит телеграмма из журнала «Новый мир». Текст попал в руки к главному редактору, поэту Александру Твардовскому. Тот под впечатлением: он разыскивает автора, приглашает его в столицу, обещает напечатать рассказ «Щ-854» под названием «Один день Ивана Денисовича», заключает с Солженицыным договор — и требует писать еще.

Но все же Твардовский понимает, насколько непросто опубликовать такое произведение. Хотя советский лидер Никита Хрущёв уже выступил против культа личности Сталина и разоблачил его преступления, ни одной книги о сталинских репрессиях в СССР до сих пор не выпущено. Всем страшно.

Твардовский колеблется почти год — и только в июле 1962-го передает рукопись самому Хрущёву. Советский лидер книг в руки сам не берет, но любит, когда ему читают вслух. Повесть ему нравится.

В октябре 1962 года Хрущёв вызывает к себе Твардовского. Ровно в этот момент советские ядерные ракеты размещают на Кубе, об этом уже знают в Вашингтоне. Мир на волоске от атомной войны. Но Хрущёв спокойно сидит в своем кабинете в Кремле и обсуждает прозу. Он позволяет Твардовскому напечатать повесть Солженицына — и тем самым совершает революцию в русской литературе.

Солженицына принимают в Союз писателей. Это значит, что ему больше необязательно подрабатывать школьным учителем, он может получать деньги за собственное творчество. В 1963 году его даже выдвигают на Ленинскую премию. Награждение обсуждает специальная комиссия. Слово дают второму советскому космонавту, бывшему дублеру Юрия Гагарина Герману Титову (он тоже почему-то входит в комиссию, которая присуждает премии по литературе).

«Я не знаю, может быть, для старшего поколения память этих беззаконий так жива и больна, но я скажу, что для меня лично и моих сверстников она такого значения не имеет», — говорит с невинной улыбкой 28-летний Титов. Оказывается, симпатии Хрущёва недостаточно, слишком много среди чиновников и писателей сталинистов. Солженицын остается без премии.

«Ты, былиночка, выстоял»

Никита Хрущёв — человек с неоднозначной репутацией. Бывший сталинский чиновник, который вдруг решил разоблачить своего покровителя, уже покойного, и уничтожить его наследие — этот шаг очень многим современникам совершенно непонятен. Но при этом Хрущёв — фанатичный коммунист.

Незадолго до отправки Гагарина в космос Хрущёв узнаёт, что в Советском Союзе существует черный рынок торговли валютой. Любая частная предпринимательская деятельность в СССР — преступление, а уж тем более международная. Но больше всего Хрущёв взбешен, когда он выясняет, что предпринимателей, организовавших колоссальную схему торговли валютой, приговорили всего лишь к восьми годам. «За такое самих судей надо судить», — гневается он. Слово начальника в СССР — закон. Верховный совет меняет Уголовный кодекс, прокурор опротестовывает уже вынесенный приговор, процесс над валютчиками начинается по новой — даже несмотря на то, что преступление было совершено до изменения законов. Вопреки всей юридической логике, презрев правило «закон обратной силы не имеет», обвиняемых приговаривают к смертной казни — и расстреливают. Хрущёв доволен: его представление об экономике и справедливости торжествует.

В декабре 1962 года, вскоре после того, как Хрущёв разрешил публиковать Солженицына, он собирает творческую интеллигенцию в правительственной резиденции на окраине Москвы. Приглашены и маститые писатели вроде будущего нобелевского лауреата Михаила Шолохова, автора советского гимна Сергея Михалкова и главного редактора «Нового мира» Александра Твардовского. Но зовут и никому не известного Солженицына.

30-летний модный поэт Евгений Евтушенко в тот день садится в такси. Услышав адрес, водитель отвечает: «Ага, в гости к правительству едешь». Он объясняет, что только что уже подвозил туда одного писателя: «Он мне сказал, что там сегодня решается вопрос, будете ли вы писать правду или нет». Евтушенко интересуется мнением шофера, чем все закончится, и тот отвечает: «Не может быть в нашем искусстве без драки». Поэт хохочет.

Позже выяснится, что шофер, подвозивший Евтушенко, — агент КГБ, который таким образом собирает мнения литераторов о власти.

Встреча проходит совсем не так, как рассчитывали многие приглашенные. Советский лидер Никита Хрущёв принимается возмущаться тем, что молодежь в СССР слушает джаз. Потом берется ругать молодых

Защищать современное искусство выходит поэт Евтушенко. Он рассказывает, что недавно ездил на Кубу и шесть часов разговаривал с Фиделем Кастро. И тот его спросил: «Скажи, как ты думаешь, Хрущёв мог не делать на ХХ съезде того самого доклада, разоблачающего Сталина?» По словам Евтушенко, он ответил кубинскому лидеру так: «Конечно, он мог не делать. Но рано или поздно все равно это произошло бы». А Фидель продолжил: «Это ведь огромный подвиг. В такой тяжелой обстановке сказать народу такие страшные вещи. Как же нужно верить в народ, чтобы сказать это».

Закончив историю про Фиделя, Евтушенко говорит от себя, пытаясь задобрить разгоряченного лидера: «Все мы понимаем, какой великий подвиг совершила наша партия, наше правительство и лично Никита Сергеевич Хрущёв, какой огромный акт доверия к своему народу».

Но Хрущёв не успокаивается и продолжает ругать художников и музыкантов, которых он не понимает. Тот вечер оставляет у многих присутствующих неприятные ощущения.

Через два с половиной месяца поэтов и художников вновь вызывают на большую встречу с советским лидером. На этот раз уже в Кремль — в зал набиваются около 600 человек.

Впервые в Кремль идет и молодой поэт Андрей Вознесенский, приятель и ровесник Евгения Евтушенко. Еще шестиклассником Вознесенский послал свои стихи Пастернаку — и тот сразу позвонил ему. Родители были в шоке. Вознесенский и Пастернак подружились. Юный Андрюша был одним из свидетелей того, как тяжело его пожилой учитель переживал травлю и отказ от Нобелевской премии. «Раньше нами правил безумец и убийца, а теперь — дурак и свинья» — так говорил Пастернак, сравнивая Хрущёва со Сталиным.

Вознесенский был одним из немногих литераторов, которые осмелились появиться на похоронах опального поэта.

Но теперь Вознесенский направляется в Кремль воодушевленный. Именно с именем Хрущёва он связывает оттепель, ростки гласности, разрешенные поэтические вечера. Советский лидер поэту нравится: «Сталин был сакральным шоумейкером эры печати и радио. Он не являлся публике. Хрущёв же был шоуменом эпохи ТВ, визуальной эры. Один башмак в ООН чего стоит! Не ведая сам, он был учеником сюрреалистов». Но главное — Вознесенский считает, что «Хрущёва все время обманывают и ему можно все объяснить».

Но в Кремле с самого начала писатели-консерваторы начинают критиковать молодых авторов. Последней каплей становится выступление польской писательницы, которая жалуется, что, мол, Вознесенский в одном из интервью поставил Пастернака в один ряд с классиками русской поэзии — Пушкиным и Лермонтовым.

Для Хрущёва Пастернак — красная тряпка, он немедленно вызывает Вознесенского на трибуну.

— Как и мой любимый поэт, мой учитель, Владимир Маяковский, я не член коммунистической партии. Но и как… — Вознесенский не успевает закончить. Хрущёв его перебивает.

— Это не доблесть!.. Почему вы афишируете, что вы не член партии? А я горжусь тем, что я — член партии и умру членом партии! (Зал аплодирует.) «Я не член партии». Сотрем! Сотрем! Он не член! Бороться так бороться! Мы можем бороться! У нас есть порох! Вы представляете наш народ или вы позорите наш народ?..

— Никита Сергеевич, простите меня… — пытается вклиниться Вознесенский.

— Я не могу спокойно слышать подхалимов наших врагов. Не могу! (Зал бешено аплодирует.) Я не могу слушать агентов… Мы никогда не дадим врагам воли. Никогда!!! Никогда!!! (Мощные аплодисменты.) Ишь ты какой, понимаете! «Я не член партии!» Нет, ты — член партии. Только не той партии, в которой я состою. Товарищи, это вопрос борьбы исторической, поэтому здесь, знаете, либерализму нет места, господин Вознесенский.

— Э-э, я-я… Никита Сергеевич, простите меня… Как и мой любимый поэт, я не член коммунистической партии, но, как и Владимир Маяковский, я не представляю своей жизни, своей поэзии и каждого своего слова без коммунизма, — оправдывается Вознесенский.

— Ложь! Ложь! — орет Хрущёв.

— Это не ложь…

— Ложь, ложь, ложь!!! — бьется в истерике глава Советского государства. — Нет, довольно! Можете сказать, что теперь уже не оттепель и не заморозки, а морозы! Да, для таких будут самые жестокие морозы. (Сокрушительные аплодисменты.) <…> Ишь ты какой Пастернак нашелся! Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке.

— Никита Сергеевич…

— Поезжайте, поезжайте туда!!! (Громовые аплодисменты.) Хотите получить сегодня паспорт? Мы вам дадим сейчас же! Я скажу. Я это имею право сделать! И уезжайте!

«За что?! Или он рехнулся? Может, пьян?» — пытается собраться с мыслями Вознесенский.

Зал начинает сходить с ума. Видя эмоции Хрущёва, присутствующие быстро распаляются. Они скандируют «Позор!» — и кажется, вот-вот растерзают молодого поэта.

Но Вознесенский вдруг проявляет настойчивость и требует, чтобы ему дали прочитать стихи. С трибуны падает стеклянный стакан — но не разбивается, а со звоном катится по полу. Вознесенский поднимает и ставит его на место. И начинает читать свою поэму про Ленина «Я в Шушенском».

И вдруг настроение Хрущёва меняется:

— Знаете, нет людей безнадежных… Давайте, товарищи, проявлять и трезвость ума, и такт. Нам надо не увеличивать тех, кто был бы против нас, а уменьшать. Ну, сколько вам, товарищ Вознесенский?

— Двадцать девять, — отвечает поэт.

Хрущёв говорит, что тот годится ему во внуки:

— Ну, вы не обижайтесь, что я так говорю. Товарищ Вознесенский, вам поможет только одно сейчас. Скромность ваша. Перестанете думать, что вы — родился гений. Пожалуйста, товарищ Вознесенский. Имейте в виду… Я вам руку подаю и хочу, чтобы вы были солдатом нашей партии.

Зал потрясен: как будто жертву, которую они должны были вот-вот линчевать (а они уже на это настроились), в последнюю секунду помиловали и вынули из петли.

Вознесенский спускается с трибуны, а Хрущёв продолжает распекать других молодых литераторов и художников.

Юный поэт, пошатываясь, выходит на Красную площадь. Кто-то кладет ему руку на плечо — это писатель Владимир Солоухин, певец русской деревни и будущий кумир националистов. У них с Вознесенским нет вообще ничего общего, они даже толком не знакомы. Но Солоухин ведет поэта к себе домой, всю ночь отпаивает его водкой и показывает свою коллекцию икон, приговаривая: «Ведь это вся мощь страны стояла за ним — все ракеты, космос, армия. Все это на тебя обрушилось. А ты, былиночка, выстоял».

Позже другой, более опытный писатель спросит у молодого Вознесенского: «Как вы это вынесли? У любого в вашей ситуации мог бы быть шок, инфаркт. Нервы непредсказуемы. Можно было бы запросить пощады, упасть на колени, и это было бы простительно». Вопросы задает Илья Эренбург, который в тот момент, конечно, понимает, что чудом не оказался на месте Вознесенского. И с ужасом представляет, как

Примерно год Вознесенский скрывается: он не ходит на собрания Союза писателей и других организаций, где недавние товарищи требуют его расстрелять как изменника родины. Он решает застрелиться сам — как это сделал его любимый поэт Маяковский. И пишет два предсмертных письма — Хрущёву и Кеннеди, — в которых он просит опубликовать его последнюю поэму «Оза».

Накануне запланированного самоубийства в квартире Вознесенского раздается звонок. В трубке — главный редактор одного советского литературного журнала. Он интересуется, нет ли у поэта какого-то нового произведения. Вознесенский посылает свою «посмертную поэму». И редактор вдруг соглашается ее напечатать — без сокращений.

Вознесенский передумывает стреляться.

Поэт и космонавт

Евтушенко пропустил встречу в Кремле, на которой громили его друга Вознесенского, потому что он в это время был в Париже. Он даже не догадывается, как сильно поменялось настроение властей. Ему кажется, что наверху к нему относятся лояльно. Именно поэтому Евтушенко вдруг делает нечто совершенно немыслимое по советским нормам. Он отдает свое новое произведение «Преждевременная автобиография» сразу в два иностранных журнала: французский Express и западногерманский Stern. Для писателей тогдашнего СССР это недопустимо: все их произведения сначала должны быть утверждены цензурой, опубликованы на родине — и только после этого могут переводиться на иностранные языке. Совсем недавно, в 1957 году, публикация романа «Доктор Живаго» на Западе сломала жизнь Борису Пастернаку: он был вынужден отказаться от Нобелевской премии и умер в депрессии. Другой писатель, Александр Солженицын, мечтает о публикации за границей, но понимает, что после этого жить на родине будет больше невозможно. А баловень судьбы и любимец властей Евтушенко относится к этому правилу легкомысленно — и зря. Вернувшись в Москву, он вдруг обнаруживает себя врагом народа.

Все начинается с эпиграммы в газете «Известия», которую пишет главный придворный советский поэт — Сергей Михалков:

Ты говорил, что ты опальный,

Негосударственный поэт,

И щурил глаз в бокал хрустальный,

Как денди лондонский одет.

Ты говорил: «У вас медали,

Ваш труд отметила страна,

А мне не дали — я в опале,

Таких обходят ордена».

Потом его осуждает Союз писателей. Следом разгромная статья выходит в «Комсомольской правде». Авторы обвиняют Евтушенко в двуличии: мол, на родине он воспевает советский строй, а за границей ругает его. Например, они приводят такую цитату из «Преждевременной автобиографии»: «Русский народ предпочитал не анализировать, а работать. С невиданным в истории героическим упорством он воздвигал электростанцию за электростанцией, фабрику за фабрикой. Он ожесточенно работал, заглушая грохотом станков, тракторов, бульдозеров стоны, доносящиеся из-за колючей проволоки сибирских концлагерей».

«Если бы весь этот вздор был опубликован в нашей стране, то любой успевающий школьник уличил бы автора, — пишет «Комсомольская правда». — Но «исповедь» опубликована в капиталистической стране, в реакционном буржуазном журнале, она написана для читателя, имеющего весьма смутное представление о нашем обществе, его истории и проблемах. Этот читатель может легко принять глупости за откровение, позерство — за искренность».

Потом выходят еще целая серия публикаций и басня Михалкова, в которой он призывает больше не выпускать Евтушенко за границу.

Но самое страшное происходит 7 мая: на собрании молодых писателей выступает Юрий Гагарин. Он читает заготовленную для него речь, и в ней в том числе есть такие слова: «Я не понимаю вас, Евгений Евтушенко. Вы писатель, поэт, говорят, талантливый. А вы опубликовали в зарубежной прессе такое о нашей стране и о наших людях, что мне становится стыдно за вас. Неужели чувства гордости и патриотизма, без которых я не мыслю поэтического вдохновения, покинули вас, лишь только вы пересекли границы отечества?»

Спустя несколько дней физик Петр Капица, будущий нобелевский лауреат, рассказывает Гагарину, что тот присоединился к общей травле Евтушенко, и космонавту становится стыдно. Гагарин звонит поэту и приглашает его прочитать свои стихи на концерте по случаю Дня космонавтики в Звездном Городке — к тому же его будут транслировать по телевидению.

В день концерта крупный партийный начальник замечает за кулисами в Звездном Городке Евтушенко и спрашивает у Гагарина:

— Кто его пригласил?

— Я.

— По какому праву?

— Как командир отряда космонавтов.

— Ты хозяин в космосе, а не на земле, — рычит генерал и отдает распоряжение передать Евтушенко, что его выступление отменяется. Узнав об этом, поэт в слезах выбегает, садится за руль и едет в Москву. А Гагарин не может убежать. Он остается сидеть в президиуме и только просит двух молодых военных догнать Евтушенко и выпить с ним — чтобы тот не расстраивался.

«Победит лучший, то есть социализм»

В 1960-е репутация Советского Союза в мире очень сильно меняется. Прежде казавшаяся страшной, закрытой и тоталитарной страна предстает в совершенно ином свете. Новое лицо Советского Союза — это Гагарин. Он объезжает весь мир: завтракает в Букингемском дворце с королевой, на Кубе его обнимают Фидель Кастро и Че Гевара, на Московском кинофестивале его целует итальянская дива Джина Лоллобриджида. Он выступает в ООН, ему рукоплещут толпы в Индии и Бразилии, в Японии и Канаде, во Франции и Египте.

После полета Гагарина Советский Союз ставит еще два космических рекорда: в 1963 году на орбиту летит первая женщина, Валентина Терешкова, а в 1965-м Алексей Леонов впервые в истории выходит в открытый космос.

В мире очень бурно происходит деколонизация: в течение одного десятилетия почти все страны Африки обретают независимость. СССР активно поддерживает новообразованные африканские государства: в числе первых признаёт их независимость, отправляет туда своих специалистов. С 1960 по 1970 год СССР строит в Египте Асуанскую плотину.

Антиколониальная риторика, преобладающая в советской пропаганде, абсолютно игнорирует тот факт, что и Советский Союз тоже является колониальной империей. Правда, в соответствии с советской идеологией входящие в СССР республики вовсе не считаются колониями, якобы они добровольно вошли в его состав. Между тем повсеместно в них проводится колониальная политика: русификация и преследование местных диссидентов. Впрочем, этот факт не известен практически никому на Западе — СССР со стороны выглядит однородным и монолитным.

У Советского Союза немало поклонников. Один из них — Жан-Поль Сартр, наверное, самый влиятельный философ в мире. Он впервые приезжает в СССР вскоре после смерти Сталина, в 1954 году. Его первая поездка длится месяц — и это сплошной кошмар. Его ежедневно заставляют пить водку и грузинское вино, его все время возят по разным достопримечательностям, его постоянно окружают чиновники. К концу поездки Сартр сваливается с гипертоническим кризом.

Однако, вернувшись на родину, он заявляет в интервью, что в СССР полная свобода, и уверяет, что через десять лет Советский Союз по уровню жизни обгонит Францию: «Я увидел людей смелых и полных надежд, наполненных желанием построить лучший мир для себя и своих детей, людей, против которых невозможна война, с которыми возможна только дружба».

Более того, он яростно и ожесточенно спорит со всеми, кто утверждает, что в СССР диктатура, репрессии и насилие. Такую

В 1964 году Сартру присуждают Нобелевскую премию по литературе — и он отказывается. В объяснительном письме он обвиняет Нобелевский комитет в политической ангажированности, вспоминая, что премию присудили «антисоветчику» Борису Пастернаку, а не главному советскому прозаику Михаилу Шолохову. «Мои симпатии неизбежно склоняются к социализму и к так называемому Восточному блоку, но я родился и воспитывался в буржуазной семье… Однако я надеюсь, естественно, что «победит лучший», то есть социализм», — признаётся Сартр.

Год спустя Нобелевский комитет, потрясенный поступком Сартра, присудит премию Михаилу Шолохову.

Сартр приедет в СССР 11 раз. Он будет встречаться с членами Союза писателей, путешествовать по республикам СССР: побывает в Украине, Грузии, Армении, Эстонии, Литве. Он выступает за независимость Алжира от Франции и готов критиковать свою родину за колониализм, но не видит ничего подобного в СССР. Во всех поездках Сартра сопровождает его постоянная партнерша Симона де Бовуар. Впрочем, ни для кого не секрет, что важнейшая причина его симпатии к Советскому Союзу — это его любовная связь с переводчицей Леной Зониной.

И Сартр вовсе не исключение. Западные писатели и интеллектуалы — частые гости в Москве. Советскому строю симпатизируют Бертран Рассел, Артур Миллер, Джон Стейнбек и Генрих Бёлль. В ситуации, когда США ведут агрессивную войну во Вьетнаме, а Советский Союз ни на кого не нападает, поддерживать Восточный блок модно.

Пьяный хулиган в вагоне

В октябре 1964 года в Советском Союзе происходит невероятное. Члены правящей верхушки решают бросить вызов руководителю — Никите Хрущёву. В советской истории это принято называть словом «переворот», хотя на самом деле это, наверное, наиболее демократическая смена власти за все время существования СССР.

Хрущёв возвращается из отпуска, его встречают в аэропорту и сразу везут в Кремль, на заседание политбюро. Его коллеги уже готовы: они, еще недавно подобострастные, по очереди критикуют Хрущёва за своеволие и авторитарный стиль управления — и голосуют за его отставку.

Хрущёв, который выиграл в своей жизни так много аппаратных сражений, решает не сопротивляться. Он смиряется с поражением и уезжает на дачу под Москвой, где проведет следующие семь лет.

Советская интеллигенция радуется падению Хрущёва. Да, он, конечно, боролся с культом Сталина, но в конце своего правления превратился в склочного самодура, поэтому никто его не жалеет. А на нового молодого лидера — Леонида Брежнева — возлагают некоторые надежды.

Сахаров, например, вспоминает, что во время их первой встречи Брежнев стал ему рассказывать о своем отце: мол, тот считал, что все, кто создает оружие для уничтожения людей, — главные злодеи и надо их вывести на одну гору, чтобы со всех сторон было видно, и повесить. «Теперь же я сам занимаюсь этим черным делом, так же, как и вы, и так же с благой целью» — такими словами завершил свой рассказ Брежнев.

После отставки Хрущёва заканчивается медовый месяц в отношениях Солженицына и советской власти. По мнению писателя, Хрущёв симпатизировал ему, потому что был простым русским мужиком — таким же, как Твардовский и сам Солженицын. Новые руководители не испытывают к такой литературе никаких особых чувств.

Большинство произведений Солженицына всё еще не могут быть напечатаны: они не просто антисталинские, а по-настоящему антисоветские. И писатель не забывает лагерные привычки. Например, он прячет свой архив, опасаясь обыска, ареста и уничтожения трудов.

Накануне Нового года он едет в электричке и везет в чемодане свои произведения — решено, что в Рязани их хранить неудобно, надо перепрятать в Москве. Вдруг в вагон врывается пьяный хулиган, который начинает глумиться над пассажирами. «Никто из мужчин не противодействовал ему, — вспоминает Солженицын. — Кто был стар, кто слишком осторожен. Естественно было вскочить мне… Но стоял у наших ног заветный чемоданчик со всеми рукописями, и я не смел: после драки неизбежно было потянуться в милицию хотя бы свидетелем… Вполне была бы русская история, чтобы вот на таком хулигане оборвались бы мои хитрые нити. Итак, чтобы выполнить русский долг, надо было нерусскую выдержку иметь. И я позорно, трусливо сидел, потупя глаза от женских упреков, что мы не мужчины».

После падения Хрущёва сталинисты в политбюро набирают силу, в сентябре 1965 года активизируя аресты диссидентов. Первыми жертвами становятся два писателя — Андрей Синявский и Юлий Даниэль, которые переправляли свои работы за границу и печатались там под псевдонимами. Осенью 1965 года их разоблачают и начинают судить.

Позже поэт Евтушенко будет рассказывать такую странную историю: будто бы Роберт Кеннеди во время их встречи в Нью-Йорке, запершись в ванной и включив воду, сообщил ему, что это ЦРУ специально сдало КГБ Синявского и Даниэля, чтобы отвлечь внимание мировой общественности от ситуации во Вьетнаме. Советские диссиденты будут считать эту версию бредом и плодом больного воображения Евтушенко.

Показательный процесс над двумя писателями действительно получается громким. За них публично вступаются мировые звезды: Артур Миллер, Генрих Бёлль, Гюнтер Грасс, Грэм Грин, Айрис Мёрдок. Зато новоиспеченный нобелевский лауреат Михаил Шолохов произносит на съезде коммунистической партии про подсудимых литераторов людоедскую речь: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… (Зал аплодирует.) <…> Ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! (Аплодисменты нарастают.)».

Солженицын на свободе, но в результате обыска на квартире знакомых писателя его архив изъят, и часть неопубликованных произведений попадает в руки КГБ. Это самый сильный удар — хуже, чем арест.

«Провал мой в сентябре 1965 года был самой большой бедой за 47 лет моей жизни. Я несколько месяцев ощущал его как настоящую физическую незаживающую рану — копьем в грудь… Главный удар был в том, что прошел я полную лагерную школу — и вот оказался глуп и беззащитен… Что 18 лет я плел свою подпольную литературу, проверяя прочность каждой нити… замысел казался грандиозным, еще через десяток лет я был бы готов выйти на люди со всем написанным, и во взрыве той литературной бомбы нисколько не жалко было бы сгореть и самому; — но вот один скользок ногой, одна оплошность, — и весь замысел, вся работа жизни потерпела крушение».

Впрочем, хотя рукописи и были изъяты, сам писатель оставался на свободе. И он с удвоенной силой принимается за историю архипелага ГУЛАГ. Это даже не роман — это скорее грандиозный нон-фикшен, произведение на стыке журналистики и литературы (сам Солженицын, конечно, был бы в ужасе от подобной характеристики). Сотни бывших узников сталинских лагерей присылают ему свои истории, а он собирает их воедино, чтобы создать литературный мемориал жертвам. Никто не знает об этой его работе, кроме жены и еще нескольких помощниц, перепечатывающих страницы. Теперь он использует все меры предосторожности: несколько копий надежно спрятаны в разных местах.

Сартр снова приезжает в СССР и выражает желание встретиться с Солженицыным. Французский классик и Симона де Бовуар уже сидят в ресторане «Пекин» и ждут, когда опальный писатель появится, а переводчица Лена Зонина встречает гостя снаружи — на площади, около памятника Маяковскому. Солженицын приходит только для того, чтобы объяснить, почему он встречаться с Сартром не намерен. Для него он «человек, который выхлопотал эту премию Шолохову и не мог оскорбить русскую литературу больнее».

— Какая может быть встреча писателей, если у одного из собеседников заткнут рот и связаны руки сзади? — говорит он Зониной.

— Вам неинтересна эта встреча? — недоумевает переводчица.

— Она горька, невыносима. У меня только ушки торчат над водой. Пусть он прежде поможет, чтобы нас печатали.

Сартр и де Бовуар не понимают причины отказа и обижаются.

«Наши земли»

В начале 60-х Советский Союз вовсю использует soft power — мягкую силу — в своем противостоянии с Западом. Первый космонавт в мире Юрий Гагарин собирает восторженные толпы, поэты Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский получают возможность путешествовать — чтобы продемонстрировать новое, молодое лицо Советского Союза. Еще одна такая представительница «народной дипломатии», которую выпускают за границу, — армянская поэтесса Сильва Капутикян.

В 1915 году ее родители спасались бегством от преследования армян в Османской империи, ее отец умер от холеры еще до рождения дочери. Сильва начала писать стихи в 30-е, в 14 лет она публиковалась в комсомольских газетах, в 1945-м вышел ее первый сборник, а в 1952-м она получила Сталинскую премию.

В Советском Союзе культивируется идея «дружбы народов». Это значит, что в каждой союзной республике должны быть деятели искусств, известные на всю страну.

Впрочем, дипломатическая задача у Сильвы Капутикян необычная — в 60-е годы она путешествует по тем странам, где есть крупные армянские общины. В первую очередь она объезжает Ливан, Сирию и Египет. Ей положено рассказывать о том, как хорошо живет Советская Армения.

Но при встрече армянской поэтессы с представителями армянской диаспоры неизбежно всплывают другие темы. Главная из них — память о геноциде в Османской империи, после которого армянская диаспора и была рассеяна по всему миру. На эту тему не принято громко рассуждать в Советском Союзе, потому что она противоречит концепции «дружбы народов» и может создать ненужные осложнения в отношениях с Турцией. Однако в 60-е, по мере того как СССР понемногу открывается и возникают связи между Арменией и армянской диаспорой, кровавая история геноцида 1915 года перестает быть табуированной. Так Сильва Капутикян, которая должна была стать послом СССР в диаспоре, наоборот, оказывается послом диаспоры в Советской Армении.

В 1965 году исполняется 50 лет с начала геноцида — и даже руководство компартии Армении решает не игнорировать эту дату. Первый секретарь республики Яков Заробян добивается согласия Москвы. Впрочем, ему ставят одно условие: никаких территориальных претензий.

В Ереване начинают строить мемориал, о трагедии пишут в республиканской прессе, а 24 апреля 1965 года власти проводят даже памятное мероприятие в Ереванском театре оперы и балета — чтобы почтить жертв геноцида. Сильва Капутикян читает стихи со сцены, выступают народные ансамбли, в ложах сидят партийные руководители, в том числе и сам Заробян.

В это время на площади снаружи начинается демонстрация: студенты подходят прямо к самому театру. Они выкрикивают лозунги, и самый популярный — «Наши земли!». Дело в том, что как раз в 1910-е годы, после того как Османская и Российская империя рухнули, новые власти обоих государств прочертили новые границы. Часть территорий, населенных армянами, вошли в состав Армянской ССР, другая часть досталась Советскому Азербайджану (например Нагорный Карабах), а так называемая Западная Армения, в том числе гора Арарат, остались у Турции. «Наши земли!» — кричат армянские студенты 24 апреля 1965 года, имея в виду, что не забыли резню пятидесятилетней давности — а еще и требуют пересмотра границ.

Страсти кипят, студенты кидают камни и бьют стекла оперного театра, против них применяют брандспойты, в какой-то момент толпа прорывается в зал, где сидит высокое начальство. Партийные боссы немедленно уходят из зала, утихомирить молодежь со сцены пытается глава армянской церкви, католикос Вазген I. «Заткнись, комсомолец», — кричат ему.

Это совершенно беспрецедентное для Советского Союза событие. В постсталинском СССР не раз вспыхивали подобные народные волнения: как, например, в Тбилиси в 1956-м и в Новочеркасске в 1962-м. И во всех этих случаях, как правило, власти приказывали открыть огонь — гибли десятки, а возможно, и сотни. Но в этот раз первый секретарь Заробян отказываться применять войска и разгонять толпу.

Обходится без жертв, но в Москву немедленно поступает информация, что руководство Армении слишком далеко зашло. В феврале следующего года Заробяна снимут, несколько самых активных студентов отчислят из университетов. Строительство мемориала будет завершено — хотя он официально и будет называться «памяти павших в Первой мировой войне». Публичное обсуждение геноцида и утраченных земель в Армении будет запрещено.

Впрочем, аналогичные массовые акции проводят и армяне за пределами СССР: в Париже, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Афинах и Буэнос-Айресе. Именно с этих мероприятий по случаю 50-летия геноцида начинается обсуждение этой темы в мире.

Тени забытых предков

4 сентября 1965 года в киевском кинотеатре «Украина» важная премьера — показ фильма «Тени забытых предков» режиссера Сергея Параджанова.

Перед показом режиссер произносит короткую речь о том, как трудно было ему преодолевать бюрократические препоны, — это уже довольно нетипичное для СССР вступление. После этого зрители дарят членам съемочной группы цветы, и 34-летний журналист Иван Дзюба, отдав букет художнице по костюмам, вдруг подходит к микрофону.

«Сейчас проходят массовые политические аресты украинской интеллигенции и молодежи в Киеве, Львове и других городах. Повторяется 1937 год. Молодежь должна заявить протест властям, заклеймить позором за несправедливость», — говорит он. Конечно, украинские власти пытаются не отставать от Москвы и с началом дела Синявского и Даниэля увеличивают давление на собственных инакомыслящих. Дзюба зачитывает фамилии, но директор кинотеатра вырывает у него микрофон. Кто-то в зале кричит: «Провокация!» Включают музыку — Дзюбе кажется, что это пожарная сирена. Со своих мест вскакивают 27-летние критик Вячеслав Чорновил и поэт Василь Стус. Чорновил, молодой человек с традиционными казацкими усами, громко обращается к залу: «Кто протестует против политических репрессий — встаньте!» (по другой версии, он говорит «против тирании»). В огромном зале на 800 мест поднимается человек 50–60.

Тут выключают свет, и на экране начинается фильм — это «поэтическая драма», как назвал ее сам режиссер, экранизация романа культового украинского писателя Михаила Коцюбинского, этакие «Ромео и Джульетта», перенесенные в украинские Карпаты. Картина на украинском языке — в СССР это редкость, обычно все фильмы выходят на русском.

Правда, уже очень скоро наступают последствия. Дзюбу и Чорновила выгоняют с работы, а Стуса отчисляют из аспирантуры. А еще проблемы возникают у режиссера Параджанова: его фильм «Киевские фрески», работа над которым уже идет, закрывают. И это несмотря на то, что весь следующий год «Тени забытых предков» будут получать призы разных международных фестивалей.

Сергею Параджанову 41 год. Он армянин, родился и вырос в Грузии, учился в Москве, а после окончания института кинематографии был распределен в Киев. Он живет в Украине уже 13 лет, внимательно изучает народную культуру, близко дружит с местными художниками. Его первые работы были посредственным соцреализмом: шаблонные советские герои перевоспитывали сбившихся с пути товарищей. Но в 1964-м он вдруг все поменял — и снял фильм, вызывающе непохожий на что-либо советское.

А еще у Параджанова есть секрет. Он гей. В Советском Союзе это уголовно наказуемое преступление. И в молодости у Сергея уже были связанные с этим проблемы. В 1948 году у него на родине, в Грузии, как и во всем СССР, начались гонения на космополитов. Одной из жертв репрессий стал офицер госбезопасности, глава грузинского общества культурных связей, а также бывший любовник Параджанова. Уголовное дело завели против всех, в связи с кем признался обвиняемый, в том числе против 24-летнего Сергея, тогда еще студента. Его приговорили к пяти годам, но через несколько месяцев по ходатайству преподавателей из Москвы отпустили.

Параджанов — человек крайне открытый и общительный. Он считает, что все самое страшное в его жизни позади, и не подозревает, что в КГБ к нему уже внимательно присматриваются.

Гость из Праги

В 1967 году в жизни Солженицына происходит одно важное знакомство. Он узнаёт, что в Рязань с концертом приезжает знаменитый советский виолончелист Мстислав Ростропович. Обычно писатель не любит отрываться от работы, но в этот раз решает купить билет.

Ростроповичу перед концертом рассказывают, что в зале среди слушателей присутствует уже опальный на тот момент писатель. Музыканту очень хочется познакомиться с автором «Одного дня Ивана Денисовича», он узнаёт его адрес в Рязани и отправляется к нему в гости. Солженицын и Ростропович общаются все утро, а под конец договариваются увидеться в Москве. Это знакомство сильно повлияет на судьбы обоих.

В том же 1967 году Раиса Горбачёва защищает кандидатскую диссертацию на тему «Формирование новых черт быта колхозного крестьянства». По сути, это работа по социологии, однако социологии как таковой в СССР в тот момент еще не существует, поэтому аспирантка Горбачёва довольно сильно рискует, выбирая такую нестандартную тему. Никакого научного марксизма-ленинизма, а вместо этого попытка проанализировать реальную жизнь.

Ее муж тем временем продвигается по карьерной лестнице. Семь лет он работает в комсомоле — это советская молодежная коммунистическая организация, кузница кадров для партии. А с 1966 года он возглавляет партийную организацию Ставрополя, то есть фактически становится мэром города. Но распределение ролей в семье Горбачёвых складывается такое: Михаил — практик, он зарабатывает деньги, а Раиса — интеллектуалка, она читает книги и интересуется театром. Если у них возникает спор, то она полушутя напоминает ему: «Миша, у тебя в школе была всего лишь серебряная медаль».

В 1967 году в Ставрополь к Горбачёвым приезжает давний друг и однокурсник Михаила, чех Зденек Млынарж.

Когда они познакомились в 1950 году, Зденек был убежденным сталинистом. Например, однажды он напугал своего преподавателя по юриспруденции утверждением, что в случае антигосударственных преступлений принцип презумпции невиновности не применяется. Профессор все же не согласился с ретивым студентом, хотя и рисковал, что кто-то из присутствующих напишет на него донос и у него будут неприятности.

Но в ходе обучения Зденек вдруг начал замечать нечто, отчего его святая вера в Сталина и коммунизм стала колебаться.

Например, Млынарж вместе с соседями по общежитию, в том числе Горбачёвым, часто выпивали. Появление бутылки водки, будет вспоминать он, уже являлось достойным поводом для праздника. Студент из Чехословакии обратил внимание, что в таких случаях их старшие товарищи обычно переворачивали висящий на стене портрет Сталина: к обратной стороне была приклеена эротическая картинка из дореволюционного журнала начала ХХ века. «Только после этого я понял, какую роль в жизни советского человека играет водка: она позволяет хоть на время забыть о действительности, создает иллюзию свободы. Нормальное, открытое человеческое общение начиналось только под воздействием алкоголя», — напишет Млынарж в воспоминаниях.

В ходе таких разговоров он вдруг осознал, насколько несчастны и несвободны жители «самой свободной страны», с которой его родная Чехословакия должна была брать пример.

Когда в марте 1953-го Сталин умер, они с Мишей Горбачёвым вместе ходили проститься с великим вождем — и их чуть не задавили в толчее, а Зденеку порвали в клочья пальто. Но его поразило даже не это: «Толпа, в которой я провел несколько часов и которая продвигалась к гробу Сталина, не думала о нем. Это не были люди, подавленные скорбью… Там, где было посвободней, люди шутили и разговаривали как идущие на футбольный матч. Кто-то воровал, кто-то лез под юбку, некоторые пили водку прямо из горла. Это была толпа, сплоченная волей не пропустить зрелища».

Потом, после ХХ съезда, начались разоблачения сталинских преступлений. «Тогдашняя советская молодежь сама часто не сознавала, как глубоко и трагически отразился на ней сталинский террор», — рассказывает Млынарж. У них с Горбачёвым был однокурсник, активный комсомолец, один из тех немногих, кто еще не растратил истинной веры в коммунизм. На семинарах по марксизму-ленинизму он горячо и убежденно произносил штампы, обличающие троцкистов, агентов империализма и других врагов народа. И вдруг с началом хрущёвской оттепели ему вручили документы о реабилитации родителей, которые были осуждены за троцкизм и погибли в лагерях. Студент даже не знал, что в детстве был усыновлен четой партийных функционеров и вырос в чужой семье. Внезапные новости вызвали у него серьезное психическое расстройство.

Но больше всего Зденека поражало, насколько Советское государство не соответствовало его представлениям о социализме: «Чванство советских бюрократов, их пренебрежение к стоящим в бесконечных очередях за какими-то жалкими «бумажками» просителям, их бескультурье, бездарность и высокомерие — всего этого мы в Чехословакии никогда в жизни не видели».

После обучения в МГУ Зденек вернулся на родину с совсем другими политическими убеждениями. «Мы ехали в Москву с мечтой увидеть свое будущее. Его-то мы и увидели. Но именно с этим было труднее всего примириться».

По возвращении в Чехословакию Млынарж попал на работу в Генпрокуратуру, но остаться там не смог. Он узнал, что его коллеги совсем недавно участвовали в показательных политических процессах наподобие сталинских. Им приходилось, как актерам, заучивать наизусть бессмысленные судебные речи, которые сами они считали абсурдными, и приговаривать невинных людей к смертной казни.

Полный отвращения Млынарж переходит на работу

Он предлагает перейти от тоталитарной диктатуры к плюралистической демократии, а также отделить правящую партию от директивного руководства экономикой, что, в свою очередь, привело бы к сокращению раздутого партийного аппарата. Единственное, на что не готов Млынарж, — это на многопартийную систему. Он остается коммунистом, а еще считает, что в этом случае «десятки тысяч… активистов сосредоточатся не на проведении реформы, а на защите собственных позиций: опасаясь поражения на выборах, партия бросит все силы на защиту своей диктатуры».

Он уверен, что большинство чехословацких коммунистов согласятся с предлагаемой им реформой, потому что понимают, что диктаторская система правления переживает глубокий кризис. Правда, он считает, что на проведение демократических преобразований понадобится минимум десять лет. А еще он уверен, что для любых перемен необходимо благословение Кремля, поэтому весной 1967 года едет в Москву, чтобы тестировать свою программу на советских чиновниках разного уровня. Большинство собеседников говорят ему, что его идеи «интересные, но не уточняют, в положительном или отрицательном смысле».

После нескольких недель в Москве Млынарж отправляется на юг СССР, в Ставрополь, в гости к своему другу Михаилу Горбачёву.

В воспоминаниях Млынарж приводит два разговора с однокурсниками. Один из них реагирует на его проект так: «То, чего хочешь ты, у нас исключено, иначе они просто перережут нам глотку». «Нам» означало советскую бюрократию, «они» означало советский народ, комментирует чех.

Второй собеседник Млынаржа очень впечатлен и надеется, что реформы в Чехословакии увенчаются успехом — тогда появится шанс на демократизацию СССР.

Млынарж не уточнит в воспоминаниях, которое из этих мнений принадлежало молодому Михаилу Горбачёву. Впрочем, мы можем догадаться.

«Я вернулся в Прагу с убеждением, что дело, в общем-то, не так уж плохо, что в будущем демократизация возможна и в Советском Союзе», — напишет он.

Без цензуры плохо

Перед новым, 1967 годом Солженицын осмеливается дать интервью японскому журналисту, в котором аккуратно жалуется, что ему не разрешают печататься в СССР. Он рассчитывает, что интервью станет сенсацией, о нем расскажут западные радиостанции. Но вместо этого — тишина.

Его покровителя, главного редактора журнала «Новый мир» Александра Твардовского, лишают мест в ЦК коммунистической партии и Верховном совете, куда он раньше входил. Все говорит о том, что новые власти наказывают Твардовского за его прежнюю смелость, в частности за Солженицына. Твардовский тяжело переживает опалу. Но Солженицын совсем не жалеет своего благодетеля — он считает, что это достойная жертва и редактор, наоборот, должен гордиться: мол, это не наказание, а освобождение. В итоге они ссорятся: Твардовский полагает, что Солженицын должен быть потише, чтобы не вредить другим, а Солженицын уверен, что никому ничего не должен.

Более того, Солженицын, все эти годы старавшийся быть подпольным писателем, скрывавший свои труды и ежедневно опасавшийся ареста или обыска, вдруг решается на открытое восстание. Он делает прямо противоположное тому, что советует ему издатель: в мае 1967 года Солженицын пишет письмо в Союз писателей. И рассылает копии едва ли не всем известным ему литераторам.

Это один из самых неожиданных политических манифестов в Советском Союзе. Солженицын требует отмены цензуры, «не предусмотренной конституцией и потому незаконной». Свое воззвание он начинает не со своих проблем: он вспоминает всех великих русских писателей и поэтов, которых запрещали в Советском Союзе. Список набирается внушительный: Достоевский, Есенин, Маяковский, Ахматова, Цветаева, Бунин, Булгаков, Платонов, Мандельштам, Волошин, Гумилёв, Клюев, Замятин, Ремизов, Пастернак.

«Воистину сбываются пушкинские слова: «Они любить умеют только мёртвых!»» — восклицает Солженицын.

Еще он обвиняет Союз писателей в том, что тот никогда не заступался за гонимых литераторов, а, наоборот, выступал в качестве карательного органа. И наконец, переходит к своим проблемам: требует вернуть изъятый у него архив и рассказывает, что два его романа — «В круге первом» и «Раковый корпус» — не принимает ни одно советское издательство.

«Я писал и рассылал это письмо — как добровольно поднимался на плаху», — позже будет вспоминать Солженицын. Действительно, для него это серьезный шаг. До этого он только готовился к главному бою своей жизни, а теперь решил, что пора этот бой начинать.

Письмо Солженицына — это взрыв. Но самое неожиданное — это не восстание бывшего зэка, одиночки, которого нигде не печатают, а то, что почти сто самых известных советских литераторов — людей, не планировавших протестовать, не готовившихся к бунту, — высказываются в его поддержку. Это спонтанный порыв.

Солженицын в шоке. «Это ли не изумление? Я на это и надеяться не смел! Бунт писателей! — у нас! после того, как столько раз прокатали вперед и назад, вперед и назад асфальтным сталинским катком! Несчастная гуманитарная интеллигенция! Не тебя ли, главную гидру, уничтожали с самого 1918 года — рубили, косили, травили, морили, выжигали?.. — а ты опять жива? А ты опять тронулась в свой незащищенный, бескорыстный, отчаянный рост! — именно ты, опять ты, а не твои благополучные братья, ракетчики, атомщики, физики, химики, с их верными окладами, модерными квартирами и убаюкивающей жизнью!»

Солженицын, когда пишет эти слова, еще не знает, что очень скоро лидером этой протестующей интеллигенции станет именно физик-ядерщик Андрей Сахаров.

Письмо Солженицына публикуют западные СМИ. Его обсуждают во всем мире. Смелость Солженицына вдохновляет даже литераторов в других странах. В конце июня 1967 года его зачитывают на съезде Союза писателей Чехословакии — они тоже требуют отмены цензуры.

Никакой реакции советских властей на письмо Солженицына нет. Твардовский пытается добиться публикации «Ракового корпуса» в журнале «Новый мир». Одна из важных идей этого романа — так называемый нравственный социализм (советских писателей и партийных чиновников это словосочетание пугает: что же это значит, в СССР социализм безнравственный?).

Зато события в Чехословакии развиваются неожиданно. За демарш на съезде власти разгоняют редколлегию самого прогрессивного журнала Literární noviny. Но общество вдруг начинает все более явно требовать перемен. В октябре 1967 года разгораются студенческие выступления. Полиция применяет слезоточивый газ и резиновые пули, а студенты в ответ устраивают сидячий протест — точь-в-точь как американские студенты, которые в те же дни борются против войны во Вьетнаме.

В 1967 году молодой чешский кинорежиссер Милош Форман снимает абсурдистскую комедию. Это история про деревенскую пожарную команду, начальник которой уходит на пенсию, и его подчиненные решают устроить ему праздник — бал с конкурсом красоты. По ходу дела все подготовленные призы разворовывают, в селе начинается пожар, но это никого не волнует, гуляния продолжаются.

Лента выглядит жесткой сатирой на коммунистическую Чехословакию. И чиновникам от культуры она явно не нравится — они заявляют, что Форман оскорбил рабочий класс. Так же считает и его итальянский продюсер Карло Понти, муж Софи Лорен, который дал на фильм 80 тысяч долларов — и теперь требует деньги обратно. Фильм смотрит глава Чехословакии Антонин Новотный, и он в ярости — картину запрещают к показу «навсегда».

Но любое «навсегда» рано или

В СССР война Солженицына с Союзом писателей продолжается: один из секретарей Союза, нобелевский лауреат Михаил Шолохов требует «не допускать Солженицына к перу» и осуждает тех литераторов, которые его поддержали. Солженицын, надо сказать, никогда не простит Шолохову такой позиции: через много лет он будет доказывать, что Шолохов — плагиатор и вовсе не является автором своего самого знаменитого романа «Тихий Дон».

Но в 1967-м он молчит. Зато Твардовский на свой страх и риск дает распоряжение начать верстку романа «Раковый корпус». Однако вскоре из ЦК приходит команда отменить печать.

То, что не случается в Москве, происходит в Праге. В конце года желание перемен ощущается даже в чехословацком политбюро: сразу половина его членов голосует за отставку первого секретаря компартии Антонина Новотного. Его снимают со второй попытки — в январе 1968 года в результате очередного тайного голосования. На его место избран Александр Дубчек.

Внешне это напоминает недавнее смещение Хрущёва. Правда, Чехословакия — сателлит СССР, обычно все подобные перемены во власти должны быть утверждены в Москве. Но Брежнев не любит Новотного: он действительно напоминает ему Хрущёва. Именно поэтому советский генсек решает не вмешиваться.

Дубчек — словак, бывший слесарь, до 16 лет он с родителями жил в СССР, хорошо говорит по-русски, и Брежнев покровительственно называет его Сашей. Дубчеку всего 46 лет, он похож на интеллигентного школьного учителя, не стесняется выступать по телевизору, любит работать на публику. В первый день своего пребывания на посту первого секретаря он идет на хоккейный матч, чем вызывает восторг у рядовых граждан.

А однокурсник Горбачева Зденек Млынарж входит в рабочую группу, которой поручено написать официальный документ — «Программу действий Коммунистической партии Чехословакии». Он уже не просто мечтатель, он партийный чиновник, который реализует свои мечты о демократизации.

В феврале перемены становятся заметнее. Секретарь ЦК по идеологии Иржи Гендрих принимает решение снова разрешить журнал Literární noviny, который был закрыт при прежнем руководителе Новотном. Млынарж убеждает его этого не делать — по крайней мере до тех пор, пока не опубликована программа партии. Чехословацкая печать станет более радикальной, и ее невозможно будет удержать в рамках, считает он. «Я обо всем договорился, они не будут выступать против нас», — уверяет Гендрих. Однако именно он вскоре оказывается мишенью прессы: меньше чем через месяц Дубчек увольняет Гендриха, потому что он человек из прежней команды и компрометирует новые демократические власти. Вскоре его место куратора идеологии займет сам Млынарж.

Популярность Дубчека взлетает. Он запросто общается с людьми, но главное — он символизирует собой новую свободу. «Оказалось достаточным позволить свободно высказывать взгляды — на собраниях, в печати, по радио и телевидению. Уже одно это освободило людей от страха» — так описывает весну 1968 года в Чехословакии Млынарж.

В марте Дубчек почти полностью обновляет состав политбюро. В Чехословакии отменяется цензура, возникают политические клубы и организации. В стране начинаются студенческие демонстрации. Бывший первый секретарь Новотный, сохранявший церемониальный пост президента страны, под давлением общественного мнения подает в отставку. Новую политику Дубчек в одном из своих выступлений назовет «социализмом с человеческим лицом» — звучит почти как «нравственный социализм» Солженицына, хотя, конечно, никто из чехословацких политиков еще не читал «Раковый корпус»: роман нигде не опубликован. Но идеи, видимо, витают в воздухе.

Перемены в Чехословакии страшно бесят советское руководство и чиновников из других стран Восточного блока, больше всего — лидеров Польши и ГДР. Особенно их раздражает то, что Дубчек не согласовывает с Москвой свои кадровые решения.

Дубчека регулярно вызывают на ковер и отчитывают. Эти разговоры удивительным образом напоминают регулярные беседы Солженицына с руководством Союза писателей.

«Своим творчеством мы защищаем свое правительство, свою партию, свой народ, — убеждает Солженицына советский писатель Корнейчук. — Вы должны выступить публично и ударить по западной пропаганде. Идите в бой против врагов нашей страны! Вы понимаете, что в мире существует термоядерное оружие и, несмотря на все наши мирные усилия, Соединенные Штаты могут его применить? Как же нам, советским писателям, не быть солдатами?»

А вот глава ГДР Вальтер Ульбрихт наставляет Дубчека: «У нас должен быть единый фронт, а вы своими действиями даете возможность империалистам вбивать клин для подрыва социалистического лагеря и его содружества. Вам надо набраться мужества и сказать, что у вас налицо существует враждебная деятельность отдельных элементов и что всеми средствами в интересах своего народа надо их пресекать».

Особенно любопытно, что в обоих случаях обвинителям мерещится заговор: и в политике Дубчека, и в произведениях Солженицына они видят руку Запада, происки американских спецслужб, вмешательство иностранных разведок.

В целом и Солженицын, и Дубчек борются за свободу слова и против цензуры. Правда, между ними есть большая разница: Дубчек — искренний коммунист, он уверен, что народ его поддержит, а сам он сможет объяснить свою правоту товарищам из Москвы, Варшавы и Берлина. У Солженицына нет таких иллюзий. Он искренне ненавидит своих собеседников и знает, что они ненавидят его. Но пытается играть с ними.

Обречены ли они? Оба уверены, что у них есть шансы обыграть бюрократов на их же поле. Ведь Солженицыну покровительствует опытный Твардовский, а Дубчек уверен, что ему симпатизирует Брежнев.

Но игра довольно скоро выходит за пределы того поля, которое очертили участники. КГБ специально передает на Запад рукопись «Ракового корпуса» — это делает публикацию на родине невозможной. Приложение к газете The Times начинает печатать главы из романа, следом публикацию готовит русскоязычное эмигрантское издание «Грани» — и даже отправляет предупредительную телеграмму в Москву, в редакцию «Нового мира». Но Солженицын счастлив: прорвало. «Удар! — громовой и радостный! Началось! Хожу и хожу по прогулочной тропке, под весенним снегопадом — началось! И ждал — и не ждал».

Весной в Чехословакию отправляются сразу два советских руководителя с инспекцией. Сначала без приглашения приезжает министр обороны Андрей Гречко. Потом глава правительства СССР Алексей Косыгин едет отдыхать в Карловы Вары. Во время отпуска он принимает самых разных чиновников. Гречко и Косыгин — представители разных крыльев в советском руководстве. Министр обороны считает, что ситуация в Чехословакии очень опасная, страна выходит из-под контроля — возможно, под влиянием западных разведок. Единственный выход — ввести войска.

Премьер Косыгин придерживается другой точки зрения. Он полагает, что использовать военную силу преждевременно.

В Карловых Варах Косыгин гуляет по парку со стаканчиком целебной минеральной воды — и вдруг его останавливает съемочная группа чехословацкого телевидения. Настойчивая журналистка начинает задавать ему вопросы. Советский премьер в шоке: он не знал, что такое вообще возможно, кто дал им право? Он пренебрежительно уходит от ответов, думая, что проучил корреспондентку. Но на следующий день это интервью показывают по национальному телевидению. Так Косыгин меняет свое мнение о происходящем в Чехословакии: отсутствие цензуры,

После возвращения Косыгина московское политбюро вновь обсуждает чехословацкий вопрос и принимает решение — ввести войска. Позже Брежнев будет признаваться, что именно в мае того года началась подготовка к военной интервенции. Правда, по его словам, небольшие шансы избежать ввода танков у чехословацких властей все же оставались.

Русский Оппенгеймер

Весной 1968 года физик Андрей Сахаров пишет статью. Вовсе не научную, а о свободе и о борьбе с диктатурой. Его вдохновляет Пражская весна: он слушает по радио рассказы о демократических реформах в Чехословакии и мечтает о подобных преобразованиях в СССР. А еще он увлечен учением о «конвергенции» — о том, что две враждебные друг другу системы, западная и советская, будут постепенно сближаться до взаимодействия.

Поначалу никто из его коллег не понимает, чем занимается изобретатель водородной бомбы. А он совершенно ни от кого не таится, даже дает свои рукописные листы машинисткам, работающим на секретном объекте, — так же, как обычно поступает с научными трудами. «Я совершенно не исключал того, что рукопись при этом попадет в отделы КГБ, ведающие идеологией. Но мне важней всего было не подставлять себя с самого начала под удар, занимаясь тайной деятельностью — все равно она была бы раскрыта при моем положении».

А вообще коллеги могли бы догадаться, что происходит с молодым ученым. В течение нескольких лет мысль о том, насколько чудовищно его собственное изобретение, овладевала Сахаровым. Важным источником вдохновения для него стал Роберт Оппенгеймер, изобретатель атомной бомбы, который возненавидел собственное творение. В октябре 1962 года, во время Карибского кризиса, Сахаров задумался, что мир находится на краю гибели — и отчасти по его вине.

Сначала Сахаров начинает бороться за запрет ядерных испытаний. Он все чаще читает запрещенные в СССР публикации диссидентов. Его жена Клава видит, что муж занялся чем-то очень опасным. Она переживает, но не останавливает его.

И вот в апреле 1968 года Сахаров заканчивает свой текст под названием «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе».

Он призывает к прекращению холодной войны, сближению с Западом ради общего выживания. «Человеческому обществу необходима интеллектуальная свобода — свобода получения и распространения информации, свобода непредвзятого и бесстрашного обсуждения, свобода от давления авторитета и предрассудков. Такая тройная свобода мысли — единственная гарантия от заражения народа массовыми мифами, которые в руках коварных лицемеров-демагогов легко превращаются в кровавую диктатуру».

Статья Сахарова, конечно, не может быть напечатана в СССР. Во-первых, потому, что имя ученого засекречено, как и все, что связано с ядерным оружием, а во-вторых, потому, что уж слишком антисоветским выглядит текст.

Закончив, он идет рассказать об этом своему начальнику — академику Юлию Харитону. Тот начинает ужасно волноваться и умоляет Сахарова: «Ради бога, не делайте этого». «Боюсь, что уже поздно что-либо тут менять», — отвечает он. Действительно, копии статьи уже ходят по Москве. В конце мая текст читает глава КГБ Юрий Андропов. Он вызывает к себе пожилого академика Харитона и отчитывает его как мальчишку — требует, чтобы тот немедленно запретил Сахарову распространять эту крамолу.

В июне статью уже читают члены политбюро. А в июле текст попадает за границу — его целиком публикует The New York Times. Сахаров счастлив: он считает, что сделал что-то очень значительное. Главное — он вышел из подполья. Он перестает быть самым засекреченным ученым в СССР — теперь он может говорить открыто. Наверное, такие же чувства испытывал и Солженицын за несколько месяцев до этого, когда узнал, что за границей опубликуют его «Раковый корпус».

В начале августа Харитон вызывает к себе Сахарова и сообщает, что отныне его присутствие на секретном объекте в Арзамасе-16 нежелательно. Фактически он отстранен от работы и должен оставаться в Москве. Но Сахаров не расстроен: он каждый день слушает новости по западным радиостанциям и чувствует, что в мире что-то происходит — что-то, чего никогда раньше не было. Не он один восстал против системы — весь мир восстал.

Молодость в моде

Приехав в США, Милош Форман хочет экранизировать незаконченный роман Франца Кафки «Америка» — очень мрачный и безысходный. Но потом его так захватывает веселая жизнь на Манхэттене, что он увлекается идеей превратить в кино популярный бродвейский мюзикл «Волосы». Однако получить права пока не удастся, и Форман начнет писать сценарий о подростках, убегающих из дома, потому что они больше не могут жить со своими консервативными родителями.

1968-й становится годом, когда новое, послевоенное поколение выходит на первый план во всем мире. Двадцатилетние заявляют о себе повсюду: в США своего пика достигают антивоенные протесты. Францию и Западную Германию сотрясают студенческие волнения. Демонстрации молодежи прокатываются по Мексике и Бразилии.

Послевоенное поколение психологически довольно сильно отличается от своих родителей. Они не хотят ждать, а готовы действовать сейчас.

На первый взгляд трудно понять, с чего начинается череда волнений в 1968 году и почему они так легко преодолевают границы. По всему миру люди восстают под разными слоганами. Американские студенты-пацифисты с призывом «Make love not war» борются против войны во Вьетнаме. Французские студенты громят Париж под лозунгами «Под мостовой — пляж» и «Будьте реалистами — требуйте невозможного». За свои гражданские права борются и афроамериканцы, и американские феминистки, и геи, и лесбиянки. А на другой стороне Земли — в Советском Союзе — в это самое время зарождается диссидентское движение.

Форман решает, что ему надо уехать из Нью-Йорка, где происходят антивоенные демонстрации и расовые волнения, в более спокойное место, чтобы писать сценарий, и отправляется в Париж. Но там разгорается студенческая революция, после чего Милош Форман переезжает в Прагу. А там уже бушует Пражская весна.

Невозможно не заметить того, что все революции 1968 года — последствия мировой технологической революции, которая уничтожила некоторые прежде священные ценности и социальные институты.

Телевидение, войдя в каждый дом, меняет все. Например, оно ставит под сомнение такую прежде незыблемую ценность, как война. Раньше люди зачастую мечтали отдать жизнь за родину и воевать считалось самым благородным занятием для мужчины. Но поколение, которое впервые увидело войну по телевизору, воспринимает ее не как священный долг, а как кровавую бойню. Оно осознаёт, что люди на войне — пушечное мясо. В итоге молодежь 1960-х — первое пацифистское поколение в истории.

Еще одно важное последствие эры телевидения — начало глобализации. Появляются международные звезды. Если бы в начале ХХ века где-то встретились жители Бразилии и Японии, им, скорее всего, было бы не о ком поговорить. Но начиная с 1960-х все иначе. Скорее всего, они слушают одну музыку, смотрят одно кино, болеют за одних спортсменов — у них теперь есть общий культурный код. В 1968 году The Beatles на пике своей славы: Джон Леннон недавно заявил, что они популярнее Иисуса Христа.

Психологию человечества меняет и освоение космоса. Возможность увидеть Землю со стороны, представить ее в качестве маленького шарика серьезно меняет представление о мире. По сути,

Прогресс разрушает и еще одну святая святых — институт семьи. В 1967 году журнал Time помещает на обложку противозачаточную таблетку. Это старт психологической революции. Меняется роль секса в жизни человечества. Если раньше он был для многих способом продолжения рода, то теперь он становится доступным для большинства элементом досуга, видом времяпрепровождения.

Когда в мае 1968 года французская молодежь прыгает на улицах Парижа, консервативное старшее поколение в ужасе — оно уверено, что налицо вырождение, деградация.

Но именно с 1960-х становится модно быть молодыми. Раньше люди старались выглядеть старше, чтобы к ним всерьез относились в обществе: мужчины отращивали бороды и не стеснялись упитанных животов. Возраст был признаком статуса и уважения, но в 1960-е мир разворачивается на 180 градусов. Теперь прислушиваются к молодежи, мужчины и женщины с этого момента стремятся выглядеть моложе, а не старше. Мир, который в течение всей своей прежней истории был обращен в прошлое, считал его источником мудрости и знания, во всем опирался на традиции, закончился. Теперь человечество глядит вперед. Если до этого здравый смысл твердил «раньше было лучше», то начиная с 1960-х общество будет приучаться к мысли, что лучше будет дальше, что за новым поколением будущее и ему виднее.

И конечно, старшее поколение, которое возмущенно ворчало в 1968 году, оказалось неправо: никакой деградации не произошло. Сегодня мы это точно знаем, потому что именно поколение, воспитанное 1960-ми, подарит человечеству следующую технологическую революцию — к примеру, оно изобретет интернет.

Все меняется

У студентов, протестующих весной 1968 года на улицах Парижа, Берлина и Нью-Йорка, много общего, но самое важное — это левые, почти коммунистические лозунги бунтарей. Они носят на митинги портреты Че Гевары, Мао, Ленина и Карла Маркса, они клеймят американский капитализм, обвиняют США в агрессии против Вьетнама. Пресса называет лидеров протеста «красными» — и они даже не спорят.

Восставших французских студентов поддерживают знаменитости: кинорежиссеры Жан-Люк Годар и Франсуа Трюффо, модельер Ив Сен-Лоран и, конечно, увлеченные социалистическими идеями философы Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. Сартр не только главный поклонник Советского Союза на Западе, но и кумир бунтующих учеников Сорбонны. Он единственный взрослый, которого пропускают на территорию захваченного университета. Протестующие левые студенты не боготворят Советский Союз, но им кажется, что советская система устроена более справедливо, чем западные общества.

Правда, они восторгаются издалека — почти никто из них не был в СССР, они имеют лишь отдаленное представление о том, как там устроена жизнь. Однако нет никаких сомнений, что весной 1968 года в борьбе за умы Союз обходит США. Репутация американской демократии скомпрометирована Вьетнамом, а популярность советской модели сильно увеличилась после полета Гагарина в космос.

Но именно лето 1968 года все поменяет.

Кстати, и Гагарин считает, что этот год должен стать для него поворотным. За годы, прошедшие с полета в космос, Гагарин превратился в рок-звезду. Грубо говоря, он русский Элвис. Он уже объехал весь мир, располнел, устал от собственной славы и утратил блеск в глазах.

Как напишет про Гагарина хорошо знакомый с ним научный журналист Ярослав Голованов, после своего полета в космос «он очутился в положении малого ребенка, за которого решают всё: когда ему вставать, а когда ложиться, во что одеваться, что есть, когда гулять. Его самостоятельность не распространялась дальше выбора, что взять с тарелки: огурец или помидор».

Именно поэтому в 1968-м Гагарин решает покончить со светским образом жизни, вернуться в кабину истребителя, снова начать летать — а в перспективе добиться возможности вновь отправиться в космос.

И Гагарин, и его товарищи очень обеспокоены тем, что после смерти конструктора Сергея Королёва советская космическая программа застопорилась. Они верят, что скоро ступят на поверхность Луны, но ракета Н-1, которая могла бы доставить их туда, пока не готова. Впрочем, в списке космонавтов, которые претендуют на лунный полет, имя Гагарина отсутствует. Зато под номером один в нем — его друг Алексей Леонов, тот, кто первым вышел в открытый космос три года назад.

19 марта Гагарин читает роман Джозефа Хеллера «Уловка-22», очень смеется и даже оставляет в дневнике запись: «Роман превосходный. Ребятам надо почитать. Обязательно».

26 марта он проверяет верстку своей будущей книги «Космос и психология». Знакомые в шутку говорят, что ему можно переквалифицироваться из космонавтов в писатели, и он отвечает, что не против, надо только потренироваться.

На следующий день он отправляется в тренировочный полет. Его самолет выполняет все задания и уже возвращается на базу — но вдруг перестает отвечать. Связь обрывается в 10:30 утра. Обломки машины будут обнаружены спустя четыре с половиной часа.

Никакой официальной версии, объясняющей, почему произошла катастрофа, обнародовано не будет. Космонавт Леонов, друг Гагарина, будет утверждать, что в том же районе проходили испытания сверхзвуковых истребителей. Один из них нарушил правила и пролетел слишко близко к самолету Гагарина, из-за чего тот вошел в штопор и спикировал в землю. Впрочем, возникнет еще множество конспирологических версий: будто у него возник конфликт с властями — и его нарочно убили, или инсценировали его смерть, а настоящего Гагарина отправили в психиатрическую больницу, или что он выжил и обитает где-то под чужим именем. История русского Элвиса закончилась так же, как через десять лет закончится история американского.

Птицы поют

27 июня в пражской газете Literární listy публикуется воззвание «Две тысячи слов», подписанное несколькими десятками чехословацких знаменитостей: писателями, режиссерами, учеными и спортсменами. Удивительно, но идея этого манифеста принадлежит одному из членов политбюро Франтишеку Кригелю — он хотел, чтобы общественность выступила в поддержку реформ. Но все идет не по плану: манифест гораздо радикальнее, чем риторика Дубчека, приветствует демократизацию и попытку «очеловечить лицо» социализма, но требует больше перемен, критикует «партийно-бюрократический аппарат» и осуждает возможный «реванш старых сил» и «вмешательство иностранных сил», то есть давление со стороны СССР.

Руководители Чехословакии в ужасе: они считают, что это провокация. «Две тысячи слов» вконец разозлят Брежнева, реакция СССР будет ужасной (никто из них не знает, что в целом в Москве решение уже более-менее принято). Политбюро заседает до поздней ночи, пытаясь выбрать, какими словами осудить манифест и исправить положение.

К утру так ничего и не придумано. В зале заседаний страшно накурено. Один из членов политбюро открывает окно. Светает. «Люди, не занимайтесь глупостями, — говорит он. — На улице уже птицы поют».

Солженицын в это же время тоже слушает пение птиц у себя на даче. «Счастливее того лета придумать было бы нельзя», — напишет он.

Следом за «Раковым корпусом» на Западе выходит другой его роман — «В круге первом». А еще ему удается дописать и переправить за границу «Архипелаг

В восемь вечера 3 августа 1968 года первый секретарь украинской компартии, член политбюро ЦК КПСС Петр Шелест заходит в общественный туалет в гостинице «Интурист» в Братиславе, втором по величине городе Чехословакии. Там он должен тайно встретиться с Василем Биляком — первым секретарем компартии Словакии. Это одно из самых странных свиданий политиков в ХХ веке — и одно из самых позорных.

Биляк и Шелест не зря прячутся: один передает другому послание, подписанное несколькими членами политбюро Чехословакии. Оно адресовано Брежневу. В нем содержится просьба ввести в Чехословакию войска и покончить «с контрреволюцией» — так авторы называют демократизацию и «социализм с человеческим лицом».

Шелест передает письмо генсеку. Лидер Советской Украины доволен, он один из ястребов в политбюро, он яростно отстаивает идею ввести в Чехословакию танки и покончить с тамошними реформами, он согласен с лидерами Польши и Восточной Германии, которые считают, что демократизация в Чехословакии — большая угроза для всех них. А еще Шелест — один из тех, кто громче всех обвиняет чехословацкое руководство в работе на ЦРУ.

В ночь на 21 августа военные подразделения Польши, Болгарии, Венгрии, ГДР и СССР входят в Прагу. Чехословацкая армия не оказывает сопротивления. Советские офицеры арестовывают министра обороны Чехословакии, позволив ему сделать один звонок главе правительства и сообщить о происходящем.

Политбюро компартии Чехословакии в этот момент заседает. «Я физически чувствовал, как кончается моя жизнь коммуниста, — будет вспоминать Зденек Млынарж. — Все оказалось вдруг лишенным смысла — и идеи, и действия. Тот же зал заседаний, те же люди — но всего за несколько минут мир стал неузнаваемым».

Василь Биляк, который призывал советские войска, впадает в истерику: «Почему вы не линчуете, почему не убиваете меня?» — кричит он коллегам.

Дубчек говорит, что уйдет в отставку. «Пусть бы лучше меня за ребра повесили, пусть бы лучше я сам за все отвечал!» — кричит первый секретарь. Его отговаривают. Предлагают позвонить Брежневу. «Они сами найдут, как со мной связаться», — отказывается Дубчек.

На улицах Праги протестующие строят баррикады, происходят первые столкновения с армией. В первый же день гибнет 58 граждан Чехословакии и 11 советских военных.

Арестованных Дубчека и его ближайших соратников вывозят в Западную Украину. Первоначальный план СССР — судить их специально созданным «контрреволюционным трибуналом». Вчерашние руководители Чехословакии прощаются с жизнью.

Но в Праге все идет не по плану. Большая часть местных чиновников и членов компартии демонстрируют вовсе не лояльность Москве, а готовность сопротивляться. Национальное радио осуждает оккупацию, коммунисты собирают экстренный съезд на одном из пражских заводов, где подтверждают свою приверженность курсу Дубчека.

И Москва меняет стратегию. Арестованных привозят в столицу СССР — на переговоры с Брежневым и другими членами советского политбюро. Они должны гарантировать, что прежний курс реформ будет свернут.

Брежнев открыто говорит, что главная претензия к Дубчеку — то, что он назначал людей, не посоветовавшись с Москвой. «Я тебе верил, я тебя защищал перед другими, — обиженно распекает его советский лидер. — Я говорил, что наш Саша все-таки хороший товарищ. А ты нас всех так подвел!» Во время этих пассажей голос Брежнева дрожит от жалости к себе; он говорит заикаясь, со слезами в голосе, вспоминает Млынарж.

По словам Брежнева, победив в Великой Отечественной войне, СССР заслужил право считать Восточную Европу своей и будет защищать эти границы. Более того, он уверяет, что накануне вторжения связывался с президентом США Линдоном Джонсоном и уточнил, признают ли США договоренности, подписанные в Ялте. Джонсон ответил, что в отношении Чехословакии — безусловно.

В ходе этого разговора нет даже и намека на обвинения в связях с западными спецслужбами, о которых трубит советская пропаганда. Брежнев и остальные члены политбюро понимают, что это всё не всерьез.

После того как Дубчек и компания подписывают все, что требуется, Брежнев расслабляется и начинает откровенничать: «Вы думали, что раз в ваших руках власть, то вы можете поступать, как хотите. Даже я не могу себе этого позволить, даже мне удается осуществить примерно треть моих намерений. Что бы произошло, если бы при голосовании в политбюро я не поднял бы руки за военную интервенцию? Наверняка не было бы здесь сейчас тебя. Но возможно, не было бы здесь и меня».

Итог этих странных переговоров: Дубчек и его коллеги по чехословацкому политбюро, еще недавно готовившиеся к смерти, подписывают соглашение с СССР. Все демократические реформы свернуты, Пражская весна заканчивается.

Милош Форман в этот момент снова в Париже, город затих и опустел: все уехали в августовские отпуска. Форман слушает новости по радио и не может понять, что ему дальше делать. Если он отправится домой, его больше не выпустят на Запад, он потеряет шанс снимать в Америке. Он просит друзей-французов добраться на машине в Прагу и вывезти оттуда его семью: жену и двух маленьких сыновей. Вера, жена Милоша и одна из самых популярных чешских актрис на тот момент, в ужасе: она не знает французского, не понимает, что будет делать за границей, но берет детей и уезжает, забыв дома даже паспорта.

Стыдно быть советским

Вторжение в Чехословакию — шок для многих советских граждан, особенно для московской интеллигенции.

Солженицын работает у себя на даче — и видит, как мимо него по шоссе едут на юг танки, грузовики, спецмашины. Но он уверен, что «наши только пугают, это маневры». Когда появляются новости о вводе войск, Солженицын вспоминает Александра Герцена, русского классика XIX века, за сто лет до этого, в дни, когда Российская империя подавляла восстание в Польше, написавшего, что ему «стыдно быть русским». И Солженицын вторит ему: «Стыдно быть советским».

Поначалу он рвется в Москву, чтобы собрать под своим воззванием подписи четырех-пяти знаменитостей, включая Сахарова. Но потом решает не ехать. Во-первых, сомневается, что они подпишут. Во-вторых, думает, что «надо горло поберечь для главного крика».

«Оправдание трусости? Или разумные доводы? Я — смолчал. С этого мига — добавочный груз на моих плечах <…> Тем постыдней, что за Чехословакию была у меня и особая личная ответственность: все признают, что у них началось с писательского съезда, а он — с моего письма… — размышляет Солженицын. — И только одним сниму я с себя это пятно: если когда-нибудь опять же с меня начнется у нас в отечестве».

А тем временем лояльный и обласканный властями поэт Евгений Евтушенко не бережет голос, а отправляет две телеграммы протеста — советскому лидеру Леониду Брежневу и премьеру Алексею Косыгину. А потом пишет пронзительное стихотворение «Танки идут по Праге», которое будут долго распространять в самиздате.

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

Виолончелист Мстислав Ростропович узнаёт о вторжении во время гастролей в Лондоне. В тот вечер он должен играть концерт Антонина Дворжака, чешского композитора XIX века. Вокруг «Альберт-холла» собираются протестующие, которые выкрикивают: «Советские фашисты, убирайтесь домой!» Но выступление проходит очень успешно. Одна из лондонских газет пишет, что, даже если бы Ростропович въехал в «Альберт-холл» на танке, его все равно

А известный в СССР киносценарист и музыкант Александр Галич под впечатлением от ввода советских войск пишет стихотворение «Петербургский романс» — монолог декабриста, вспоминающего о восстании. В нем есть такие строчки:

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас —

<…>Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?

Этот романс быстро становится популярным — в конце августа 1968-го в гостях его слышит диссидент Павел Литвинов, внук бывшего советского министра иностранных дел. Для него эти слова звучат как вызов, как призыв к действию.

25 августа около полудня на Красную площадь в Москве выходят восемь человек, один из них — Литвинов. Поначалу они выглядят как обычные прохожие — тут всегда много туристов.

Ровно в 12:00 восемь протестующих садятся рядом с Лобным местом — это сидячий протест. Так же часто протестуют в Америке противники войны во Вьетнаме и борцы за права чернокожих.

Одна из участниц акции — Наталья Горбаневская. Она поэтесса. Ей 32 года. Всего три месяца назад она родила ребенка, поэтому на Красной площади она с коляской. В ней лежит трехмесячный Иосиф. Там же спрятан и рукописный плакат, на котором написано «За вашу и нашу свободу».

Горбаневская — диссидентка, она часто участвует в протестных акциях в Москве и подписывает петиции в защиту арестованных правозащитников. В феврале 1968 года ее даже отправили в психиатрическую больницу из роддома. Это такой общеизвестный в СССР способ борьбы с противниками режима. В СССР инакомыслящим часто ставят диагноз «вялотекущая шизофрения».

Выйдя из больницы, Горбаневская берется составлять первый в СССР подпольный журнал о нарушениях прав человека — «Хроника текущих событий». На нее, как и на ее друзей, очень большое впечатление производят и Пражская весна, и другие протесты по всему миру. Поэтому они считают себя обязанными выйти на Лобное место и заявить о своем протесте против вторжения в Чехословакию. Хотя и понимают, что это все равно что добровольно взойти на эшафот: в СССР не разрешены никакие протестные акции.

Едва Наталья и семеро ее единомышленников разворачивают плакаты, как к ним подбегают сотрудники КГБ. У них вырывают листы, их бьют, у Горбаневской отбирают коляску. Всех восьмерых арестовывают. Сквозь толпу к Лобному месту подъезжают машины, и протестующих поочередно заталкивают туда.

Когда Горбаневскую берут на руки и заносят в автомобиль, она кричит: «Да здравствует свободная Чехословакия!»

Примерно в это же самое время, 25 августа, восьмерых протестующих задерживают в другой части планеты — в Чикаго. Там идут массовые выступления против американского вторжения во Вьетнам. Протестующие собрались в городе из-за съезда Демократической партии, который должен выдвинуть кандидата в президенты США.

30-летний активист Джерри Рубин приносит на митинг поросенка Пигаса, потому что планирует символически выдвинуть его в президенты США. Как только Рубин начинает свою речь на митинге, его вместе с поросенком и семью другими активистами арестовывает полиция.

В Москве начинаются допросы участников демонстрации на Красной площади. Самая молодая диссидентка, 21-летняя Татьяна Баева, говорит, что оказалась на площади случайно. Ей не предъявят никаких обвинений, а просто отчислят из института. Так «демонстрация восьмерых» превратится в «демонстрацию семерых».

При задержании Виктору Файнбергу разбили лицо и выбили передние зубы, поэтому в суд его не привозят, а сразу отправляют на принудительное лечение в психушку.

В Чикаго обвинение в организации беспорядков предъявляют восьмерым: Джерри Рубину, Эбби Хоффману, Тому Хейдену, Дэвиду Деллинжеру, Ренни Дэвису, Джону Фройнсу, Ли Вайнеру и лидеру «Черных пантер» Бобби Силу. В суде Сил нагрубит судье, поэтому тот прикажет засунуть ему в рот кляп. Вскоре дело Бобби Сила выделят в отдельное делопроизводство — так «чикагская восьмерка» превратится в «чикагскую семерку».

Буквально в сотне метров от Лобного места в это самое время заседают руководители Советского государства во главе с Леонидом Брежневым и давят на чехословацких лидеров.

А неподалеку от чикагских протестующих продолжается съезд правящей Демократической партии. Делегаты выбирают своего кандидата в президенты — это Хьюберт Хамфри, которого поддерживает президент Линдон Джонсон. Многие участники съезда требуют от генпрокурора возбудить уголовное дело против зачинщиков беспорядков в Чикаго.

Об арестованных на Красной площади рассказывают СМИ во всем мире.

Изобретатель советской водородной бомбы Андрей Сахаров в ужасе. Он едет в Курчатовский институт — центр советских ядерных разработок в Москве. Много лет назад создатель института Игорь Курчатов дал распоряжение всегда пропускать Сахарова в его кабинет — когда тому это потребуется. Курчатов уже умер, но распоряжение не отменено, поэтому Сахаров спокойно и беспрепятственно проходит в кабинет директора института. Он знает, что в нем установлены все возможные телефоны закрытой правительственной связи.

Хозяина кабинета нет на месте — Сахаров снимает трубку и требует немедленно соединить его с начальником КГБ Юрием Андроповым: академик просит советского лидера смягчить приговор для арестованных.

Тот, конечно, шокирован звонком, хотя уже читал новую статью Сахарова и в курсе того, какой внутренний переворот происходит в душе ученого. Андропов отвечает, что он очень занят, почти не спал последнюю неделю, а вопросом о демонстрации занимается не КГБ, а прокуратура. Хотя думает, что приговор не будет суровым.

Двое из вышедших на Красную площадь — Вадим Делоне и Владимир Дремлюга — получат тюремные сроки. Павла Литвинова, Ларису Богораз и Константина Бабицкого приговорят к ссылке. Наталью Горбаневскую и Виктора Файнберга отправят в психушку. Советская пресса впервые начнет писать о них только после приговора.

Пятеро участников «чикагской семерки» тоже получат тюремные сроки. Правда, вскоре их отменит апелляционный суд.

Один день из жизни Александра Исаевича

28 августа 1968 года — через трое суток после демонстрации на Красной площади — наступает один из самых важных дней в жизни Александра Солженицына. Он приезжает в Москву и едет проводить собеседование с девушкой, которая готова стать его помощницей и литературным секретарем (его жена Наташа не справляется с объемом работы по перепечатке текстов).

Претендентку тоже зовут Наташа, Наталья Светлова. Но Солженицын будет звать ее Алей. Ей 29 лет, и она начинает с жаром рассказывать легендарному писателю последние столичные новости: он не знает никаких деталей недавних арестов на Красной площади, а она близко знакома с участниками. «Ее общественная горячность очень понравилась мне, характер это был мой. Так надо ее к работе!» — напишет потом Солженицын. Он поручает ей перепечатывать «В круге первом».

Прямо из квартиры Светловых он едет на другую подпольную встречу: знакомиться с академиком Сахаровым. Они много друг о друге слышали, но никогда еще не виделись.

Физик и писатель садятся на кухне в квартире общего знакомого и разговаривают весь вечер. Вернее, Солженицын долго объясняет Сахарову, почему не согласен с его статьей: «Запад не заинтересован в нашей демократизации, а сам запутался со своим чисто материальным прогрессом

Сахаров внимательно слушает и вежливо отвечает, что написанная им статья отражает его убеждения. «Александр Исаевич, облокотившись одной рукой на стол, что-то наставительно вдалбливал Андрею Дмитриевичу. Тот произносил отдельные медлительные фразы и по своему обыкновению больше слушал, чем говорил» — так описывает это историческое свидание хозяин квартиры, академик Евгений Файнберг.

Солженицын возвращается домой очень поздно и засыпает за рабочим столом. Именно встреча с Натальей Светловой, а вовсе не с Сахаровым полностью изменит всю его жизнь.

Как раз в эти дни на него обрушивается слава на Западе. Публикация его романов в Великобритании и Германии оборачивается триумфом. Восторженные рецензии публикуют The New York Times, The Guardian, The New York Review of Books. В конце сентября журнал Time выходит с портретом Солженицына на обложке. Советская пресса молчит.

Слава Солженицына так велика и неоднозначна, что в Москве появляется человек, регулярно выдающий себя за писателя. Пожилой мужчина приходит в ресторан «Славянский базар», устраивает там кутежи, заказывает музыку на свой вкус, требует к себе хорошеньких женщин, жалуется, что исстрадался в лагере, и потому жаждет веселья и нуждается в красивых молодых актрисах для чтения своих произведений. Мистификатора удается разоблачить в конце марта 1969-го — им оказывается замдиректора театрального училища.

Еще в конце 1968-го Солженицын предлагает жене развестись. Он собирается писать новый роман о революции 1917 года и требует от Натальи Решетовской уединения. «Тебе не нужна жена, тебе не нужна семья!» — возмущается она. «Да, мне не нужна жена, мне не нужна семья, мне нужно писать роман», — отвечает он. «Считай, что у тебя нет жены».

Впрочем, одновременно у Солженицына начинаются отношения с Алей Светловой, к ней же переходит вся работа с его текстами. Но Наталья Решетовская не дает ему развода. Она уже примерила на себя роль Софьи Толстой — и совсем не готова от нее отказаться.

Солженицын и сам любит сравнивать себя с Толстым. Того в 1901 году отлучили от церкви, а этого в 1969-м исключают из Союза писателей: на заседании рязанского отделения организации, спешно, за десять минут. В ответ Солженицын пишет громовое письмо: «Протрите циферблаты! — ваши часы отстали от века. Откиньте дорогие тяжелые занавеси! — вы даже не подозреваете, что на дворе уже рассветает. Это — не то глухое, мрачное, безысходное время, когда вот так же угодливо вы исключали Ахматову. И даже не то робкое, зябкое, когда с завываниями исключали Пастернака. Вам мало того позора? Вы хотите его сгустить? Но близок час: каждый из вас будет искать, как выскрести свою подпись под сегодняшней резолюцией».

Сахаров же, несмотря на новый, протестный образ жизни, пока еще пользуется всеми прежними привилегиями. Осенью 1968-го даже едет отдыхать в правительственный санаторий в Железноводск. Там он замечает, что при его появлении все разговоры смолкают — другие отдыхающие стараются обходить его стороной. Впрочем, ему все равно. Он обеспокоен тем, что состояние здоровья его жены Клавы ухудшается на глазах, хотя врачи утверждают, что она совершенно здорова.

Только в декабре 1968 года случайно выясняется, что у Клавы, с которой Сахаров в браке уже 25 лет, терминальная стадия рака. В марте 1969 года она умирает, а его терзает чувство вины: он не уделял ей должного внимания и проглядел болезнь. После смерти Клавы Сахаров с головой уходит в правозащитную деятельность: теперь он будет все время ездить на суды диссидентов, участвовать в пикетах и распространять листовки.

Шпион и хулиган

А что об этом думают простые советские граждане? В целом ничего. Они, как правило, не вникают в то, что говорит пропаганда. Они мало что знают про Пражскую весну и верят, что западные спецслужбы ведут войну против Советского Союза.

19 августа 1968 года, как раз накануне советского вторжения в Чехословакию, в кинопрокат в СССР выходит художественный фильм «Щит и меч» — история о советском разведчике, внедрившемся в ряды нацистских спецслужб и работающем там под прикрытием. Продолжение в прокате уже через две недели — в сентябре. Как раз в тот момент Москва продолжает говорить о том, что советские танки спасли Чехословакию от нацистского реванша.

В конце года, в декабре 1968-го, выходит другой патриотический блокбастер — «Мертвый сезон». Этот фильм рассказывает о том, как некий ученый-злодей, бывший нацист, теперь работает на американское правительство и пытается создать новое психотропное оружие, которое сможет превращать людей в послушных рабов. Советский разведчик, конечно, разоблачает этот коварный план и мешает его реализации. К этому моменту в США вышли уже пять фильмов про Джеймса Бонда с Шоном Коннери в главной роли — советские фильмы о шпионах являются симметричным ответом.

Впрочем, бондиану в Советском Союзе не показывают. Зато «Щит и меч» и «Мертвый сезон» пользуются бешеным успехом. На 16-летнего Владимира Путина они, например, производят колоссальное впечатление — с ним случается внутреннее перерождение.

До 1968 года подросток Путин — ленинградский хулиган. У родителей нет времени и возможностей заниматься им, он воспитывается во дворе. Он состоит в одной из многочисленных банд малолеток. Его даже не принимают в пионерскую организацию — обычно это обязательно для всех школьников, не берут в пионеры только самых отъявленных нарушителей, малолетних преступников.

Единственное увлечение Путина — самбо, а затем дзюдо. Он занимается с двенадцати лет, потому что все вопросы решаются в уличных драках, иначе не выжить. Еще тинейджер Путин любит побренчать на гитаре. Его кумир — Владимир Высоцкий, самый популярный подпольный певец в Советском Союзе. Его песни поют под гитару молодые люди по всему СССР. Это по большей части тюремная лирика. Сам поэт Высоцкий никогда не сидел в тюрьме, но его лирический герой — человек, прошедший ГУЛАГ и вернувшийся на волю. Все хулиганы СССР, включая Путина, тезку Высоцкого, знают его песни наизусть.

В 1967 году Высоцкий сыграл главную роль в фильме про альпинистов «Вертикаль» — в нем же прозвучало несколько его песен. Это окончательно закрепило за Высоцким роль кумира молодежи, и 15-летний Путин не исключение.

Но в 1968 году все меняется. Посмотрев «Щит и меч» и «Мертвый сезон», Путин, по собственным воспоминаниям, загорается идеей стать разведчиком. Он даже идет в общественную приемную КГБ в Ленинграде. Равнодушный дежурный офицер, как может, пытается избавиться от назойливого подростка. Он говорит ему, что «инициативников» в спецслужбы не берут. Сначала надо получить высшее образование — например, юридическое.

И Путин отправится поступать на юрфак Ленинградского университета, рассчитывая, что спецслужбы обратят на него внимание.

1968 год был

Полтора десятилетия спустя французский философ Жиль Делёз напишет эссе под названием «Мая 68-го не было». Он будет утверждать, что все протесты ни к чему не привели. Все было зря. Французское общество никак

Глядя из XXI века, с этим невозможно согласиться. Мировая культура, все ценности, которые будут важны человечеству в конце XX и начале XXI века, — все это вырастает из 1968 года. Враг французских студентов Шарль де Голль остается у власти в 1968-м, но уйдет в 1969-м. В США президентские выборы выиграет республиканец Ричард Никсон, ненавидимый протестующей молодежью, но именно он выведет войска из Вьетнама. Идеи уважения прав человека, прав женщин, прав меньшинств, прав ЛГБТ — все они отчетливо зазвучали в 1968-м.

Наконец, 1968 год наносит первый сокрушительный удар по Советскому Союзу. Леонид Брежнев никогда не поймет этого, но именно танки в Праге уничтожают прежнюю популярность советской модели на Западе. Система, которая еще недавно казалась справедливой и гуманной, окончательно себя дискредитирует. 1968 год убивает веру в советскую идеологию. И даже пожилой Жан-Поль Сартр понимает, насколько сильно он обманывался — и обманывал своих почитателей. Он никогда больше не приедет в СССР.

Если в 1967 году они вместе с философом Бертраном Расселом организовывали международный трибунал, на котором судили США за военные преступления во Вьетнаме, то в 1968-м они уже обвиняют в «военном преступлении агрессии» уже руководителей Советского Союза.

Позже Сартр будет признаваться, что всякий раз лгал, когда защищал СССР: «Я запретил себе думать об этом плохо».

ГЛАВА ВТОРАЯ

БЕЗВРЕМЕНЬЕ И ВОДКА

«Я очень хочу, чтобы поскорее началась атомная война», — думала девочка, сидя под столом в комнате.

Эта девочка была моей будущей мамой. Она училась в английской спецшколе, ее отец был военным, мать — врачом. Отец пил. Даже не так — он был алкоголиком.

Это был канун Нового года, мама с дочерью нарядили елку, накрыли стол — ждали, когда папа вернется с работы. Папа пришел пьяным и, не обнаружив дома водки, устроил скандал. Повалил елку — стеклянные игрушки разбились вдребезги. Сорвал со стола скатерть — тарелки и приборы полетели на пол.

Девочка спряталась под стол.

«Хоть бы сейчас началась атомная война, — думала девочка под столом, — тогда всем было бы так же плохо, как и мне».

Ее мать просто легла на кровать и отвернулась, чтобы не смотреть на мужа и не разговаривать с ним. Он орал и колотил ее кулаками, чтобы привлечь внимание. Потом плакал, вставал на колени, просил прощения. Но она гордая — она так и не повернулась к нему.

Моя мама несколько раз рассказывала мне эту историю — и всякий раз на ее лице была назидательная улыбка. Иногда мне казалось, она имела в виду, что все худшее в жизни позади, а впереди — светлое будущее.

А временами я думал, что, может, она, наоборот, напоминала: даже если думается, что все хорошо, до атомной войны рукой подать.

Слава и Галя

В сентябре 1969 года Мстислав Ростропович случайно сталкивается на улице со своей знакомой, писательницей Лидией Чуковской, дочерью Корнея Чуковского. Она в разговоре упоминает, что Солженицын в беде: он живет в маленьком неотапливаемом летнем домике и, возможно, умирает от рака. Музыкант немедленно едет в Рязань, к Солженицыну. Уже наступили холода, Слава находит своего друга в небольшой сторожке, лежащего «как капуста, накрытого десятком каких-то стеганок, бушлатов, одеял».

«Что с тобой?» — «Думаю, радикулит» — так описывает их разговор Ростропович.

«У меня небольшая квартира, которую я построил для особых целей, и я хочу, чтобы ты переехал туда. Там натоплено, тепло. Если у тебя радикулит, то поправишься, если у тебя рак, значит, какая разница, где помрешь».

И Солженицын перебирается на дачу Ростроповича в подмосковной Жуковке. Болезнь Солженицына совпадает с усилением репрессий против него: как раз в ноябре 1969-го его исключили из Союза писателей. То есть Ростропович фактически селит у себя «врага народа».

Слава и его жена, оперная дива Галина Вишневская, — советская богема. Им всего по 42 года, а у них уже есть всё. Они народные артисты СССР. Она — солистка оперы Большого театра, он — профессор Московской консерватории, лауреат Ленинской и Сталинской премий, один из самых именитых виолончелистов. У них роскошная квартира в центре Москвы, они гастролируют по всему миру.

Советские чиновники никак не могут понять, зачем чете народных артистов нужны проблемы, которые символизирует Солженицын. Славе звонят министр культуры Екатерина Фурцева и глава МВД Николай Щелоков. Ростропович отвечает, что, если министры обеспечат Солженицыну отапливаемую комнату в Москве, тот переедет, а нет — останется на его даче. «Хороший хозяин собаку на мороз не выгонит, не говоря уже о человеке», — объясняет он.

Жуковка на западе от Москвы по Рублёво-Успенскому шоссе уже в 1960-е считается элитным дачным поселком. Там живут знаменитые ученые, артисты и музыканты. Купить там дачу Славу убедил его учитель, композитор Дмитрий Шостакович. Один из соседей Мстислава Ростроповича — Андрей Сахаров. Именно благодаря Ростроповичу Солженицын и Сахаров теперь чаще встречаются, разговаривают, делятся планами и даже обсуждают какие-то совместные действия.

Впрочем, им трудно найти взаимопонимание. Сахаров убеждает Солженицына выступить в защиту диссидентов, которых преследуют власти. «Нет! Эти люди пошли на таран, они избрали свою судьбу сами, спасти их невозможно. Любая попытка может принести вред и им, и другим», — объясняет свой отказ писатель.

Дача находится под постоянным наблюдением КГБ, давление на Ростроповича усиливается. Музыкант предупреждает родственников и друзей, что приходить в гости к нему теперь небезопасно. Милиция требует от Солженицына, чтобы тот съехал. Он в ответ пишет такую объяснительную: «Крепостное право в нашей стране упразднено в 1861 году. Говорят, что Октябрьская революция смела его последние остатки. Стало быть, я, гражданин этой страны, не крепостной, не раб».

Чего же ты хочешь

В 1969 году советский писатель Всеволод Кочетов публикует в журнале «Октябрь» свой новый роман. Он называется «Чего же ты хочешь?». Это удивительное произведение: оно выглядит так, будто написано в XXI веке путинскими пропагандистами.

Кочетов не простой писатель — он главный редактор этого самого журнала. Более того, он лидер неосталинистов в советском обществе. Новый роман тоже явление выдающееся, это манифест сталинизма, призыв к тому, чтобы, подавив Пражскую весну, Советское государство немедленно начало уничтожать собственную либеральную интеллигенцию — всех, кто сочувствовал Чехословакии и кто надеется на демократизацию в СССР.

Здесь нужно рассказать, что такое сталинизм и как его понимают в 1969 году.

Ключевой момент в формировании сталинской идеологии — это, конечно, победа в Великой Отечественной войне. 24 мая 1945 года на приеме в Кремле по случаю победы над Германией Сталин произносит тост «за русский народ»,

Этот тост — отправная точка новой сталинской идеологии. Если раньше говорили об интернационализме и мировой революции, то теперь все поменялось: Сталин заявил о превосходстве русского народа, положив начало новой эпохе русского национализма.

До этого советские жрецы коммунистического культа должны были проповедовать идеи равенства, братства и диктатуры пролетариата, а также утверждать, что битва между капиталистическим обществом и коммунистическим миром рано или поздно закончится. Коммунисты победят, везде будет один строй. Но после 1945 года эта теория Сталину больше не нужна. Более того, она опасна, потому что предусматривает свободный обмен мнениями и конкуренцию. Поэтому Сталин фактически открыто провозглашает возврат к идеалам Российской империи, только без православия.

Таким образом, среди истинно верующих коммунистов — а их в 1940-е еще очень много — зародился раскол. Они прежде неукоснительно следовали букве священного писания, то есть трудов Ленина. Но когда Сталин сменил свои предпочтения и начал двигаться в сторону русского национализма, то многие поддержали его, однако не все. Так в среде жрецов коммунизма возникло два лагеря: догматики-традиционалисты и русские националисты. Впрочем, обе стороны ненавидели Запад, поэтому одинаково рьяно в 1950-е проводили сталинскую кампанию по борьбе с «безродными космополитами», то есть травили лучших писателей и композиторов страны, которых подозревали в симпатиях к Западу. Кроме того, обе группы отличал сталинский антисемитизм.

После смерти Сталина новый советский лидер Никита Хрущёв разоблачил «культ личности», то есть начал расследовать государственные преступления, совершенные при Сталине, но не довел дело до конца. Однако в этот момент впервые в Советском Союзе разгорелась общественная дискуссия. Новый фланг, который не рисковал раньше поднять голову, заговорил в полный голос, его можно назвать либеральным. Главное, что раскололо общество, — это отношение к Сталину. Одни считали его убийцей, другие — по-прежнему божеством. Впрочем, во второй группе были две подгруппы: правоверные марксисты и русские националисты, которые между собой не враждовали.

Символами этого противостояния стали два журнала: у либералов — «Новый мир», его возглавляет поэт Александр Твардовский, у национал-сталинистов — «Октябрь», его главный редактор — писатель Всеволод Кочетов.

Главное достижение «Нового мира» — это открытие Солженицына и его «Одного дня Ивана Денисовича». Читают повесть и даже знакомятся с автором и верховные жрецы коммунизма — секретари ЦК по идеологии Михаил Суслов и Петр Демичев. В эти годы сталинисты чувствуют себя оппозицией.

Но после 1968 года консерваторы вновь вырываются вперед, и Всеволод Кочетов, один из самых рьяных радикалов, призывает начать новый Большой террор. Своим романом «Чего же ты хочешь?» он доказывает, что либералы — это сплошь предатели и шпионы.

Сюжет таков. Группа западных шпионов — бывших нацистов — едет в СССР, чтобы разлагать советское общество. Либеральные деятели культуры немедленно сходятся с вражескими агентами. Но правоверные сталинисты разоблачают врагов.

Вот фрагмент монолога злодея из этого романа: «Они, коммунисты, были всегда необычайно сильны идеологически, брали над нами верх незыблемостью своих убеждений, чувством правоты буквально во всем… Тут уж ни к чему не прицепишься, никак не подберешься. Сейчас кое-что обнадеживает. Мы исключительно умело использовали развенчание Сталина. <…> Но это потребовало, господа, работы сотен радиостанций, тысяч печатных изданий, тысяч и тысяч пропагандистов, миллионов и миллионов, сотен миллионов долларов. Да, так вместе с падением Сталина, продолжаю, нам удалось в некоторых умах поколебать и веру в то дело, которое делалось тридцать лет под руководством этого человека. <…> Русские, конечно, тоже всё поняли. В последние несколько лет они возобновили свое коммунистическое наступление. И это опасно. Им нельзя позволить вновь завоевывать умы. Наше дело сегодня — усиливать и усиливать натиск, пользоваться тем, что «железный занавес» рухнул, и повсюду, так называемо, наводятся мосты. Что мы делаем для этого? Мы стремимся накачивать их кинорынок нашей продукцией, мы шлем им наших певичек и плясунов…»

А вот речь старого сталиниста: «Если бы мы об угрозе со стороны немецкого фашизма не думали, начиная с первой половины тридцатых годов, итог Второй мировой войны мог бы быть совсем иным. Причем думали все — от политбюро партии, от Сталина до пионерского отряда, до октябренка, не уповая на кого-то одного, главного, единолично обо всем думающего. Надо задуматься и сегодня… А вы, ребятки, беспечничаете. Все силенки свои сосредоточили на удовольствиях, на развлечениях, то есть на потреблении. Пафос потребления! Это, конечно, мило, приятно. Развлекайтесь. Мы тоже не только, как говорится, завинчивали что-то железное. Тоже не были монахами: вас-то вот народили сколько. Но беспечности у нас… не было: и днем, и ночью, и в будни, и в праздники готовились, готовились к тому, что на нас рано или поздно нападут, учились воевать, отстаивать свою власть, свой строй, свое настоящее и ваше будущее. <…> Было сделано наиглавнейшее: к войне, к выпуску самого современного оружия в массовых масштабах была подготовлена наша промышленность, и необыкновенную прочность приобрело производящее хлеб сельское хозяйство — оттого, что было оно полностью коллективизировано. И не было никакой «пятой колонны», оттого что был своевременно ликвидирован кулак и разгромлены все виды оппозиции в партии».

Публикация «Чего же ты хочешь?» многих приводит в ужас: ясно, что снова наступают тяжелые времена — возвращение сталинизма и новые репрессии. Роман называют призывом к культурной революции — наподобие той, которая только что произошла в Китае. Группа советских интеллигентов — писателей, ученых и кинорежиссеров — пишет письмо в ЦК, обвиняя автора в том, что он клевещет на советское общество, и заявляя, что на самом деле никаких западных шпионов в нем нет. Рецензия на «Чего же ты хочешь?» выходит даже в The New York Times — роман воспринят как начало новой консервативной эпохи в СССР.

Реакция коммунистических жрецов очень неожиданная: секретарь по идеологии Михаил Суслов, второй человек в СССР, вообще против любых дискуссий, он любит, когда все тихо, а громкие возгласы слева и справа его раздражают. Он запрещает и полемику вокруг романа, и даже публикацию «Чего же ты хочешь?» отдельной книгой.

Наступает тишина, а потом умирают один за другим лидеры обоих идеологических лагерей. И у Твардовского, и у Кочетова диагностируют рак. Твардовского хоронят в 1971-м, Кочетов кончает жизнь самоубийством в 1973-м. Вскоре история все расставит по своим местам: Твардовский попадет во все школьные учебники литературы как великий поэт, а писатель Кочетов уйдет в небытие — никто не вспомнит о нем даже при Путине, когда система ценностей этого писателя станет мейнстримом.

Серый кардинал коммунизма

Если Коммунистическая партия Советского Союза — церковь, то в 1970-е у нее есть свой кардинал. Это Михаил Суслов, второй человек в партии, секретарь ЦК, курирующий идеологию. Во Франции XVII века серым кардиналом называли отца Жозефа, правую руку Ришелье, красного кардинала, который руководил страной при короле Людовике XIII.

Леонида Брежнева — советского лидера и генсека коммунистической партии — вполне можно считать кем-то вроде короля Людовика. Брежнев любит жизнь и человеческие удовольствия, он хитер, но простоват. Он в первую очередь гедонист, а уже потом коммунист. Но при нем есть кардинал — красный и серый одновременно, это Михаил Суслов. Красный

Подчиненные любят рассказывать про Суслова такую историю. Секретарь ЦК боится простуды, поэтому всегда старается не промочить ноги. Для этого почти в любое время года он носит галоши. Правда, ближе к старости у него выработался странный ритуал. Утром, перед выходом из дома, он надевает галоши. Потом перед служебным автомобилем, который ждет его около дома на Кутузовском проспекте, ежедневно, чтобы не нести в салон грязь, он снимает галоши. После чего садится в машину и уезжает, оставив галоши на тротуаре. Вечером, после окончания рабочего дня, автомобиль привозит Суслова к тому же самому месту. Секретарь ЦК выходит, надевает галоши и спокойно идет домой. Неужели галоши целый день стоят на улице и никто их не забирает? Да, потому что их охраняет сотрудник милиции.

Суслов — настоящий консерватор. Его священная цель — сохранение традиций, как он их себе представляет, удушение всего нового и недопущение каких-либо реформ.

Наверное, важнейший вклад Суслова в историю СССР (о чем он никогда не узнает) — заседание политбюро 1 октября 1970 года. Брежнева в тот день нет в Москве — он улетел в Баку на празднование пятидесятилетия советской власти в Азербайджане, премьер-министра Косыгина тоже, он в Египте на похоронах президента Гамаля Абдель Насера, друга Советского Союза. На совещании председательствует Суслов. Тема — изобретение интернета. Нет, конечно, тогда это еще называется иначе. Глава киевского института кибернетики Виктор Глушков придумал общегосударственную автоматизированную систему управления (ОГАС) — сеть компьютеров, которые могут свободно обмениваться информацией. Уже известно, что аналогичные разработки ведутся в США. Политбюро должно решить, тратить ли огромные деньги на развитие «советского интернета» или нет. Выслушав предложение Глушкова и возражения других советских бюрократов, Суслов решает: «Товарищи, может быть, мы совершаем сейчас ошибку, не принимая проект в полной мере, но это настолько революционное преображение, что нам трудно сейчас его осуществить. Давайте пока попробуем вот так, а потом будет видно, как быть». «Вот так» — это не делать ничего, исследования продолжать, но денег не вкладывать. Советский Союз, еще десять лет назад опередивший США в космической гонке, навсегда технологически отстанет от американцев в гонке компьютерной — в ней он даже не выйдет на старт.

После отставки Хрущёва в советской бюрократии существует несколько противоборствующих группировок: радикальные сталинисты, русские националисты и либералы. Однако сам Суслов, даже будучи сталинистом, ненавидит споры и дискуссии. Он считает, что партия, как и учил Сталин, должна всегда сохранять единство: любой коммунист обязан присоединяться к большинству и жертвовать своим личным мнением ради партии. Именно поэтому Суслов последовательно отсекает все, что кажется ему отличающимся от нормы. Например, он наказывает и Твардовского, и Кочетова.

Как раз в 1972 году в партии происходит громкий идеологический скандал. Подчиненный Суслова, и. о. начальника отдела пропаганды Александр Яковлев пишет большую статью в «Литературную газету». Она называется «Против антиисторизма» — это неожиданный и очень мощный выпад против «русской партии» в литературе, писателей-националистов, и против набирающих популярность рассуждений об «особом пути России».

«Мы сталкиваемся с давно набившими оскомину рассуждениями «о загадке России», о «тяжелом кресте национального самосознания», о «тайне народа, его безмолвной мудрости», «зове природной цельности» и в противовес этому — о «разлагателях национального духа»», — пишет Яковлев. Правда, критикует он почвенников и патриотов не с либеральных позиций, а с коммунистических, обильно цитируя Маркса и Ленина. А еще он сравнивает советских писателей-«деревенщиков» с антисоветчиком Солженицыным — за их «воинствующую апологетику крестьянской патриархальности».

С одной стороны, Яковлев — правая рука Суслова, поэтому его статья многими воспринимается как выражение воли свыше. Но «русская партия» начинает активную борьбу. В этот момент еще жив Кочетов. Он ходит по кабинетам, активно жалуется на Яковлева. К нему присоединяется писатель Шолохов. «Черносотенцы» из окружения Брежнева доносят генсеку, будто этот текст может сыграть на руку его противникам во власти: премьеру Косыгину и бывшему главе КГБ Шелепину.

Впрочем, по воспоминаниям самого Яковлева, решающим становится другой его проступок. В присутствии нескольких коллег, которые пишут статью, прославляющую достижения «великого Брежнева», Яковлев произносит неосторожную фразу: «Зачем вы возвеличиваете эту серость?» На следующий день об этой реплике доносят генсеку — и именно это решает все.

Статью Яковлева громят на заседании ЦК: якобы он не согласовал ее с начальством. Суслов не решается защищать своего протеже, и автора наказывают ссылкой — его отправляют послом в Канаду.

Андрей и Люся

В 1970 году Сахаров едет на суд в Калуге: там двух распространителей самиздата приговаривают к пяти годам ссылки. В перерыве между слушаниями к нему обращается прокурор: «Как вам нравится процесс? По-моему, суд очень тщательно и объективно рассмотрел все обстоятельства дела». Прокурор, очевидно, полагает, что Сахаров свой, все же академик, и сейчас похвалит его за обвинительную речь. Но тот отвечает: «По-моему, весь суд — абсолютное беззаконие».

После приговора к Сахарову подходит жена одного из осужденных и протягивает папку — ей удалось украсть материалы дела со стенограммой последнего слова мужа. Сахаров ловко прячет бумаги под куртку, направляется на выход мимо милиционеров — они не осмеливаются обыскивать известного ученого — и спешит на вокзал.

За секунду до отправления электрички в вагон забегает женщина — Сахаров видел ее на процессе. Ее зовут Елена Боннэр, она тоже диссидентка, и за ней погоня. Она эмоционально рассказывает, что в суде заметили пропажу папки и там начался страшный переполох. А Сахаров признаётся, что украденные документы у него.

С этой шпионской истории начинается роман между Андреем и Люсей — так он будет ее называть. Ему 49 лет, ей 48.

Поначалу они встречаются в основном в судах — или из-за них. В 1970 году арестовывают Люсиного родственника, его обвиняют в намерении угнать самолет в Швецию. Замысел не был осуществлен, подозреваемого задержали еще на земле, у трапа, но его обвиняют в измене родине и приговаривают к смертной казни.

Присутствующие в зале сотрудники КГБ аплодируют.

«Фашисты! Только фашисты аплодируют смертному приговору!» — кричит сидящая тут же Люся так, что гэбисты даже перестают хлопать.

Сахаров начинает добиваться пересмотра дела. Он пишет два письма: советским властям — с призывом смягчить приговор несостоявшимся угонщикам, а также симметричное письмо президенту Никсону — с просьбой облегчить участь арестованной правозащитницы афроамериканки Анджелы Дэвис, чтобы показать, что он заботится о правах человека повсюду. Ее обвиняют в соучастии в убийстве, но по всему миру ее дело считают политически мотивированным.

Ответа от советских властей Сахаров не получает, зато ему приходит письмо от Никсона: американский президент сообщает, что суд над Дэвис будет открытым и Сахаров может сам присутствовать, если окажется в США.

В итоге советский суд заменяет смертную казнь для Люсиного родственника 15 годами тюрьмы. Анжела Дэвис проведет за решеткой только 18 месяцев — и будет оправдана.

Сахаров и Боннэр очень сближаются: они всё чаще бывают друг у друга в гостях, она

У Боннэр непростая жизнь: она дочь врагов народа — ее отчима расстреляли в 1938 году, а мать была приговорена к восьми годам лагерей. В войну она служила санитаркой и была тяжело контужена. В 1953 году в разгар дела врачей-вредителей ее исключили из мединститута. Правда, после смерти Сталина восстановили.

В момент знакомства с Сахаровым она работает педиатром, преподает в медучилище, а также пишет статьи. Люся не хочет официально оформлять отношения, опасаясь, что из-за мужа-диссидента начнутся неприятности у ее детей. Андрей настаивает.

Они женятся в январе 1972 года. Вскоре жизнь ее семьи действительно осложняется: дочь Татьяну отчисляют с последнего курса факультета журналистики, не дав защитить диплом. А саму Боннэр вызывают в городскую партийную организацию и грозят санкциями за регулярное участие в акциях протеста. В ответ она хладнокровно достает из сумочки заранее написанное заявление о выходе из КПСС «в связи с убеждениями».

«Что ты делаешь! Ведь у тебя же дети!» — в ужасе шепчет коллега, увидев это. «Отстань ты. При чем тут дети?» — отвечает Боннэр.

Многие новые знакомые уверены, что именно Люся подталкивает Андрея к диссидентской деятельности. Но и Андрея, и Люсю эти предположения возмущают.

Саня и Аля

Живя на даче Ростроповича, в октябре 1970-го Солженицын узнает, что ему присудили Нобелевскую премию по литературе. Раньше ее получали писатели из СССР, считавшиеся живыми легендами: в 1958-м — Борис Пастернак, а в 1965-м — Михаил Шолохов. Но никто не мог ожидать, что в 1970-м наградят лагерного прозаика, опубликовавшего на родине только одну повесть «Один день Ивана Денисовича» и четыре рассказа. Однако Нобелевский комитет принимает именно такое решение: все основные труды Солженицына опубликованы только за границей.

У советских литераторов истерика. Сейчас, в XXI веке, совершенно забытые, тогда они считают себя выдающимися классиками, а главное — ждут Нобелевской премии уже не один десяток лет. И всех их обходит какой-то выскочка, ругающий власть. Двенадцать лет назад, в 1958-м, советская культурная элита обрушилась на Бориса Пастернака, хоть и не читала его роман «Доктор Живаго», потому что таково было указание свыше. Сейчас, в 1970-м, все они принимаются травить Солженицына — от чистого сердца, искренне и яростно.

Солженицын же к мировому признанию готовится давно — как раз с 1958 года, когда наградили Пастернака. Тогда он мечтал получить премию, поехать за границу — и там, выступая с лекцией, сказать всю правду: «Дотянуть до нобелевской трибуны — и грянуть!» Но теперь, спустя 12 лет, у этого плана появляется противник — его новая жена Наталья Светлова, Аля.

Она уверена, что уезжать нельзя, «надо на родине жить и умереть при любом обороте событий». Солженицын спорит: «Нехай умирает, кто дурнее, а я хочу при жизни напечататься». Аля убеждает его: все, что он будет говорить за границей, никто внутри страны не воспримет. «Она оттого так рассуждает, что в лагере не сидела», — не сдается Солженицын.

Однако со временем под воздействием жены Солженицын меняет точку зрения — и по этому, и по другим вопросам. Иногда кажется, что он постепенно превращается совсем в другого человека.

Он решает, что намного важнее не объяснять что-то Западу, а постепенно менять ситуацию в СССР. И пишет письмо Суслову, с которым однажды лично встречался, еще в далекие хрущёвские годы. Он предлагает идеологу СССР напечатать все его книги.

Но Суслов не отвечает, зато Нобелевский комитет продолжает присылать приглашения на мероприятия, входящие в программу премии. И писатель решает, что это ловушка: ему специально хотят дать покинуть страну, чтобы не позволить вернуться, лишить его советского гражданства, пока он выступает в Швеции. И он отказывается ехать в Стокгольм на вручение.

«Стыдливо припрятывать сегодняшние газеты»

Слава в ужасе от травли Солженицына. Он не может предать друга, свежи еще гадкие воспоминания о кампании против Пастернака: в 1958 году начальство требовало от него приехать на партсобрание в консерваторию и произнести речь, обличающую писателя. Но Ростропович нарочно задержался на гастролях в Иванове и вернулся на день позже, имея оправдание — выступал перед ткачихами.

У Ростроповича с молодых лет аллергия на обычные для Советского Союза общественные кампании. В 1948 году, совсем юным, он был свидетелем того, как травят его учителя Дмитрия Шостаковича, а вместе с ним других композиторов — Сергея Прокофьева и Арама Хачатуряна.

После присуждения Нобелевской премии Солженицыну Ростропович пишет открытое письмо в советские газеты и дает почитать его своей жене. Галина Вишневская запрещает отправлять его: «Нет! Делай со своей жизнью что хочешь, но не надо лишать будущего меня и детей» — у них две дочери. Ростропович настаивает, даже предлагает оформить фиктивный развод, чтобы не подвергать Вишневскую опасности. По его воспоминаниям, они спорят двое суток без остановки. В итоге Вишневская сдается и соглашается отредактировать текст, понимая, что не сможет переубедить мужа. Ростропович отправляет письмо главным редакторам газет «Известия», «Литературная газета», «Правда» и «Советская культура».

На моей памяти уже третий раз советский писатель получает Нобелевскую премию, причем в двух случаях из трех мы рассматривали присуждение премии как грязную политическую игру, а в одном (Шолохов) — как справедливое признание ведущего мирового значения нашей литературы <…>

Я помню и хотел бы напомнить Вам наши газеты 1948 года, сколько вздора писалось Сейчас, когда посмотришь на газеты тех лет, становится за многое нестерпимо стыдно… Неужели прожитое время не научило нас осторожнее относиться к сокрушению талантливых людей? Не говорить от имени всего народа? Не заставлять людей высказываться о том, чего они попросту не читали или не слышали? <…>

Я не касаюсь ни политических, ни экономических вопросов нашей страны. Есть люди, которые в этом разбираются лучше меня. Но объясните мне, пожалуйста, почему именно в нашей литературе и искусстве так часто решающее слово принадлежит лицам, абсолютно не компетентным в этом?

Почему дается им право дискредитировать наше искусство в глазах нашего народа?

Я ворошу старое не для того, чтобы брюзжать, а чтобы не пришлось в будущем, скажем — еще через ⓘ20 ⓘлет, ⓘстыдливо припрятывать сегодняшние газеты.

Советские газеты, конечно, письмо Ростроповича не печатают, однако оно выходит на Западе. С этого момента Ростропович постепенно превращается в изгоя. Его перестают выпускать за границу. Многие прежние друзья прекращают с ним общаться. Тем не менее он продолжает упорствовать. В 1972 году он — вместе с Андреем Сахаровым, Еленой Боннэр, Лидией Чуковской, Александром Галичем и другими культурными деятелями — подписывает сразу два открытых письма: об амнистии осужденных за убеждения и об отмене смертной казни.

Положение Ростроповича ухудшается: его больше не приглашают дирижировать в Большой театр. Он приходит к министру культуры Фурцевой, чтобы лично обсудить ситуацию.

— Вы слушали «Евгения Онегина» и «Войну и мир» под моим управлением?

— Почему же меня выгоняют?

— Они вас не хотят.

— Но ведь многие не хотят вас видеть министром, а вы сидите.

Разговор явно не клеится, и Фурцева предупреждает Ростроповича, что ему запретят гастролировать за рубежом. «А я и не знал, что выступать на родине — это наказание», — с вызовом говорит виолончелист.

Ростроповича не посадят в тюрьму и не выселят из квартиры. У него просто больше нет работы. Все концерты с его участием отменяют, причем обычно официальной причиной называют его болезнь. Музыкант все больше пьет. Галину это сильно возмущает, поэтому Ростропович придумывает себе другое занятие — он начинает коллекционировать фарфор: ездит по блошиным рынкам, скупая антикварные сервизы. Несмотря на отсутствие работы, народные артисты явно не бедствуют. «Лучше в доме битые и склеенные чашки, чем пьяные компании и разговоры ни о чем до утра» — так комментирует новое увлечение мужа Вишневская. Ее карьера, несмотря на все опасения, продолжается: она по-прежнему поет в Большом театре. Правда, в газетах ее больше не упоминают и ее голос больше не звучит по радио и телевидению.

В Киеве режут пальцы

В конце декабря 1971 года сотрудники украинского КГБ отправляют начальству серию отчетов о том, что в Киеве и Львове горожане очень подозрительно колядуют. Надо сказать, Новый год — это исключительно светский праздник, внедренный именно руководством Советской Украины еще в 1930-е и массово распространившийся по всему СССР в 1937-м. Но колядки — это религиозный обычай, связанный с Рождеством. Более того, в доносах КГБ отмечается, что колядки поют по-украински, а это явно проявление «буржуазного национализма».

Потом, конечно, в деле появляется иностранный шпион. Он нужен КГБ, чтобы доказать, что все диссиденты — «марионетки Запада». Сразу после Нового года на границе задерживают студента, гражданина Бельгии, но украинца по происхождению, который приезжал на историческую родину в турпоездку. У него выбивают показания, что он, мол, агент спецслужб, приезжал давать поручения советской «пятой колонне». Допрос показывают по советскому телевидению.

Уже 12 января 1972 года в дома колядовавших приходят с обысками. В один день в Киеве и Львове арестовано несколько десятков диссидентов, в том числе поэт Василь Стус, после отчисления из аспирантуры работавший кочегаром, а затем инженером, а также ранее судимый за антисоветскую деятельность журналист Вячеслав Чорновил. После увольнения он работал на железной дороге. Этот день позже будут именовать «генеральным погромом» украинской культуры — с него начнется мощная кампания против украинских диссидентов.

Гонения на колядующих — это отголоски процессов, которые происходят в Москве. В ЦК КПСС в это время тоже обсуждают, что опаснее: национализм или космополитизм. Сотрудник отдела пропаганды Александр Яковлев уже пишет свою статью «Против антиисторизма». До Киева волны этих аппаратных войн доносятся в крайне преувеличенном масштабе: в Украине даже появляется пословица «Когда в Москве стригут ногти, в Киеве режут пальцы». Всего за год в Украине за антисоветскую пропаганду будут арестованы более 120 человек.

Во время январских обысков у журналиста Ивана Дзюбы находят брошюру «Интернационализм или русификация». Это не новый текст — Дзюба написал его еще в 1965 году, вскоре после своей акции на премьере фильма Параджанова «Тени забытых предков». Более того, он не собирался скрывать его, а отправил в виде письма в Москву, в ЦК КПСС, а также первому секретарю Украины Петру Шелесту и главе правительства республики Владимиру Щербицкому.

В этой работе Дзюба с позиции правоверного коммуниста, обильно цитируя классиков, доказывает, что Сталин предал ленинские принципы интернационализма и перешел на позиции русского великодержавного шовинизма. На брошюру тогда не отреагировали. Но теперь ситуация поменялась. Украинская компартия создает комиссию, которая признаёт текст «пасквилем на советскую действительность», «злостной клеветой на ленинскую национальную политику КПСС» и «пропагандой идей украинского буржуазного национализма». Дзюбу клеймят многие известные украинские писатели — например, будущие борцы за демократию Виталий Коротич и Дмитро Павличко.

Начавшуюся кампанию в своих целях умело использует глава украинского правительства Владимир Щербицкий, земляк и давний знакомый генсека. Он убеждает Брежнева и Суслова, что украинским националистам покровительствует сам Шелест, и в итоге глава республики отправляется в отставку, а Щербицкий занимает его место и запускает мощную кампанию русификации Украины. Практически сведено на нет преподавание на украинском языке в вузах: профессоров инструктируют объяснять, что «по-русски разговаривал Ленин». Весь документооборот отныне ведется только по-русски, резко сокращается число СМИ и книг на украинском, создается обширный черный список украинских авторов.

Это не только украинский феномен, а часть общей тенденции. Еще в 1971 году Леонид Брежнев, выступая на съезде КПСС, сказал, что на территории СССР проживает единый советский народ, сплотивший все классы, слои, нации и народности. Автор этой концепции, конечно, Суслов. Поскольку советский народ, по определению Суслова, должен говорить по-русски, КГБ с этого момента усиливает борьбу со всеми проявлениями национализма во всех советских республиках. Но именно Щербицкий хочет стать первым учеником.

Арестованные украинские диссиденты приговорены к разным тюремным срокам, некоторые отправлены в психушку. Стус в СИЗО пишет сборник стихов, которые тщательно рецензируют в КГБ: «С художественной стороны стихотворения Стуса — это какой-то бред, злобное лепетание, а с общественной, политической — это сознательная клевета, очернение… нашей действительности». Поэт получает пять лет тюрьмы и три года ссылки. Чорновилу, издававшему во Львове подпольный журнал «Украинский вестник», дают шесть лет тюрьмы и три года ссылки, от него пытаются добиться признательных показаний, угрожая посадить сестру и жену, а он в ответ объявляет сухую голодовку. Дзюба получает пять лет тюрьмы и пять лет ссылки, но отсидит всего год, после чего его помилуют. Диссиденты будут уверены, что это означает только одно: он начал сотрудничать с КГБ.

«Насрать на русский народ»

1973 год. Элитный пригород Москвы, поселок Жуковка, окрестности Рублёво-Успенского шоссе. Семейная пара — знаменитый физик и его жена — направляется навестить соседа, известного писателя. Хозяина дома они не застают: он куда-то вышел по делам. Их встречает его молодая жена и начинает с ними беседу.

Гости — Андрей Сахаров и Елена Боннэр. Писатель, который отлучился из дома, — это Александр Солженицын. Жена — Наталья Светлова. Он зовет ее Алей, она выполняет его поручение и отчитывает ученого за его деятельность.

Она говорит, что Сахаров растрачивает себя по мелочам, слишком рьяно вступается за рядовых диссидентов, слишком много пишет писем протеста, слишком часто ходит по судам. Вот как потом суть своих претензий будет пересказывать сам Солженицын: «Защита не всего сразу «человечества» или «народа», а каждого отдельного угнетаемого забирает у Сахарова сил и здоровья непропорционально результатам (почти нулевым)». А еще Сахаров слишком часто ставит подписи под всякими воззваниями и прошениями — от них уже рябит в глазах. И поэтому его по-настоящему важные статьи остаются без того внимания мировой прессы, которого заслуживают.

Особенно Солженицыным не нравится, что Сахаров борется за свободный выезд из СССР тех, кто мечтает об эмиграции, ведь

Светлова, выполняя поручение мужа, объясняет Сахарову, что эмиграция — это бегство, уход от ответственности, а в стране так много гораздо более важных проблем. Миллионы колхозников, по существу, крепостные, они лишены права выйти из колхозов и уехать жить и работать в другое место. А миллионы родителей в СССР лишены возможности дать своим детям какое-либо образование.

«Возмущенная дидактическим тоном обращенной ко мне «нотации» Натальи Светловой, — вспоминает Сахаров, — Люся воскликнула: «Насрать мне на русский народ! Вы ведь тоже манную кашу своим детям варите, а не всему русскому народу»».

Повисает пауза. Андрей и Люся собираются и уходят. Аля молча их провожает.

«Люсины слова о русском народе в этом доме, быть может, звучали «кощунственно». Но по существу и эмоционально она имела на них право. Всей своей жизнью Люся сама — «русский народ», и как-нибудь она с ним разберется» — так оценит позднее ситуацию Сахаров. Солженицын в своих воспоминаниях об этом диалоге не упомянет.

Это, наверное, самый символичный спор в истории России второй половины ХХ века. Что важнее: народ или человек, коллективное или индивидуальное, мы или я.

Солженицын и Сахаров с того момента почти перестают общаться. Не из-за разговора о манной каше, конечно. Солженицын теперь живет в квартире жены в самом центре Москвы, на Тверской (тогда это улица Горького).

И конечно, он понимает, какие неприятности навлек на своего друга Славу. «Ростропович стал уставать и слабеть от длительной безнадежной осады… Вырастал вопрос: правильно ли одному художнику хиреть, чтобы дать расти другому?» — так рассказывает писатель о своем решении. Однако после его отъезда с дачи репрессии против Ростроповича не прекратятся.

Но, несмотря на все разногласия, и Сахаров, и Солженицын оказываются главными врагами Советского Союза, это их очень объединяет. 21 августа 1973 года Сахаров дает у себя дома большую пресс-конференцию для западных СМИ, в ходе которой называет СССР «большим концентрационным лагерем». «Что за молодец! Нашу зэческую мысль и высказал раньше меня!» — радуется Солженицын. И тоже дает несколько интервью. Выступления обоих врагов государства привлекают внимание всего мира.

В ответ власти начинают травить в прессе обоих. Сначала коллективное письмо пишут советские ученые. Потом в газете «Правда» появляется обращение самых известных советских писателей, оно подписано нобелевским лауреатом Михаилом Шолоховым, автором гимна СССР Сергеем Михалковым и другими. В нем говорится: «Поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный и общественный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и по существу призывающих Запад продолжать политику холодной войны, не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого презрения и осуждения». Аналогичные статьи о «предателях родины» Сахарове и Солженицыне печатают и другие советские газеты.

Лужайка Никсона

В конце мая 1972 года в Кремле происходит очень жесткий разговор — обычно до такого не доходит, в советском политбюро подобные дискуссии не приняты. Еще Сталин требовал, чтобы коммунисты всегда присоединялись к большинству, не нарушая единство партии. Но в этот раз никакого единства нет: политбюро раскололось. Министр обороны Андрей Гречко, недавний инициатор вторжения в Чехословакию, требует отменить намеченный на конец месяца официальный визит в СССР американского президента Ричарда Никсона. Дело в том, что американские войска начали бомбардировку Ханоя, столицы Вьетнама, был затоплен советский корабль, погибли несколько советских моряков. Маршал Гречко негодует и требует отозвать приглашение Никсону.

Генеральный секретарь Брежнев, наоборот, считает, что визит нужен. Несколько месяцев назад, в феврале 1972 года, Никсон впервые приехал в Китай и встретился с Мао Цзэдуном. Перспективы антисоветского альянса США и Китая Брежнева пугают. Он напоминает, что единственным американским президентом, который приезжал в СССР, был Франклин Рузвельт, гостивший у Сталина во время Ялтинской конференции в 1945 году. И Брежнев хочет стать первым советским лидером, который примет президента США в Кремле.

Верховный жрец коммунизма, догматик Суслов скорее склоняется на сторону министра обороны. Он показывает Брежневу пачку писем, поступивших в адрес ЦК КПСС: советские граждане протестуют против приезда «поджигателя войны» Никсона — так обычно называют американского президента по советскому телевидению.

«Ну и что? — улыбается Брежнев. — Пожинаем плоды собственной пропаганды».

В итоге ему удается убедить политбюро.

К визиту американского президента в Москве готовятся так, как обычно в отдаленных регионах СССР — к приезду большого начальника. В городе повсеместно делают ремонт, перекладывают асфальт. По маршруту следования кортежа Никсона из аэропорта Внуково в центр Москвы сносят все ветхие здания (местами даже целые исторические кварталы). Несколько построек уничтожают прямо около въезда в Кремль — на месте образовавшегося пустыря сажают газон. Это место среди москвичей отныне будет носить название «лужайка Никсона» ⓘ.

КГБ делает все, чтобы избежать так называемых провокаций — этим словом в СССР называют любые антиправительственные выступления. Студентов Московского университета с диссидентскими настроениями отчисляют и отправляют в армию. Академику Сахарову и еще нескольким известным правозащитникам за неделю до приезда американцев отключают телефон.

К удивлению советских бюрократов, визит проходит прекрасно. Их американские коллеги не так уж и сильно отличаются от них самих. Брежнев и Никсон подписывают массу исторических соглашений: об ограничении стратегических вооружений, о противоракетной обороне — словом, обе стороны признают, что могут многократно уничтожить мир своим ядерным оружием, и соглашаются этого не делать. Надо сказать, что и Брежнев, и Никсон искренне любят жизнь, чтобы готовиться умирать. Именно с этого момента начинается так называемая разрядка: СССР и США как бы сбавляют обороты холодной войны, обещая друг другу не допустить ядерного противостояния.

Два лидера договариваются о совместном космическом полете — до этого СССР и США только соперничали, а теперь впервые возникает такое понятие, как «сотрудничество в космосе». А еще советский лидер водит чету Никсонов на «Лебединое озеро» в Большой театр, первая леди США ходит в Дом моделей и на часовой завод. Брежнев дарит Никсону катер на подводных крыльях — в ответ на то, что тот привез советскому генсеку автомобиль. В конце концов, американский президент совершает небольшое турне по СССР: заезжает в Ленинград и Киев, ходит там по музеям. Почти никаких разговоров о правах человека, почти ни слова о Вьетнаме или Чехословакии. Только realpolitik.

В американской делегации Брежневу особенно нравится советник Никсона по национальной безопасности Генри Киссинджер. Советская сторона считает, что именно Киссинджеру удалось настроить президента на такой конструктивный лад. С этого момента — и на протяжении многих десятилетий, даже полвека спустя — в Кремле сохранится стереотип, что с республиканцами можно иметь дело, потому что среди них есть такие прагматики, как Киссинджер.

Никсоны прилетают из Москвы в Ленинград 27 мая 1972 года. Как раз в эти дни ленинградский безработный Иосиф Бродский собирает чемоданы. 10 мая, за две недели до приезда Никсона в СССР, Бродского вызвали в паспортную службу и предложили выбор: или он немедленно уезжает из страны, или у него начнутся

Впрочем, так везет не всем — другому, куда более известному в тот момент в СССР поэту, барду и сценаристу Александру Галичу выездной визы не дают. Он сидит все лето на даче и смотрит по телевизору шахматы: бой за титул чемпиона мира между советским гроссмейстером Борисом Спасским и американцем Бобби Фишером. Болеет за молодого американского бунтаря — и очень радуется его победе.

4 июня, через пять дней после вылета Никсона из СССР, Бродский будет лишен гражданства и отправится сначала в Вену, а оттуда в США, где следующие восемь лет будет преподавать в Мичиганском университете.

Но Никсон и Киссинджер, конечно же, русскую поэзию — и жизнь советского общества — не обсуждают. Хотя могли бы. У президента США немало собственных знаний об СССР, ведь он в Москве не впервые. Его первый визит был не менее знаковым. В июле 1959 года Никсон посетил Москву в статусе вице-президента в администрации Эйзенхауэра. Делегацию принимал советский лидер Никита Хрущёв, при котором в СССР случилась оттепель и отношения с США были на подъеме. Никсон прилетал открывать выставку мебели и бытовой техники под названием «Промышленная продукция США».

Неясно, как такая выставка оказалась возможна в Москве в 1950-е. Дело в том, что тогда, да и в последующие годы тоже, в Советском Союзе не существовало почти никакой бытовой техники. Среднего класса в стране тоже не было, у большинства населения не было даже собственного отдельного жилья. Жители деревень только начало массово переселяться в города, поэтому большинство ютилось в так называемых коммунальных квартирах. Это похоже на хостел, где каждую комнату занимает одна семья, все в страшной тесноте, один туалет на этаж, и в таких условиях люди живут десятилетиями — а может, и всю жизнь. Словом, такое понятие, как «бытовая техника», было советским гражданам неизвестно. Однако Никита Хрущёв не мог в этом признаться, поэтому он затеял с Никсоном спор, вошедший в историю как «кухонные дебаты».

Хрущёв смотрел на посудомоечные машины, газонокосилки и остальные обычные для рядовой американской семьи предметы как инопланетянин. Он совершенно не понимал, что это и зачем. И воспринимал это как излишества, предметы роскоши, без которых легко обойтись. «А у вас нет такой машины, которая бы клала в рот еду и ее проталкивала?» — пошутил он.

Дальше он стал уверять, что американские дома ненадежны и разваливаются через несколько лет, стоят при этом баснословно дорого, а все, что могут позволить себе простые американцы, — «свободу ночевать под мостом».

Никсон отвечал, что сам когда-то помогал отцу, простому американцу, в лавке, а теперь стал вице-президентом. Хрущёв имел очень четкие — коммунистические — представления о том, что вообще такое бизнес. «Все торговцы — воры!» — заявил он. Такой подход к коммерции, надо сказать, сохранится в советском обществе на многие десятилетия.

Между двумя визитами Никсона в СССР прошло всего 13 лет. Быт советских граждан за это время не очень сильно изменился. Значительная часть жителей СССР по-прежнему не имела отдельных квартир, а жила в коммуналках. Но скорее всего, Никсон не задумывался об этом, потому что в 1972 году советская сторона сделала все, чтобы пустить ему пыль в глаза.

Этот визит — начало личных отношений между Брежневым и Никсоном. В 1973 году советский генсек летит в США. В этот момент у обоих глав государств уже пошатнулось здоровье. Брежневу 66 шесть лет, у него нарушения мозгового кровообращения, есть риск инсульта, врачи настоятельно отговаривают его от долгих перелетов, советуют отправить вместо себя в США премьера Косыгина. Или, говорят они, по крайней мере, надо ограничиться официальной программой в Вашингтоне и отказаться от поездки в Калифорнию, куда его зовет Никсон, — там его личный дом. Американский президент обижается — и прямо говорит об этом советскому послу Анатолию Добрынину. Тот передает Брежневу — и генсек, конечно, решает, что нельзя обижать хозяина, надо лететь, наплевав на советы врачей.

У Никсона проблемы другого характера: конгресс как раз обсуждает Уотергейт — дело о том, как президент США незаконно использовал спецслужбы и бюджетные средства, чтобы обеспечить свое переизбрание. Слушания прерывают только на время визита Брежнева. Но советские чиновники не придают Уотергейту никакого значения. Им и в голову не может прийти, что какой-то скандал в прессе может поколебать политические позиции президента. Посол Добрынин объясняет Брежневу, что это, мол, мелочи, происки врагов Никсона, тех, кто не хочет сближения между СССР и США. Конгрессмены-демократы действительно активизируются: сенатор Генри Джексон требует отменить визит Брежнева, если СССР не разрешит евреям свободно выезжать в Израиль.

Впрочем, визит проходит прекрасно, Брежневу все нравится. Никсон дарит ему еще один автомобиль (накануне поездки Брежнев намекнул, какой именно хочет: серебристый «Линкольн Континенталь»).

В Калифорнии Брежнев останавливается прямо в доме Никсона — это просто невероятно для лидеров двух стран, которые в целом по-прежнему ведут холодную войну. Никсон в честь Брежнева устраивает прием у бассейна, приглашены голливудские звезды, в том числе и губернатор штата Рональд Рейган. Советскому лидеру дарят ковбойский пояс с бутафорскими пистолетами — дело в том, что он очень любит ковбойские фильмы.

После приема лидеры остаются вдвоем, переводит им посол Добрынин. Американский президент предлагает вина. Генсек отвечает, что предпочел бы виски. Он пьет его чистым — безо льда и содовой — и довольно быстро напивается. После чего начинает жаловаться Никсону на свою тяжелую жизнь, мол, нелегко быть генеральным секретарем, приходится, в отличие от президента США, выслушивать «всякие глупости» от других членов политбюро и учитывать их мнение. А Косыгин, мол, и вовсе под него «подкапывается», приходится все время быть начеку.

«Мне… при переводе приходилось всячески выкручиваться, обходить наиболее деликатные детали взаимоотношений членов кремлевского руководства, о которых я и сам порой не все знал», — будет вспоминать Добрынин. Никсону тоже немного неловко, но он ничего не говорит про Уотергейт, хотя у него реальные, а вовсе не вымышленные политические проблемы. В итоге они вдвоем, президент США и советский посол, отводят с трудом стоящего на ногах Брежнева в его комнату.

На следующий день генсек спрашивает Добрынина: «Анатолий! Много я наговорил вчера лишнего?» Посол отвечает, что было такое, но он старался не все переводить. «Это ты правильно сделал, — оправдывается Брежнев. — Черт меня попутал с этим виски, я к нему не привык и, соответственно, не рассчитал свою дозу».

В самолете по дороге домой Брежнев показывает сопровождающим трюки с ковбойскими пистолетами, которые он видел в кино. В Москве его встречают члены политбюро, и Суслов сердито спрашивает: «Ты еще не забыл, что ты коммунист?» Идеологу СССР разрядка совсем не нравится, он считает, что для тысяч партийных работников по всей стране это апокалипсис. До сих пор они верили в то, что капитализм загнивает и вот-вот будет побежден, а коммунизм победит. А брежневская концепция «мирного сосуществования» означает, что никакой победы не будет.

Полюс холода

Разрядка с США вынуждает СССР смягчить свой подход к диссидентам.

Власти не решаются расправиться с Солженицыным и Сахаровым. В этот момент для советской экономики очень важны отношения с Западом: СССР закупает в США зерно, в ФРГ — трубы для строительства газопроводов. В самом Советском Союзе открывается завод по производству пепси-колы. Наконец, как раз на лето 1973 года запланировано так называемое Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе — и его СССР совсем не хочет сорвать, а значит, не может наплевать на общественное мнение на Западе. Тем временем кампания во всем мире в поддержку Сахарова и Солженицына достигает невиданного размаха. И власти СССР даже идут на уступки — например, перестают глушить сигнал западных радиостанций: «Би-би-си», «Голоса Америки» и «Радио Свобода».

Но в октябре 1973 года вспыхивает война на Ближнем Востоке: Египет и Сирия нападают на Израиль. И ситуация в Советском Союзе уходит на второй план.

Солженицын пытается напомнить о них с Сахаровым: он пишет письмо с просьбой присудить ученому Нобелевскую премию мира. Но бесполезно: в этом году уже решено вручить ее госсекретарю США Генри Киссинджеру вместе с вьетнамским дипломатом Ле Дык Тхо. Решение тем более удивительное, что война во Вьетнаме к этому моменту еще не закончилась.

Тем временем советские власти обсуждают, как наказать диссидентов. Глава КГБ Юрий Андропов предлагает провести тайные переговоры с европейскими странами и предложить им принять у себя Солженицына. Сахарову же он считает нужным пригрозить лишением всех наград и зарплаты академика, если тот не перестанет общаться с западной прессой, и отправить его в Новосибирск, куда иностранцам въезжать запрещено. Вопрос обсуждается на заседании политбюро — де-факто руководящего органа власти в стране. Глава советского правительства Алексей Косыгин считает, что это слишком мягко. Солженицына надо отдать под суд и сослать в Верхоянск: «Туда никто не поедет из зарубежных корреспондентов — там очень холодно». Действительно, в СССР Верхоянск считается «полюсом холода» — это место с рекордно низкой температурой.

Между Сахаровым и Солженицыным в это время тоже нет согласия. Физику приносят письмо 90 советских евреев, которые обратились к американскому конгрессу с просьбой помочь им эмигрировать из СССР. Сахаров никому не отказывает в помощи — он подписывает и их петицию.

Солженицына этот поступок возмущает: он считает, что не нужно размениваться по таким мелочам. У него совсем другие приоритеты: он планирует любой ценой опубликовать за границей свой роман «Архипелаг ГУЛАГ» и при этом постоянно получает письма и звонки с угрозами. К этому моменту у Солженицына и Али уже родились три маленьких сына, и анонимные гангстеры обещают взять их в заложники и убить, если он не откажется от публикации книги. Писатель обсуждает это с женой. «Решение принято сверхчеловеческое: наши дети не дороже памяти замученных миллионов, той Книги мы не остановим ни за что», — напишет он позже.

1 декабря 1973 года Андрей и Люся в последний раз приходят в гости к Саше и Але. По воспоминаниям Солженицына, Сахаров сидит сгорбленный и подавленный: якобы жена требует от него уехать из страны, иначе ее посадят из-за его правозащитной деятельности.

«Но все-таки мы подумаем?» — возражает осторожно Сахаров. «Нет, это думай ты» — так передает диалог Сахарова и Боннэр в своих воспоминаниях Солженицын. Сахаров об этой встрече ничего не напишет, а на этот эпизод в воспоминаниях Солженицына очень обидится.

Володя и Марина

Семейная пара заходит в супермаркет в Западном Берлине. Им по 35 лет. Он — самый известный поэт и певец в России. Она — французская кинозвезда. Он оглядывается по сторонам, смотрит на сосиски, сыры, фрукты, бледнеет и вдруг начинает блевать. Жена уводит мужа в гостиницу.

Это происходит в 1973 году. Его зовут Владимир Высоцкий, а ее — Марина Влади. «Как же так? Они ведь проиграли войну, и у них всё есть, а мы победили, и у нас нет ничего! — шепчет он в номере. — В некоторых городах годами нет мяса, всего не хватает везде и всегда!» Потом он не спит всю ночь.

Это первая поездка Высоцкого на Запад. Обычные советские граждане не имеют права выезжать за границу. Но ему повезло: у него жена иностранка и ему дали разрешение.

В 1976 году пара отправляется в США. Там Высоцкого ждет неожиданный триумф. Телеканал CBS просит об интервью для программы «60 минут», одного из самых популярных шоу на американском телевидении. В СССР телеканалы не брали у Высоцкого интервью никогда. Ведущий Дэн Разер представляет своего гостя как «советского Боба Дилана» и «непримиримого критика советского общества».

— Вы называете себя протестующим поэтом, но не поэтом-революционером. В чем разница между этими понятиями? — спрашивает Разер.

— Я никогда не рассматривал свои песни как песни протеста или песни революции… В революционное время люди пишут революционные песни. В обычное, нормальное время люди пишут песни протеста, они существуют повсюду в мире. Люди просто хотят, чтобы жизнь стала лучше, чем сейчас, чтобы завтра стало лучше, чем сегодня.

— Может быть, это не так, но мне кажется, кое-кто в СССР беспокоится, вернетесь ли вы. Я не ошибаюсь? — интересуется ведущий.

— Ну почему?! Ну что вы! Я уезжаю уже четвертый или пятый раз — и всегда возвращаюсь. Это смешно! Если бы я был человеком, которого боятся выпускать из страны, это было бы совершенно другое интервью. Я спокойно сижу перед вами, спокойно отвечаю на ваши вопросы. Я люблю свою страну и не хочу причинять ей вред. И не причиню никогда.

Интервью Высоцкого звучит безупречно: ни КГБ, ни партийным органам не к чему придраться. Ясно, что, если бы поэт произнес хоть одно неаккуратное слово, он навсегда потерял бы возможность выезжать за границу.

В США Высоцкий с Влади посещает Диснейленд: он катается на всех возможных аттракционах, ест мороженное, пьет кока-колу и радуется как ребенок. А потом они летят в Лос-Анджелес, где встречаются с Милошем Форманом — режиссером из Чехословакии, эмигрировавшим в США в 1968 году, после советского вторжения. В этот момент Форман в зените славы, он только что собрал все возможные призы за фильм «Пролетая над гнездом кукушки». Форман радушно принимает гостей с той стороны железного занавеса и даже зовет их на голливудскую вечеринку в дом своего продюсера Майка Медавоя. Там Высоцкий поначалу чувствует себя не в своей тарелке в окружении американских звезд, поэтому садится в уголке, тихо играет на гитаре и что-то напевает. Один за другим гости собираются вокруг него и внимательно слушают: тут и Лайза Миннелли, и Роберт Де Ниро, и Сильвестр Сталлоне. Высоцкий прекращает петь, но они просят его продолжать. И он почти час исполняет свои песни по-русски. А когда заканчивает, они аплодируют и кричат «браво».

Впрочем, не всегда голливудские звезды так радушны. В другой раз он видит из окна гостиницы своего кумира Чарльза Бронсона, исполнителя главной роли в «Великолепной семерке», выбегает на улицу и пытается с ним заговорить, но тот грубо его посылает. После этого певец часто фантазирует, что Бронсон случайно окажется на каком-нибудь его выступлении в Америке — и тогда уже Высоцкий обязательно ему отомстит и откажется с ним разговаривать. Но Бронсон, конечно, даже не подозревает о существовании Высоцкого.

Во время следующей поездки в США Володя и Марина приходят в гости к старому приятелю, танцовщику Михаилу Барышникову. Он еще в 1974 году

Барышников представляет Володю и Марину другому эмигранту — поэту Иосифу Бродскому, которого советские власти вынудили уехать из страны в 1972 году, поставив перед выбором: эмиграция или тюрьма. Барышников знает, что Высоцкий боготворит Бродского. Во время этой встречи Бродский спрашивает Высоцкого: «Зачем ты наматываешь эти километры, постоянно мотаешься по гастролям?» Высоцкий смотрит непонимающе, но Бродский продолжает: «Ты ведь поэт настоящий». И тут на глазах Высоцкого появляются слезы. При расставании Бродский подпишет Высоцкому свою книгу: «Лучшему поэту России, как внутри ее, так и извне». А ведь в Советском Союзе Высоцкого вообще не признают: он не член Союза писателей или Союза композиторов, а значит, не имеет права зарабатывать этими ремеслами.

Джон и Йоко

Март 1972 года. Высоцкий только еще мечтает впервые в жизни поехать на Запад, а в дверь нью-йоркской квартиры Джона Леннона стучат. Он не открывает, и незваный гость просто просовывает конверт под дверь. Это решение американской иммиграционной службы о депортации. Бывший участник группы The Beatles должен покинуть территорию США в течение шестидесяти дней. Для него и его жены Йоко Оно это шок. Она получает грин-карту и может остаться.

Официальная причина для депортации — факт того, что четырьмя годами ранее Леннона задержала британская полиция, потому что в его доме в Лондоне был обнаружен косяк. Сам певец, кстати, настаивает, что наркотики ему тогда подкинул полицейский. Впрочем, ни для кого не секрет, что давнее мелкое правонарушение в Англии — это всего лишь повод. Причина — политические симпатии музыканта.

Леннон и до этого был довольно политизированным артистом, The Beatles выступали против войны во Вьетнаме. Но в 1968 году его жизнь круто изменилась — он влюбился в японскую художницу Йоко Оно, и она сильно повлияла на его мировоззрение. Вместе с ней он провел несколько странных акций протеста — не сидячих, как тогда было принято у студентов, а лежачих. Джон и Йоко лежали в кровати в своем гостиничном номере: сначала в Амстердаме, потом в Монреале. В ходе одного из таких протестов Леннон написал песню «Give Peace a Chance», которая на последующие десять лет стала гимном всего протестного движения на Западе.

Вскоре он познакомился с американскими революционерами, лидерами антиправительственных протестов Джерри Рубином и Эбби Хофманом. Более того, в декабре 1971 года Леннон и Оно приняли участие в концерте в поддержку американского диссидента Джона Синклера, отправленного в тюрьму на десять лет за два косяка травы. Участие Леннона в этой акции произвело настолько сильное впечатление, что суд под давлением общественного мнения пересмотрел приговор — и Синклера отпустили. Это событие стало очень тревожным знаком для администрации президента Никсона.

В 1972 году Никсон должен был переизбираться, а его непримиримые противники Рубин, Хоффман и другие собирались бороться против него всеми силами: они планировали колоссальную акцию протеста, «политический Вудсток», который должен был состояться одновременно со съездом Республиканской партии, который бы выдвинул Никсона президентом. В 1968 году съезд Демократической партии в Чикаго вылился в мощные беспорядки. На этот раз последствия могли оказаться еще серьезнее, если бы к протестующим присоединился Леннон.

В феврале 1972 года сенатор-республиканец Стром Термонд написал в Белый дом письмо с предложением депортировать британского подданного Джона Леннона в качестве «стратегической контрмеры». И миграционная служба начала процедуру выдворения музыканта. Одновременно за ним и его женой демонстративно следило ФБР, его телефоны прослушивались.

Это вызвало колоссальный протест в американском обществе. Боб Дилан написал письмо в защиту Леннона и Оно: «Джон и Йоко вдохновляют, превосходят, стимулируют и, делая это, помогают другим увидеть чистый свет и, таким образом, положить конец этому скучному привкусу мелкого коммерциализма, который навязывается… всесильными массмедиа. Ура Джону и Йоко. Пусть они остаются здесь, живут и дышат. В стране достаточно места и простора».

С политической точки зрения это давление на пару было эффективным: Джон и Йоко перестали участвовать в политических акциях, стали подчеркивать, что они только музыканты и художники и у них нет других целей. На «политический Вудсток» они не поехали, о войне во Вьетнаме больше не говорили. Ричард Никсон выиграл очередные выборы, однако это вовсе не положило конец судебному преследованию. Адвокаты Леннона были уверены, что у них почти нет шансов выиграть процесс.

Но в тот момент, когда сотрудник миграционной службы подсовывает под дверь Леннона и Оно решение о депортации, уже разгорается Уотергейтский скандал. В августе 1974 года Никсон вынужден подать в отставку.

8 октября 1975 года Леннон выигрывает судебный процесс и вскоре получает грин-карту. Это тройной праздник. 9 октября Джону исполняется 35 лет, а еще у них с Йоко в тот же день рождается сын Шон. Леннон собирается завязать не только с политикой, но и с музыкой: он решает целиком посвятить себя воспитанию ребенка, прогулкам, играм, приготовлению еды и смене подгузников.

«Теперь — помолчу»

В августе 1973 года, в разгар травли Сахарова и Солженицына, КГБ приходит к одной из помощниц писателя — пенсионерке из Ленинграда Елизавете Воронянской. У нее проводят обыск, ее долго допрашивают, и она не выдерживает: рассказывает, где закопана одна из копий «Архипелага ГУЛАГ». А вернувшись домой, она вешается, потому что предала своего кумира.

Солженицыну об этом становится известно не сразу, а узнав о смерти Воронянской, он соглашается печатать роман на Западе. Он долго ждал правильного момента, но теперь решает: пора.

Вскоре ему звонит его первая жена Наташа и предлагает встретиться в неожиданном месте — на перроне Казанского вокзала. С первых же слов он начинает подозревать, что в этот раз она пришла к нему как посланница КГБ. Она уже согласилась сотрудничать со спецслужбами, дала показания на бросившего ее мужа и теперь выступает посредником между писателем и властью:

«Теперь мой круг очень расширился. И каких же умных людей я узнала! Ты таких не знаешь, вокруг тебя столько дураков. Что ты все валишь на Андропова? Он вообще ни при чем. Это — другие, — так пересказывает ее слова Солженицын. — Вообще, тебя кто-то обманывает, разжигает, страшно шантажирует».

Суть сделки, которую она предлагает от имени КГБ, такова: писатель должен гарантировать, что 20 лет не будет публиковать «Архипелаг ГУЛАГ», и тогда власти разрешат напечатать в СССР «Раковый корпус». Он делает вид, что согласен.

Первый том романа «Архипелаг ГУЛАГ» выходит в Париже через три месяца. Солженицын узнаёт об этом, слушая радио в гостях у Лидии Чуковской, 28 декабря 1973-го. Известие не вызывает у него никаких эмоций — он продолжает есть квашеную капусту. Но жизнь его семьи с этого момента превращается в ад. Если раньше ему просто приходили письма с угрозами — ему и детям, то теперь ежеминутно звонит телефон: мужские и женские голоса выкрикивают грубости. Трубку приходится брать жене, потому что Солженицын большую часть времени работает на даче у Чуковских. Но Аля умудряется даже отвечать: «Вы всё

Все советские газеты пишут, что Солженицын в своей новой книге оскорбил память погибших в Великой Отечественной войне, и называют его «литературным власовцем» — все равно никто в СССР книгу еще не читал.

11 февраля 1974 года Солженицын в Москве, он выходит погулять с коляской: недавно родился их третий с Алей сын, Степан. Но вскоре возвращается. Двор их дома заполняют люди в штатском, писателя забирают и увозят в «Лефортово» — в следственный изолятор КГБ.

В квартиру Солженицыных тут же приезжают друзья, в том числе Сахаров. Потом академик и еще несколько человек идут пикетировать Генеральную прокуратуру. И никого из них не задерживают.

На следующий день нобелевскому лауреату по литературе предъявляют обвинение в измене родине, но через несколько часов везут в аэропорт и отправляют в Германию. По прилете во Франкфурт его обступают журналисты, но он не дает комментариев: «Я достаточно говорил, пока был в Советском Союзе. А теперь — помолчу».

Западные радиостанции объявляют, что писатель не в тюрьме, а выслан за границу, и друзья начинают поздравлять Алю: «Но почему у всех радость? Это же несчастье, это же насилие, не меньшее, чем лагерь… — так описывает Солженицын чувства жены. — Всё жжет. Звонят, поздравляют — с несчастьем?..»

Ленин наоборот

Еще в сентябре 1973 года, принимая решение напечатать «Архипелаг ГУЛАГ» за границей, Солженицын обдумывает эффект от публикации. Он уверен, что это будет грандиозный удар по Советскому Союзу. Он рассчитывает, что власти одумаются и начнут с ним переговоры. Поэтому он пишет «Письмо вождям Советского Союза» и отправляет его генсеку Леониду Брежневу. Фактически это политическая программа Солженицына, он выдвигает себя в качестве нового идеолога страны. Кроме того, он предлагает отказаться от коммунизма и превратить СССР в православное национальное государство.

Есть свидетельства, что члены политбюро были ознакомлены с этим письмом, но никаких обсуждений его не велось и отвечать партийные боссы не собирались. А 12 февраля 1974-го Солженицын арестован, обвинен в измене Родине и лишен советского гражданства. Его отправляют самолетом во Франкфурт, оттуда он летит в Швейцарию и первое время живет в Цюрихе.

«В минуты гордыни я ощущаю себя действительно анти-Лениным, — говорит он там. — Вот взорву его дело, чтобы камня на камне не осталось… Но для этого нужно и быть таким, каким он: струна, стрела… Разве не символично: он из Цюриха — в Москву, я из Москвы — в Цюрих…»

Многим поклонникам Солженицына — как в СССР, так и на Западе — кажется, что в момент его высылки из страны с ним происходит удивительное превращение. Если до этого он был борцом за свободу, врагом диктатуры, то после пересечения границы вдруг становится охранителем, консерватором, певцом империи. Очень знаковая метаморфоза, однако вовсе не уникальная в истории России. За сто лет до этого похожее превращение произошло с писателем Федором Достоевским. Он находился на грани гибели, почти десять лет провел на каторге, стал значительно более религиозным — и прошел путь от сторонника либеральных преобразований до проповедника имперских ценностей. Однако трансформация идей Достоевского не имела определяющего влияния на Россию на рубеже XIX и XX веков. А вот Солженицын, конечно, оказывается прямо-таки роковой фигурой для России конца XX — начала XXI века.

В начале марта 1974 года английские и американские газеты печатают текст его «Письма вождям Советского Союза». Сначала британская The Sunday Times публикует смягченный вариант, который Солженицын отредактировал уже в эмиграции. А следом в The New York Times выходит исходник — текст, который был отправлен Брежневу.

В письме Солженицын жестко критикует Запад, говорит, что его культура в упадке, Европа стоит на коленях перед СССР и успехами советских дипломатов. Западную политическую систему он называет «разгулом демократии», которая часто оказывается беспомощной перед «кучкой сопливых террористов» (он впечатлен захватом заложников во время Олимпиады в Мюнхене в 1972 году). Писатель считает, что технический прогресс и экономический рост надо остановить, потому что они убивают деревню, традиционный уклад и те старые города, в которых было приятно жить ⓘ. Взамен он предлагает все усилия СССР бросить на то, чтобы строить новые города в Восточной Сибири, заселять «русский северо-восток». А вот менять систему власти в СССР, по мнению Солженицына, не надо, страна должна остаться авторитарной. Кроме того, он призывает Брежнева дать свободу религиям, «искусству, литературе, книгопечатанию» — но, конечно, «не политических книг, боже упаси! Не воззваний! Не предвыборных листовок».

Позже он будет объяснять, что это письмо стало следствием его «отрезвления»: «В лагерное время мы только и мечтали о революции в нашей стране, и потом долгие годы по инерции я оставался в том же чувстве, а вот открылось мне, что спасение наше — только в эволюции режима, иначе все у нас разрушится».

Письмо вызывает на Западе недоумение и массу критики. Солженицына осуждает и его вчерашний товарищ по несчастью, оставшийся в СССР академик Сахаров. Он называет писателя «неагрессивным националистом», считает, что его программа — это «скорее мифотворчество, чем реальный проект, но создание мифов не всегда безобидно». Утверждения Солженицына о том, что технический прогресс вреден, так же как и то, что марксизм — западная идея, сбившая русский народ с его верного пути, вызывают у Сахарова скорее ироничную усмешку: «Для меня вообще само разделение идей на западные и русские непонятно». Он считает, что России нужно не отдаляться от Запада и заселять в Сибирь, а, наоборот, сближаться с Западом и перенимать демократические нормы.

Дальше конфликт Солженицына как с западной прессой, так и с советскими диссидентами только усиливается. И те, кто уехал из СССР, и те, кто еще в нем остается, всё чаще обвиняют писателя в национализме и великорусском шовинизме. Он вовсе не хочет, чтобы Россия становилась демократической страной. Оказывается, его идеалы совсем другие.

Международный контекст для подобного разворота Солженицына зловещий: 11 сентября 1973 года в Чили происходит военный переворот. Президент-социалист Сальвадор Альенде, друг Советского Союза, погибает. К власти приходит проамериканская военная хунта во главе с генералом Аугусто Пиночетом и начинает серию ужасающих репрессий, которые явно противоречат всем идеалам «свободного мира» — тысячи людей свезены на центральный стадион Сантьяго и расстреляны. И тем не менее, новый чилийский режим пользуются поддержкой Вашингтона. Для советской пропаганды слово «Пиночет» становится нарицательным — символом двойных стандартов Запада.

Свобода и другие развратные действия

В Украине усиливаются русификация и борьба с национализмом. И только режиссер Сергей Параджанов смеется, что он единственный, кого не смогут обвинить в украинском национализме, потому что он армянин. И он не стесняется громогласно защищать диссидентов, протестовать против цензуры, подписывать открытые письма — например, еще в 1968 году его фамилия стояла первой под петицией украинских деятелей культуры против политических преследований. В 1972 году после ареста Дзюбы Параджанов поддерживает его семью.

Вообще-то, Параджанов уже не живет в Киеве. Он работает в Армении, где недавно снял «Саят-Нова» — удивительный фильм, в котором нет слов, это будто ожившая картина. Но цензура требует фильм перемонтировать и переименовывает в «Цвет граната».

Параджанов на несколько дней возвращается в Киев:

Автор доноса никогда не будет найден — очевидно, он был написан сотрудниками КГБ. Однако против режиссера возбуждают уголовное дело. Допрашивают всех его знакомых. Многие дают признательные показания, заодно рассказывают и о том, какие знаменитости бывали в гостях у Параджанова: разные диссиденты, американский писатель Джон Апдайк, итальянский сценарист Тонино Гуэрра и даже Владимир Высоцкий.

Параджанов отрицает факт насилия, но его приговаривают к пяти годам строгого режима. «Вражеские действия Параджанова были прекращены органами прокуратуры с использованием наших материалов о его аморальном образе жизни», — радостно докладывает Щербицкому глава КГБ Украины. «Он был виноват в том, что свободен», — напишет позднее поэтесса Белла Ахмадулина.

«Не уезжай»

После ареста и высылки Солженицына 29 марта 1974 года Ростропович и Вишневская пишут письмо главе СССР Леониду Брежневу:

В последние годы вокруг нашей семьи создалась невыносимая обстановка травли и позорного ограничения нашей творческой деятельности, игнорирования нашего искусства. Не видя выхода из создавшегося трагического положения, просим Вашего указания о разрешении выезда нас с двумя детьми за границу на два года.

Письмо они отдают секретарю ЦК по культуре Петру Демичеву с просьбой передать его генеральному секретарю Леониду Брежневу. Самому Демичеву они адресуют еще более эмоциональное послание:

Мы уверены, что в нашей стране существует организованная группа людей, обладающих силой и возможностями, которая в полный противовес интересам нашего государства затравливает талантливых и нужных государству людей, оставляя им только два выхода: самоубийство или выезд за границу.

Хорошо знакомый с Ростроповичем американский композитор Леонард Бернстайн пытается помочь ему: он узнаёт, что в Москву едет сенатор Эдвард Кеннеди, и просит его убедить Брежнева выпустить Славу и Галину из страны.

Вопрос о Ростроповиче и Вишневской рассматривается в верхах. Филипп Бобков, заместитель председателя КГБ СССР, выступает за то, чтобы отпустить Ростроповича. Спустя годы он будет называть себя спасителем виолончелиста. По его словам, если бы Ростроповичу не разрешили выезд за границу, он бы спился. Власти проявляют гуманизм: просьбу Ростроповича удовлетворяют.

Министр культуры Фурцева требует от Ростроповича уехать до 11 июня, то есть до начала конкурса пианистов имени Петра Чайковского — важного события в мире мировой классической музыки, чтобы многочисленные зарубежные гости не оказались свидетелями скандала. 10 мая 1974 года Ростропович как дирижер дает последний концерт в консерватории. Все знают, что маэстро прощается с аудиторией: зрители стоят в проходах и сидят на полу. Многие плачут. После окончания выступления зал скандирует: «Не уезжай!»

26 мая 1974 года Слава улетает в Лондон, Галина и их дочери присоединятся к нему через два месяца: девочки заканчивают в СССР учебный год.

В те же самые дни из СССР уезжает другой известный музыкант — бард Александр Галич. Его история чем-то напоминает судьбу Ростроповича: он тоже за считаные годы проделал путь от признанного, успешного и обеспеченного деятеля культуры до изгоя-диссидента. Проблемы Галича начались с того, что он на концерте исполнил песню «Памяти Пастернака», — на него написали донос в КГБ. Но и в этой ситуации, находясь под пристальным вниманием властей, Галич не скрывал своих мыслей и ценностей — чем и навлек на себя неприятности, следуя принципу из собственного стихотворения:

Вот так просто попасть в — палачи:

Промолчи, промолчи, промолчи!..

Галича исключили из Союза писателей, а потом предложили уехать в Израиль, что автоматически означало лишение советского гражданства. Он несколько лет отказывался, пока его не поставили перед выбором: тюрьма или эмиграция. «Что, Александр Аркадьевич? Севера и Дальнего Востока вам не выдержать. Про сердце свое помните? Давайте на юг и Ближний Восток» — так шутит над ним офицер КГБ.

25 июня 1974 года Александр Галич уезжает из СССР по израильской визе, но при пересадке в Вене получает нансеновский паспорт и едет жить в Норвегию. Он будет работать на «Радио Свобода», но через три года погибнет в Париже при странных обстоятельствах: от удара током во время установки нового телевизора.

Положение Ростроповича и Вишневской после отъезда остается двойственным: они не эмигранты, а находятся в командировке, путешествуют по советским паспортам. Он по-прежнему числится в консерватории, она — в Большом театре. Поначалу Ростропович публично не высказывается о политике. Однако по прошествии двух лет вопрос о возвращении в Москву не поднимается, в 1977 году Ростропович соглашается занять место главного дирижера Национального симфонического оркестра в Вашингтоне. Тогда же в одном из интервью он говорит: «Советский Союз — страна мертвых душ, там умерщвляется все живое и прогрессивное». На вопрос, как ему живется на Западе, виолончелист отвечает: «Я здесь очень, очень счастлив».

В марте 1978 года Слава и Галина прилетают в Париж. Недавно в Вашингтоне они подали документы на продление истекающих советских паспортов и теперь ждут, что им пришлют новые. Советник по культуре посольства СССР в Париже обещает по телефону, что решение о выдаче новых документов будет принято в ближайшие дни. Но 15 марта советское телевидение сообщает, что правительство постановило лишить их гражданства. Вскоре в дверь Ростроповичу и Вишневской звонят два сотрудника посольства СССР и требуют, чтобы они немедленно сдали старые паспорта. Музыканты отказываются — и прогоняют дипломатов.

16 марта в газете «Известия» выходит статья «Идейные перерожденцы»: «Выехавшие несколько лет назад в зарубежную поездку М. Л. Ростропович и Г. П. Вишневская, не проявляя желания возвратиться в Советский Союз, вели антипатриотическую деятельность, порочили советский общественный строй, звание гражданина СССР. Они систематически оказывали материальную помощь подрывным антисоветским центрам и другим враждебным Советскому Союзу организациям за рубежом. В 1976–1977 годах они дали, например, несколько концертов, денежные сборы от которых пошли в пользу белоэмигрантских организаций. Формально оставаясь гражданами Советского Союза, Ростропович и Вишневская, по существу, стали идейными перерожденцами, ведущими деятельность, направленную против Советского Союза, советского народа».

На следующий день возмущенные Ростропович и Вишневская пишут письмо лидеру СССР Леониду Брежневу:

Вы лишаете нас возможности жить и умереть на своей земле, на которой мы родились и которой небезуспешно отдали почти полвека нашей жизни, посвящая наш труд и талант своему народу…

Мы не признаем Вашего права на акт насилия над нами, пока нам не будут предъявлены конкретные обвинения и дана возможность законной защиты от обвинений.

Мы требуем над нами суда в любом месте СССР, в любое время, с одним условием, чтобы этот процесс был открытым.

Мы надеемся, что на это четвертое к Вам обращение Вы откликнетесь, а если нет, то, может быть, хотя бы краска стыда зальет Ваши щеки.

Лишение гражданства в СССР — это наказание для знаменитостей: писателей, художников, музыкантов. Чаще с инакомыслящими обходятся проще:

Слава и Галина, наверное, знают об оставшихся в СССР диссидентах, но они заняты музыкой. Они становятся своими в мировой культурной элите: дружат с Бернстайном, Горовицем, Менухиным и другими звездами мировой классической музыки. Они коллекционируют искусство, фарфор и антиквариат. О судьбе тех, кто остался в России, то есть «о политике», они никогда не высказываются.

Поэт Андрей Вознесенский будет вспоминать, что однажды ночью он зашел в гости к Ростроповичу и Вишневской в их парижскую квартиру: «Беседы велись в обществе портретов Рокотова, Брюсова, Христа кисти Иванова, портрета Петра I, копия которого находится в Эрмитаже. Да и сам хозяин и хозяйка редкой красоты и гневной стати были такими же шедеврами русской культуры. На окнах с пуленепроницаемыми стеклами висели кружева с романовскими орлами, на малахитовых столах стояли кубки первых самодержцев, хозяин доставал и зачитывал царские грамоты и письма Солженицына…»

Вдруг в квартире раздается звонок, в прихожей суета — и в квартиру заходит Брежнев. «Он приехал без сопровождения. Они с Ростроповичем были знакомы по Москве, — вспоминает Вознесенский. — Генсек сразу оценил обстановку и занял место тамады. Он поднял тост за хозяйку, потом за гостя. У меня пересохло в горле. Я читал в газетах, что ожидается визит в Париж, но думать было некогда…»

Потом, наконец, пожаловавшись на духоту, «Брежнев» стягивает с себя резиновую маску — под ней оказывается хохочущий знаменитый клоун Слава Полунин. Впрочем, обстановка в доме у опального виолончелиста настолько величественная, что поэту даже не пришло в голову усомниться в подлинности генсека.

«Аз и Я»

В мае 1975 года в Казахстане публикуется книга «Аз и Я», написанная 39-летним поэтом Олжасом Сулейменовым. Автор — самый известный литератор из Казахстана на тот момент, слава пришла к нему еще в 1961 году. 11 апреля редактор газеты «Казахстанская правда», зная о том, что вот-вот в космос отправится ракета с человеком на борту, заказал поэту стихи на эту тему. 12 апреля, как только появилась новость о полете Гагарина, у Сулейменова было готово стихотворение «Земля, поклонись человеку». В тот же день его опубликовали и в виде листовок разбрасывали с самолета над Алма-Атой.

Сулейменов быстро превратил удачное стихотворение в поэму, и уже в мае 1961-го она была опубликована отдельной книгой. Молодой поэт стал звездой, стал ездить за границу и получать государственные награды.

Но в 1975-м он пишет совершенно неожиданную книгу. «Аз и Я» — это исследование «Слова о полку Игореве», наверное, самого известного памятника древнерусской литературы. Сулейменов утверждает, что до него филологи интерпретировали темные места в поэме неправильно, полагая, что она была написана исключительно на древнерусском языке.

На землях, где разворачивается действие «Слова», в XII веке проживали не только славянские, но и тюркские народы — например, половцы. И отношения Руси и степи не сводились лишь к вооруженному противоборству. По утверждениям Сулейменова, влияние половцев сказалось на культуре и языке Древней Руси. Именно от половцев в русском языке появилось такое количество тюркских заимствований — и это случилось задолго до монгольского нашествия.

Наконец, Олжас Сулейменов утверждает, что текст «Слова о полку Игореве» написан не на древнерусском, а на смеси двух языков, древнерусского и половецкого, — именно из-за этого все предыдущие переводы и толкования неясных мест поэмы были неверными. Согласно этой версии, «Слово» — это вовсе не патриотическое произведение, прославляющее русских и демонизирующее половцев. Автор текста, согласно трактовке Сулейменова, очень лояльно относится к половцам, зато явно наделяет главного героя, князя Игоря, чертами убийцы и садиста, который сеет бессмысленную вражду между народами.

Публикация «Аз и Я» вызывает грандиозный скандал. Сначала возмущаются академики-лингвисты, в том числе главный специалист по «Слову» академик Дмитрий Лихачёв. Он и его ученики обрушиваются на казахского автора с разгромной критикой, называют его дилетантом и фантазером. Но это только начало.

Недоволен и Михаил Суслов, хранитель устоев и убежденный враг любых провокаций. Сулейменова обвиняют в национализме и пантюркизме. Книга немедленно изымается из магазинов и библиотек и уничтожается. Редактор книги Адольф Арцишевский обвинен в казахском национализме и уволен. Сам Сулейменов пишет покаянное письмо, признаёт свою вину и просит прощения за допущенные ошибки.

Руководству компартии Казахстана дано указание разобраться с автором. Но первый секретарь республики Динмухамед Кунаев хорошо знает Сулейменова, ведь тот уже почти 15 лет является литературной звездой. И он идет к Брежневу, чтобы походатайствовать за земляка. А у Брежнева особое отношение к Казахстану: в годы войны его семья жила в эвакуации в Алма-Ате, в казахской семье. В Казахстане началась его политическая карьера, в 1950-е он работал главой республики, именно Брежнев назначил Кунаева сначала главой правительства, а потом — первым секретарем. Генсек пролистывает книгу, ничего не понимает, но из симпатии к Кунаеву подтверждает, что не заметил там никакого национализма. В итоге дело заканчивается девятичасовым обсуждением на особом заседании Академии наук СССР.

Сулейменов чудом спасен от того, чтобы превратиться в диссидента. Но всем ясно, что покушаться на исключительность и незыблемую роль русского этноса и русского языка в советской истории строжайше запрещено. Еще одним следствием скандала становится появление книги Владимира Чивилихина «Память» — это ответ русских писателей-почвенников. Ее издают огромным тиражом. Именно в честь этой книги будет названа национал-патриотическая организация, которая возникнет в годы перестройки, — общество «Память».

Тридцать сребреников Нобелевской премии

В 1975 году у Люси развивается глаукома — последствие военной контузии, ей нужна операция. Таких сложных манипуляций в СССР не проводят, но Сахаров знает, что жену могут вылечить за границей. Боннэр подает документы с просьбой разрешить ей выезд из страны, но скоро получает отказ.

Тогда Сахаров снова, как и в 1973-м, созывает пресс-конференцию вместе с женой — и объявляет, что в дни тридцатилетия победы СССР во Второй мировой войне начнет голодовку с требованием отпустить жену на лечение. Многие международные организации присылают письма советскому руководству с призывами дать Боннэр выездную визу. И в итоге это срабатывает: в конце августа Люся отправляется в Италию.

А 9 октября 1975 года становится известно, что Сахарову присуждена Нобелевская премия мира, на которую его впервые выдвинул Солженицын в 1973-м (об этом писали и другие диссиденты, например Галич). В Советском Союзе очередной грандиозный скандал. Новые открытые письма в прессе, новые карикатуры и нападки. «Подачку провели по графе Нобелевской премии мира. Сахарову обещано более ста тысяч долларов, — пишет газета «Труд». — Трудно сказать, в какой мере это соответствует по курсу тридцати сребреникам Древней Иудеи. Квалифицированный ответ на этот вопрос может, вероятнее всего, дать г-жа Боннэр, весьма сведущая в этих вопросах».

И речи нет о том, чтобы Сахаров поехал сам получать премию, ведь он, изобретатель водородной бомбы, невыездной, хранитель военной тайны. Вместо мужа в Осло едет Люся — и она зачитывает его речь «Мир, прогресс, права

Космос и деменция

17 июля 1975 года происходит историческое событие: советский и американский космические корабли «Союз» и «Аполлон» стыкуются в космосе. Их командиры Алексей Леонов и Том Стаффорд пожимают друг другу руки в невесомости.

Этому полету предшествуют несколько лет подготовки. Сначала Леонов не хочет участвовать в проекте, потому что все еще надеется быть первым советским человеком на Луне. Но в 1974 году СССР закрывает лунную программу. «Полететь в Америку — это почти как на Луну», — шутит Леонов.

Первая командировка в США — это, конечно, потрясение для советских космонавтов. Они шокированы выбором продуктов в магазинах, уровнем жизни и так же, как и Высоцкий, просят отвезти их в Диснейленд.

После одной из подготовительных поездок в NASA напарника Леонова, бортинженера Валерия Кубасова вызывают на партсобрание и начинают отчитывать: кто-то донес, что он привез из США десять зонтиков. «Ладно зонтики! — вмешивается Леонов. — Я знаю человека, который привез из командировки сорок женских трусов! Знаете, кто это? Это я! В Америке есть такие трусы — «неделька». Вот я и провез. Жене, дочерям, а еще вдове Гагарина и его дочерям! По семь штук каждой!»

Леонов все же авторитет, его наказывать за трусы партийное начальство не решается.

За время подготовки у него очень сильно меняется отношение к проекту — теперь ему кажется, что это намного важнее полета на Луну. Ведь быть первым на Луне ему бы все равно не удалось, да и какая разница, кто был первым, русский или американец. Главное, что человечество покорило эту преграду. А совместным советско-американским полетом космонавты и астронавты могут предотвратить ядерную войну, если им удастся доказать, что две супердержавы способны эффективно сотрудничать.

Будучи первым человеком в открытом космосе, Леонов вообще склонен смотреть на весь мир совершенно иначе, чем его начальство. «Я видел эту Землю со стороны. Это маленький круглый шарик. Надо быть идиотами, чтобы пытаться его не сберечь, а, наоборот, поделить».

Во время подготовки к полету Леонов и Стаффорд быстро становятся друзьями. В ходе совещаний им все время приходится слушать, как их начальники спорят до хрипоты, не хотят уступить противнику ни в чем. Для руководства NASA и советского ЦУП принципиально быть первыми во всем.

Стаффорд часто пытается вставить свое слово, но Леонов молчит и, глядя на напарника, прикладывает палец к губам: советует ему тоже не вмешиваться в споры. Однажды он отзывает его в сторону. «Пусть они спорят. Все равно там, в космосе, будем только мы с тобой, и там мы всё сделаем, как мы хотим, а не как они требуют». Стаффорд смеется и соглашается: «Ты мудрее меня».

Этот проект — главный символ разрядки, потепления в отношениях между СССР и США, начавшегося при Брежневе и Никсоне. Впрочем, Никсон лишается президентского кресла еще до окончания проекта. В августе 1974-го он уходит в отставку на волне Уотергейтского скандала.

Его преемник Джеральд Форд также благосклонен к идее космического сотрудничества. 7 сентября 1974-го он принимает астронавтов с семьями и космонавтов (и присматривающего за ними посла Добрынина с внучкой) в Белом доме. После официальной части президент приглашает гостей полететь на вертолете на пикник в Александрию, штат Вирджиния. Этот вечер производит неизгладимое впечатление на Леонова: они одной большой компанией вместе с американским президентом пьют пиво и едят крабов. Подобной близости и такого живого общения с советскими лидерами он не мог бы себе представить, будет позже вспоминать он.

Вскоре после крабового пикника с космонавтами Форд летит в СССР на переговоры с Брежневым. 23 ноября они впервые встречаются во Владивостоке. Форд и Брежнев пьют чай с коньяком в вагоне поезда. После встречи советскому лидеру становится плохо: у него спазм сосудов мозга. Врачи требуют от Брежнева отменить дальнейшие переговоры. Он настаивает на продолжении — и приказывает медикам скрывать его болезнь от окружения.

На следующий день лидеры США и СССР обсуждают вопрос сокращения ядерного оружия. Брежнев говорит, что далеко не все члены политбюро считают ограничение вооружений хорошей идеей и что если он, Брежнев, сделает слишком много уступок, то потеряет их поддержку и сам окажется в трудном положении. Первый рабочий день встречи затягивается до полуночи. Делегации даже решают отказаться от ужина, обойдясь бутербродами.

После Владивостока Брежнев поездом едет в Монголию. По дороге у него происходит сильное нарушение мозгового кровообращения. Он впадает в невменяемое состояние. Врачам с трудом удается поставить его на ноги.

15 июля 1975 года корабли «Союз-19» и «Аполлон» взлетают из Казахстана и Флориды.

Незадолго до стыковки в советском Центре управления полетами начинается переполох. Приносят обращение Брежнева, которое должно быть зачитано космонавтам в прямом эфире. Спешно ищут диктора, который бы зачитал, но он отказывается. Послание подписано «Л. Брежнев», и он не знает, как это правильно произнести: Леонид? Леонид Ильич? Спрашивают у всех возможных начальников — вплоть до курирующего космос секретаря ЦК Дмитрия Устинова. Но никто не хочет брать на себя такую ответственность. В итоге текст приходится читать руководителю полета, бывшему космонавту Елисееву. На свой страх и риск он произносит просто: «Леонид Брежнев».

Стыковка происходит успешно. После окончания полета Леонова встречают в Москве как героя. Для космонавтов устраивают прием в Кремле. Стаффорд дарит советскому лидеру часы «Омега». Брежнев шутя спрашивает, хорошие ли они.

Леонов демонстрирует свое запястье — у него точно такие же — и даже стучит по циферблату. Эта сцена попадает в телевизионную трансляцию, но ее показывают без звука. В Министерстве обороны начинается скандал: начальство думает, что Леонов грубо оборвал генсека, показав ему на часы. И требует наказать космонавта — исключить из партии. Недавнему герою с трудом удается объяснить, что случилось на самом деле.

Космонавты и астронавты вместе отправляются в триумфальное турне по СССР и США. Год спустя Леонов снова оказывается на встрече с Брежневым — и тот его не узнаёт. Космонавт с ужасом видит, что у советского лидера деменция. В начале 1976 года он перенес клиническую смерть, работа мозга полностью не восстановилась.

А в августе того же года в советском руководстве происходит еще одно ЧП. Глава правительства Алексей Косыгин, обычно спортивный и подтянутый, куда более здоровый, чем Брежнев, катается на байдарке по Москве-реке. Он специально отрывается от охраны, чтобы побыть в одиночестве. Вдруг его лодка переворачивается, и 72-летний советский премьер несколько минут проводит вниз головой в воде — пристегнутым к байдарке и не в состоянии выбраться.

Потом охрана его достает, отвозит в больницу, там его откачивают. Косыгин больше никогда не сможет полноценно работать, хотя еще несколько лет будет сохранять должность главы правительства. Последующие годы Советским Союзом будут управлять несколько тяжело больных человек.

По воспоминаниям коллег, из всех членов политбюро Косыгин и Брежнев далеко не самые немощные. К примеру, у секретаря ЦК Андрея Кириленко, много лет считавшегося потенциальным преемником Брежнева, в конце 70-х стремительно развивается деменция. Нередко он звонит генсеку и забывает, что хотел спросить.

— Леонид, здравствуй!

— Это я, Андрей.

— Слушаю, слушаю тебя, Андрей.

— Ты знаешь… Леонид, извини, вылетело из головы…

— Ну ничего. Вспомнишь — позвони.

Крышки от гробов

3 августа 1976 года два ленинградских диссидента проводят очень нестандартную акцию протеста. Белой краской они наносят огромную надпись на стену Петропавловской крепости в центре Ленинграда — в те годы это музей, а до 1921 года она была тюрьмой, где содержались политзаключенные. Надпись, обращенная уже, конечно, к советским, а не к царским властям, такова: «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков!»

Длина надписи — 42 метра, высота каждой буквы — 120 сантиметров, текст очень хорошо видно с противоположной стороны реки, с самых посещаемых точек города — Дворцового моста и набережной у Эрмитажа.

Сотрудники КГБ пытаются чем-то закрыть надпись, поэтому в похоронном бюро, которое находится на территории крепости, берут два десятка крышек от гробов, чтобы заслонить ими буквы.

Через месяц сотрудники КГБ приходят домой к диссидентам, оставившим эту надпись, художникам Олегу Волкову и Юлию Рыбакову. Обоих арестовывают. Среди тех, кто проводит обыск, — 24-летний лейтенант КГБ Владимир Путин. Вполне возможно, что именно ему пришлось месяцем раньше разыскивать крышки гробов и пытаться спрятать свободолюбивое послание.

Обоих диссидентов обвинят в злостном хулиганстве и порче государственного имущества. Рыбаков получит шесть лет колонии, Волков — семь.

Для Владимира Путина это одно из первых дел в его карьере в КГБ. Всего год назад, в 1975 году, он окончил юрфак ЛГУ — и его мечта осуществилась: его распределили не в прокуратуру, как когда-то выпускника московского юрфака Михаила Горбачёва, и не в адвокатуру, а в КГБ. Правда, работа очень непохожа на то, как молодой Путин представлял себе будни разведчиков. Но он понимает: чтобы попасть во внешнюю разведку, надо несколько лет потрудиться в контрразведке, то есть побороться со шпионами на территории СССР. Или не со шпионами, а просто с инакомыслящими вроде Бродского, которого выдворили из Ленинграда, когда Путин еще учился на втором курсе, или Волкова с Рыбаковым.

Работа в КГБ Путину нравится. Его даже веселит то, как его коллеги остроумно борются с инакомыслящими.

«Задумали, значит, [диссиденты] мероприятие с приглашением на место события дипкорпуса журналистов, чтобы привлечь внимание мировой общественности. Что делать? Разгонять нельзя, не велено. Тогда взяли и сами организовали возложение венков, причем как раз на том месте, куда должны были прийти журналисты. Созвали обком, профсоюзы, милицией всё оцепили, сами под музыку пришли. Возложили. Журналисты и представители дипкорпуса постояли, посмотрели, пару раз зевнули и разошлись. А когда разошлись, оцепление сняли. Пожалуйста, идите кто хочет. Но уже не интересно никому» — так Путин будет со смехом описывать одну из операций в контрразведке спустя годы.

У такой работы определенно есть что-то общее со службой, которую Путин видел в фильме «Щит и меч»: нужно играть роль, притворяться кем-то, а врать вовсе не зазорно, а, наоборот, благородно, потому что это значит вводить в заблуждение врага.

Разбираться в том, за что именно борются диссиденты, Путину совершенно неинтересно. У него другие увлечения. Как раз в 1976 году он становится чемпионом Ленинграда по дзюдо. А еще со студенческих лет вместе с друзьями из спортивной секции он подрабатывает каскадером в кино: известно о его участии в нескольких фильмах военно-патриотической направленности.

Уже в 1976 году Путина как молодого и перспективного сотрудника отправляют на курсы переподготовки, чтобы он продолжил службу во внешней разведке.

Взрывы в Москве

8 января 1977 года в Москве один за другим происходят три взрыва: первый — в метро, между станциями «Измайловская» и «Первомайская», второй — в магазине на Лубянке, рядом со зданием КГБ, третий — неподалеку от Красной площади, на нынешней Никольской улице (тогда — улица 25 Октября). Гибнет семь человек, 37 ранено.

Теракты в Москве — событие беспрецедентное. Вскоре в британской газете The London Evening News появляется статья советского журналиста Виктора Луи, известного сотрудничеством с КГБ. Он пишет, что «по сведениям из «информированных источников», к взрывам причастны диссиденты», а еще во взорванном поезде видели каких-то черноволосых людей.

В диссидентских кругах эта публикация вызывает ужас: ждут масштабных репрессий. Черноволосые — значит евреи, думают многие. Сахаров реагирует быстро и максимально вызывающе для советской власти — он обвиняет спецслужбы: «Я не могу избавиться от ощущения, что взрыв в московском метро и трагическая гибель людей — это новая и самая опасная за последние годы провокация репрессивных органов». Большая часть диссидентов с ним солидарна.

Сахарова вызывают в прокуратуру — предупредить об уголовной ответственности за клевету. На следующий день он дает интервью итальянской газете, где подробно рассказывает и о своих подозрениях, и о встрече с представителями власти.

Только в конце 1977 года КГБ арестовывает трех подозреваемых: ими оказываются армяне, которые боролись за независимость своей родины от СССР. Их лидер Степан Затикян в 1965 году участвовал в демонстрации в память о геноциде и был арестован на следующий день — с этого началась его протестная деятельность. Позже он пытался отказаться от советского гражданства — и тогда его паспорт забрали в КГБ. То есть Затикян — хорошо известный советским спецслужбам армянский диссидент.

Суд проходит в закрытом режиме — не пускают даже родственников, обвиняемых приговаривают к смертной казни и через пять дней расстреливают.

Сахаров и тут пытается протестовать — но тщетно. По его словам, большая часть диссидентов остается убеждена, что теракты были организованы КГБ.

Пожиратель бриллиантов

Жизнь Параджанова в тюрьме ужасна: он пишет оттуда, что пухнет с голоду, что ему приходится работать, стоя по колено в ледяной воде. При этом он считает свое заключение повторением истории Оскара Уайльда — и советует друзьям перечитать биографию английского писателя. «Это просто страшно — аналогия во всем…» — утверждает он. Действительно, заключенный Параджанов — невероятный эстет. Вот как он описывает в письме замерзший тюремный туалет:

«Представь в углу двора деревянный сортир, весь в цветных сталактитах и сталагмитах. Это зеки сикали на морозе, всё замерзало, и всё разноцветное: у кого нефрит — моча зеленоватая, у кого отбили почки — красная, кто пьет чифирь — оранжевая… Всё сверкает на солнце, красота неописуемая — «Грот Венеры»!»

Даже в тюрьме он занимается творчеством: например, на сделанных из фольги крышках бутылок от кефира он ногтем гравирует портреты Пушкина, Гоголя, Богдана Хмельницкого. А еще делает коллажи из бумаги, фольги, фотографий, фантиков, оберток и всего, что попадется под руку: «Мир Босха удивителен. Какой это круг ада по Данте — я не знаю. Но для всех я тут сумасшедший старик — что-то проповедующий и клеящий», —

За Параджанова продолжают хлопотать его друзья, среди них советские и мировые звезды: Андрей Тарковский, Юрий Никулин, Федерико Феллини, Франсуа Трюффо, Жан-Люк Годар, Берт Ланкастер, Роберт Де Ниро. Но больше всех старается 85-летняя Лиля Брик — когда-то муза поэта Владимира Маяковского.

Параджанов и Брик познакомились незадолго до его ареста и успели увидеться всего два раза. Он насмешил ее, рассказав, что никогда в жизни ничего не слышал о Маяковском — даже в школе. Брик не сразу поняла, что это типичная параджановская мистификация, ведь все советские дети учили стихи Маяковского. Но Параджанов продолжал: «В школе я плохо учился, так как часто пропускал занятия. По ночам у нас все время были обыски, и родители заставляли меня глотать бриллианты, сапфиры, изумруды и кораллы, глотать, глотать… пока милиция поднималась по лестнице. А утром не отпускали в школу, пока из меня не выйдут драгоценности, сажали на горшок сквозь дуршлаг. И мне приходилось пропускать уроки».

Параджанов покорил Брик — и теперь она пытается любыми средствами вызволить его из тюрьмы. Муж ее родной сестры — прославленный французский поэт Луи Арагон. Он член французской компартии, но после 1968 года он отзывается об СССР исключительно критически: заступается за Солженицына, Синявского, Даниэля и других диссидентов. Но Брик специально летит в Париж, уговаривает зятя приехать в СССР, встретиться с Брежневым, принять из его рук орден, а в обмен потребовать освобождения Параджанова.

Операция проходит на ура. Брежнев, конечно, очень удивляется, потому что впервые в жизни слышит фамилию Параджанов. Но режиссера выпускают на год раньше положенного срока. Получив свободу, он немедленно едет на родину, в Тбилиси, поначалу даже забыв поблагодарить Лилю Брик.

Несколько месяцев спустя, когда армянский радиожурналист просит у него в интервью сказать несколько слов на родном языке, Параджанов забирает у него микрофон и на чистом русском произносит: «Моему освобождению помогли Лиля Брик и Луи Арагон. В благодарность за это я хочу вступить во Французскую коммунистическую партию!»

Курортный секретарь

26 ноября 1978 года Раиса Горбачёва возвращается домой очень поздно — в десять часов. Она доцент кафедры философии в местном сельхозинституте — преподает марксизм-ленинизм. Вообще, она могла бы не работать, ведь ее муж — де-факто губернатор всего региона, первый секретарь областной партийной организации. Но Раиса по-прежнему хочет самореализоваться, поэтому много преподает и собирает материалы для докторской диссертации.

У Горбачёвых нет своего дома, они живут в служебной квартире. Ирина, дочь Раисы и Михаила, четыре года назад поступила в медицинский институт и потом вышла замуж за однокурсника. Поэтому Раиса не спешит: муж в командировке.

Она приезжает домой, и вскоре раздается звонок. «Знаешь, неожиданное для меня предложение. Жди. Обязательно позвоню». Раиса, очевидно, не знает, что ее мужа уже давно рассматривают в качестве вероятного кандидата для перевода в Москву. Обсуждали его назначение на пост генерального прокурора, но кто-то из членов политбюро высказался против. Дело в том, что в начале 1970-х в Москве еще помнят о заговоре «комсомольцев» — Александра Шелепина и его сторонников. А про Горбачёва все знают, что он как раз бывший комсомольский работник, который начал карьеру в шелепинские времена.

Впрочем, Горбачёв придумывает свой способ понравиться московскому начальству. Он руководит Ставропольским краем — регионом, где находятся несколько очень популярных у советской престарелой элиты курортов: Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки. Туда ездят пить минеральную воду и принимать целебные ванны. Именно поэтому Горбачёва впоследствии будут называть «курортный секретарь». Он умеет оказывать отдыхающим боссам достойный прием, и они запоминают толкового и исполнительного руководителя Ставрополья. Особенно Горбачёв нравится Юрию Андропову. У председателя КГБ больные почки, и врачи рекомендовали ему ездить «на воды».

Всего за несколько месяцев до позднего звонка Раисе, в сентябре 1978-го, происходит судьбоносная встреча. Генеральный секретарь Брежнев и его правая рука Константин Черненко направляются на поезде в Баку. Поезд делает остановку на станции Минеральные Воды, и отдыхающий в Кисловодске Андропов приезжает на вокзал поприветствовать генсека. С собой он берет и Горбачёва. Брежнев и Черненко выходят на станции и около получаса гуляют по перрону в сопровождении Андропова и Горбачёва. Никому из них невдомек, насколько это символичная встреча: в первый раз все четыре последних руководителя СССР оказались в одно время в одном месте.

Незадолго до этого в Москве умер партийный куратор сельского хозяйства секретарь ЦК Федор Кулаков — или покончил с собой, отчаявшись убедить начальство в необходимости реформ (так пересказывает слух космонавт Леонов). Андропов предлагает назначить Горбачёва на освободившееся место. По воспоминаниям Горбачёва, его «собеседование» с Брежневым проходит очень странно: престарелый генсек не задает ни одного вопроса и даже не смотрит в его сторону, а только говорит, что «жалко Кулакова, хороший мужик был». Поскольку генсек уже мало что понимает, Андропов и Черненко решают, что продвинуть расторопного курортного секретаря — хорошая затея.

На следующий день Михаил звонит жене: политбюро решило сделать его секретарем ЦК, курирующим сельское хозяйство. Это значит, что они всей семьей перебираются в Москву.

Раиса в восторге. Даже будучи первой леди региона, она все эти годы тяготилась провинциальной жизнью Ставрополя. Она очень скучает по возможности ходить в театры, на выставки и концерты. При этом Раиса, конечно, самая привилегированная жительница своего города. За предыдущие восемь лет они с мужем дважды выезжали в турпоездки на Запад: в Италию и Францию. Обычные советские граждане об этом не могут и мечтать.

Но главное, чем отличается жизнь в советской провинции от московской, — это дефицит. В Ставрополе почти ничего нельзя купить: ни одежды, ни бытовой техники, ни даже многих продуктов. Горбачёву тоже все время приходится доставать какие-то дефицитные товары: то туфли для жены, то товары для школы дочке. Вся семья счастлива: «Наконец-то вырвалась из провинции» — так будет вспоминать свои ощущения Раиса.

Горбачёвы переезжают в Москву — и только там становится понятно, что их стиль жизни отныне полностью меняется. Им выделяют государственную дачу и квартиру, но возможности работать у Раисы больше нет: жены секретарей ЦК и членов политбюро этого никогда не делают. Новых друзей заводить тоже нельзя: все соседи — это коллеги мужа, общение с ними вне работы (тем более семьями) не приветствуется — это может вызвать ненужные подозрения, будто кто-то что-то замышляет. Зато Раиса должна регулярно принимать участие в мероприятиях с остальными кремлевскими женами.

«И на встречах в узком, личном кругу действовали те же правила «политической игры». Бесконечные тосты за здоровье вышестоящих, пересуды о нижестоящих, разговоры о еде». Единственное развлечение — это игра в карты, Раису это раздражает. На одном из мероприятий, где присутствуют несколько семей членов политбюро, включая маленьких внуков, Горбачёва делает замечание играющим детям: «Осторожно, разобьете люстру!»

«Да ничего страшного, — говорит хозяйка дома. — Государственное, казенное. Всё спишут».

«Зубы русоненавистников»

В 1975 году Солженицын впервые летит в Америку. Он выступает в конгрессе: одобряет американскую войну во Вьетнаме и призывает отказаться от поддержки СССР. В марте 1976 года

В апреле 1976 года Солженицын с семьей переезжает в США и покупает имение в штате Вермонт, где природа максимально напоминает среднюю полосу России.

Через два года он едет в Гарвард: его пригласили выступить на ассамблее выпускников. Там он произносит программную речь — обрушивается с критикой на западное капиталистическое общество и существующий в нем культ свободы и прав человека.

Сначала он упрекает Запад в «потере мужества» и в том, что он слишком сильно привык к бытовому комфорту: «Даже биология знает, что привычка к высокоблагополучной жизни не является преимуществом для живого существа». Солженицын, например, обвиняет США в том, что они струсили и не довели до победного конца войну во Вьетнаме.

Он считает, что западная демократия слишком увлеклась правами человека и это вредит ей: «Защита прав личности доведена до той крайности, что уже становится беззащитным само общество от иных личностей, и на Западе приспела пора отстаивать уже не столько права людей, сколько их обязанности… Запад наконец отстоял права человека, и даже с избытком, но совсем поблекло сознание ответственности человека перед Богом и обществом».

Главная проблема, которую видит Солженицын: демократия мешает настоящим лидерам, связывает их по рукам и ногам, зато благоприятствует посредственности. «Государственный деятель, который хочет для своей страны провести крупное созидательное дело, вынужден двигаться осмотрительными, даже робкими шагами, он все время облеплен тысячами поспешливых (и безответственных) критиков, его все время одергивает пресса и парламент. Ему нужно доказать высокую безупречность и оправданность каждого шага. По сути, человек выдающийся, великий, с необычными неожиданными мерами, проявиться вообще не может — ему в самом начале подставят десять подножек. Так под видом демократического ограничения торжествует посредственность».

А еще 59-летнему Солженицыну совсем не нравится западная культура, и он порицает ее почти теми же словами, какими делают это советские партийные работники: «Свобода разрушительная, свобода безответственная получила самые широкие просторы. Общество оказалось слабо защищено от бездн человеческого падения, например от злоупотребления свободой для морального насилия над юношеством, вроде фильмов с порнографией, преступностью или бесовщиной». По его мнению, жителям Советского Союза все это не нужно: «Душа человека, исстрадавшаяся под десятилетиями насилия, тянется к чему-то более высокому, более теплому, более чистому, чем может предложить нам сегодняшнее западное массовое существование, как визитной карточкой предпосылаемое отвратным напором реклам, одурением телевидения и непереносимой музыкой». Следует вывод: прожив пять лет на Западе и изучив его, Солженицын понимает, что ни в коем случае не хотел бы, чтобы Советский Союз после падения коммунизма пошел по западному, демократическому пути.

После выступления в Гарварде Солженицын становится объектом критики всех: и западной прессы, и эмигрантов из СССР, и тех диссидентов, которые остались в стране. И он продолжает отчаянно воевать и с теми и с другими.

В американской прессе его называют православным фашистом. Он в ответ пишет, что угодил меж двух жерновов: с одной стороны коммунистический Советский Союз, а с другой — либеральный Запад. И тот и другой ему одинаково враждебны: «Нельзя стать союзником коммунистов, палачей нашей страны, но и нельзя стать союзником врагов нашей страны».

Своими врагами Солженицын, очевидно, считает и своих недавних читателей-единомышленников, то есть советскую интеллигенцию. Ее он подозревает в преклонении перед Западом и предательстве истинной Руси. Для этих людей, некогда боготворивших его, он изобретает слово «образованщина». Он имеет в виду, что никакие они не интеллектуалы, просто получили какие-то знания и теперь претендуют на некое нравственное превосходство. До явного антисемитизма он пока не доходит, но намекает на то, что эти не понимающие и не любящие Россию интеллигенты, как правило, евреи.

Слова «русофобия», широко используемого в России XXI века, Солженицын ⓘ еще не знает, но активно вводит это понятие: «Зубы русоненавистников уже сейчас рвут русское имя. А что же будет потом, когда в слабости и немощи мы будем вылезать из-под развалин осатанелой большевицкой империи? Ведь нам не дадут и приподняться».

Тоталитаризм и мы

Солженицын совсем не одинок. Как раз в конце 1970-х националистические идеи становятся все более популярны в Советском Союзе.

21 декабря 1977 года в московском Центральном доме литераторов (ЦДЛ) проходит дискуссия «Классика и мы». На первый взгляд это рядовое собрание филологов, которые решили поговорить о русской литературе XIX века. Однако, поскольку реальное обсуждение политики и идеологии под запретом, дискуссия о книгах превращается в грандиозный политический скандал, который во многом определяет дальнейшую идеологическую борьбу в СССР и России.

Одним из первых ярких высказываний становится речь писателя Станислава Куняева. Он выступает, казалось бы, с невинным докладом: анализирует творчество Эдуарда Багрицкого, советского поэта, еврея из Одессы, творившего в 1920-е и 1930-е и прославлявшего революцию и Гражданскую войну. В 1970-е он считается советским классиком. Но в своем выступлении Куняев говорит о том, что Багрицкий — человеконенавистник, своими стихами воспевает убийство и насилие. А всё потому, что он еврей, объясняет Куняев, он ненавидит русских и мстит им за страдания своих предков. Самым ярким доказательством Куняев считает фрагмент из поэмы Багрицкого «Февраль»: в нем еврей-чекист насилует русскую девушку-проститутку. Автор доклада фактически видит в этом символ того, что евреи-большевики изнасиловали Россию.

Аудитория ЦДЛ в шоке. Такого откровенного антисемитизма публично в СССР, как правило, себе не позволяют. Куняев, не проговаривая этого напрямую, выступает одновременно с националистическим и с оппозиционным, антикоммунистическим манифестом. То есть по советскому канону Октябрьская революция священна, Ленин — мессия, его соратники — апостолы, Гражданская война 1918–1922 годов — героическая борьба за создание СССР и счастливое будущее. Но Куняев отвергает всю эту систему ценностей. Для него евреи-революционеры и евреи-чекисты — злодеи, главный символ зла — еврей Троцкий. А Гражданская война — акт изнасилования России и русских.

В этой картине мира объявленный Лениным и осуществленный еврейскими комиссарами красный террор — это фактически геноцид русского народа. А авангард, революционное искусство 1920-х, творчество Кандинского, Малевича, Маяковского, Мейерхольда — это террор против классической русской культуры. И в этом смысле спасителем выступает Сталин. Его Большой террор кажется Куняеву оправданным, потому что это месть за поруганную Россию. Именно Сталин уничтожил тех самых большевиков-революционеров, которые когда-то привели его к власти. Тысячи евреев-комиссаров, в том числе создатель ГУЛАГа Генрих Ягода, были расстреляны в 1937–1938 годах, Троцкий убит в Мексике в 1940-м. Поэт Багрицкий не дожил — умер в 1934 году, а то и он наверняка стал бы жертвой Большого террора.

С Куняевым пытаются спорить поэт Евгений Евтушенко и театральный режиссер Анатолий Эфрос, известный как раз своими современными интерпретациями русской классики. Собравшиеся в зале традиционалисты дружно обвиняют его в том, что он оскверняет святыню. Многие высказывания скорее напоминают религиозные проповеди: это секта поклонников священной мистической русской культуры. Желание «во всем узнавать только свое, все адаптировать, приспосабливать к «своему» — это предательство минувших поколений», заявляет критик Инна Роднянская.

А критик Юрий Селезнёв и вовсе выступает в духе романа «Чего же ты хочешь?» — провозглашает

В воспоминаниях Куняев с гордостью будет рассказывать, что выступления его и единомышленников — это «первый бунт» русских националистов. Причем восстают они не против властей, конечно, а против прозападного культурного истеблишмента. Диссидентов он вовсе не считает гонимой частью общества — наоборот, он констатирует, что диссидентам сочувствуют все знаковые советские знаменитости. Однако Куняев объясняет это очень просто: они по большей части евреи.

Бравируя своим антисемитизмом, Куняев объясняет: «Главная наша забота была не о том, кто из диссидентов еврей, а кто нет… Мы с той же недоверчивостью и отчужденностью относились к диссидентам-неевреям… Русские писатели отстранились от диссидентов и не принимали их лишь потому, что чувствовали: воля и усилия этих незаурядных людей разрушают наше государство и нашу жизнь. Мы были стихийными, интуитивными государственниками… уже тогда осознававшими, какие страшные жертвы понес русский народ за всю историю, и особенно в ХХ веке, строя и защищая свое государство; и… как могли, боролись с вольными и невольными его разрушителями. И не наша вина, что авангард разрушителей состоял в основном из евреев, называвших себя борцами за права человека, социалистами с человеческим лицом, интернационалистами, демократами, либералами… и т. д.».

По словам Куняева, никто из националистов никогда не задумывался об эмиграции и даже возможность печатать свои тексты за границей, как это делал Солженицын, им казалась неприемлемой: «Мы не могли, живя в СССР, позволить себе каприза печататься за границей. Это было чревато вынужденной или добровольной эмиграцией».

При этом он констатирует, что и его единомышленники абсолютно задавлены советской цензурой, у них нет никакой свободы, никакой возможности заниматься творчеством: «Рубцов похоронен, Передреев пьет и разрушается. Немота овладела им. Игорь болен, и не видно просвета в его болезнях. Соколов слишком устал от своей жизни. Неужели мне придется в старости, если доживу до нее, залезть в нору, как последнему волку, и не высовываться до конца дней своих?»

Однако даже в такой ситуации он не винит государство, оно кажется ему не кучкой некомпетентных людей, захвативших власть, а незыблемой святыней, на которую нельзя покушаться. Он может злиться на отдельных чиновников, но никогда на систему в целом. И ненавидит именно тех, кто борется с системой.

В декабре 1978-го и феврале 1979-го Куняев пишет два письма в ЦК КПСС на имя Суслова, требует принять меры против авторов, поучаствовавших в опубликованном за границей — а значит, вне советской цензуры — сборнике «Метрополь». Среди участников этого альманаха есть и разрешенные авторы, и полуподпольные, и подпольные: там и Андрей Вознесенский, и Владимир Высоцкий (который таким рискованным образом борется за право считаться поэтом). В письмах Куняев называет их русофобами-сионистами и требует принять против них меры, как и против некой покровительствующей им еврейской мафии в ЦК КПСС, которая позволяет им ездить за границу. Вывод Куняев делает такой: «Чехословацкие события не должны повториться в нашей стране».

Куняев будет признаваться, что у него есть кураторы в КГБ, которые очень сочувственно относятся к этим идеям. Они предупреждают его, чтобы он был поосторожнее. Подчиненные Суслова тоже весьма толерантны: поэта-антисемита вызывают в ЦК, чтобы пожурить, и отпускают. Не увольняют с работы, а просто отправляют на полгода в отпуск. (Работа у него чиновничья — он один из секретарей Союза писателей Москвы.)

Именно Куняев спустя несколько лет напишет довольно впечатляющие слова, воспевающие тоталитаризм: «Порой и мы, как попугаи, повторяли вслед за профессиональными провокаторами «тоталитаризм!», «тоталитаризм!», не понимая того, что загоняем сами себя в ловушку. Что такое тоталитаризм? Это мобилизация всех сил. Это подчинение личной воли народно-государственной необходимости, это табу на все излишества, варианты, версии, эксперименты в материальной и культурной жизни. Это ограничения права во имя долга. Вообще, вся русская жизнь — это не жизнь права, а жизнь долга».

Повелитель танков

Наверное, живой символ советской тоталитарной мощи — это Дмитрий Устинов. Как раз за год до дискуссии «Классика и мы» умирает министр обороны СССР Андрей Гречко и его место занимает Устинов. Он, что удивительно, вовсе не военный, а секретарь ЦК и многолетний куратор советской военной промышленности. Впрочем, довольно скоро он присваивает себе звание Маршала Советского Союза и всем своим гражданским советникам раздает генеральские погоны.

Его политическая карьера началась за несколько дней до Великой Отечественной войны, когда Сталин назначил 32-летнего Устинова наркомом вооружений. Можно сказать, что ему повезло: все более опытные специалисты были к тому моменту репрессированы, выбирать было не из кого. Возможно, такая же судьба могла бы постичь вскоре и Устинова, но началась война, и его работа стала жизненно необходимой. Интересно, что его предшественника на министерском посту, Бориса Ванникова, Сталин в первые месяцы войны приказал освободить из заключения и назначил заместителем Устинова. Стало очевидно: разбрасываться специалистами больше нельзя.

Во время войны Устинов отвечал за производство оружия. Впрочем, и после войны он сохранил прежний, сталинский стиль руководства. Он гордился тем, что спит лишь по два-три часа в день, а все остальное время работает. Этого же он требовал и от подчиненных. Поскольку Сталин обычно работал по ночам, Устинов навсегда сохранил эту привычку.

Уже в 1960-е во время совещания один из подчиненных осмелился сказать Устинову, что, мол, незачем устанавливать нереальные сроки, «ведь сейчас не война». Устинов выгнал его вон. Для него война продолжалась всегда.

У Устинова были очень плохие отношения с создателем советской космической программы Сергеем Королёвым: куратор ВПК считал затею с отправкой человека в космос ненужной игрой, которая никак не укрепляет обороноспособность родины.

Маршал убежден, что военно-промышленный комплекс (ВПК) — это самое главное, на что надо тратить государственные деньги, и всю жизнь остается его упорным лоббистом. По словам одного из его коллег, главы Москвы Николая Егорычева, «Устинов зациклился на оборонной промышленности. Он внес большой вклад в дело победы над фашизмом, но в то же время, я думаю, он нанес урон нашей экономике, когда с его подачи брежневское руководство не жалело ничего для обороны, даже благосостояния трудящихся».

Став министром, Устинов прикладывает все усилия для перевооружения армии. В этом смысле можно сказать, что именно он, а не глава правительства Косыгин руководит советской

Среди коллег у Устинова очень сложная репутация: все знают, что он умеет хорошо интриговать и пользуется безграничным доверием Брежнева. У него много сомнительных достижений. Например, он много лет руководил лунной гонкой с советской стороны, вкладывая все возможные средства в ракету Н-1, которая должна была доставить советских космонавтов на Луну. Все четыре попытки запустить Н-1 оказались неудачными: она ни разу никуда не улетела. СССР проиграл лунную гонку и в итоге в 1974 году отказался от этой идеи.

Узнав о том, что Великобритания и Франция разрабатывают сверхзвуковой пассажирский самолет «Конкорд», Устинов требует создать такой же. И действительно, первый полет советского сверхзвукового лайнера Ту-144 происходит уже в 1968 году — раньше, чем впервые взлетает «Конкорд». Однако вскоре выясняется, что в Советском Союзе такой самолет не нужен. В стране просто нет богатых людей, которые могли бы регулярно покупать настолько дорогие билеты ради быстрого перелета. Советский сверхзвуковой самолет Ту-144 начинает коммерческие рейсы в 1975 году и уже в 1978-м прекращает их.

Именно Устинов настаивает на производстве космических кораблей «Буран» — аналогов американских шаттлов. Он считает, что многоразовый космический корабль нужен США для того, чтобы нести ядерные заряды и иметь возможность бомбить СССР из космоса.

Он же уверен, что Советский Союз обязан любой ценой произвести такой же. Против отчаянно борется директор советского Института космических исследований Роальд Сагдеев: он говорит, что и риски, и затраты непомерно высоки. «Вы что, считаете, что американцы дураки?!» — отвечает ему маршал Устинов. В итоге «Буран» полетит в космос лишь однажды — уже после смерти Устинова. Но и этот, и другие проекты, естественно, обходятся в десятки миллиардов рублей.

Когда Устинова только назначают министром обороны, на его прежнее место секретаря ЦК, ответственного за ВПК, выдвигают главу партийной организации Свердловска Якова Рябова. Изучив ситуацию в стране, Рябов обнаруживает, что на складах Министерства обороны хранятся огромные запасы танков, выпущенных еще в годы войны. Они занимают огромные территории и обнесены глухими заборами. По сути, это грандиозные кладбища устаревшей техники, однако рядом с каждым таким складом обязательно есть военный городок со всеми коммуникациями и необходимым жильем для офицеров и их семей, казармы для солдат охраны. Рябов задается вопросом: зачем армии нужны такие запасы устаревшего вооружения, которое никогда не пригодится? Оно никому не нужно, ни одна страна в мире не хочет эти танки покупать или даже брать бесплатно. А на содержание этих складов тратятся колоссальные деньги.

Рябов идет к Устинову и предлагает все эти танки утилизировать и переплавить, а военные городки расселить. Министр обороны страшно раздражен: «Слушай, Яков, зачем тебе все это надо? Эти городки живут себе, никому не мешают, и пусть живут».

В декабре 1978 года Рябов готовит предложение сократить расходы на вооружение на восемь миллиардов рублей. Суслов согласен с этим предложением, но Брежнев спрашивает у Устинова. Тот категорически против. В итоге Суслов возвращает записку обратно со словами: «Товарищ Рябов, предложение правильное. Вы над этим продолжайте работать, но рассматривать этот вопрос на политбюро сейчас несвоевременно».

Устинов этого Рябову, конечно, не простит. Его вскоре переведут на другую работу, а нового секретаря ЦК, отвечающего за ВПК, вообще не назначат. Устинов будет сам себя курировать.

«Как у нас нередко бывает, человек, «опьяненный» властью, доверием и поддержкой руководства государства, начинает гипертрофироваться в отрицательном плане, исчезает чувство ответственности, — так будет писать Рябов в воспоминаниях. — Теряется самоконтроль, и человек становится неспособным к объективной оценке своих действий. <…> Д. Ф. [Устинов] никогда не считался с затратами государства на те или другие военно-промышленные программы, даже если их необходимость не была окончательно определена. Он жил и действовал военным временем, не останавливался ни перед чем».

В 1979 году по требованию Устинова советская армия берет на вооружение нейтронные снаряды, потому что такие есть в США. Министр среднего машиностроения Ефим Славский пытается переубедить членов политбюро, объясняя, что нельзя воевать ядерным оружием на своей территории. По его словам, Устинов мыслит временами Гражданской или Отечественной войны, когда «нужно бить в кого попало». Но политбюро, конечно, принимает сторону министра обороны.

В путинские годы Устинов станет иконой. О нем будут вспоминать с благоговением как о человеке, который «выковал ядерный щит родины» и позволил России оставаться супердержавой.

Самая холодная ночь

Накануне нового, 1979 года в Москве ударяют такие морозы, что в нескольких районах города из-за аварий оборудования котельные не справляются с подачей тепла. На улице минус сорок, и во многих домах температура приближается к нулю.

В своей квартире мерзнет самая знаменитая пара Советского Союза — поэт Владимир Высоцкий и его жена, французская актриса Марина Влади. Они ходят по дому в зимних куртках, шапках и сапогах на меху.

Вечером 30 декабря Марина слышит за окном страшные крики. Владимир выходит на лестничную площадку — и тут же возвращается: во дворе бунт, надо срочно бежать туда — смотреть, что происходит.

На улице пылает грандиозный костер. Жители окрестных домов ломают забор соседней стройки и бросают доски в огонь. Все страшно возбуждены: «Так больше невозможно! Изверги! Позор! Всё спалим!» — это настоящее восстание горожан, возмущенных тем, что власти не торопятся чинить систему отопления, а значит, Новый год, главный для всех советских граждан праздник, будет безнадежно испорчен.

Высоцкий и Влади потрясены тем, что такое вообще возможно — что их соседи способны на такие страсти. Правда, вскоре приезжает милиция, и толпа быстро рассеивается. Поэт и актриса остаются во дворе одни — и теперь только им милиционеры угрожающе кричат в мегафон: «Немедленно освободите площадку!»

Они возвращаются домой — за ночь подачу тепла восстанавливают. Ночное восстание было ненапрасным.

В начале января Высоцкий тоже начинает свой бунт. Даже не так. Он отваживается сделать то, что ни одному другому советскому гражданину и в голову бы не пришло. Он пробирается из СССР в Америку, чтобы выступить там с тайными концертами.

Они с Мариной придумали идеальный план, чтобы никто заранее не догадался о готовящемся преступлении. Сначала Владимир прилетает во Францию, ведь Влади — французская гражданка, ее основной дом — в Париже, а у Высоцкого — многократная виза в эту страну. Только после этого в американских русскоязычных газетах появляются анонсы предстоящих концертов Высоцкого. В этот момент Владимир и Марина едут в Западный Берлин, где Высоцкий проводит концерт. Высоцкий специально не стал запрашивать американскую визу в Москве, чтобы власти не узнали, что он собирается в США. Он получает визу в Западной Германии. И уже оттуда пара летит в Нью-Йорк.

Побег в Америку

Январь 1979-го, в советском посольстве в США страшный скандал. Дипломаты из газет узнали о предстоящих концертах Высоцкого, а власти СССР не давали разрешения на эти гастроли.

Посол СССР в США Анатолий Добрынин звонит из Вашингтона в консульство в Нью-Йорке и распоряжается немедленно найти Высоцкого — тот явно планирует «осложнить советско-американские отношения». В переводе с тогдашнего дипломатического языка это означает, что поэт решил сбежать из Советского Союза и остаться в Америке и этому надо любой ценой помешать.

Вообще-то у посла есть проблемы и пострашнее: в конце января в Вашингтон должен прилететь новый китайский лидер Дэн Сяопин. Уже объявлено, что США наконец признают Китайскую Народную Республику и установят с ней дипломатические отношения. Отныне именно Советский Союз, а не Америка — главный враг Китая. Дэн Сяопин заявляет, что скоро русские и китайцы начнут воевать и это может перерасти в третью мировую. Так что он хочет заручиться поддержкой американцев.

Но советские дипломаты пока не готовятся к третьей мировой. Они в страхе гадают, что будет, если поэт Высоцкий убежит в Америку, как это пять лет назад сделал артист балета Михаил Барышников. Им известно, что Высоцкий и Барышников дружат, они не раз встречались во время предыдущих поездок поэта во Францию и США. Значит, заговор налицо.

17 января Высоцкий дает первый концерт в Нью-Йорке — в Бруклин-колледже, следом второй — в Квинс-колледже. Именно на это выступление прорываются советские дипломаты во главе с генконсулом Иваном Кузнецовым. «Володя, как ты здесь оказался?» — спрашивает он. Высоцкий, не моргнув глазом, врет, что это вовсе никакие не гастроли, а просто встречи с будущими филологами, которые изучают русский язык (на самом деле зал, конечно, забит советскими эмигрантами, а вовсе не американскими студентами).

Еще певец убеждает дипломата, что беспокоиться не о чем, он обязательно вернется в СССР. Консул успокаивается, докладывает начальству, что все в порядке и что если у кого и будут проблемы, то у самого Высоцкого — когда он прилетит в Москву.

Высоцкий не ограничивается двумя нью-йоркскими концертами. Он проводит еще восемь выступлений: в Нью-Джерси, Бостоне, Филадельфии, Детройте, Чикаго и Лос-Анджелесе. Работает на износ: в свой день рождения, 25 января, он поет в двух городах.

За тур он получает 34 тысячи долларов. Позже он скажет другу, что это больше, чем он заработал за всю предыдущую жизнь. Высоцкий, конечно, преувеличивает. У него и до этого были неплохие доходы и есть даже собственный мерседес серо-голубого цвета, невиданная роскошь в СССР. Как гласит популярный миф, во всем Союзе есть лишь три мерседеса: у генсека Леонида Брежнева, у чемпиона мира по шахматам Анатолия Карпова и у поэта Владимира Высоцкого. На гонорары от американского турне Высоцкий и Влади покупают в Германии второй мерседес — коричневый. И едут на нем в Москву.

27 января он дома, и его немедленно вызывают отчитываться перед КГБ. Встреча с «кураторами» проходит в гостинице «Белград» напротив здания советского МИДа. Чекисты кричат на Высоцкого: как он смел без разрешения отправиться на гастроли в Америку? Высоцкий невозмутимо отвечает, что оказался там внезапно для себя: он сопровождал жену, поехавшую в Нью-Йорк подлечить травму, полученную на съемках. Ну а там — чисто случайно — студенты попросили провести несколько встреч.

Чекисты переводят разговор на тему денег — Высоцкий уверяет, что никаких гонораров за выступления не получал, и задает встречный вопрос: «А вы знаете, сколько стоит лечение в Америке?» Он так нагло и уверенно себя ведет, что кагэбэшники приходят к выводу: его гастроли все же были согласованы — на самом верху. Может быть, даже Брежневым? Ведь, по слухам, дочь генсека Галина любит песни Высоцкого и он не раз выступал у нее дома. И его отпускают.

Поэт снова обманул систему. Но он все чаще думает о том, зачем ему так унижаться, почему он не может легально гастролировать, публиковать свои стихи и песни. Он все чаще возвращается к мысли, что хочет навсегда уехать в США. Его друг писатель Василий Аксёнов вспомнит потом, что Высоцкий и Влади приезжали к нему на дачу советоваться: Володя жалуется, что не может больше оставаться в СССР, он тут задыхается. Хочет переехать в Нью-Йорк и открыть там артистический клуб. Аксёнов отговаривает: это будет равносильно тому, как если бы первый космонавт Юрий Гагарин решил убежать из Союза и переехать на Запад.

12 февраля в Театре на Таганке в Москве премьера — «Преступление и наказание» по роману Федора Достоевского. Высоцкий играет очень странную роль — Свидригайлова, героя, который все время говорит о своем намерении уехать в Америку. Правда, что значит Америка для Достоевского и его героя?

«Я, брат, еду в чужие краи. <…> В Америку. <…> Коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку», — говорит Свидригайлов, перед тем как застрелиться.

«Этот человек уже оттуда, потусторонний такой господин, — размышляет о нем Высоцкий. — И даже у самого Достоевского написано в дневниках, что он должен выглядеть как привидение с того света, тем более что он все время ведет разговоры о привидениях. Так что я знаю, как там, на том свете, в потустороннем мире, что там происходит. Поэтому у меня сейчас очень сильное потустороннее настроение».

Конец света начинается

В то время как Высоцкий и Влади наблюдают стихийное восстание в московском спальном районе, куда более значительные события разворачиваются в Иране.

С января 1978 года там проходят антиправительственные демонстрации. С каждым разом они собирают все больше участников. К декабрю на улицы выходят от шести до девяти миллионов человек — это почти десять процентов населения. Западные журналисты констатируют, что это небывалый размах. Прежние революции, например Великая французская 1789 года или Октябрьская революция 1917 года, были произведены усилиями примерно одного процента населения. Так что протесты в Иране называют самыми массовыми в мировой истории.

Все началось с того, что в январе власти расстреляли студенческую демонстрацию в священном городе Кум. Через 40 дней, по окончании траура, на новую акцию вышли родители. Так повторялось каждые 40 дней — и с новыми расстрелами количество протестующих не сокращалось, а росло.

Одним из ключевых моментов стал поджог кинотеатра «Рекс» в городе Абадан на юго-западе Ирана в августе 1978-го. Несколько активистов оппозиции убегали от тайной полиции и спрятались в кинозале. Полицейские решили выкурить беглецов и подожгли дверь — в итоге в огне погибли от 377 до 470 зрителей кинотеатра. А возмущение бессмысленной жестокостью властей резко возросло.

Оппозицию возглавляет исламский проповедник из города Кум — аятолла Рухолла Хомейни. Он призывает свергнуть коррумпированную разложившуюся монархию во главе с шахом Мохаммедом Резой Пехлеви и создать справедливое государство, основанное на исламском праве. Его высылают из страны, но оказывается, что, находясь в иракском Неджефе, а затем в Париже, он еще эффективнее руководит протестами: он записывает проповеди, которые распространяются по всему Ирану на аудиокассетах. Так на помощь борцам с режимом приходит технологическая революция.

Хомейни становится героем для западных СМИ: о нем пишут как о загадочном «мистике с Востока», «иранском Ганди», который мечтает покончить с диктатурой и установить в своей стране подлинную демократию. Хомейни симпатизируют даже американские власти. Посол США в Тегеране Уильям Салливан в ноябре 1978 года докладывает президенту Джимми Картеру, что спасти иранского шаха уже невозможно — надо

Накануне нового, 1979 года Мохаммед Реза Пехлеви соглашается уехать из страны, назначив новое правительство из числа оппозиционеров-либералов. 16 января он улетает — и президент США Картер отказывается предоставить ему убежище в США.

Новое правительство надеется, что кризис разрешен: оно приглашает аятоллу Хомейни вернуться в Иран и даже объявляет, что в городе Кум будет создано что-то вроде исламского Ватикана, государства в государстве под управлением аятоллы.

1 февраля Хомейни прилетает в Тегеран из Парижа. В самолете журналист спрашивает его, что он чувствует, возвращаясь на родину из изгнания, тот отвечает: «Ничего». Хомейни встречают несколько миллионов человек, они скандируют его имя. Толпа настолько велика, что за ним в аэропорт даже не может проехать машина и Хомейни приходится вывозить на вертолете.

Он приезжает на кладбище, где похоронены жертвы шахских репрессий, и произносит там речь: он отказывается поддерживать временное правительство и обещает «выбить зубы» действующей власти. Потом он назначает собственное правительство и приказывает всем мусульманам Ирана повиноваться только ему. Двоевластие в стране продолжается всего десять дней. К 11 февраля 1979 года армия и все остальные государственные институты переходят на сторону духовенства.

Если читать дневники советских или американских граждан начала 1979 года, становится заметно, что есть одна неожиданная тема, которая волнует удивительное количество людей, — приближающийся конец света. Иранская революция приводит к резкому росту цен на нефть. В США — дефицит бензина, на заправках огромные очереди. По всему миру войны и революции следуют одна за другой, и все чаще звучат разговоры про третью мировую. Новости такие страшные, что обывателям по всей планете это кажется верным признаком грядущего апокалипсиса.

Весь мир следит за тем, как восторженные толпы встречают Хомейни в Тегеране, а своеобразная рифма к этому — визит нового папы римского Иоанна Павла II в Мексику. Его избрали на святой престол всего несколько месяцев назад, в октябре 1978-го. 59-летний поляк Кароль Войтыла становится папой-рок-звездой, в Мехико он служит мессу на стадионе. Религия во всем мире на подъеме, будь то ислам или христианство.

Вьетнамские войска вступают в столицу Камбоджи (тогда она называется Кампучия) Пномпень и свергают режим Пол Пота — один из самых бесчеловечных в ХХ веке. По разным оценкам, от 800 тысяч до полутора миллионов человек погибли за время диктатуры красных кхмеров. Вторжение Вьетнама не согласовано с СССР, хотя в стране и работают советские военные советники. Но оно вызывает негодование у Китая.

Лидер КНР Дэн Сяопин приезжает в Америку как раз после отъезда оттуда Высоцкого, 29 января 1979 года. Во время первой же встречи с президентом Джимми Картером он говорит, что для Китая Вьетнам — это как для США Куба. И призывает американцев действовать единым фронтом против «советского гегемонизма».

Еще Дэн Сяопин предупреждает, что планирует войну против Вьетнама, чтобы «преподать ему урок». Он допускает, что в ответ СССР нападет на Китай. И говорит, что не боится войны с СССР, потому что у Китая тоже есть ядерное оружие.

Президент Картер в ответ молчит. Ему скоро предстоит встреча с советским лидером Брежневым, и он не готов пока поддерживать Дэн Сяопина в его намерении воевать против СССР. Но конечно, он выступает за максимальное сотрудничество с Китаем. Посольство Тайваня в Вашингтоне закрывается, вместо него открывается посольство КНР.

Но самое важное то, что как раз в это время Дэн Сяопин запускает медленную экономическую реформу: сначала он проведет деколлективизацию сельского хозяйства, потом разрешит частное предпринимательство в городах. Наконец, объявит политику открытых дверей и пустит в страну западные инвестиции. Он не отказывается от коммунизма, но говорит, что «цель социализма в том, чтобы сделать зажиточным весь народ». Другая его знаменитая фраза: «Неважно, какого цвета кошка, черная или белая, главное, чтобы она ловила мышей». Советское правительство к этому моменту уже не задумывается о том, как ловить мышей. Премьер Алексей Косыгин, возглавляющий советское правительство почти 15 лет, так и не смог осуществить задуманных реформ. К 1979 году он уже тяжело болен и нетрудоспособен.

17 февраля 1979-го Китай нападает на Вьетнам. Советские граждане верят, что это может спровоцировать третью мировую. В магазинах немедленно пропадают спички, соль, масло и крупы.

А Высоцкий пишет новую юмористическую песню — «Лекцию о международном положении». Ее лирический герой, советский заключенный, радуется тому, что папу избрали «из наших, из поляков, из славян», но переживает, что «место шаха проворонили» — вместо аятоллы Хомейни революцию в Иране мог бы возглавить выходец из Советской Туркмении. Это, конечно, ирония — автор издевается над советскими «диванными аналитиками» и над желанием СССР контролировать весь мир.

А еще в русском языке в 1979 году появляется новое слово — «хомейнизм». Его особенно часто используют русские эмигранты, потому что они обзывают Александра Солженицына «русским Хомейни». Нобелевский лауреат, который живет в американском штате Вермонт, тоже ратует за путь религиозного возрождения России, критикуя Запад и его систему ценностей. Сам Солженицын такие сравнения гневно отвергает — впрочем, он, конечно, ощущает себя равновеликим противником всего советского строя, считает, что то и дело наносит СССР сокрушительные удары.

В то же время своим истинным лидером Солженицына признают многие православные, которые живут в СССР. Те из них, кто пытается бороться с режимом, периодически выступают с открытыми письмами, и их они адресуют, как правило, двум моральным авторитетам на Западе: собственно, Солженицыну и папе римскому Иоанну Павлу II.

Что же происходит с церковью в Советском Союзе? Почему религиозная революция в СССР невозможна?

Сталинские патриархи

В ночь на 5 сентября 1943 года в Кремль привезли трех иерархов Русской православной церкви: митрополита Московского Сергия (Страгородского), митрополита Ленинградского Алексия (Симанского) и митрополита Киевского и Галицкого Николая (Ярушевича). Их доставили для встречи со Сталиным.

Это было важнейшее событие в истории русской церкви ХХ века. В 1920-е и 1930-е церковь считалась врагом государства, священников и монахов массово сажали и расстреливали. Существует миф, что митрополиты, которых привезли к Сталину, были тремя последними уцелевшими. Это преувеличение, но небольшое. На самом деле в живых на тот момент оставалось четверо.

Советский Союз с самого начала был атеистическим государством. Большевики сделали борьбу с церковью одним из приоритетов сразу после революции 1917 года. Карл Маркс учил, что духовенство занимается лишь одурманиванием населения. «Религия есть опиум народа» — так считал он. Однако максимально бесчеловечные репрессии против церкви развернулись уже после его смерти, при Сталине, который сам в юности и учился в семинарии, и собирался стать священником.

Уже через три дня Сергия срочно избрали патриархом, ему позволили вернуться из эвакуации в Москву, а также предоставили ему резиденцию — здание бывшего посольства Германии в Чистом переулке, неподалеку от снесенного в 1934 году храма Христа Спасителя.

На встрече в Кремле в сентябре 1943 года, помимо Иосифа Сталина, присутствовал глава МИД Вячеслав Молотов, поскольку основной целью церкви все же была внешняя пропаганда. Кроме того, в Кремль прибыл полковник госбезопасности Георгий Карпов, человек, знакомый с делами церкви не понаслышке. Он в 1930-е занимался арестами, допросами, пытками и расстрелами — в том числе и духовенства. Теперь именно этому человеку, лично убившему немало священников, поручили курировать церковь со стороны государства. Он возглавил создаваемый Совет по делам РПЦ.

Вообще-то церковь в России потеряла свою независимость в начале XVIII века, когда Петр I ликвидировал пост патриарха. После этого 200 лет управление ею было в руках специального ведомства в составе правительства — Святейшего синода. Но Сталин пошел дальше: назначив полковника Карпова куратором церкви, он передал ее в подчинение госбезопасности.

Патриарх Сергий умер уже в 1944 году, меньше чем через год после встречи со Сталиным. Его место занял другой участник той встречи — митрополит Ленинградский Алексий, ставший патриархом Алексием I. И он, и его предшественник — две очень символичные фигуры. Оба иерарха были хорошо известны еще до революции 1917 года. Сергий Страгородский, к примеру, был ведущим собраний религиозно-философского общества, созданного Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, а впоследствии запрещенного Синодом. А Алексий Симанский был одним из видных членов Союза русского народа — радикальной националистической организации, всецело поддерживавшей власть (ее еще называют первой фашистской партией в мире). Именно этот человек, бывший черносотенец, становится сталинским патриархом Алексием I.

Призрак Российской империи

2 июля 1979 года кинорежиссер Лариса Шепитько встает очень рано: ей нужно отправиться в пять утра на выбор натуры. Накануне у кого-то из ее съемочной группы был день рождения, праздновали допоздна, и Ларису уговаривали перенести утренний выезд на попозже. Но она была непреклонна: решено, что в пять утра, значит, в пять утра.

Шепитько всего 41 год, но она один из самых известных режиссеров в СССР, лауреат кинофестивалей в Берлине и Венеции. У нее очень твердый характер, и она фанатично любит работу. Никто не решается с ней спорить.

В машину вместе с Шепитько садятся шесть человек: шофер и еще четверо на заднем сиденье — оператор, художник и два ассистента. По дороге водитель засыпает. На полной скорости «Волга» врезается в грузовик с кирпичами. Все шестеро погибают.

На похоронах киношники шепчутся: ну куда было торопиться, любой другой режиссер назначил бы выезд хотя бы на семь… А муж Ларисы, кинорежиссер Элем Климов, винит себя. Незадолго до трагедии он закончил снимать фильм «Агония» — про Григория Распутина и последние дни царской России. «Это мне старец мстит. Не надо было его трогать», — шепчет он во время похорон.

«Агония» Элема Климова — очень скандальная картина. Вообще-то снять современный фильм об Октябрьской революции советские власти хотели еще в 1960-е. В 1971 году в Голливуде вышел блокбастер «Николай и Александра». Поэтому начальство в Москве постановило, что надо выпустить «контрпропагандистский» фильм в ответ. Поручили Элему Климову. Фильм должен был выйти к 60-летию Октябрьской революции, но его не выпустили в прокат ни в 1977-м, ни в 1979-м. В Советском Союзе это называется «положили на полку», то есть цензура решила не показывать уже готовую картину. Знакомые Климова убеждали его, что это, мол, месть Распутина: в наказание за то, что потревожили его дух, мистический старец портит жизнь режиссеру.

Чиновники усмотрели в фильме что-то, что может смутить советских граждан. Очевидно, потому, что это очень нетипичный взгляд на историю. В советской традиции все вертится вокруг Ленина, а в фильме «Агония» вождя революции вообще нет.

Тема революции имеет особое значение для советских художников. Они обращаются с ней осторожно — уж слишком велик риск навлечь гнев партийного начальства. Но наиболее смелые все же рискуют. Вот, например, в Театре на Таганке, самой прогрессивной сцене в Москве, еще в 1965 году поставили спектакль «10 дней, которые потрясли мир», якобы вдохновленный книгой американского журналиста Джона Рида. Режиссер Юрий Любимов определяет жанр как «народное представление в двух частях с пантомимой, цирком, буффонадой и стрельбой». В его прочтении революция 1917 года выглядит как нечто веселое и светлое, время, когда торжествовала справедливость и народ был счастлив, а, соответственно, современные ему советские власти мало чем отличаются от высмеиваемого Временного правительства. Главу Временного правительства Александра Керенского играет самый известный актер «Таганки» — Владимир Высоцкий.

Поразительно, что в тот момент, когда выходит спектакль, этот человек, главный враг Октябрьской революции и антагонист Ленина, последний руководитель несостоявшейся российской демократической республики Александр Керенский, еще жив. Он обитает в Нью-Йорке и даже мечтает съездить в Советский Союз. В 1968 году он обращается с официальным письмом к советскому правительству с просьбой позволить ему посетить родину. И политбюро поначалу даже не против, но потом случается Пражская весна, и партийные чиновники решают, что сейчас не до Керенского.

Керенский умирает 11 июня 1970 года на Манхэттене, в больнице Mount Sinai Morningside. Его театральное альтер эго, Владимир Высоцкий, конечно, не знает о смерти своего героя. В СССР бывший глава Временного правительства считается человеком совсем из другого века.

Александра Керенского пережил другой свидетель и участник революции — монархист и националист Василий Шульгин. Именно он (вместе с еще одним представителем Госдумы Александром Гучковым) в феврале 1917 года пришел к императору Николаю II и добился, чтобы тот отрекся от престола. Впрочем, Шульгин думал, что таким образом он спасает монархию и самого царя от гибели.

После октября 1917-го Шульгин оказался в эмиграции, но довольно скоро изменил свое мнение о большевиках. Он радовался тому, что коммунисты «1) восстанавливают военное могущество России; 2) восстанавливают границы Российской державы… 3) подготовляют пришествие самодержца всероссийского…» — это он пишет сам в 1920 году. В большевизме и монархизме Шульгин видел много схожих черт — например,

Во время Второй мировой войны Шульгин жил в Югославии, где и был арестован после прихода туда Красной армии в 1944 году. В 1947 году его приговорили к 25 годам за антисоветскую деятельность. И это ему еще повезло: дело в том, что как раз в 1947 году в СССР на короткий срок была отменена смертная казнь (ее вернули уже в 1950 году).

С началом оттепели, в 1956 году, он досрочно освобожден, а на заре 1960-х о нем даже сняли документальный фильм «Перед судом истории». Картина рассказывает, что даже бывший монархист признаёт победу коммунизма. В финале, обращаясь «ко всем русским людям», Шульгин говорит: »…то, что вы, коммунисты, делаете сейчас для России, не только полезно, но и необходимо. И это должны понять все русские люди… и те, кто отрезаны от России, и даже те, что родились вдали от Родины». Главный герой фильма отсидел 12 лет в ГУЛАГе и потом в разных домах инвалидов, и только в 1960 году получил однокомнатную квартиру во Владимире. Но об этом фильм умалчивает — в начале картины Шульгин сходит с трапа самолета, будто бы прилетел из-за границы.

После выхода картины в жизни Шульгина ничего не меняется. Но к нему начинают приезжать московские знаменитости. В 1972 году у него гостит Солженицын, а позже — Ростропович.

Солженицын и Шульгин проводят больше десяти часов вместе. Писатель, конечно, расспрашивает монархиста о Февральской революции, потому что с молодых лет его главной мечтой было написать настоящую книгу про революцию 1917 года. Солженицын идеализирует царскую Россию — он даже 94-летнему старику Шульгину, бывшему узнику ГУЛАГа, не может простить его роли в отречении царя.

Свою книгу о революции, «Красное колесо», Солженицын начнет публиковать уже в эмиграции. И в ней, и в его титаническом труде о советских лагерях «Архипелаг ГУЛАГ» одна и та же мысль: большевистский режим был преступным с самого начала, Ленин — убийца и тиран, это он создал машину государственного террора, которая заработала в полную силу при Сталине. Многих советских граждан в конце 1970-х эта мысль шокирует. Они готовы еще допустить, что Сталин совершал некоторые ошибки и что случались перегибы, не зря ведь партия борется с «культом личности». Но поверить в то, что вся система в основе своей порочна и преступна, что Советское государство было создано кучкой террористов, слишком страшно.

Православная революция

В 1978 году священник из Подмосковья Дмитрий Дудко выступает с вызывающей политической инициативой: он начинает прославлять новомучеников, ставших жертвами советской власти, в том числе и императора Николая II, которого в 1918-м расстреляли большевики. Это совершенно неслыханно — звучит, например, как звучал бы призыв поклоняться дьяволу в христианском обществе. Ведь в основе советского миропонимания лежит неприятие «царизма» — так в СССР называют государственное устройство дореволюционной России. А священник Дудко пытается этот самый царизм прославлять.

Отец Дмитрий, очевидно, находится под влиянием Солженицына. Как раз в конце 1970-х писатель начинает печатать на Западе «Красное колесо», в СССР книга распространяется в самиздате и, конечно, хорошо известна священнику. И именно с солженицынской, антисоветской точки зрения император Николай II — святой мученик.

11 ноября 1978 года милиция врывается в квартиру Дудко, выломав дверь. Одного из прихожан вытаскивают на улицу, избивают и сажают на десять суток. Священник пишет письма с жалобами в милицейский участок, в политбюро и патриарху Пимену. В поддержку Дудко выступает и единственная в СССР христианская правозащитная организация — Христианский комитет защиты прав верующих, который возглавляет бывший священник Глеб Якунин.

Якунин — один из немногочисленных церковных диссидентов в СССР. Еще в 1966 году он был запрещен в служении, но продолжил заниматься правозащитной деятельностью. Он периодически отправляет свои статьи о проблемах советских верующих в западные газеты. В советских СМИ его тексты называют «пасквилями на советскую действительность», а его самого обвиняют в работе на «западных кураторов».

Многие верующие — как в СССР, так и за границей — напуганы обысками у Дудко, но Якунин, наоборот, в начале 1979 года присоединяется к его требованию признать Николая II святым. А еще он пишет письмо патриарху Пимену, протестуя против высокопарного поздравления, которое глава церкви отправил Брежневу. Он обвиняет патриарха в «возрождении культа личности».

Однако настоящий скандал случается осенью: Якунин находит и передает на Запад несколько внутренних документов РПЦ — например, свидетельства того, как патриарх Пимен, митрополит (и будущий патриарх) Алексий и другие иерархи отчитываются перед сотрудниками КГБ и доносят друг на друга. Один из таких документов публикуют на Западе.

1 ноября 1979 года Якунина арестовывают, при обыске у него находят его же старую статью «Московская патриархия и культ личности Сталина», которая распространялась в самиздате. Следом арестовывают других православных активистов.

15 января 1980 года 12 сотрудников КГБ приходят в церковь и московскую квартиру к Дмитрию Дудко. Его арестовывают и отправляют в Лефортовскую тюрьму. Во время обыска изымают всю религиозную литературу, включая Евангелие. Напуганная работница храма пытается уничтожить самиздатовскую литературу — весь день жжет все возможные улики на церковном кладбище. Листки сырые и не горят.

Пристройку храма, в которой жил Дудко, КГБ решает снести — там пытаются найти доказательства его подпольной работы. Однако обнаруживают только запас картошки на зиму.

Через полгода после ареста отец Дмитрий не выдержит допросов и согласится покаяться. В газете «Известия» выйдет его статья «Запад ищет сенсаций». В ней он напомнит, что «всякая власть от Бога, противящийся власти — противится божьему установлению». Священник отречется от своих прежних «клеветнических книг и статей», запретит их дальнейшую публикацию. А еще обвинит зарубежных церковных деятелей в том, что это они его подкупали, чтобы совратить с пути истинного: «Я и раньше не был поклонником заграницы, и сейчас убежден, что иностранцы, вмешиваясь в наши внутренние дела, кроме вреда, нам ничего не приносят». Почти все прежние знакомые перестанут с ним общаться ⓘ.

Солженицын, который живет в США, в штате Вермонт, но продолжает следить за событиями в СССР, прерывает работу над своей очередной книгой (а это вообще-то не в его правилах), чтобы заступиться за священников. Он пишет сразу две статьи о репрессиях против церкви в Советском Союзе: в журналы Time и Foreign Affairs. Отчасти его подстегивает и то, что советские диссиденты все чаще сравнивают его с Хомейни — Солженицына это очень раздражает.

Впрочем, популярность Хомейни в Иране и Солженицына в СССР в 1979 году все же несопоставимы. Тайная сила аятоллы в том, что вся страна слушает его проповеди на аудиокассетах. Произведения Солженицына, в первую очередь «Архипелаг ГУЛАГ», тоже распространяют подпольно, через самиздат — в виде рукописных книг. Но он вовсе не кумир молодежи, в записи его не слушают. Эту нишу в Советском Союзе занимает другой гонимый талант — Владимир Высоцкий.

Атака кролика

В апреле 1979 года президент США Джимми Картер ловит рыбу недалеко от своего родного дома, в городке Плейнс, штат Джорджия. Вдруг к его лодке подплывает болотный кролик — скорее всего, его

Джимми Картер — простой американец. Скромный, глубоко верующий. Он полная противоположность своим предшественникам, республиканцам Никсону и Форду. В 1977 году он даже приглашает на свою инаугурацию в прошлом ярых противников американской политики: музыканта Джона Леннона и боксера Мухаммеда Али.

Картер стремится к миру во всем мире и прилагает много усилий для этого. В 1978 году он уговаривает вечных врагов — Израиль и Египет — подписать мирный договор. Премьер Израиля Менахем Бегин и президент Египта Анвар Садат получают за это Нобелевскую премию мира.

Другое достижение Картера — налаживание отношений с Китаем. Но амбиции президента простираются дальше: он хочет положить начало новой внешней политике США, основанной на морали и ценностях. Картер не собирается больше поддерживать диктаторов, лояльных Америке. Он не помог иранскому шаху удержаться у власти. Он равнодушно смотрит на то, как лишаются постов проамериканские правители в Латинской Америке и Африке, потому что он считает аморальным вмешиваться во внутренние дела других стран.

Франклину Рузвельту приписывают фразу «Сомоса сукин сын, но он наш сукин сын», сказанную про диктатора Никарагуа Анастасио Сомосу. Он и его семья управляли страной больше полувека. Но именно Картер откажется считать очередного представителя семьи Сомоса «своим сукиным сыном». В июле 1979 года в Никарагуа победит революция, Анастасио Сомоса Дебайле покинет страну, прихватив с собой государственную казну, и направится в Майами, но США откажут ему в политическом убежище, и ему придется убегать дальше.

18 июня 1979 года президент США Джимми Картер прибывает в Вену. Ему предстоит встреча с советским лидером Леонидом Брежневым. Они должны подписать договор об ограничении стратегических вооружений ОСВ-2: СССР и США планируют ограничить число стратегических носителей ядерного оружия и отказаться от размещения ядерного оружия в космосе.

Вообще-то эти переговоры должны были состояться в Америке, но Брежнев уже так стар и так болен, что врачи запрещают ему летать. Поэтому Картер соглашается встретить его на полпути, в центре Европы, а Брежнев туда приедет на поезде.

«Бог нам не простит, если мы потерпим неудачу», — говорит Брежнев во время первой встречи. Религиозный Картер впечатлен услышать такое от коммуниста-атеиста.

Потом два лидера вместе отправляются в венскую оперу (Брежнев устал, сидит до антракта и уходит). Потом во дворце Хофбурга, в том зале, где когда-то был установлен мир в Европе после разгрома армии Наполеона, Брежнев и Картер подписывают договор.

Престарелые советские чиновники — министр обороны Дмитрий Устинов и министр иностранных дел Андрей Громыко — наблюдают за подписанием со стороны.

— Как думаешь, расцелуются или нет? — спрашивает Громыко, знающий привычку генсека.

— Нет, — отвечает Устинов, — незачем целоваться.

— Не уверен, — сомневается Громыко. — Хотя согласен, необязательно.

Однако Брежнев и Картер действительно, подписав бумаги, дважды целуют друг друга в щеки. Куда более сдержанно, чем обычно это происходит у Брежнева с лидерами стран Восточной Европы, но американские журналисты все равно потрясены.

Домой Картер возвращается в крайне философском настроении. Он видит, что, несмотря на все его усилия, что-то явно идет не так. В июле он планирует выступить с обращением к нации по поводу энергетического кризиса: очереди на бензоколонках продолжают расти. Но потом ему кажется, что проблема глубже. И он решает посоветоваться с народом — проводит серию встреч в загородной резиденции Кэмп-Дэвид с людьми, представляющими разные социальные и возрастные группы. Результатом становится его обращение 18 июля. Он произносит «Речь о кризисе уверенности» — так ее называет сам Картер.

Это одно из самых странных выступлений американских президентов. Сначала Картер рассказывает, за что его критиковали простые американцы, с которыми он общался: «Господин президент, мы столкнулись с моральным и духовным кризисом».

Кризис Картер описывает так: американцы превратились в общество потребления, «материальные блага не могут заполнить пустоту жизней, у которых больше нет цели», «растет неуважение в отношении правительства, церквей, школ, средств массовой информации и других институтов», «впервые в истории нашей страны большинство людей считают, что следующие пять лет будут хуже, чем предыдущие пять». Он призывает отказаться от «ошибочной идеи свободы как права захватывать что-то для себя за счет благополучия других», прекратить «поклонение потреблению» и вернуться к истинным американским ценностям.

Эта пастырская речь в целом нравится избирателям, рейтинг Картера вырастает с 26 до 37 процентов. Вдохновленный президент собирает членов правительства в Белом доме, сообщает им, что отныне он собирается вести совершенно иной образ жизни, и читает им проповедь. В ответ кто-то из министров спрашивает: может, правительству лучше подать в отставку, чтобы Картер мог избавиться от тех членов кабинета, кем он недоволен, и назначить новых в соответствии со своими изменившимися моральными установками? Так и происходит.

Но отставка правительства имеет обратный эффект. Газеты все чаще пишут, что администрация Картера — это хаос, а он сам не знает, что хочет. Никакого плана действий по выходу из энергетического кризиса президент не предъявляет — равно как из «духовного и морального».

В августе пресс-секретарь Картера Джоди Пауэлл выпивает в баре с приятелем-журналистом и упоминает в разговоре о случае на рыбалке: бешеный кролик пытался забраться в лодку президента, тот отогнал его веслом. 29 августа новость об этом передает агентство AP, следом The Washington Post выходит с первополосным материалом: «Кролик атакует президента». После этого СМИ несколько недель потешаются над «кроликом-убийцей», который напал на Джимми Картера.

Президент-проповедник, который только что разрешил ближневосточный конфликт, помирился с Китаем и СССР, становится посмешищем, про него пишут, что он слабый и беспомощный, что он не в состоянии справиться с проблемами Америки. Через десять лет точно так же советская пресса будет описывать своего президента-идеалиста — Михаила Горбачёва.

Укол в сердце

«Dear Warren. Excuse me my English, because I never speak in English. This first much I speak, — Владимир Высоцкий заметно волнуется перед камерой, но все равно пытается говорить на ломаном английском. — I will not speak English. I will speak Russian. Because you know, you understand Russian».

Это май 1979 года. Высоцкий знает, что американский режиссер и актер Уоррен Битти планирует снимать фильм про русскую революцию 1917 года, экранизацию книги Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир». Он очень хочет добиться роли в этой ленте, поэтому записывает видеописьмо для Битти.

Он читает перед камерой несколько стихотворений и поет две песни.

Даже такому популярному человеку, как Высоцкий, в СССР почти невозможно найти камеру, чтобы записать пробы. Его администратор с трудом договорился, чтобы Высоцкого пустили в студенческую телестудию факультета журналистики МГУ.

В июне 1979-го, пренебрегая недавним советом

Высоцкий выступает две недели, дает примерно по четыре концерта в день и страшно вымотан. Жара каждый день выше 40 градусов. 25 июля 1979 года он поет в Бухаре, древней столице некогда могущественного иранского государства Саманидов. И вечером после концерта в гостиничном номере ему становится плохо. Он, шатаясь, идет по комнате, хрипит: «Кажется, я умираю», — и падает.

Друзья артиста бросаются к нему. Личный врач видит, что сердце перестало биться, и кричит, что наступила клиническая смерть. Он выхватывает из сумки шприц и делает Высоцкому укол кофеина в сердце.

Высоцкий приходит в себя и даже начинает улыбаться. Друзья шутят, что впереди всего четыре последних концерта гастрольного тура, но один, наверное, придется отменить. Врач орет: какие еще концерты, отменить придется всё — пора возвращаться в Москву.

Все они знают, что Высоцкий наркоман. Лечащий врач сам достает ему морфий. Не догадывается об этом только его жена Марина, но она большую часть времени проводит в Париже или на съемках, и поэту уже несколько лет удается скрывать зависимость. До этого Влади много лет боролась с алкоголизмом Высоцкого. Он мог держаться месяцами, но потом срывался и уходил в запой. А Марина разыскивала его, вытаскивала от друзей, из чужих квартир, из ресторанов — и везла домой. Теперь ей кажется, что она победила, ведь он уже несколько лет не пьет. Но она не подозревает, чтó на самом деле происходит с ее мужем и насколько опасна ситуация.

А еще Марина не знает, что в Москве у Высоцкого появилась новая девушка — Оксана. И что она была с ним в той поездке в Среднюю Азию и держала его руку, когда врач делал укол в сердце.

Захватить на 48 часов

22 октября 1979 года Джимми Картер все же разрешает свергнутому шаху Мохаммеду Резе Пехлеви прилететь в США на лечение: у бывшего правителя Ирана диагностировали рак. В Тегеране эта новость вызывает бурю возмущения: многие считают, что вот оно, доказательство нового заговора между старыми властями и американцами. Мол, Картер тем самым признался, что шах — его марионетка, и сейчас начнется спецоперация по возвращению Пехлеви на трон. Иранцы еще помнят, как в 1953 году США уже организовали переворот в Иране и обеспечили шаху неограниченную власть.

Тегеранские студенты, активные участники исламской революции, не просто негодуют, они жаждут действий. И 24-летнему учащемуся технологического университета Эбрахиму Асгарзаде приходит в голову идея: зайти в американское посольство и устроить там сидячую забастовку — примерно так же, как обычно делают протестующие в Америке. Он считает, что для громкого и символичного жеста достаточно захватить здание посольства на 48 часов. Его друзьям предложение нравится — но не всем. 23-летний Махмуд Ахмадинежад предлагает направиться не в американское, а в советское посольство, потому что капиталисты исламскому Ирану уже не страшны, а вот коммунисты еще не уничтожены — и теперь пришло время бороться с ними.

Надо сказать, что в Иране уже был подобный прецедент: ровно за 150 лет до этого, в 1829 году, толпа возмущенных жителей Тегерана захватила посольство России. Все сотрудники тогда были убиты, в том числе посол — российский писатель Александр Грибоедов.

Но в этот раз Ахмадинежад остается в меньшинстве, большинство студентов поддерживают предложение Асгарзаде. 2 ноября к американской дипмиссии приходит огромная демонстрация, девушки достают из-под хиджабов инструменты, цепь, висящую на воротах, перепиливают, и толпа бежит внутрь. Асгарзаде специально выбрал момент, когда почти все сотрудники посольства находятся внутри, и они оказываются в заложниках у студентов ⓘ.

Немедленно объявлено требование: США должны выдать шаха на родину, тогда заложники выйдут на свободу. Захват прошел точно по плану, а вечером имам Хомейни выступает со словами одобрения действий студентов. «Сегодня в Иране снова произошла революция. Она еще больше, чем первая. Это революция против Большого Американского Сатаны!» — говорит он.

Организаторы акции счастливы, но вскоре понимают, что они больше ничего не контролируют. Теперь уже и речи не идет об освобождении заложников через 48 часов, все ждут приказа имама Хомейни. Демонстрации под лозунгом «Смерть Америке!» проходят под окнами посольства ежедневно.

Аятолла использует радикализацию общества по максимуму — иранское временное правительство уходит в отставку, вся власть достается духовенству. Те, кто еще недавно называл Хомейни иранским Ганди, понимают, что ошибались.

Президент Картер отвечает, что США не станут поддаваться на шантаж. Но и как-то помочь гражданам своей страны, взятым в плен в Тегеране, он не может. Захват посольства станет главной трагедией его президентства, символом его слабости и неспособности найти выход из кризиса.

Шах уедет из США в Панаму 15 декабря 1979-го, а в июле 1980-го умрет от рака в Египте, то есть требования выдать его потеряют всякий смысл.

Заложники проведут в неволе 444 дня — до тех пор, пока Картер не проиграет президентские выборы республиканцу Рональду Рейгану.

Ковры, чавкающие кровью

12 декабря 1979 года, когда в Тегеране разворачивается драма с захватом заложников, в Москве происходит встреча, которая определит мировую историю на последующие десять лет. Присутствуют 11 человек, десять из которых — члены политбюро, де-факто высшего органа власти в СССР. Средний возраст участников совещания — 71 год. Они обсуждают ситуацию в Афганистане — и решают, должен ли Советский Союз начать новую войну.

Они смотрят на происходящее в мире как на шахматную доску, и им кажется, что они уступают американцам в игре. Исламская революция в Иране, свержение диктаторов в Кампучии и Уганде, примирение Египта и Израиля, равно как и США и Китая… Они подозревают, что все это неспроста и во всем есть внутренняя логика. Но больше всего их тревожит последняя новость из Европы: как раз в этот день, 12 декабря, приходит сообщение, что руководители стран НАТО в Брюсселе проголосовали за размещение в Европе американских крылатых ракет BGM-109G и баллистических ракет «Першинг-2». В СССР считают, что это совершенно неприемлемо. Это вызов, на который нужно ответить. Каким образом? Политбюро выбирает асимметричный ответ — ввести войска в Афганистан.

Афганистан — один из союзников СССР, и на страну ежегодно тратятся сотни миллионов долларов. Еще в 1978 году в Афганистане произошел военный переворот, и к власти пришли марксисты. Советские руководители были очень довольны. Но марксисты контролировали далеко не всю страну, часть территории подчинялась разным оппозиционным группировкам, которые поддерживал Пакистан. В Афганистане вспыхнула гражданская война.

Прокоммунистический президент Афганистана Нур Мохаммад Тараки вызывал у Леонида Брежнева доверие. Правда, едва возглавив страну, он попросил советских лидеров ввести в Афганистан войска. Но с этим в Москве не торопились.

В последний раз Брежнев и Тараки виделись в сентябре 1979-го: афганец летел в Кабул из Гаваны и сделал остановку в Москве. Брежнев предупредил своего давнего товарища,

14 сентября Амин приезжает в президентский дворец и прямо на его пороге попадает под пули охранников главы государства. Телохранители министра обороны открывают ответный огонь — он сам убегает и успевает запрыгнуть в бронированный автомобиль. Поскольку военные верны именно министру обороны, они быстро заходят во дворец, расстреляв охрану главы государства, и арестовывают Тараки. Амин объявляет себя президентом.

17 сентября 1979-го генсек Леонид Брежнев и премьер Алексей Косыгин отправляют приветственные телеграммы Амину, поздравляя его с избранием новым главой Афганистана.

А через три недели, 10 октября, в Москве узнают, что телохранители заперли бывшего президента Тараки в больнице и задушили подушкой. Брежнев возмущен: как это Амин посмел убить человека, которому СССР давал гарантии безопасности? Но еще сильнее недоволен КГБ: Амин начинает репрессии против своих противников, в том числе внутри правящей партии, а многие из них тесно сотрудничают с советскими спецслужбами. Чекисты подозревают, что Амин неспроста уничтожает советскую агентуру в Кабуле: он наверняка завербован американцами.

Ситуация в Афганистане осложняется, разгорается гражданская война, и Амин еще более настойчиво, чем прежде Тараки, просит Советский Союз ввести войска, чтобы разгромить моджахедов.

Именно эту просьбу Амина и обсуждают престарелые члены политбюро в Кремле 12 декабря. Колебаний ни у кого нет. Против ввода войск традиционно выступал глава правительства Алексей Косыгин, но сейчас он тяжело болен, поэтому на заседании его нет. Большинство армейских генералов, особенно те, у кого есть опыт службы в Афганистане, тоже против ввода войск, но их не пригласили на совещание, а министр обороны Устинов на заседании политбюро не говорит об этом ни слова.

Глава КГБ Юрий Андропов настаивает на том, что Амину верить нельзя: он агент ЦРУ и наверняка хочет позвать в Афганистан американцев. «Не исключена опасность того, что ради сохранения личной власти он может пойти на изменение политической ориентации режима. Поведение Амина в сфере отношений с СССР все более отчетливо обнажает его неискренность и двуличие», — говорится в характеристике КГБ.

Никаких доказательств у КГБ нет. В качестве компромата — тот факт, что Амин в молодости учился в Колумбийском университете в Нью-Йорке. А еще имел неосторожность встретиться с американским дипломатом в Кабуле. По воспоминаниям этого дипломата, Амин был крайне враждебен и с ненавистью вспоминал время, проведенное в США (ему там не удалось защитить диссертацию). Но для КГБ сам факт общения значит гораздо больше, чем любое доказательство вины. Годы спустя станет известно, что все их подозрения беспочвенны.

В итоге 12 декабря 1979 года 11 членов заседания единогласно принимают решение о вводе советских войск в Афганистан. Постановление называется «К положению в А». Его от руки записывает на листке бумаги член политбюро Константин Черненко, многолетний секретарь Леонида Брежнева. Текст состоит лишь из нескольких предложений, смысл которых непосвященному не понять: «Одобрить соображения и мероприятия, изложенные тт. Андроповым Ю. В., Устиновым Д. Ф., Громыко А. А. Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера». То есть трем ястребам из политбюро — главе КГБ Андропову, министру обороны Устинову и главе МИД Громыко — дают карт-бланш на начало боевых действий.

Уже 14 декабря стартует операция по свержению Амина. Агент КГБ подмешивает яд в еду президента Афганистана и его племянника, главы спецслужб. Специальные подразделения КГБ готовы брать под свой контроль президентский дворец. А на авиабазу Баграм под видом советского офицера привозят предполагаемого преемника Амина. Это протеже Андропова, посол Афганистана в Чехословакии Бабрак Кармаль. Он вместе с советскими офицерами тихо ждет, пока Амин умрет от отравления. Но что-то идет не по плану, яд не действует. Кармаля тайно увозят в СССР, операцию отменяют.

Тем временем Амин, не знающий о том, что ему грозит, продолжает просить у Советского Союза ввести войска.

24 декабря министр обороны Устинов подписывает директиву «о вводе некоторых контингентов советских войск, дислоцированных в южных районах нашей страны, на территорию Афганистана в целях оказания помощи дружественному афганскому народу».

25 декабря начинается широкомасштабный ввод советских войск в Афганистан. Амин счастлив, он полагает, что теперь сможет сделать то, что не удалось его предшественникам, — при помощи советской армии разгромить моджахедов. В этот же день появляются первые жертвы войны: советский самолет Ил-76, перевозящий десантников и военную технику из города Мары (Туркменская ССР) в Баграм, врезается в скалу. По разным данным, гибнет от 43 до 67 человек.

27 декабря Устинов подписывает еще один приказ: о подавлении сопротивления мятежников в случаях нападения на советских военных.

В этот же день во дворце Амина проходит торжественный прием. Вдруг и президенту, и гостям становится плохо — это повар, работающий на КГБ, вновь подсыпал в еду яд. Амин вызывает врача — советского, конечно, потому что афганским он не доверяет. У врача из посольства нет информации, кто отравил Амина, поэтому он добросовестно спасает президента.

Об этом не подозревает советское командование, поэтому реализует ранее разработанный сценарий: вечером того же 27 декабря приказывает штурмовать президентский дворец. Об операции не осведомлен даже посол СССР в Афганистане.

С бойцами советского спецназа проводят разъяснительную беседу: Амин — предатель, хочет сдать страну американцам. Спецназовцы страшно удивлены, зачем же он тогда так настойчиво требовал от СССР ввода войск. Ответа нет. Но уже вечером того же дня, 27 декабря, советский спецназ начинает захватывать президентскую резиденцию.

К дворцу подъезжает несколько групп вооруженных людей: это бойцы спецподразделений КГБ и ГРУ в форме без опознавательных знаков, а еще так называемый мусульманский батальон — группа советских военных в афганской униформе, в основном узбеки, таджики и туркмены, которых прислали в Кабул, по официальной версии, для охраны Амина.

Начинается бой. Убит Амин, его маленькие дети, спасший президента от отравления советский врач Виктор Кузнеченков, еще около 200 человек гостей и охранников, а также несколько советских солдат в афганской униформе — по ним случайно стреляют свои. По воспоминаниям одного из бойцов, участвовавших в штурме, во дворце «ковры чавкают от крови».

В начале января 1980 года руководитель спецоперации полковник ГРУ Василий Колесник прилетает в Москву, чтобы доложить министру обороны Дмитрию Устинову об успешно выполненном задании. По воспоминаниям полковника, маршал Устинов предлагает ему закурить и протягивает пачку американских сигарет Marlboro, которые в Советском Союзе не продаются. Колесник отказывается, говоря, что курит только «Беломор». Устинов так доволен, что отправляет своего порученца за «Беломором».

Впрочем, это только начало. Уже 9 января 1980 года, на второй неделе войны, в провинции Баглан в афганском артиллерийском полку вспыхнет мятеж — двух военных советников и переводчика из СССР убьют. В ответ советские военные застрелят около 100 человек. С этого инцидента начнется противостояние, которое продлится десять лет.

«Совсем охуели»

О начале

Владимир Высоцкий о вводе войск в Афганистан узнаёт, находясь в Париже. Он возвращается в Москву в состоянии крайнего возмущения: «Совсем, блядь, охуели» — такими словами он характеризует решение политбюро. Близкий друг Вадим Туманов будет вспоминать, что поэт приходит к нему в крайне решительном настроении. Он собирается пообщаться с Андреем Сахаровым, договориться с ним о совместных действиях, дать интервью иностранным журналистам — выложить все, что накипело. «Сказать властям: вы не люди, я против вас!» — вспоминает Туманов.

Но друг отговаривает Высоцкого: «Этот его шаг означал бы полный разрыв с властями и его неминуемые последствия — арест, высылку или в лучшем случае неизбежную эмиграцию. Такие перспективы для Володи пугали меня».

«Если ты не хочешь, я один пойду!» — кричит Высоцкий. «Твоих песен ждут сотни тысяч людей. Их переписывают, многие живут ими. Ты сам не понимаешь, что сегодня значишь для России. Ты делаешь не меньше, чем Сахаров и Солженицын!» — настаивает Туманов. В итоге ему удается отговорить поэта. Но Высоцкий тяжело переживает происходящее — и раскаивается в том, что не выражал своего протеста раньше. Он пишет одно из самых трагичных своих стихотворений:

Я никогда не верил в миражи,

В грядущий рай не ладил чемодана, —

учителей сожрало море лжи —

и выплюнуло возле Магадана.

И я не отличался от невежд,

А если отличался — очень мало, —

Занозы не оставил Будапешт,

А Прага сердце мне не разорвала.

<…>

Но мы умели чувствовать опасность

Задолго до начала холодов,

С бесстыдством шлюхи приходила ясность —

И души запирала на засов.

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы, поднять не смея глаз, —

Мы тоже дети страшных лет России

Безвременье вливало водку нас.

В эти дни Высоцкий вообще испытывает огромное чувство разочарования. В начале декабря он вновь съездил в Америку, провел несколько недель в Калифорнии, предлагал свои идеи знакомым голливудским продюсерам: он хочет снять фильм под названием «Каникулы после войны» про побег трех друзей из концлагеря. В главных ролях он видит себя, поляка Даниэля Ольбрыхского и француза Жерара Депардьё. Но все американцы вежливо уклонились от ответа. Никакой реакции от Уоррена Битти тоже нет — тот начинает съемки фильма «Красные» по мотивам «10 дней, которые потрясли мир» без Высоцкого.

А на советском телевидении как раз в середине ноября 1979-го — премьерный показ детективного сериала «Место встречи изменить нельзя», где Высоцкий играет одного из двух главных героев, капитана Жеглова. Но и здесь он чувствует себя ущемленным: фильм пользуется огромным успехом, но исполнителя главной роли не зовут ни на одну встречу со зрителями, ни на одно телешоу — везде ходят режиссер и другие актеры.

Персонаж Высоцкого в этом фильме, Жеглов, очень неоднозначный. С одной стороны, он положительный герой, борец с преступностью. С другой — методы его работы более чем спорные: например, он подбрасывает подозреваемому кошелек, чтобы обвинить его в воровстве и немедленно отправить за решетку. Нет сомнения, что это вчерашний сталинский палач, для которого человеческая жизнь — пустяк. Однако Высоцкий играет капитана Жеглова так обаятельно, что именно он становится любимцем зрителей. Они даже не замечают, что он готов отправлять в тюрьму невиновных.

Любопытно, что как раз после премьеры Высоцкий оказывается вовлечен в три уголовных дела: организаторов его недавних концертов в Харькове, Минске и Ижевске обвиняют в том, что они занижали количество проданных билетов и укрывали прибыль от государства. Высоцкого несколько раз вызывают на допросы, следователи грозят ему тюрьмой.

На Новый год в Москву приезжает Марина Влади. Они отправляются встречать праздник за городом с друзьями. А 1 января Высоцкий просит одного из них сказать Марине, что ему срочно надо в Москву. Но это просто предлог, чтобы уехать: на самом деле у поэта ломка, ему нужна новая доза. Он садится за руль своего мерседеса, берет в машину нескольких приятелей и гонит, не глядя на светофоры, со скоростью под 200 километров в час. На подъезде к центру Москвы он врезается в троллейбус. У одного из пассажиров мерседеса сломана рука, у другого — сотрясение мозга. Сам Высоцкий не пострадал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПЫШНЫЕ ПОХОРОНЫ

«Ну что же, Галя. Пора вступать в партию», — сказал как-то раз начальник моей маме. Это предложение было для нее совершенно неожиданным. «Я не могу, — быстро ответила она, — я беременна».

Она соврала. Но этот очень необычный ответ, как ни странно, начальника удовлетворил — он не стал настаивать. Но почему, собственно, беременная женщина не может стать членом коммунистической партии? Что ей мешает? Начальник предпочел не уточнять.

Но главное, чего моя мама сама не могла понять: почему она в ужасе отказалась? У нее не было никакого предубеждения против партии. В ее семье не было репрессированных, она не читала самиздата и ничего не знала о диссидентах. Ей просто было очень жалко своего времени, она совсем не хотела просиживать бесконечные часы на партсобраниях, слушать абсолютно бессмысленные речи и читать совершенно абсурдные тексты. Как сказал бы диссидент Андрей Синявский, с советской властью у моей мамы были чисто эстетические разногласия. Ей было очень противно — она ненавидела ложь и фальшь, а компартия казалась ей лживой и фальшивой.

Таких, как она, в СССР было большинство — и коммунисты, и диссиденты казались ей одинаково чужими и далекими: первые — лицемерами, вторые — безумцами. Ее мироощущение точно описывалось словами из воспоминаний Сергея Довлатова: «Советский, антисоветский — какая разница».

Прошла пара дней, и она узнала, что действительно беременна. Оказалось, она даже не соврала. Через девять месяцев появился я.

Ссылка в Горький

Ввод советских войск в Афганистан вызывает немедленную реакцию по всему миру. Уже в конце декабря 1979 года президент США Джимми Картер требует, чтобы советские войска покинули страну до 20 февраля, а в противном случае грозит санкциями, например бойкотом Олимпийских игр в Москве в августе 1980-го.

3 января 1980 года в московской квартире 58-летнего Андрея Сахарова — он живет на Садовом кольце недалеко от Курского вокзала — звонит телефон. Это жена корреспондента немецкой газеты Die Welt, она передает вопрос мужа: что Сахаров думает о бойкоте Игр? «Согласно древнему олимпийскому статусу, во время Олимпиад войны прекращаются, — отвечает Сахаров. — Я считаю, что СССР должен вывести свои войска из Афганистана… В противном случае Олимпийский комитет должен отказаться от проведения Олимпиады в стране, ведущей войну».

Статья с комментарием Сахарова выходит в немецкой газете, на следующий день к ученому приходит журналист The New York Times и записывает интервью на ту же тему.

Политбюро обсуждает поведение Сахарова и решает лишить его всех государственных наград. Для советских руководителей награды — это очень важно. А Сахаров — трижды Герой Социалистического Труда, обладатель ордена Ленина, лауреат

Сахаров к тому моменту уже больше десяти лет ведет активную правозащитную деятельность и в 1975 году получил Нобелевскую премию мира. Однако объявить академика вне закона все это время советские лидеры не решались. Только теперь, в 1980-м, его выступления против войны в Афганистане оказываются последней каплей. Впрочем, Сахаров об этом пока не знает. 17 января к нему приезжает съемочная группа телеканала ABC News — он дает третье интервью. Закончив, он выходит на улицу проводить журналистов до машины и посмотреть, много ли у его дома дежурит сотрудников КГБ — к их присутствию там он давно привык. Но тут удивляется: «гэбистов», как он их называет, особенно много. А еще, напишет он в воспоминаниях, «в воздухе особенная атмосфера — то ли враждебности, то ли злорадства». Две машины КГБ стоят вплотную к фургону телевизионщиков.

«Ну, это наши», — говорит Сахаров.

«Да, это наши», — громко отвечает ему один из офицеров в штатском.

Вечером 21 января Сахарову звонит знакомый и рассказывает: прошел слух, будто принято решение о его высылке из Москвы и лишении всех наград. «Месяц назад я не отнесся бы к такому сообщению всерьез, но теперь, когда мы в Афганистане, все возможно», — отвечает академик.

Сахаров в опале, он давно отстранен от работы, однако периодически ездит на заседания в свой родной ФИАН (Физический институт имени П. Н. Лебедева). Как раз 22 января он собирается на общемосковский семинар в теоретический отдел, а по дороге планирует заехать в стол заказов Академии наук и купить сметаны. Сметана — дефицит, в обычных магазинах хорошей нет, но Сахаров, как академик, имеет льготы. Он прикреплен к столовой Академии наук и может получать продукты там.

Утром 22 января, взяв стеклянную банку под сметану — в СССР ее продают на развес, — он выходит из дома и садится в служебную машину. Но уезжает недалеко. Уже на Краснохолмском мосту — в двух минутах от его подъезда — их обгоняет машина ГАИ и дает сигнал остановиться. Тут Сахаров замечает, что движение перекрыто в обе стороны — других машин на мосту нет. Его водителю командуют следовать за автомобилем ГАИ — в Генпрокуратуру СССР.

Сахаров переживает, что опоздает в стол заказов, не купит сметану, и отдает водителю сумку с банкой, чтобы тот отвез ее домой жене. Ученого отводят к заместителю генпрокурора, который зачитывает ему указ: «В связи с систематическим совершением Сахаровым А. Д. действий, порочащих его как награжденного, и принимая во внимание многочисленные предложения советской общественности… Лишить Сахарова… всех имеющихся у него государственных наград СССР». И без паузы продолжает: «Принято решение о высылке А. Д. Сахарова из Москвы в место, исключающее его контакты с иностранными гражданами. Таким местом выбран город Горький, закрытый для посещения иностранцев». Горький — советское название Нижнего Новгорода. В 1980-м из-за скопления оборонных предприятий попасть в него можно только по специальным пропускам.

Прокурор требует от Сахарова, чтобы он вернул все свои ордена и медали. Сахаров отвечает, что они были ему присуждены «в соответствии с заслугами», поэтому возвращать их он не собирается.

Его доставляют в аэропорт Домодедово, туда же привозят его жену Елену Боннэр, обоих специальным бортом отправляют в Горький. Летят с комфортом: в самолете кормят так хорошо, что Боннэр на всякий случай даже заворачивает в салфетку рыбу — с собой, мало ли что будет дальше.

Так академик Сахаров становится самым известным советским ссыльным. «Духовный отщепенец, провокатор Сахаров всеми своими подрывными действиями давно поставил себя в положение предателя своего народа и государства», — пишет о нем газета «Комсомольская правда».

Потусторонний господин

В начале января Высоцкий приходит на работу, в Театр на Таганке, и просит предоставить ему творческий отпуск на год. Он хочет что-то поменять в жизни и отказывается дальше «кривляться в роли Керенского» в спектакле «10 дней, которые потрясли мир». Он решил стать режиссером и намерен снять свой дебютный фильм. Но художественный руководитель театра уговаривает не уходить совсем, а играть время от времени самые звездные роли: Гамлета, Лопахина в «Вишневом саде» и Свидригайлова в «Преступлении и наказании».

В марте Высоцкий летит к жене в Венецию. Там между ними наконец происходит разговор по душам: он рассказывает о своем пристрастии к наркотикам. «Теперь я знаю все. Ты осмелился произнести «запретные» слова», — напишет она про ту поездку в воспоминаниях. Марина уговаривает мужа начать лечиться. Один из ее сыновей тоже страдал наркозависимостью, долго лежал в клинике, и там ему помогли. Она угрожает развестись, если Высоцкий не даст слово тоже справиться с болезнью. Он дает обещание.

Пара катается на гондоле по каналам и строит планы на совместную жизнь в Париже: он обратится к врачам, начнет писать роман. Высоцкий фантазирует: «Я возьму себя в руки. Как только я приеду в Париж, мы начнем соблюдать режим, мы будем делать гимнастику, вся жизнь еще впереди». И правда, им обоим всего по 42 года.

Но Марина считает, что уехать из России окончательно у Высоцкого не получится — такого решения он не сможет принять. Она перебирает в голове фразы, сказанные им в разное время: «Я работаю со словом, мне необходимы мои корни, я — поэт. Без России я ничто… Без народа, для которого я пишу, меня нет. Без публики, которая меня обожает, я не могу жить. Без их любви я задыхаюсь. Но без свободы я умираю».

Высоцкий возвращается в Москву — там его ждет Оксана. Ей всего 20, но они встречаются уже больше года. То есть на самом деле Марине он рассказал далеко не все.

В конце марта Высоцкого вызывают в Ижевск — давать показания по уголовному делу о махинациях с билетами на его концерты.

В мае он летит в Париж и, как и обещал жене, ложится в клинику, чтобы избавиться от наркозависимости. Однако завершить курс лечения ему не удается: Любимов просит его приехать в Польшу, где театр успешно гастролирует и зрители жаждут увидеть легендарного «Гамлета». Высоцкий срывается в Варшаву.

Атмосфера в Польше очень напряженная: как раз в это время разгорается экономический кризис, растут цены, но не зарплаты, товары исчезают с прилавков магазинов. По стране ползет слух, что все продукты увезли в Москву, на Олимпиаду.

Из Польши поэт возвращается к жене. Они едут на юг Франции. «Тишина, холод, спрятанные в саду бутылки, успокоительные пилюли, которые никого не успокаивают, и вокруг — огромное пространство» — так она будет описывать этот отпуск в воспоминаниях. После него оба измучены. «Все тщетно <…> моя сила воли изнашивается, как тряпка, меня охватывает усталость, и отчаяние заставляет меня отступить», — думает она и плачет, провожая мужа в Москву 11 июля. «Не плачь, еще не время», — говорит он, улетая.

В июне 1980 года Джон Леннон направляется на яхте на Бермуды. Судно попадает в шторм, и у команды случается страшнейшая морская болезнь — у всех, кроме Джона. И он берет в свои руки управление и приводит лодку к причалу. Так, по крайней мере, рассказывал историю этого путешествия сам Леннон.

Поездка на Бермуды меняет его жизнь. Он вновь, впервые за пять лет, начинает писать музыку. Казалось бы, это совсем другой Леннон: он больше не принимает наркотики и не злоупотребляет алкоголем. Он намерен начать жить заново,

Фашисты

19 июля в Москве начинаются Олимпийские игры. 65 стран, в том числе США, Китай и несколько государств Западной Европы, бойкотируют их в знак протеста против советской агрессии в Афганистане.

Олимпиаду открывает 73-летний советский лидер Леонид Брежнев, трибуны заполнены партийной номенклатурой и гостями из коммунистических партий дружественных стран. Впрочем, даже для них решено не устраивать торжественный прием, чтобы не беспокоить Брежнева. Партийные чиновники понимают, что генсек слаб и очень утомляется от общения.

Москву на время Игр закрывают: жителей других городов СССР туда не пускают. Поезда в столицу идут почти без пассажиров — тем, у кого нет московской прописки, билет на них просто не продают. Иностранных туристов в Москве мало — состязания проходят при полупустых трибунах.

23 июля Высоцкий звонит Марине и говорит ей, что завязал с наркотиками — и взял билет в Париж на 29-е. «Ты же знаешь, я всегда тебя жду», — отвечает она.

На следующий день, 24 июля, Высоцкий должен поехать в Центр управления полетами — там намечен сеанс связи с космонавтами на орбите. Они очень хотят пообщаться с поэтом и послушать, как он поет. Но ему становится плохо. «Высоцкий мечется в горячке, 24 часа в сутки орет диким голосом, за квартал слыхать. Так страшно, говорят очевидцы, не было еще у него. Врачи отказываются брать, а если брать — в психиатрическую; переругались между собой», — запишет в дневнике актер Валерий Золотухин, его друг. С ним в квартире все время находится врач: следит за состоянием, дает успокоительное. Но несмотря на это, в ночь на 25 июля 1980 года Высоцкий умирает — сердце останавливается во сне.

Марина Влади прилетает в Москву. Она приглашает скульптора, чтобы он сделал посмертную маску. У Высоцкого на рабочем столе всегда лежала посмертная маска Пушкина. Она считает, что как поэт ее муж равен Пушкину.

Смерть поэта в разгар Олимпиады — это кошмар для властей. Это табу, ничто не должно «испортить праздник». Но 25 июля в пресс-центре Игр дает концерт самая известная в СССР певица Алла Пугачёва. Она хорошо знала Владимира Высоцкого, так что выходит на сцену в черном, просит зрителей встать в память об умершем — и исполняет написанную им песню «Беда».

О трагедии не говорят ни по телевизору, ни по радио, только газеты «Вечерняя Москва» и «Советская культура» публикуют официальный некролог на последней странице. Впрочем, советские граждане узнают трагическую новость от «вражеских голосов». Этого достаточно, чтобы прощаться с Высоцким пришли больше ста тысяч человек.

«Полтора десятка лет Высоцкий — независимо от того, видел ли его в театре или на экране, слышал ли его песни вживую или в магнитофонных записях, — для огромного числа людей просто был рядом», — пишет в дневнике не знакомый лично с поэтом молодой журналист Георгий Елин.

В толпе во время прощания говорят о том, что так несправедливо один за другим уходят молодые: лучший драматург поколения Александр Вампилов, лучший писатель Василий Шукшин и вот теперь — Владимир Высоцкий. А старики в политбюро продолжают душить страну.

Высоцкому везет больше, чем Пушкину. Того в 1837 году не стали хоронить в Петербурге, а отвезли в далекую деревню — туда, где он жил в ссылке. То есть сослали посмертно. Запретить похороны Высоцкого власти не решаются. Ему даже выделяют место на престижном Ваганьковском кладбище в центре Москвы. Правда, директора кладбища потом отправят на пенсию за такое смелое решение.

Весь день 28 июля поклонники идут к Театру на Таганке — очередь растягивается на многие километры. Людьми забиты все дворы, они висят на столбах, сидят на крышах автобусных остановок и газетных киосков. Вокруг много милиции, но она не может ничего сделать, нельзя же разгонять желающих проститься с кумиром, особенно во время Олимпиады, когда в городе так много иностранцев. Больше всего боятся скандала. «А ну не командовать здесь! И фуражку — долой!» — кричит милицейскому генералу знакомый Высоцкого, молодой кинорежиссер Никита Михалков. Тот почему-то слушается.

Высоцкого хоронят в черном свитере — в таком же, в каком он играл Гамлета. Любимов не дает выступить никому из чиновников от Министерства культуры — речи произносят только друзья. В какой-то момент около театра появляются уборочные машины и начинают смывать лежащие на тротуаре горы цветов. Скорбящая толпа в это время скандирует: «Фашисты, фашисты».

Конец эпохи

11 сентября 1980 года с писателем Солженицыным происходит странное событие: его чуть было не съедают волки. Он работает в своем поместье, в американском штате Вермонт, куда переехал в апреле 1976 года, — тамошняя природа максимально напоминает среднюю полосу России. Его стол стоит прямо в лесу, вдалеке от дома, чтобы никто не мешал писать. Внезапно он поднимает голову и замечает в полутора метрах от себя волка. Оборачивается и видит, что мимо него проходит пара здоровенных хищников.

«Я — ничего не успел ни сообразить, ни приготовиться, да даже и палки не было рядом, — будет потом вспоминать он. — Волки прошли спокойно и совершенно беззвучно, нашей обычной хоженой тропой по участку, а стол мой — во впадине, так что прошли они ближе двух метров, на уровне моих плеч, и ничто не мешало любому из них прыгнуть к моему горлу. Бог пронес? сыты были? <…> Сижу и опоминаюсь: вот хорош бы был мой конец… съели волки! у себя же на участке за письменным столом. Никто еще из русских писателей так жалко не кончал. Ликование и хохот врагов… Разгрызенная жизнь еще в полных силах».

Солженицын не зря в первую очередь говорит про врагов: после высылки из СССР в 1974-м его жизнь превратилась едва ли не в постоянную борьбу со всем миром.

В октябре Джон Леннон выпускает первый после долгого молчания сингл.

Леннон к этому моменту уже давно не изгой в Америке. Его проблемы с администрацией Никсона в прошлом. Напротив, он как почетный гость посетил инаугурацию Джимми Картера. Песня Леннона «Imagine» превратилась в один из главных политических манифестов 1970-х. Любопытно, что именно Картер спустя много лет скажет, что повсюду в мире, куда он будет приезжать, всюду он будет слышать «Imagine» — как интернациональный гимн.

4 ноября 1980 года президент-мечтатель Джимми Картер проигрывает президентские выборы Рональду Рейгану. Через две недели выходит альбом Джона Леннона «Double Fantasy». Они с Йоко продолжают работать над новыми песнями.

8 декабря 1980 года Джон и Йоко приглашают к себе фотографа Энни Лейбовиц — она планирует фотосессию для Rolling Stone. После пятилетнего молчания Джон Леннон должен вернуть себе статус человека более популярного, чем Иисус Христос.

Снимки выходят парадоксальными: Леннон, полностью обнаженный, лежит в позе эмбриона и обнимает Йоко Оно, одетую в черное.

Через несколько часов Леннон будет убит на пороге собственного дома. Один из его фанатов сначала возьмет автограф на альбоме

Со смертью Леннона в США, как и со смертью Высоцкого в СССР, закачивается прежняя эпоха. Впрочем, и Леннон, и Высоцкий окажут очень большое влияние на главных героев следующей.

Свободный человек и чудовище

30 марта 1980 года в Ленинградском государственном университете проходит комсомольское собрание. Студенты, члены молодежной коммунистической организации, судят своего товарища, 27-летнего выпускника Бориса Гребенщикова.

Вслух зачитывают пришедший по почте донос на него. Подсудимый вспоминает такой текст: «Во время своего выступления в Тбилиси Гребенщиков вышел на сцену голый, начал кричать антисоветские лозунги, разбрасывать листовки, призывал к свержению действующей власти, а в довершение всего прямо на сцене занялся гомосексуализмом». Донос, по его словам, написал замдиректора Тбилисской филармонии по фамилии Канделаки.

Борис Гребенщиков — друзья называют его Боб или БГ — все обвинения отрицает и просит не верить «резкой и необоснованной критике». Он понимает, что исключение из комсомола в советских реалиях 1980-х — это почти смертный приговор. Оно влечет автоматическое увольнение с работы и множество других проблем. К счастью, в обвинения никто не верит. Что значит советский гражданин «занимался гомосексуализмом» на сцене? Явный же бред. И Гребенщиков очень надеется, что комсомольцы проявят здравый смысл.

Однако по неписаным советским бюрократическим законам собрание не может проигнорировать поступивший сигнал. И присутствующие вспоминают все давние претензии к музыканту: например, председатель говорит, что тот ни разу не дал ни одного бесплатного концерта в университете. В итоге собрание все же не поддерживает исключение Гребенщикова.

Однако Гребенщиков рано успокоился. Спустя девять дней его вызывают в комитет комсомола университета и ему объявляют об исключении ⓘ «за отрыв от комсомольской жизни коллектива».

Музыкант бормочет, что подаст апелляцию, и уходит — совершенно подавленный и убитый. Его жизнь за какой-то час рухнула.

«В юности я считал: какие же мы втройне счастливые, мы живем в лучшей стране на земле, у нас есть кукуруза, у нас есть песни «Битлз» и вся остальная музыка. И сочетание всего этого приводило меня в полный восторг, — так будет вспоминать Гребенщиков себя до исключения из комсомола. — Для мальчика любая страна, где он живет, будет самой лучшей на земле, потому что солнце светит, в небе летят облака красивые, вокруг красивые девочки. А еще и «Битлз» играют».

Вообще-то песни The Beatles в Советском Союзе почти не издавали, и большая часть жителей страны никогда о них не знала. Но Гребенщиков услышал их еще в 15 лет по одной из запрещенных в СССР западных радиостанций — и, по его собственным словам, в тот день понял, зачем появился на свет. В общем, Гребенщиков не обычный советский молодой человек. В четвертом классе он, конечно, слушал и пел песни Высоцкого, но уже в старшей школе стал отдавать предпочтение Джону Леннону и Бобу Дилану.

Еще в 1977 году, перед окончанием университета, Гребенщиков отправился на военные сборы. И там осознал, чем хочет заниматься в жизни: только музыкой.

Вернувшись в Ленинград, нашел будку телефона-автомата (мобильных в 1970-х еще не было) и позвонил домой своему приятелю Мише Науменко — друзья звали его Майк. Про них ходила шутка, что они «единственные люди в Ленинграде, которые говорят по-английски» — в том смысле, что и Боб, и Майк выучили язык по песням западных рокеров.

Гребенщиков назначил Майку встречу, и совсем скоро они сидели на пустыре возле станции метро «Парк Победы», и Боб рассуждал, что они должны начать писать настоящие песни, которые изменят мир.

Рок-музыка в Советском Союзе воспринимается как вредное западное веяние. К тому же у выпускника факультета прикладной математики ЛГУ Гребенщикова и студента инженерно-строительного института Науменко нет никаких шансов стать профессиональными музыкантами: в СССР это могут только те, кто учился на музыкантов. Гребенщиков, раз он учится на математика, может работать только математиком. А рок-музыкантом в СССР не может работать никто, потому что на рок-музыкантов тут не учат.

«С самого начала, когда я более-менее стал ориентироваться в мире, я понял, что с чудовищем-государством договориться нельзя. Что бы ты ни произносил, на тебя смотрит чудовище, которое думает только одно: сейчас я его съем», — будет рассказывать Гребенщиков. Но он далек от мысли бороться с системой, он надеется просто остаться незамеченным. «Мы не думали ни о какой советской системе, — говорит он. — По сравнению с тем, чем мы занимаемся, система вообще ничто — даже не микроб, не инфузория, просто ноль. Мы ведь говорим о вечных вещах. А политическая система — это как плохой весенний день. Сегодня кончится, завтра будет другой».

Гребенщиков окончил университет, и его отправили в научную лабораторию НИИ социологии, где уже работала его мама. Вообще-то в СССР нельзя устроиться, куда хочешь, существует система распределения выпускников, которая гарантирует, что никто не будет безработным после окончания вуза, но при этом она устроена так, что почти каждый вынужден работать не там, где мечтал, а там, куда пошлют. Впрочем, Гребенщиков — привилегированный молодой человек. У него есть прописка в Ленинграде, а у его мамы есть связи. Так что его не отправляют трудиться в другой город — такое тоже распространено. Он получает распределение в соседнюю с маминой лабораторию, ведь не работать в СССР нельзя, это чревато уголовным делом за тунеядство.

Но основное занятие Боба — это его музыка. У Гребенщикова есть своя группа, она называется «Аквариум». И в марте 1980 года их впервые приглашают поучаствовать в музыкальном фестивале — в Тбилиси, столице Грузинской ССР.

Грузия в этот момент считается одной из самых либеральных республик Союза. Грузинскую компартию в тот момент возглавляет молодой, 52-летний, первый секретарь Эдуард Шеварднадзе, и в Грузии позволено многое, что в других советских республиках просто немыслимо. Именно здесь на Тбилисской студии грамзаписи в 1974 году вышли две пластинки The Beatles, в 1978 году здесь организовали крупнейший в стране джазовый фестиваль, в 1979-м на гастроли сюда приезжал король блюза Би Би Кинг. И именно в Грузии решено провести первый в Союзе рок-фестиваль под названием «Весенние ритмы».

Из разных городов СССР приглашают 27 групп, которые играют современную молодежную музыку, очень непохожую на официозную советскую эстраду. Подбирают участников идейные вдохновители фестиваля — замдиректора Тбилисской филармонии Гайоз Канделаки и журналист Артемий Троицкий. Именно Троицкий знаком с творчеством Гребенщикова и предлагает пригласить его группу.

Выступления оценивает жюри из представителей комсомола, компартии, Союза писателей и Союза композиторов. Гонорары участникам не положены, но музыкантам оплачивают дорогу и проживание.

Посмотрев выходы первых коллективов, Боб приходит к выводу, что все они очень унылые и старомодные, поэтому «Аквариум» должен показать публике настоящий авангард и панк-рок. В итоге зрителей шокирует все: и внешний вид ленинградцев, и музыка, и рискованные с политической точки зрения тексты. А под конец группа устраивает панковский перформанс: Боб, играя на гитаре, падает на пол, а виолончелист Сева Гаккель прыгает вокруг него, зажав между ног виолончель. Эта сцена вызывает странные ассоциации у некоторых зрителей: «Зачем ты привез сюда этих голубых?! — будет спрашивать потом Канделаки у Троицкого. — Один ложится на сцену, второй — на него, третий тоже пристраивается.

Члены жюри выходят из зала и дисквалифицируют группу «за неподобающее поведение». Впрочем, сам Троицкий очень хвалит выступление. «Если бы не «Аквариум», то можно было бы предположить, что этот фестиваль проходит не в 1980-м, а в 1975-м. По сравнению с ними все остальные наши группы немного архаично звучат. У «Аквариума» все откровенно и все честно, это самое большое достоинство панк-рока вообще и «Аквариума» в частности, — говорит он в интервью финской журналистке во время фестиваля. — Мне очень нравится, что они очень непосредственны и раскрепощены на сцене. Это всегда очень весело и никогда не было свойственно нашим группам».

Гребенщиков поначалу даже не подозревает, что случилось что-то страшное. «Аквариум» играет все запланированные концерты в Тбилиси, и потом их даже приглашают выступить в Гори, родном городе Сталина. Зато, когда музыканты разъезжаются по домам, замдиректора филармонии пишет письмо о случившемся в Тбилиси скандале в Ленинград. И поскольку скандал союзного масштаба, власти Ленинграда устраивают показательную порку: комсомольской ячейке университета, к которой приписан Гребенщиков, велено его исключить.

Сотрудника НИИ социологии Гребенщикова немедленно увольняют с работы. У него есть жена Наташа и двухлетняя дочь. Но Наташины родители давно не жалуют своего зятя. После его изгнания из комсомола и увольнения с работы они настаивают, чтобы Наташа рассталась с непутевым мужем.

На два дня, вспоминает Гребенщиков, он погружается в глубокие раздумья. «А на третий я вдруг понимаю, что мне сделали самый гениальный подарок. Потому что я больше никому ничем не обязан, вообще. Меня полностью освободили, прервали все мои связи с обществом. И я с совершенно спокойной совестью устроился сторожем. А став сторожем, я стал свободным человеком».

На что Гребенщиков существует, непонятно: «Это было очень интересное время. Я действительно жил, наверное, года полтора тем, что собирал бутылки. Ходишь по известным тебе местам на районе, смотришь, где оставляют бутылки, и собираешь. Одна бутылка — десять копеек. Значит, на три-пять рублей вполне можно набрать. Но самое главное — пили каждый вечер. Откуда? На что? Откуда брали? Этого я понять не могу. Пили и закусывали».

Человек в темных очках

1980 год приносит многим большие испытания. Число жертв войны в Афганистане растет, Сахарова ссылают в Горький, Гребенщикова выгоняют из комсомола, в Москве хоронят Высоцкого. Советские власти проводят Олимпиаду.

В отсутствие ключевых соперников, СССР на Играх занимает первое место в медальном зачете, второе — у ГДР, третье — у Болгарии. Сателлиты СССР, социалистические страны, получают большую часть медалей, четвертое место по общему числу наград — у сборной Польши. Но в самой Польше в это время Олимпиада далеко не главная новость.

В июле на производствах в Варшаве, Лодзи, а потом и в других городах начинаются забастовки. 14 августа к протестующим присоединяются работники верфи имени Ленина в Гданьске — они фактически захватывают предприятие. В конце месяца стачечный комитет возглавляет 36-летний электрик Лех Валенса. Он давний смутьян, еще в 1970-м был одним из лидеров рабочих, недовольных повышением цен, а в 1976-м за протестную деятельность его выгнали с работы. Теперь безработный Валенса — лидер нового этапа борьбы.

Помимо экономической ситуации, второй катализатор протестов — религия. В октябре 1978 года впервые в истории поляк — кардинал Кароль Войтыла — избран папой римским. Он берет себе имя Иоанн Павел II. В социалистической Польше религия совсем не приветствуется, поэтому папа римский становится героем и символом для всех, кто борется с режимом.

Лозунги протестующих довольно скоро превращаются в политические: рабочие требуют не только снижения цен, повышения зарплат и восстановления на работе своих уволенных товарищей, но и гражданских свобод, а также прекращения преследования политзаключенных.

Выступления рабочих поддерживают польские интеллигенты и все недовольные коммунистическим режимом. Один из активных диссидентов, который приезжает в Гданьск, — 33-летний журналист из Варшавы Адам Михник. Он, как может, старается помочь протестующим. В частности, отговаривает их от наиболее нереалистичных требований. Не надо хотеть слишком многого — так рассуждает Михник.

Польских силовиков и руководство компартии эти самые интеллигенты раздражают намного больше, чем бастующие рабочие, поэтому первый удар наносят именно по ним. 20 августа Михника и нескольких его товарищей задерживают.

Одновременно власти соглашаются на переговоры с бастующими: чиновники рассчитывают, что без своего «мозгового центра» те будут более покладистыми. Но на деле выходит наоборот: нет сдерживающего фактора, никого, кто призывал бы проявлять осторожность и дипломатичность. Валенса требует заведомо невозможного: зарегистрировать независимый профсоюз. По всей коммунистической логике польские власти не должны соглашаться: официально польское государство и так считается социалистическим, правящая партия, будто в насмешку, называется Польской объединенной рабочей партией, поэтому договариваться с настоящими рабочими партийным боссам, конечно, более неуютно, чем с интеллигентами. Больше того, бастующие используют коммунистические лозунги. Над воротами Гданьской верфи висит плакат «Пролетарии всех заводов, объединяйтесь», так что ее работники выглядят гораздо большими коммунистами, чем лидеры правящей партии.

Руководитель Польши Эдвард Герек поначалу не придает значения волнениям. Половину лета он проводит в СССР: отдыхает в Крыму, посещает Олимпиаду в Москве, встречается с Брежневым. Он не сторонник жесткой линии в отношении восставших — он соглашается на переговоры.

31 августа польские власти идут на невиданную уступку: они разрешают создавать независимые самоуправляемые профсоюзы. Больше всего шокированы арестованный Михник и его друзья: будь они на свободе, они бы, конечно, отговорили рабочих от такого безумного требования. «Они арестовали меня… и так возникла «Солидарность», — вспоминает Михник, — потому что иначе мы, возможно, сумели бы убедить их, что у нее нет права быть созданной. Мы знали, что независимые самоуправляемые профсоюзы невозможны при коммунизме, но рабочие этого не знали».

Восстание в Польше вызывает восторг у Солженицына. «Уже уступают им по хлебу-мясу, — нет! политические требования! Малый клочок земли, так легко подавимый, — а стоят гордо! (Нам бы так!)», — пишет он в воспоминаниях и отправляет полякам приветственную телеграмму.

17 сентября учрежден независимый профсоюз «Солидарность». За считаные месяцы он превращается в самую массовую организацию в Польше. Членами «Солидарности» становятся больше десяти миллионов человек при населении Польши в 35 миллионов. Для сравнения: в правящей, рабочей партии состоят три миллиона. Правда, минимум миллион из них одновременно входит еще и в «Солидарность».

Податливость главы государства Эдварда Герека немедленно оборачивается против него: восстает так называемый партийный бетон. Это популярное в те годы польское выражение — так именуют наиболее упертых консерваторов в руководстве компартии. «Партийный бетон» — очень яркое выражение, которое можно применить к любой другой стране Восточного блока: везде есть консерваторы, которые выступают против любого сотрудничества с Западом и против перемен, хотят вернуть сталинские времена и репрессии.

«Бетон» отстраняет слишком либерального Герека, новым руководителем избран член политбюро Станислав Каня. Но сами протестующие больше всего боятся не репрессий, а советского военного вторжения. Все помнят, что в 1956 году СССР силами своих военных подавил попытку реформ в Венгрии, в 1968-м отправил танки в Чехословакию, а в 1979-м начал войну в Афганистане. Самый популярный слух в Варшаве: Москва готовится ввести войска в Польшу. Именно поэтому нового, более жесткого главу

Кремлевское руководство следит за Польшей с возрастающим ужасом. Исторически Польша — одна из самых проблемных колоний Российской империи. Еще с XVIII века, со времен Екатерины II, часть Польши была оккупирована и включена в состав Российского государства, но мирным это сосуществование не было никогда. В XIX веке поляки воевали на стороне Наполеона и потом восставали два раза. Подобное стремление к независимости и упорное сопротивление русификации — это одна из главных проблем российской власти. После Второй мировой войны Польша формально — это независимое государство, хотя оно и входит в советскую зону влияния. Но антикоммунистические волнения происходят здесь чаще, чем в любой другой стране. Беспорядки 1980 года особенно тревожат, потому что в целом в СССР такие же проблемы с продуктами, как и в Польше. В 1981 году в Советском Союзе появится популярный стишок о повышении цен на водку:

Если водка будет пять,

мы ее все будем брать.

Если водка станет восемь,

все равно мы пить не бросим.

Передайте Ильичу —

нам и десять по плечу!

Если цены станут больше,

То мы сделаем как в Польше.

Если будет двадцать пять —

Будем Зимний брать опять!

Насколько популярны в народе призывы «сделать как в Польше» — одна из важнейших тем донесений КГБ СССР. Вопрос, как поступить с Польшей, регулярно поднимается на заседаниях политбюро. Но если поляки уверены, что советские власти готовы в любую минуту отправить танки в Варшаву, то в Москве совсем другие настроения. Генералы там все как один против ввода войск в Польшу. Большинство из них было и против афганской операции, теперь их главный аргумент: и Афганистан, и Польшу одновременно мы не потянем. Ситуацию обсуждают на заседании политбюро — Брежнева нет, он тяжело болен, в его отсутствие второй человек в партии, Михаил Суслов, резюмирует: «Хватит нам одного Афганистана. Нужно организовать работу Министерства обороны, Министерства иностранных дел, Госплана, правительства, чтобы помочь Польше».

Но в 1981 году численность «Солидарности» продолжает расти, и в Москве убеждаются в том, что Каня не справляется.

Министр обороны Дмитрий Устинов и глава КГБ Юрий Андропов, недавние архитекторы войны в Афганистане, просят организовать им тайную встречу с польскими руководителями: первым секретарем Станиславом Каней и министром обороны Войцехом Ярузельским. И Каню, и Ярузельского предложение тайно встретиться с советскими лидерами пугает: они помнят, как в 1968-м чехословацких лидеров фактически взяли в заложники и увезли в Москву, к Брежневу. Но кремлевские старцы уже не такие вероломные: поляков везут в белорусский Брест на границе с Польшей, усиленно поят в самолете, чтобы те не нервничали, а на месте Устинов и Андропов долго призывают их к решительности и объясняют, как надо бороться с оппозицией. Каня и Ярузельский выходят воодушевленными.

Впрочем, жестких мер снова нет. В Москву доносят, что Каня вместо того, чтобы наводить порядок железной рукой, пьет. «Солидарность» тем временем планирует всеобщую забастовку с требованием свободных выборов: это значит, что монополии компартии вот-вот может настать конец.

Страны — члены организации Варшавского договора — возглавляемого СССР антипода НАТО — осенью 1981 года разворачивают у границ Польши военные учения «Запад-81», чтобы напугать членов «Солидарности» советским вторжением. Однако для политбюро ввод войск — это самая крайняя мера. Они поручают навести порядок самому надежному, по их мнению, человеку — министру обороны Ярузельскому.

Его давно и хорошо знают советские военные. Правда, поначалу Ярузельский противится. Тогда в штаб организации стран Варшавского договора приходит распоряжение: «Надо принять все меры и передать ему, что Леонид Ильич полностью ему доверяет. Все политбюро ему доверяет. Пусть он не отказывается!» И, получив команду из Москвы, Ярузельский, действительно, больше не спорит.

Нового польского лидера очень многое связывает с Советским Союзом. В 1939 году, когда Войцеху Ярузельскому было 16 лет, его семья бежала от немецких войск из Польши в Литву. В 1941-м всю семью, как и многих других «неблагонадежных» поляков из Советской Литвы, депортировали в Сибирь. Там умер отец Войцеха, а самому мальчику пришлось работать на тяжелом производстве, где он повредил глаз и из-за этого всю жизнь был вынужден носить темные очки. В 1943-м Ярузельского взяли в Рязанское военное училище — и там началась его армейская карьера. В 1968 году он стал министром обороны Польши и за 13 лет завоевал полное доверие советских военных.

В декабре 1981 года Ярузельский принимает решение покончить с «Солидарностью». 12 декабря начинаются аресты: задерживают лидеров забастовочного движения, видных интеллектуалов — больше трех тысяч человек. Среди арестованных и электрик Валенса, и журналист Михник. Одновременно семьям советских дипломатов и военных, находящихся в Польше, рекомендовано срочно, побросав все вещи, вернуться в СССР. Очевидно, советские власти не уверены, что у Ярузельского все получится, и они опасаются столкновений.

В воскресенье, 13 декабря 1981 года, жители Польши просыпаются утром и обнаруживают, что в их домах больше не работают телефоны. Включив телевизоры, они видят, что дикторы в военной форме зачитывают сообщение о введении в стране военного положения. Потом на экране появляется министр обороны (а теперь еще и глава государства) генерал Ярузельский — он, как обычно, в темных очках, что придает ему еще более пугающий вид.

«Наша Родина оказалась на краю пропасти… Через каждое предприятие, через многочисленные польские семьи проходит линия болезненного раздела… — пафосно читает по бумажке генерал. — Уже не дни, а часы приближают общенародную катастрофу… Авантюристам надо связать руки прежде, чем они столкнут отчизну в пучину братоубийственной войны».

Одновременно с лидерами протестующих взяты под стражу и бывшие руководители страны, в том числе Герек. Им предъявлены обвинения в коррупции. 37 бывших министров и госчиновников отправлены за решетку — в условия довольно суровые для привыкших к привилегиям сановников. Один из бывших членов политбюро даже вскоре умирает, не выдержав заключения.

Но аресты не сразу приводят к прекращению протестов. На нескольких предприятиях продолжаются забастовки, и Ярузельский отправляет туда войска. На шахте «Вуек» под Катовице солдаты открывают огонь — девять забастовщиков погибают. В Гданьске во время демонстрации убиты трое студентов.

Как ни странно, но протестующие пытаются не сдаваться: весной 1982 года на стенах домов в Варшаве появляются граффити: «Зима ваша — весна наша». Но на этот раз власти разгоняют протесты даже не открывая огонь — водометами.

Ярузельскому все же удается переломить ход событий. Военное положение в Польше будет действовать полтора года, за это время задержат и отправят в ссылку около десяти тысяч человек. Все, кто симпатизировал «Солидарности», деморализованы.

Алмазы папы римского

31 октября 1981 года режиссер Сергей Параджанов приезжает в Москву из Тбилиси — его зовут в Театр на Таганке, на прогон спектакля «Владимир Высоцкий», посвященный памяти умершего поэта. Всем ясно, что спектакль не разрешат, друзья отговаривают Параджанова идти, чтобы не навлечь на себя новые неприятности. Но он приезжает в театр — и даже произносит речь после просмотра, утешая режиссера Любимова: «Юрий Петрович, я вижу, вы глотаете таблетки, не надо расстраиваться. Если вам придется покинуть театр, то вы проживете и так. Вот я столько лет не работаю, и ничего — не помираю. Папа римский мне посылает алмазы, я их продаю и на эти деньги живу!»

«Сережа, побойся Бога, какие алмазы посылал тебе папа римский?» — спрашивает

«А мог бы!» — с упреком отвечает Параджанов.

Он вскоре отправляется домой в Тбилиси — и к нему в гости приезжает давний друг Андрей Тарковский. Как обычно, Параджанов устраивает для него безумные застолья, постоянные розыгрыши и мистификации. Однажды за ужином в доме друзей он заявляет: «Ты, Андрей, конечно, талантливый режиссер, очень талантливый, но… не гений!»

Лицо Тарковского вытягивается от удивления. «А потому, что ты не пидарас и никогда не сидел в тюрьме!» — подмигивает Параджанов.

Тарковский не рассказывает другу, что приехал попрощаться. Он давно вынашивает идею перебраться в Италию, он измотан цензурой и давлением чиновников, устал от интриг. Перед отъездом он дарит Параджанову свой перстень с изумрудом: «Ведь он не работает, может быть, продаст. Сережа был очень тронут, сказал, что будет беречь подарок», — напишет Тарковский в дневнике.

Через полтора месяца, в начале февраля 1982 года, Параджанова вдруг арестовывают. Обвинение совсем безумное: якобы четыре года назад он дал взятку за поступление племянника в университет. И тут же намекают, что дело можно замять — за небольшую сумму. Наивный Параджанов бросается по знакомым, берет у сестры 500 рублей и пытается их отдать — и вот тут-то его и берут с поличным. В тот же день в его доме всё переворачивают вверх дном — милиционеры ищут мифические драгоценности папы римского.

Суд над Параджановым длится почти год. За него опять ходатайствуют все мировые знаменитости. Поэтесса Белла Ахмадулина знает, что первый секретарь компартии Грузии Шеварднадзе любит ее стихи, и пишет ему проникновенное письмо. Она понимает, что советская судебная машина не может оправдать, но умоляет дать Параджанову условный срок.

И это работает: ему дают пять лет условно и отпускают в зале суда. А Параджанов поначалу даже отказывается выходить на свободу — говорит, что его ждут сокамерники, он должен передать им посылки, которые ему принесли в суд, он не может их подвести.

Рок-клуб и КГБ

В конце 1980-х Борис Гребенщиков напишет песню, в которой назовет своих товарищей-музыкантов «поколением дворников и сторожей». Ситуация, в которой оказался Гребенщиков, в те времена скорее норма: заработать большие деньги в СССР невозможно. Еще сложнее найти, на что их потратить. Многие молодые люди живут как бы в параллельном, собственном мире, который имеет мало общего с реальностью советских граждан. Они ненадолго выныривают из собственного андеграунда, чтобы создать видимость, что где-то трудятся (Гребенщиков и Науменко работают сторожами), но большую часть жизни они с друзьями и семьями проводят во внутренней эмиграции. Они мечтают играть для публики, но совершенно освободиться от советской действительности подпольные музыканты не могут. Хотя поклонников их творчества становится все больше: кассеты с их песнями передают из рук в руки и перезаписывают друг у друга.

Еще с конца 1970-х любители подпольной рок-музыки в Ленинграде ходят к разным чиновникам с просьбой разрешить любительским группам время от времени собираться и играть для друзей. Гребенщиков вспоминает, что однажды он тоже идет на подобную встречу в городской комитет комсомола, и ответственный чиновник заводит такой разговор: «Понятно, чего вы добиваетесь. Вы этого никогда в жизни не получите. Борис, ты мне вот что объясни. Вот у тебя голоса нет, музыки нет, почему тебя слушают?» Гребенщиков делает вывод: «То есть он слышал наши песни и знал и то, что мы поем, и то, что у нас много поклонников». В этот раз ответ тоже отрицательный, но в следующий раз настойчивым молодым рокерам уступают. По легенде, в январе 1981 года директор Ленинградского межсоюзного дома самодеятельного творчества (ЛМДСТ) на улице Рубинштейна Анна Иванова произносит фразу: «Ну ладно, если меня уволят с работы, у меня есть муж — он меня прокормит». И разрешает рокерам собираться — предоставляет им постоянную площадку для репетиций и выступлений.

На самом деле создание рок-клуба, конечно, не индивидуальный авантюризм Анны Ивановой — все сделано с одобрения КГБ. Ленинградские чекисты полагают, что им станет проще контролировать настроения молодежи, если она будет собираться и петь свои песни не подпольно, а организованно.

Такой ход — часть общего плана, и придумал его генерал Филипп Бобков, один из руководителей КГБ СССР. По должности именно Бобков курирует культуру — и, соответственно, борется с идеологическими врагами и инакомыслящими. Метод Бобкова — «задушить в объятьях». Он давно старается дружить с музыкантами и художниками, убеждает их, что они у него в долгу и многим ему обязаны: только благодаря покровительству КГБ им позволено выступать и творить. В 1981 году Бобков и его подчиненные решают использовать такой метод и с рок-музыкой: все равно молодежь подпольно слушает западных исполнителей вроде The Beatles, Queen, Led Zeppelin, Deep Purple или Pink Floyd, и все больше молодых людей в СССР собирают любительские группы и начинают подражать западным кумирам. Лучше держать их под контролем и создавать иллюзию помощи и сотрудничества.

Вскоре всем рок-музыкантам приходится познакомиться с КГБ. Гребенщиков вспоминает, что однажды после репетиции директриса рок-клуба просит его пройти в маленькую комнатку за ее приемной, где сидят люди в штатском. Это офицеры КГБ, они с порога предлагают Гребенщикову подписать бумагу о согласии сотрудничать с органами: «Им всегда нужна была бумага, чтобы потом при случае этой бумагой пользоваться».

Гребенщиков уверяет, что не помнит, подписал ли он что-то, но ему кажется, будто он тогда сбил чекистов с толку.

— Вы понимаете, кто мы? — так начинает разговор офицер КГБ, по словам Гребенщикова.

— Конечно, я понимаю, кто вы такие. А вы понимаете, что мы с вами делаем одно и то же дело? — отвечает музыкант.

— В каком смысле? — удивляются чекисты.

— Попробуйте узнать историю моей семьи, — объясняет лидер группы «Аквариум». — Фамилия Гребенщиков ничего вам не говорит? Никогда не слышали ее? Вы в архивы свои не залезали?

Гребенщиков говорит, что его дед был завхозом советских спецслужб еще в 1930-е, когда они назывались ОГПУ, а потом — НКВД, работал бок о бок с печально известными организаторами сталинских репрессий Генрихом Ягодой и Лаврентием Берией. Гребенщиков излагает эту историю офицерам КГБ, чем их очаровывает. Он считает, что у него не было другого выхода — таковы были обстоятельства: «Если мы хотим играть, значит, нужно идти через них, а если нужно идти через них, значит, нужно найти общий язык».

Эта встреча с чекистами оказывается первой, но далеко не последней. После создания рок-клуба такие свидания становятся регулярными. Гребенщиков описывает их так: примерно раз в два месяца куратор вызывает его на конспиративную квартиру — это всегда жилища обычных горожан, которые сотрудничают с КГБ и предоставляют свои дома для их нужд. Иногда куратор меняется, но у всех неизменно одинаковые инициалы — «В. В.»: «Это мог быть Владимир Викторович, а мог и Вадим Васильевич».

Рискованный спутник

Владимир Владимирович Путин — человек с именем и отчеством, как будто нарочно выдуманными, чтобы работать в КГБ, — к этому моменту уже вовсю готовится к переходу во внешнюю разведку. Правда, он ото всех скрывает место своей службы.

Завязываются отношения, но Путин не рассказывает Люде, где он работает. Его официальная версия: «уголовный розыск». Впрочем, он не считает, что врать нехорошо. Наоборот, разведчик обязан всегда говорить неправду, чтобы вводить врагов в заблуждение, как делали его любимые герои из шпионских фильмов.

За время отношений он несколько раз проверяет Люду. Например, один раз подсылает к ней сотрудника органов, который изображает случайного ухажера.

— Девушка, это судьба. Это судьба! Как бы я хотел с вами познакомиться! — кричит он, пытаясь догнать Люду. — Пожалуйста, очень прошу, дайте мне ваш телефон.

— У меня нет телефона.

— Тогда запишите мой.

— Не буду. Мне очень жаль, но это все-таки не судьба, — тверда Люда.

— Ну а вдруг вы передумаете? Запишите на всякий случай, — не унимается парень.

— Никакого случая быть не может, — выдерживает испытание она.

Впрочем, Путин не торопится делать предложение. Позже он будет объяснять, что привык к холостяцкой жизни и, возможно, никогда бы не женился. Но Люда, по ее собственным словам, три с половиной года за ним ухаживает.

Однажды вечером Люда и Вова сидят у него дома — так будет рассказывать она через 20 лет, — и он вдруг говорит: «Дружочек, ты теперь знаешь, какой я. Я в принципе не очень удобный человек». Дальше он продолжает описывать свои неприятные черты: молчун, в чем-то достаточно резкий, иногда может обидеть — словом, рискованный спутник жизни.

— За три с половиной года ты, наверное, для себя определилась? — спрашивает Вова. И Люда воспринимает этот вопрос однозначно: он решил расстаться.

— Определилась, — говорит она. Но Путин не уверен.

— Да? — с сомнением в голосе уточняет он. Люда окончательно понимает, что они расходятся. — Ну, если дело обстоит таким образом, то я тебя люблю и предлагаю пожениться, — неожиданно для Люды говорит он.

Свадьбу играют 28 июля 1983 года. После этого Вова с Людой и с друзьями едут в путешествие — на его машине в Киев. Погуляв по городу и сходив в театр, они отправляются дальше — в Крым. Но тут Путиным не везет. У машины кипит радиатор — друзьям приходится буксировать жигули Путина до ближайшего города. После ремонта они все-таки добираются до Ялты.

На обратном пути Вове надо заехать в Москву: решается вопрос о его предстоящей командировке за границу. Впрочем, даже после свадьбы он ничего не говорит Люде о своем месте работы. А она и не спрашивает.

Игра в ежовых рукавицах

«Сегодня ты играешь джаз, а завтра — Родину продашь» — это реальный заголовок из советской газеты 1961 года. Строки сочинил Сергей Михалков, популярный поэт и автор гимна СССР. В 1980-е отношение к американскому джазу в Союзе становится более терпимым, в стране появляются разрешенные джаз-бенды. Впрочем, наряду с советским джазом существуют и возмутители спокойствия — безумные импровизаторы, чье творчество не укладывается ни в какие рамки. Один из таких джазовых революционеров — молодой ленинградец Сергей Курёхин, 24-летний начинающий композитор-провокатор, будущий демон и гений андеграундной сцены.

В то время, когда Ростроповича выдавливают за границу, Курёхин собирается бросить учебу в музыкальном училище при Ленинградской консерватории. «От учебы делалось тошно, — вспоминает он, — и я перестал туда ходить. Жизнь и так очень короткая штука, поэтому тратить ее на всякую ерунду вроде учебы, которая не дает тебе ничего, совершенно бессмысленно». Курёхин больше не может исполнять скучную советскую классику, его все время тянет надеть на себя клоунский нос. Он играет в ярком макияже, стоя к фортепиано спиной, максимально агрессивно ударяя по клавишам, будто хочет уничтожить инструмент.

Покончив с учебой, Курёхин пробует много разных работ: и пианистом в детском саду, и тапером в бассейне, и органистом в католическом костеле, и дирижером милицейского хора в Доме культуры, и концертмейстером студенческого театра ЛГУ. Он сумасшедший вундеркинд, который увлечен музыкальными экспериментами. А в свободное время бродит по букинистическим магазинам и скупает редкие книги, читает античных и восточных философов, а еще Бердяева, Соловьёва, Булгакова и Флоренского.

Бросая учебу в 1979 году (уже не в первый раз), он осознаёт, что обрекает себя на полуподпольное существование. Впрочем, ему и так ясно, что его слишком авангардная музыка не имеет шансов быть признанной в СССР и его записи здесь никогда не будут изданы.

Как раз в это время Курёхин начинает тайно переписываться с ведущим музыкальной программы «Би-би-си», эмигрантом из СССР Лео Фейгиным, создавшим в Лондоне лейбл Leo Records. В Советском Союзе зарубежные радиостанции глушат, но их все равно пытаются слушать — в том числе для того, чтобы приобщиться к современной западной музыке. Отправлять письма за границу тоже нельзя, но Курёхин передает свои послания через случайных знакомых: иностранных студентов, которые время от времени приезжают в Ленинград. Раз нет шансов выпустить свою пластинку в СССР, считает Курёхин, значит, надо стремиться к признанию на Западе. Любые контакты с иностранцами — дело чрезвычайно опасное, их отслеживает КГБ, за несанкционированные связи могут посадить. Но Курёхин относится к подобной опасности легко и даже безрассудно.

В 1981 году Курёхину удается переправить в Лондон несколько своих записей. Фейгин решает их издать и пытается выяснить, какая композиция как называется. И получает от Курёхина максимально провокационный ответ. Диск должен именоваться «Ways of Freedom», а треки на нём — «Archipielago», «The Wall», «Fresh Air», «No Exit», «The Inner Fear», «The Great Escape». Всё это, очевидно, должно напомнить западному слушателю об «Архипелаге ГУЛАГ» Александра Солженицына. Более того, Курёхин пишет, что сами треки могут располагаться в любом порядке и неважно, какой композиции какое название соответствует. Главное, чтобы они шли ровно в той последовательности, которую прислал автор.

В Лондоне ужасно удивлены, что политический смысл, идеология и общественный резонанс волнуют композитора едва ли не больше, чем музыкальная составляющая. А еще эмигрант из Ленинграда Фейгин очень боится за самого Курёхина, полагая, что у того будут проблемы, когда политизированная пластинка выйдет за границей, и даже предлагает композитору одуматься. Курёхин отвечает, что готов рисковать и ничего менять не будет. Пока альбом готовится к выпуску, Курёхин гастролирует по СССР со своим джазовым ансамблем. В марте 1981 года он приезжает на всесоюзный фестиваль «Джаз над Волгой» в Ярославле. Туда приглашены не только джазмены, но и разные яркие молодые музыканты со всей страны, в том числе и «Аквариум». Гребенщиков и его друзья в этот момент увлечены регги, все участники «Аквариума» курят траву, а фестиваль между собой называют «Джа над Волгой».

Но главный возмутитель спокойствия в Ярославле — именно Курёхин. Выступление своих музыкантов он называет «Бой часов и игра в ежовых рукавицах». Это безумный перформанс, казалось бы, совершенно невозможный в СССР: по залу маршируют пионеры с горнами, барабанами и аккордеоном, потом вступают музыканты со свистульками и маракасами, на сцене надрываются саксофон, виолончель и ударные, голосит цыганская

В Ярославле Гребенщиков и Курёхин не встречаются, зато их знакомство происходит в Ленинграде сразу после фестиваля. «Аквариум» собирается в студии для работы над новым альбомом, и вдруг там появляется молодой человек, который задает Гребенщикову вопрос: «Слушай, Боб, где ты нашел этих ребят? Их необходимо разогнать. Давай я все сыграю сам». Это и есть Курёхин.

Курёхин и Гребенщиков немедленно сходятся. Они записывают альбом «Треугольник», с которого и начинается слава «Аквариума». Но дело не только в музыке. «Сергей был единственным из моих знакомых, который, грубо говоря, читал книги. Больше говорить об этом мне было не с кем, — рассказывает Гребенщиков. — Когда мы встречались, нам было по поводу чего экспериментировать. У нас обоих был материал. Он знал что-то, чего не знал я. Я знал что-то, чего не знал он. Мы дополняли друг друга».

Курёхин и Гребенщиков обсуждают, какие мифы должны создавать артисты, какие интервью они должны давать. Они еще не стали звездами и, в общем, не имеют шансов стать ими в СССР, но уже как бы в шутку к этому готовятся и всерьез дискутируют, как надо себя вести, когда на них упадет слава.

Как раз в это время в Лондоне выходит «Ways of Freedom». Фейгин на всякий случай выпускает пластинку с дисклеймером: «Сергей Курёхин не несет никакой ответственности за публикацию этих записей». Альбом издан очень маленьким тиражом, но рецензии на него появляются по всему миру, в том числе в The New York Times и The Guardian. Курёхин становится единственным ленинградским андеграундным исполнителем, у которого вышел виниловый диск на Западе. Вскоре у него и правда начинают брать интервью — не официальные советские СМИ, конечно. И он на полном серьезе рассказывает, что они с Гребенщиковым собирают ансамбль эльфов. Это сложная работа, которая займет несколько веков.

Примерно в то же время БГ впервые слышит, как поет под гитару юный 18-летний кореец Витя Цой. С первого раза его песня со словами «Мои друзья всегда идут по жизни маршем, и остановки только у пивных ларьков» не производит на старших товарищей никакого впечатления.

«Будьте моим фюрером»

Молодые люди в Советском Союзе находят разные способы борьбы с безнадегой советской реальности. Ленинградские рокеры пьют и играют на гитарах, игнорируя советскую действительность. Диссиденты читают запрещенные самиздатовские книги и слушают вражеские голоса. Русские националисты тоже пьют и при этом стремятся уехать подальше в глубинку. Но есть еще одна радикальная группа молодых людей — они всё считают абсурдом и бессмыслицей и находят убежище в мистике, эзотерике, черной магии и оккультизме.

Как раз в такую группу стремится ровесник Цоя, 18-летний Саша Дугин. Он студент первого курса Московского авиационного института. Он тоже играет на гитаре, но его интересы выходят далеко за пределы музыкального творчества.

В 1980 году он встречает философа Гейдара Джемаля и обращается к нему так: «Я — фашист, я вижу в вас фюрера. Я хочу следовать за вами. Мы будем всех вешать». Джемаль так описывает внешность Дугина в этот момент: «Молодой человек, очень толстый, сравнительно высокого роста, килограммов 120–125 весу, в майке, с бритой головой. Голубые безумные глаза, как у палача в «Епифанских шлюзах». И одет он кроме майки в солдатские шаровары и шлепанцы на босу ногу, а шаровары подвязаны завязками. Я понял, что это такой хипстерский прикол, что человек как бы бросает вызов общепринятому».

Дугин хочет примкнуть к Джемалю, потому что тот входит в так называемый южинский кружок — мистическое подполье, участники которого вдохновляются эзотерическим нацизмом, каббалой, черной магией, учением стоиков, средневековой алхимией и оккультизмом. Интеллектуальные беседы сопровождаются употреблением алкоголя и перемежаются обильным сексом.

Джемаль не отталкивает юношу, а, наоборот, дает ему совет: учить иностранные языки, в первую очередь французский, чтобы читать европейских традиционалистов, эзотериков и ультраправых мыслителей. К удивлению Джемаля, уже через несколько месяцев Саша начинает писать статьи на французском, путая, правда, артикли мужского и женского рода.

Легендарный южинский кружок, куда так стремится юный Дугин, возник еще в 60-е годы в квартире писателя Юрия Мамлеева, которая находилась в центре Москвы, недалеко от Пушкинской площади, в Южинском переулке. Именно Мамлеев задал философское настроение. «В качестве символа южинского полета можно представить ситуацию, когда, например, читают стихи Блока в каком-то предсмертном бреду. Но при всей «тяжести» и «угрюмости» нашего полета… мы творили, пили пиво, вино, водку и влюблялись бесконечно, потому что женщины, окружающие нас, были очень интересными и загадочными, — так описывает кружок Мамлеев. — Это была полнота жизни. Но это была полнота крови на обнаженном лезвии».

До возникновения мамлеевского богемного общества весь советский андеграунд делился на два главных течения: либеральное и националистическое. Либералы фокусировались на правах человека и религиозных свободах. Националисты концентрировались на сохранении национального наследия, правда, кто-то любил дореволюционную Русь, а кто-то ностальгировал по Сталину. Движение националистов зачастую находило сочувствие в госструктурах и в партии. Но с 60-х возникли и те, кто не хотел присоединяться ни к одной из групп — ни к западникам, ни к почвенникам, — их странным идеологом и стал Юрий Мамлеев.

В его системе экстремальные переживания необходимы для того, чтобы преодолеть заурядность повседневной жизни. Именно они открывают доступ к метафизической реальности и приводят человека в состояние внутренней логики, обнажая фундаментальную абсурдность человеческого состояния. Мамлеева сравнивали с Достоевским и Кафкой, а еще современники в обиходе называли последователей Мамлеева «сатанистами».

Еще в 1966 году Мамлеев написал роман «Шатуны», полный описаний бессмысленных убийств и изнасилований, его герои в обычном мире считались бы садомазохистами и психопатами, но Мамлеев создает свой, чудовищный мир, где все это — норма. Один стремится «овладеть женщиной во время ее гибели» (и убивает, специально стараясь кончить ровно в тот момент, когда она умрет), другой убивает членом собственных нерожденных детей во чреве матери, третий кастрирует самого себя, четвертая питается кровью живых кошек (и это еще не самые ужасные детали). При этом среди героев «Шатунов» есть и так называемые метафизические — это одержимые смертью московские интеллектуалы, в которых явно угадываются участники южинского кружка.

Странным образом именно Мамлеев, отрицающий общественную, рациональную сторону жизни, превращающий весь мир в омерзительную фантасмагорию, становится отцом-основателем будущей новой русской литературы, а заодно и пророком постсоветской жизни. Через его кружок проходят очень многие знаменитые писатели постсоветской России, включая Владимира Сорокина, Виктора Пелевина, Виктора Ерофеева и Александра Проханова. Именно маргинальная философия Мамлеева, игнорирующая жизнь, но увлеченная сексом и смертью, задаст моду в русской словесности на несколько десятилетий.

Сам основатель инфернального кружка, конечно, не может публиковать свои произведения кроме как в самиздате, поэтому в 1974-м, следом за Солженицыным, Галичем, Ростроповичем, получает возможность уехать на Запад. Но южинский кружок на этом не заканчивается — наоборот, разрастается, просто новыми предводителями становятся писатели Евгений Головин и Гейдар Джемаль. Более того, Головин формирует новую жестко

Кстати, переехав в США, Мамлеев, в отличие от Солженицына, совершенно не жалуется на Запад, а, наоборот, адаптируется: начинает преподавать в Корнельском университете и пытается опубликовать «Шатунов» на английском. Но американцы в ужасе, по легенде, в издательстве ему отвечают: «Мир не готов к этой книге». Только в 1980 году — как раз когда в воспитанный Мамлеевым андеграунд приходит юный Дугин — в Чикаго публикуют сокращенный на треть роман под названием «Sky above hell». «Мир не готов читать этот роман. И я не хотел бы жить в мире, который был бы готов читать этот роман» — так отзывается на смягченную версию «Шатунов» американский литературный критик. Впрочем, именно таким миром станет Россия — уже через десять лет, и многие фантазии Мамлеева в ней реализуются.

Тем временем подросток Дугин вступает в тот самый «Черный орден СС». Через несколько месяцев его исключат из МАИ — по его версии, за то, что он оформил актовый зал, где проходил концерт, плакатом «Пиздец проклятому совдепу!».

Любовь Лизы

Андрей Сахаров и Елена Боннэр живут в Горьком в квартире, выделенной КГБ. Перед их входной дверью круглосуточно сидит милиционер, который почти никого не впускает внутрь. Иногда желающих зайти в гости задерживают и отводят в милицию. Сахаров и Боннэр могут гулять по городу, ходить в кино, у них поначалу даже есть машина. Правда, в 1981 году ее угоняют, и академик уверен, что это тоже дело рук КГБ.

Сахарову нельзя покидать Горький, но Елена Боннэр периодически ездит в Москву: она собирает пресс-конференции и сообщает иностранным журналистам новости из жизни мужа, а также навещает пожилую мать и получает письма от уехавших в Америку детей. Обратно она возит продукты, которые в Горьком купить невозможно: творог, сливочное масло, мясо и так далее.

В Горьком Сахаров никогда не расстается с сумкой со своими рукописями — впрочем, ее все равно крадут. Первый раз — когда Сахаров приходит к зубному врачу. Пока он сидит в кресле, сумка с его бумагами и письмами исчезает. Академик тяжело переживает утрату дневников и статей и прикладывает много усилий, чтобы восстановить их по памяти. Но через несколько месяцев происходит новый инцидент. Сахаров отвозит жену на вокзал. Пока она стоит в очереди за билетом, он ждет в машине. К нему подходит неизвестный, прыскает ему в лицо газ, разбивает окно и вытаскивает сумку с рукописями. Сахаров с трудом вылезает из машины, пытается осмотреться. Жена возвращается и видит, что он стоит, шатаясь, как пьяный. Момента ограбления он не помнит.

Эти происшествия поначалу выбивают Сахарова из колеи. «Я не буду писать воспоминания, — говорит он жене. — Люсенька, нам их не перебороть». Боннэр в ответ кричит: «Нет, будешь!»

Удивительным образом личная жизнь Сахарова волнует очень многих. Его первая жена, Клавдия, умерла в 1969 году, в 1972 году он женился на Елене Боннэр. Ему был 51 год, ей 49, но между этими немолодыми людьми вспыхнуло столь сильное чувство, что всем знакомым видно: Андрей Дмитриевич и его жена Люся — так он ее называет — жить не могут друг без друга. Позже будут говорить, что именно Боннэр сбила академика с пути истинного и сделала его диссидентом, но это не так: активной правозащитной деятельностью Сахаров занялся еще в 1968-м, при жизни первой жены.

У Елены Боннэр взрослые дети — Таня и Алеша. Сахаров заботится о них и помогает им эмигрировать в Америку. Но перед отъездом в США Алеша вдруг признается, что разлюбил свою жену и хочет взять с собой в Америку свою однокурсницу Лизу Алексееву.

Уехать из Советского Союза не так просто. Для этого государство должно дать разрешение — выездную визу, и в этом очень многим отказывают. Не выпускают и Лизу.

Дальше начинается долгая и мучительная борьба молодых людей за возможность видеться и быть вместе. Уже в Америке Алеша оформляет развод и даже заочно женится на Лизе. Но Советское государство непреклонно. И тогда в борьбу за счастье молодых влюбленных включаются немолодые влюбленные: Андрей Сахаров и Елена Боннэр. Сахаров считает, что все неприятности у Лизы из-за него, — его, очевидно, терзает чувство вины. Боннэр и Сахаров объявляют в горьковской ссылке голодовку — с требованием отпустить в Америку невесту Алеши.

Эта голодовка вызывает всеобщее возмущение. Советская пресса пишет, что Лиза — распутная женщина и наркоманка. А голодовка — это коварный план Елены Боннэр, которая мечтает избавиться от своего престарелого мужа, чтобы наконец уехать в Америку. Однако не меньше возмущены и другие диссиденты: они пишут Сахарову, что он не имеет права рисковать своей жизнью ради такого пустяка, он слишком важен для науки, правозащитного движения и так далее. «Я не думала, что Андрей Дмитриевич может быть таким жестоким», — говорит писательница Лидия Чуковская, дочь писателя Корнея Чуковского, имея в виду, что своей голодовкой он заставляет нервничать такое количество людей.

Возмущены и те противники Советского государства, которые уже эмигрировали, — и больше всех Солженицын. Дело в том, что совсем недавно в его жизни была похожая ситуация: его пожилая тетя решила покинуть СССР. Ей не дали разрешения на выезд. Солженицын испытывал схожие с Сахаровым чувства — полагал, что его тетке мстят за него. Он отправил телеграмму правой руке Брежнева, Константину Черненко, с просьбой не отыгрываться на старухе. Тот не ответил. Но огласке эту историю Солженицын предавать не стал: по его словам, ему было стыдно раздувать шум из-за семейной проблемы. Поведение Сахарова он тоже считает недостойным, ведь бороться надо не за конкретных людей, тем более родственников, а за весь русский народ.

Всеобщее осуждение не смущает 60-летнего Сахарова и 58-летнюю Боннэр. В первые же дни их голодовка становится одной из главных мировых новостей: в их поддержку выступают госсекретарь и сенат США, 20 американских нобелевских лауреатов, западные газеты и даже мэр Флоренции — член итальянской компартии.

13 дней они голодают дома, потом их насильно развозят по разным больницам — и еще четыре дня Сахаров и Боннэр голодают порознь. В палаты регулярно приносят еду, они выставляют ее за дверь, а также отказываются от любых медицинских обследований, пока им не дадут увидеться.

На 18-й день голодовки, 9 декабря 1981 года, Лизе Алексеевой дают разрешение на выезд за границу. История неожиданно заканчивается хеппи-эндом. Сахарову и Боннэр позволяют вернуться в свою квартиру в Горьком.

Обратно из больницы их везет майор КГБ, и Боннэр спрашивает его: а зачем вот эти статьи в газетах о том, что Лиза Алексеева наркоманка, и прочее вранье? Он отвечает: «Елена Георгиевна, это не для нас с вами пишут. Это пишут для быдла». Боннэр начинает возмущаться и кричать водителю и медсестре, которая сидит спереди: «Вот, слушайте, слушайте! Для вас пишут, оказывается, для быдла, вы быдло!» Майор смущается и пытается оправдываться.

Три чудесных спасения

30 марта 1981 года в Лос-Анджелесе должна состояться церемония вручения кинематографической премии «Оскар». Лидеры по числу номинаций — «Человек-слон» Дэвида Линча и «Бешеный бык» Мартина Скорсезе.

26-летний музыкант Джон Хинкли очень ждет церемонии: он страстно любит фильм

У Хинкли проблемы с психикой: врач выписал ему антидепрессанты, но он их не пьет. У Хинкли есть воображаемая девушка, о которой он рассказывает родителям, чтобы те отстали. О том, что его истинная любовь — Джоди Фостер, он им не говорит. Но пишет ей письма и посвящает стихи. Однако актриса отказывается с ним встретиться. В «Таксисте» герой Роберта Де Ниро, чтобы прославиться, собирается убить кандидата в президенты. И Хинкли решает, что должен убить президента США, чтобы завоевать внимание Фостер. Он несколько месяцев преследует Джимми Картера, но в ноябре 1980-го демократ Картер проигрывает президентские выборы Рональду Рейгану, республиканцу и бывшему голливудскому актеру. Хинкли переключается на Рейгана.

30 марта 1981 года Рейган выступает в отеле Hilton в Вашингтоне. Он всего два месяца на посту. На выходе из отеля его ждет толпа, а в ней — Хинкли. Когда Рейган появляется на пороге, все начинают аплодировать, а Хинкли стреляет. Шесть раз. И все шесть промахивается. Первая пуля попадает в пресс-секретаря президента, еще несколькими он ранит телохранителей. Одна из пуль все же рикошетит от лимузина в грудь президенту и застревает в легком.

Хинкли задерживают. На допросе он первым делом выясняет, отложат ли церемонию вручения премии.

70-летний Рейган поначалу не хочет ехать в больницу и уверяет, что у него все в порядке, но, когда он начинает кашлять кровью, его везут на обследование и делают операцию. Если бы не настойчивость охраны и помощь врачей, он бы точно умер. В его возрасте попадание пули в легкое слишком опасно. Спустя 12 дней Рейгана выписывают. Хинкли признают невменяемым и отправляют на принудительное лечение в психиатрическую больницу.

Солженицын у себя в Вермонте очень переживает за Рейгана. «Как, если не Божьим чудом, объяснить: пуля в сантиметре от сердца — и такое быстрое выздоровление 70-летнего человека? Еще острей стало наше сочувствие к нему. Да! — нужен этот президент, в его отчаянной попытке укрепить мир перед амбициями коммунизма».

А церемонию вручения премии «Оскар» действительно переносят на один день. 31 марта Де Ниро получит награду за роль в «Бешеном быке», а Скорсезе не получит ничего. Вторая часть «Звездных войн» — «Империя наносит ответный удар» — будет удостоена двух премий «Оскар» за спецэффекты и звук. Но самая большая неожиданность случится в номинации «Лучший иностранный фильм». Победят не ленты легендарных классиков Акиры Куросавы или Франсуа Трюффо, а «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова из Советского Союза — и это несмотря на Афганистан, Польшу и бойкот Олимпиады. Награду отдадут представителю советского посольства, потому что режиссера Меньшова не выпустят в Лос-Анджелес на церемонию.

Через два месяца мир потрясен еще одним покушением. 13 мая 1981 года в Риме турецкий националист Мехмет Али Агджа открывает огонь по автомобилю, в котором едет 60-летний папа римский Иоанн Павел II. Агджа производит четыре выстрела: две пули попадают папе в живот, еще две — в руки. Но Иоанн Павел II выживает, а позже даже приходит в тюремную камеру к Агдже, чтобы сказать, что простил его.

Ровно через год после покушения на Рейгана, в марте 1982-го, глава СССР Леонид Брежнев приезжает с официальным визитом в Ташкент, в гости к своему дорогому другу — первому секретарю Узбекистана, кандидату в члены политбюро Шарафу Рашидову.

В Советском Союзе Узбекистан славится своим хлопком. Это важное для промышленности сырье в СССР называют белым золотом. Из года в год, из пятилетки в пятилетку руководство Узбекистана дает обещание в этом году произвести больше хлопка, чем в прошлом.

Социалистические обычаи вообще предполагают, что все предприятия, трудовые коллективы и даже целые регионы должны ставить себе план по количеству произведенных продуктов, а потом обязательно его перевыполнять, — тогда они получают награды и премии. Не выполнить план — это позор, таких случаев не бывает. По крайней мере, на бумаге. В СССР это называют приписками.

Рашидов у руководства страны на особом счету: он дважды Герой Социалистического Труда и обладатель десяти орденов Ленина — и все это за то, что его республика год за годом перевыполняет хлопковый план.

В 1976 году, накануне XXV съезда партии, Шараф Рашидов приезжал в Москву и отчитался перед Брежневым, что собрано четыре миллиона тонн хлопка, а также пообещал, что к следующей пятилетке будет по пять миллионов тонн в год. И тут вдруг Брежнев вмешался и спросил: может, тогда уже и шесть миллионов тонн? «Постараемся», — ответил Рашидов.

С точки зрения сельского хозяйства это категорически невозможно: все понимают, что шесть миллионов тонн — это безумие. Трудно сказать, кто кого обманывал и знал ли кто-то: Брежнев ли, или совет министров, или Рашидов, или их подчиненные, — что производство хлопка растет только на бумаге. Как минимум могли догадываться, потому что количество изделий из хлопка совсем не увеличивалось: будто сырье куда-то исчезало по пути между полем и прилавком. На текстильные предприятия часто прибывали пустые составы, но за взятку руководители фабрик подписывали акты приемки, будто поезд пришел полным хлопка. А Узбекистан каждый год отчитывался, что все хорошо. Брежнев и московское начальство были счастливы, Рашидов получал очередные ордена.

Вот и теперь, в марте 1982 года, Брежнев прилетает, чтобы вручить Узбекистану орден Ленина. Звучит безумно, но в СССР принято награждать не только людей, но и неодушевленные объекты — организации и даже регионы. Потому популярна шутка про то, что сам орден Ленина тоже стоит наградить орденом Ленина.

Программа визита Брежнева несколько раз меняется. Например, в ней фигурирует авиазавод — потом его вычеркивают из плана. Но затем вдруг генсек начинает настаивать на его посещении. Охрана против, говорит, что там ничего не подготовлено. Упрямый Брежнев дает им 15 минут на проверку. На заводе толпа рабочих бежит в ангар, куда подвозят генсека. Чтобы лучше его видеть, многие забираются на строительные леса. И в тот момент, когда Брежнев и Рашидов проходят под ними, конструкция обваливается — прямо на генсека и первого секретаря. Брежнев падает, но охрана быстро его поднимает. «Суки, убью», — кричит один из телохранителей и стреляет в воздух. Куском металлической конструкции генсеку ободрало ухо, но главное — у него сломана ключица.

На следующий день он, накачанный обезболивающим, приходит выступить на партийном мероприятии. Все слушатели в шоке: у Брежнева и без того очень плохая дикция, а тут он выглядит совершенно заторможенным — почти невменяемым.

Леониду Брежневу в этот момент 75 лет, уже 18 лет он руководит Советским Союзом. За последние годы глава государства перенес несколько инсультов, он с трудом передвигается, медленно и крайне неразборчиво говорит. Брежнев всего на пять лет старше Рейгана, но, в отличие от бодрого американского президента, уже давно производит впечатление полуживого человека. На заседаниях политбюро он несколько раз заводил речь об отставке, но соратники по партии хором отвечали ему, что это невозможно и без него никто не справится.

Информация о произошедшем в Ташкенте не просачивается в мировую прессу. Только спустя годы в России появится теория заговора, будто 75-летнего генсека пытались убить соперники из политбюро.

Брежнев и пустота

Через

В Баку по случаю приезда генсека организуют что-то невероятное. Руководитель республики Гейдар Алиев готовится к этому визиту как к грандиозному празднику — не менее торжественному, чем открытие Олимпийских игр. На улицы выводят всех бюджетников города, студентов и школьников, они стоят вдоль дорог, по которым едет кортеж Брежнева: одни аплодируют, другие машут флажками или ветками хлопка — это якобы сборщики урожая демонстрируют главе государства, как усердно трудятся.

Постановщиком праздника Гейдар Алиев назначил самого знаменитого на этот момент шоумена Азербайджана — в прошлом капитана бакинской сборной КВН Юлия Гусмана. Раньше он уже несколько раз режиссировал торжества по случаю приезда Брежнева в Баку. Кульминация запланирована на площади Ленина, главной в городе. До 1959-го она называлась площадью Сталина, а с 1991-го станет площадью Свободы. В сентябре 1982-го на площади установлены 20 круглых сцен, на которых, бесконечно сменяя друг друга, должны будут выступать народные и детские ансамбли. «Мы знали, что Леонид Ильич любит детей и все национальное», — будет рассказывать Гусман.

О том, что происходит в день приезда генсека, Гусман вспоминает так: «Ветер колышет флаги, сотни тысяч человек на площади смотрят на меня. А я стою на крыше — и должен подавать им сигналы: подниму клетчатый флажок — все хлопают, подниму красный — они тянут руки вверх, подниму полосатый — они грустят».

Кортеж Брежнева выезжает на площадь: мотоциклисты, за ними примерно 30 лимузинов ЗИЛ. Генсек выходит из машины. Зрители замерли, танцоры готовы бежать на сцены, из динамиков звучит торжественная музыка, советское телевидение уже ведет прямую трансляцию. Брежнев смотрит на трибуну: чтобы подняться на нее, ему надо преодолеть пять плоских ступеней.

Он наклоняется к Гейдару Алиеву и шепчет: «Не поднимусь я, Гайдар, — Брежнев называет азербайджанского лидера не «Гейдаром», а «Гайдаром», — устал я. Поеду отдыхать». Садится в машину — и весь кортеж уезжает прочь.

Организаторы на площади несколько секунд пребывают в шоковом состоянии, но камеры уже работают, поэтому деваться некуда. «Мы проводим праздник в честь Брежнева без Брежнева, — рассказывает Гусман. — Перед пустыми трибунами танцуют народные ансамбли, в пустое пространство вручается сабля». А личный телережиссер Леонида Брежнева Калерия Кислова в прямом эфире чередует фантастический концерт на главной площади с кадрами кортежа, проезжающего по улицам Баку. Выглядит так, будто весь город — это сплошной праздник. Куда бы кортеж ни ехал, всюду море цветов, всюду новые сцены и новые музыканты, будто бы это не одна площадь, а десятки разных ансамблей по всему городу.

Брежнев добирается до резиденции, плотно обедает и ложится спать. Шоу на площади Ленина завершается. Колонны организованно расходятся. «Я беру свои флаги, спускаюсь с крыши — а всё, моя власть уже закончилась, — рассказывает Гусман. — Ветер гонит газетную бумагу по городу. Уборщицы вышли подметать. Еще недавно в моем распоряжении были все машины Азербайджана, а теперь все разъехались, и я пешком иду домой через весь город».

Вечером Брежнев просыпается, смотрит программу «Время» — как его встречали в Баку. И поражается: «Слушай, я ничего не помню», — признаётся он помощникам. Но страшно доволен — все организаторы праздника получают награды и премии. Жить Брежневу остается семь недель. 10 ноября 1982 года он умрет.

«Коммунизм неизбежен»

Примерно в то время, когда Володя Путин знакомится с девушкой Людой, а Боба Гребенщикова исключают из комсомола, их ровесник Гриша Явлинский направляется работать по распределению в Западную Сибирь. Вообще-то он родился во Львове, в Западной Украине, но уехал оттуда учиться в Москву — в Московский институт народного хозяйства имени Плеханова. По окончании аспирантуры Министерство угольной промышленности направляет его в шахтерский город Ленинск-Кузнецкий в Кемеровской области.

«Я там впервые увидел, как люди живут. Я этого просто раньше не знал. А там — такая картина. Жара, градусов сорок, я иду по улице, — будет вспоминать Явлинский, — «стекляшка» стоит — это такое кафе, где все пьют водку. А навстречу мне по этой самой улице — похоронная процессия, люди несут гроб. Кругом пыль. И напротив этой «стекляшки» висит транспарант: «Коммунизм неизбежен». Я никогда в жизни этого не забуду».

Неудивительно, что Явлинский ничего подобного раньше не видел. Он вырос в обеспеченной еврейской семье во Львове — городе, который еще до 1939 года был польским и перешел к СССР только по пакту Молотова — Риббентропа. Снабжение там было значительно лучше, чем во многих городах СССР.

Явлинский специалист по труду, в Западной Сибири его обязанность — составлять схемы рабочего дня шахтеров, мастеров, инженеров, чтобы определить их квалификационные требования. И он в ужасе.

Отбыв там положенные два года, он возвращается в Москву — в Научно-исследовательский институт труда. «Коммунистическое руководство страны ищет модель, при которой экономика должна работать, — будет вспоминать он. — Они придумывают всякие фонды экономического стимулирования, способы премирования и так далее. А я видел, что людям это совершенно неинтересно. Никак. У них абсолютно запрограммированная жизнь. Они могут работать хорошо или работать плохо, от этого ничего не изменится. То есть вся жизнь — тупик».

Тем не менее он выполняет задание — пишет исследование, в котором приходит к выводу: эта система функционировать не будет, либо нужно вернуться к сталинской схеме и заставить всех трудиться из страха, либо надо дать людям свободу. «У меня там шла речь о свободе предприятий», — отмечает он.

Его работу печатают под грифом «для служебного пользования» — это значит очень ограниченным количеством экземпляров. Через месяц его вызывают к высшему начальству.

— Это вы написали? — начинает его допрашивать замминистра.

— Да.

— Такие вещи пишут только в ЦРУ. На кого вы работаете?

— Ни на кого.

— У нас такого не может быть, вот такой писанины. Вы на кого работаете? — выходит из себя чиновник.

— Я как вижу, так и написал, — настаивает 29-летний Явлинский.

Вспыхивает скандал: ему грозят исключением из партии, но оказывается, что он не член партии. От него требуют найти все напечатанные экземпляры и вернуть в спецотдел, то есть офицеру КГБ. Он пытается разыскать все 600 штук. Например, идет к своему бывшему институтскому преподавателю Леониду Абалкину, известному экономисту, и упрашивает его отдать свою копию.

«Что это за безобразие. Я разберусь», — обещает Абалкин.

В итоге Явлинский собирает все экземпляры, но с тех пор его примерно два раза в неделю вызывают в КГБ и уныло мучают одними и теми же вопросами: «Кто вас надоумил такое написать? Ну не может быть, чтобы вы сами это придумали. У вас такой папа, такая мама. Вон мама преподает в вузе, ваш папа — ветеран войны, орденоносец. Не могли же вы сами такое сочинить».

Потом ему начинают подсказывать варианты ответов: «Может, директор вашего института? Или

«Да кто меня попросил? Маркс и Энгельс!» — услышав вопрос в сотый раз, горячится он.

«Еще одна такая шутка, и ты отсюда не выйдешь», — спокойно сообщает офицер КГБ.

Так продолжается полгода — до тех пор, пока однажды тот самый гэбэшник вдруг не говорит: «Уходите отсюда, забудьте все, что здесь было. И если кому-нибудь когда-нибудь расскажете, вы об этом очень сильно пожалеете».

Григорий очень удивлен. Он идет обратно в институт и по дороге слышит разговоры прохожих. Они обсуждают, что умер Брежнев.

Вскоре его вызывает к себе замдиректора: «Вот теперь смотри: ты либо станешь очень известным экономистом, либо сядешь. Будь готов и к тому и к другому».

Воры в законе

В 1982 году в Тбилиси, столице Советской Грузии, происходит удивительное мероприятие: съезд всех главных гангстеров Советского Союза, лидеров всех основных преступных группировок — они называются «воры в законе». Эти люди играют огромную роль, они хранители преступных традиций.

В СССР преступный мир — это особая культура, уходящая корнями еще в сталинский ГУЛАГ, в период, когда через тюрьмы и лагеря прошла значительная часть населения страны. «Полстраны — преступники. Полстраны — охранники» — так опишет чуть позже этот феномен поэт Роберт Рождественский.

Советский криминальный мир имеет собственные неписаные законы — там живут «по понятиям». Этот кодекс предполагает абсолютное неприятие советского строя: считается, что настоящие, идейные воры не должны служить в армии, работать, не могут иметь собственности или вступать в какие-либо отношения с государственными институтами. Образ такого свободолюбивого уголовника в СССР романтизирован — этому способствуют очень популярные блатные песни. Никогда не сидевший в тюрьме Владимир Высоцкий — один из классиков этого жанра.

Но в 1982 году на сходке в Тбилиси один из самых авторитетных королей преступного мира СССР предлагает пересмотреть эти правила. Он говорит, что в стране расцвела коррупция, многие партийные чиновники превратились в мафиози, настоящие гангстеры не должны игнорировать этот процесс. Они должны взять его под контроль.

Этого «крестного отца», который хочет превратить советских уголовников в воротил теневой экономики, зовут Джаба Иоселиани. У него удивительная биография: он попал в тюрьму еще при Сталине и искренне, как полагается советскому зэку, ненавидел «усатого диктатора».

«У меня в юности не было иной дороги — или тюрьма, или комсомол. В комсомол я не мог вступить органически, я видел, что… вся шваль лезла в комсомол. <…> Даже в монастырь нельзя было податься, потому что монастырей не было. Куда было идти? А там улица, романтика. Мне 15 лет было, надо было уши надрать, а мне 5 лет дали».

После нескольких сроков он, окончив школу и университет, в 48 лет защитил кандидатскую диссертацию и стал драматургом и театроведом, при этом не прекращая основной, то есть криминальной, деятельности. В Грузии конца 70-х он организовал схему продажи грузинских фруктов и овощей по всему СССР — казалось бы, ничего незаконного, но любая торговля в обход государства, как и вообще любая предпринимательская деятельность, в Союзе считается преступной.

Иоселиани, по сути, не просто вор в законе, а руководитель подпольной корпорации. Он считает, что криминальный мир должен отказаться от прежних принципов и начать сотрудничать с коррумпированными чиновниками, с милицией, должен подмять под себя весь нелегальный бизнес.

Но далеко не все согласны. Самый авторитетный советский вор в законе Вася Бриллиант категорически против. Он придерживается старой морали: связываться с государством и его представителями — западло.

Фактически в этот момент преступный мир Советского Союза раскалывается, и Грузия во главе с Иоселиани отделяется и начинает жить по новым, коммерческим законам. Это значительная перемена, ведь в Грузии к тому моменту находится до трети всех советских воров в законе.

Через три года, в 1985 году, Вася Бриллиант умрет, и очередная воровская сходка в 1986 году — снова в Тбилиси — пересмотрит прежнее решение. Джаба Иоселиани возьмет верх. По сути, он станет советским Лаки Лучано: совершит революцию в криминальном мире СССР и даже больше — начнет поход советских криминальных авторитетов во власть.

Пышные похороны

В середине 1981 года члены политбюро начинают обсуждать, как хоронить гибнущих в Афганистане солдат. Глава правительства Тихонов предлагает выделять каждой семье по 1000 рублей для установки надгробий на могилах (это огромная сумма). Главный идеолог партии Михаил Суслов, второй человек в стране, против: «Если сейчас мы будем увековечивать память, будем об этом писать на надгробиях могил, а на некоторых кладбищах таких могил будет несколько, то с политической точки зрения это не совсем правильно».

Глава КГБ Андропов согласен: «Конечно, хоронить нужно с почестями, но увековечивать их память пока рановато». «Следовало бы подумать и об ответах родителям, дети которых погибли в Афганистане, — резюмирует Суслов. — Здесь не должно быть вольностей. Ответы должны быть лаконичными и более стандартными».

В советской прессе первое сообщение о том, что страна ведет войну, появляется только к лету 1980-го. 23 июня, когда стотысячная группировка уже вовсю принимает участие в боевых действиях, советские газеты пишут: «Пленум ЦК полностью одобряет принятые меры по оказанию всесторонней помощи Афганистану в деле отражения вооруженных нападений и вмешательства извне, цель которых — задушить афганскую революцию и создать проимпериалистический плацдарм военной агрессии на южных границах СССР».

Удивительно, но первые пять лет войны СССР в Афганистане войдут в историю под названием «Пятилетка пышных похорон», однако вовсе не потому, что страна будет торжественно хоронить гибнущих там солдат. Наоборот, эта статистика будет скрываться. Зато один за другим будут умирать члены политбюро, принявшие решение о вводе войск.

В 1980 году в Афганистане гибнет 1484 советских солдата, а в СССР умирает 76-летний премьер Алексей Косыгин — единственный член политбюро, который был против ввода войск и не присутствовал на злополучном совещании.

В 1982 году гибнет 1948 военных и уходит второй человек в СССР, 79-летний Михаил Суслов, а следом и первый — 75-летний генсек Леонид Брежнев.

В 1983 году гибнет 1448 человек и отходит в мир иной старейший член политбюро — 84-летний Арвид Пельше.

В 1984-м в Афганистане установлен страшный рекорд: убиты 2343 советских солдата. В Москве в своих постелях умирают два главных организатора военной кампании — новый генсек, а до этого глава КГБ Юрий Андропов (69 лет) и министр обороны Дмитрий Устинов (76 года).

В 1985-м убиты 1868 советских военнослужащих, а к праотцам отправляется 71-летний генсек Константин Черненко.

Всего за десять лет, по официальным данным, в Афганистане погибнут 15 031 советский военный. Еще 53 753 получат ранения. Всего службу в Афганистане пройдут 620 тысяч молодых людей, которые потом всю жизнь будут

А регулярные похороны советских лидеров станут популярной темой для анекдотов. Граждане будут со смехом пересказывать слух, будто начальство запретило клип Аллы Пугачёвой, где она поет «А ты такой холодный, как айсберг в океане», усмотрев в нем намек на очередного скончавшегося генсека. Население, живущее во внутренней эмиграции, может себе позволить смеяться над властью, но даже и не думает о том, чтобы обсуждать борьбу с ней.

Кино про сперматозоиды

12 апреля 1982 года в ленинградском Клубе современной музыки в ДК Ленсовета проходит концерт. Это новый проект Сергея Курёхина. Он привлек большую компанию друзей для совместной импровизации-вакханалии: шаманские камлания, таджикские танцы, несколько саксофонистов играют одновременно, Курёхин прыгает на рояле и под роялем, Гребенщиков ломает гитару об пол. В какой-то момент под барабанную дробь Гребенщиков сначала надувает красный воздушный шарик, а потом торжественно его протыкает булавкой. Именно этот момент — а не все остальное музыкальное хулиганство — ленинградские чиновники воспринимают как политическую провокацию. Концерт проходит в День космонавтики, в КГБ считают, что лопнувший шарик — это насмешка Гребенщикова над советской космонавтикой. Директора ДК Ленсовета увольняют за «идеологическую диверсию», Клуб современной музыки закрывают. Музыканты ошарашены: меньше всего им приходило в голову вкладывать в свои музыкальные безумства какие-либо политические смыслы.

Следующий концерт — 4 июня 1982 года. Конференц-зал Главного архитектурно-планировочного управления города Москвы. Послушав накануне «My Way» в исполнении бас-гитариста Sex Pistols Сида Вишеса, Курёхин и Гребенщиков решают сделать что-то стилистически похожее — и исполняют классическую советскую балладу «Подмосковные вечера», но только в духе грязного панк-рока. В решающий момент женщина, которая отвечает за конференц-зал, не выдерживает и с криком «Я прекращаю это безобразие» вырубает свет.

Курёхин и Гребенщиков всего на семь-десять лет младше Михника и Валенсы, но их совсем не интересуют новости из Польши или Афганистана. Они, конечно, не высмеивают советскую действительность — они стараются ее игнорировать. Друзья продолжают свои панковские эксперименты: во время следующего выступления Гребенщиков играет на гитаре электробритвой, а Курёхин бешено барабанит по роялю, топает ногами и стучит по нему кулаками — это он называет панк-джаз.

Еще одно любимое развлечение вечного импровизатора Курёхина — мистификация. Он может придумать любую безумную историю и с серьезнейшим видом рассказывать ее знакомым, пока не убедится, что ему точно поверили. На «Мосфильме» снимается фильм о жизни сперматозоидов, в главной роли — Иннокентий Смоктуновский, а Валентин Юдашкин подбирает костюмы для актера, убедительно вещает Курёхин, слушатели кивают. А Григорий Распутин, оказывается, был внебрачным сыном Льва Толстого. Сам Толстой в конце жизни принял ислам, а 16 февраля 1883 года сделал обрезание. Для максимальной убедительности Курёхин называет номера архивных фондов, откуда он почерпнул эту информацию.

Еще Курёхин и Гребенщиков любят фотосессии. Они дурачатся, изображая рок-звезд, позируют друзьям-фотографам в безумных позах, делая вид, что снимаются для обложек новых (несуществующих) альбомов.

Примерно в это время на пути двух самоуверенных непризнанных гениев появляется третий — скромный 19-летний юноша с азиатской внешностью по имени Витя Цой. До 1981-го он играл на гитаре в группе «Автоматические удовлетворители», но теперь решает создать собственную. Старший товарищ Борис Гребенщиков, не особенно задумываясь, предлагает юному Цою назвать группу «Гарин и гиперболоиды». Это отсылка к фантастической повести Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина», которую читали все советские подростки. Цою идея не очень нравится, но с Гребенщиковым он не спорит.

Взлет группы «Гарин и гиперболоиды» заканчивается, не начавшись. Осенью 1981 года Цой узнаёт, что ударника группы Олега Валинского забирают в армию. Ему везет: он едет служить не в Афганистан, а на безопасную Кубу ⓘ.

Вскоре 19-летний Витя на одной из домашних вечеринок знакомится с Марьяной Родованской. Ей 23 года, и она работает в цирке. Они начинают встречаться, и Марьяна сразу приходит к выводу, что у Цоя большое будущее.

Витя ищет новых музыкантов и придумывает новое название для группы — «Кино». Марьяна сначала приносит из цирка для группы списанные костюмы, а потом становится ее менеджером. Цой — чтобы его не обвинили в тунеядстве — устраивается работать кочегаром в котельную. Это позволяет ему уделять музыке максимум времени.

В мае 1984 года Гребенщиков дает квартирный концерт в Новосибирске и рассказывает слушателям: «Кореец у нас один в Ленинграде есть, в кочегарке работает. Записал в одиночку прекрасный концерт. Уверен, что он станет очень популярным». «Кореец? В России? Это вряд ли…» — отвечают ему. Официально в Советском Союзе нет расизма и царит дружба народов, но представить себе звезду с азиатской внешностью совершенно невозможно. Настя, жена Сергея Курёхина, будет вспоминать, что, когда БГ знакомил ее с Цоем, он сказал что-то вроде «я, может быть, талантливый музыкант, а это — просто гений».

Пиццерия и экономика

Неподалеку от рок-клуба, когда там знакомятся БГ и Цой, происходит еще одна очень важная встреча: в Ленинград приезжает молодой экономист из Москвы. Местные коллеги очень волнуются и хотят произвести на него хорошее впечатление. Они организуют для него экскурсионную программу по городу, денег на ресторан нет, но они решают отвести его в пиццерию — по советским меркам это что-то невероятно экзотическое, большинство советских граждан никогда не пробовали пиццу, в лучшем случае видели ее в итальянском кино. Но московский гость реагирует сдержанно. Оказывается, он с родителями много жил за границей — сначала в Гаване, а потом в Белграде.

Экономиста из Москвы зовут Егор Гайдар, ему 26 лет. Он родился в невероятно звездной семье. Один его дед — классик советской литературы Аркадий Гайдар, герой Гражданской войны и главный революционный детский писатель. Другой дед — автор знаменитых уральских сказок Павел Бажов. Отец, Тимур Гайдар, работал военным корреспондентом газеты «Правда», поэтому семья имела уникальную для СССР возможность бывать за пределами страны.

Новый ленинградский друг Гайдара, который повел его в пиццерию, — это 27-летний Анатолий Чубайс. Они почти ровесники Гребенщикова и Курёхина — тем в 1982 году 29 и 28 лет соответственно. Но ленинградец Чубайс даже не подозревает, что на соседней улице существует рок-клуб. Его интересует исключительно экономика.

И все же удивительным образом история кружка ленинградских экономистов очень напоминает тот путь, который прошли ленинградские рокеры. Еще в конце 1970-х Чубайс и трое его друзей время от времени встречаются и обсуждают, насколько возможно в теории реформировать советскую экономику. Подобные разговоры в СССР могут быть небезопасными: и Чубайс, и его собеседники живут в коммуналках, говорить о подобном там просто невозможно. Вести на кухне беседы о преимуществах экономических моделей Венгрии и Югославии или о нэпе 1920-х в присутствии соседей — значит привлекать ненужное внимание КГБ. Чубайс придумывает выход: в Ленинградском инженерно-экономическом институте, где он работает, существует такая бессмысленная организация, как «Совет молодых ученых». Чубайс предпринимает нехитрую операцию по захвату этого совета, становится его председателем и получает возможность собираться и обсуждать волнующие его и его собеседников темы легально — в институтских аудиториях. О чем именно говорят молодые ученые в совете, никого не интересует.

В 1980 году ленинградские экономисты, по воспоминаниям Чубайса, задаются вопросом, есть ли жизнь вне их института. И начинают искать смельчаков, которые

Понимая, что столичные экономисты не очень-то рвутся дружить, Чубайс сам едет устанавливать контакты в Москву. По словам Гайдара, у него в институте внезапно появляется «рыжий, худой человек», говорит, что прочитал его последнюю статью в журнале «Вопросы экономики», и приглашает выступить на семинаре в Ленинграде. «Рыжий, худой человек» Гайдару нравится, и он едет на семинар, идет с Чубайсом в пиццерию и обсуждает будущее.

В это самое время экономические реформы продолжаются в Китае. Лидер страны Дэн Сяопин впечатлен успехами Сингапура и отправляет туда 22 тысячи чиновников учиться. В стране создано несколько специальных экономических зон, привлекающих иностранные инвестиции.

У советского руководства тоже иногда возникает идея о необходимости что-то менять. Впрочем, слово «реформа» считается крамольным, это называют «совершенствование хозяйственного механизма». Доклад на эту тему поручено сделать зятю покойного премьер-министра Косыгина академику Джермену Гвишиани. Он возглавляет один из крупнейших экономических научно-исследовательских институтов. Впрочем, он, большой начальник, конечно, ничего не пишет сам, а поручает работу помощникам — в первую очередь Гайдару. Тот привлекает к работе Чубайса и знакомых из Ленинграда. Так молодые экономисты вдруг получают информацию об истинном положении дел в СССР. Раньше все данные были засекречены, но теперь они готовят доклад для политбюро, а значит, имеют больший доступ.

Впрочем, все это впустую: правительство и политбюро даже не рассматривают всерьез доклад Гвишиани. В нем замечают намек на «рыночный социализм» — и вся работа отправляется в корзину.

«Честь семьи позоришь»

Летом 1983 года Виктор Цой получает повестку в армию. Война в Афганистане продолжается, туда отправляют не всех, но принято считать, что людей с азиатской внешностью точно пошлют.

Впрочем, Цоя смущает не только это. Он ведь вообще существует не в Советском Союзе, а в своем вымышленном мире, где вместе с друзьями пишет песни и исполняет их на подпольных квартирных концертах. Служба в армии — это вторжение в его жизнь внешнего враждебного мира, к которому Цой не хочет иметь никакого отношения. Он хочет сохранить прежний образ жизни, поэтому призыва надо любой ценой избежать. Единственный способ — это если тебя признают не годным к военной службе по состоянию здоровья.

Среди друзей Цоя считается, что диагноз, который проще всего симулировать, — это сумасшествие. Возможно, придется немного полежать в психушке, зато после этого гарантированно власти навсегда о тебе забудут.

Отец музыканта, Роберт Максимович, очень нервничает, звонит сыну со словами: «Ты честь семьи позоришь. Ты должен идти, должен служить». Витя смеется в ответ и напоминает отцу, что тот сам не служил, потому что окончил институт.

Цой внимательно расспрашивает друзей, как сымитировать МДП — маниакально-депрессивный психоз. Для этого надо инсценировать суицид: вскрыть вены. Но Витя не выносит вида крови, и он просит свою девушку Марьяну помочь ему. Вдвоем они с большими усилиями расцарапывают Цою вены и вызывают скорую.

Друзья рассказывали Вите, что все будет несложно: несколько дней в больнице — и потом тебя со справкой отпускают домой. Но за Цоя берутся всерьез. Его отправляют в психиатрическую больницу номер два, в народе известную как «Пряжка». Это историческое место: в 1941 году там содержали писателя Даниила Хармса (в феврале 1942-го он умер в тюремной больнице), а в 1964 году в этом же месте принудительную психиатрическую экспертизу проходил поэт Иосиф Бродский, которого судили за тунеядство. А еще неподалеку от больницы, буквально на противоположном берегу реки, находится дом, где в 1921 году умер поэт Александр Блок.

В 1921 году тяжело больной Блок пытался сбежать от советской власти и уехать за границу, но его не выпустили. Цою не надо никуда бежать — он и так живет во внутренней эмиграции. Он хочет одного — чтобы эта власть его не трогала. Но лечащий врач психиатрической больницы номер два, видимо не впечатленный порезами на запястьях, твердо намерен вывести Витю на чистую воду. Певца держат в психушке полтора месяца.

«На Цоя было страшно смотреть, — будет вспоминать его девушка Марьяна. — Когда его выписывали, я еле дотащила Витю до машины и повезла домой — на очередную квартиру, которую мы тогда снимали. И вот просыпаюсь часа в два ночи, Цоя нет рядом. Выхожу на кухню: в темноте кромешной он что-то корябает карандашиком на разорванном спичечном коробке». Это — под впечатлением от психушки — Цой сочиняет новую песню, «Транквилизатор».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

МОЛОДЫЕ ЧЕМПИОНЫ

Я очень хорошо помню, как, будучи совсем маленьким, больше всего на свете боялся Рейгана.

Знал ли я, кто это? Не уверен. Но того, что я слышал по телевизору, мне было достаточно.

Мы тогда жили в Африке: мой отец был дешифровщиком в Генштабе и служил при советской военной миссии в Анголе. Наша квартира находилась на девятом этаже дома в самом центре Луанды — и из него было нельзя выходить. Вообще запрещалось спускаться ниже второго этажа, на котором располагалась огороженная металлической сеткой детская площадка. По сути, это была огромная крыша большой пристройки к дому, которую было не видно с улицы, поэтому она была всем миром для нас, советских детей, живших в этом доме. Там же находился кинозал для взрослых. А еще там был установлен стенд с пропагандистскими фотографиями. На одной из них было запечатлено рукопожатие Горбачёва и Рейгана.

Когда я шел на площадку, я старался пробежать мимо этого стенда как можно быстрее и ни в коем случае не смотреть на него. Мне казалось, что там, на этой фотографии, живет само зло. Рейгана я считал воплощением черта на земле, а «черт» было самым страшным словом, которое я знал, когда мне было четыре года.

Я знал, что на улице стреляют, слышал историю о том, что одной девочке пуля попала в руку, когда она ехала с родителями на новогоднюю елку в советскую военную миссию. А еще я однажды подслушал разговор взрослых о том, что семью, вместо которой мы приехали в Луанду, убили. Мне было ясно, кто это сделал. Рейган.

(Много позже я узнал, что на самом деле случилась семейная драма: советский офицер из ревности расстрелял жену, ее предполагаемого любовника и покончил с собой. И Рейган, и даже ангольские повстанцы были ни при чем.)

«Молодой. Подождешь»

12 июля 1983 года в здание ЦК КПСС на Старой площади в Москве входят

Грамов — спортсмены, несмотря на его значительный рост, между собой в шутку называют его Миллиграммов — и Каспаров идут в кабинет к Борису Стукалину, заведующему отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС. Все понимают, что это большой начальник, который занимается идеологическими вопросами. В кабинете рядом со Стукалиным сидит генерал КГБ. Сначала три человека (Стукалин начинает, генерал и Грамов подхватывают) очень дружелюбно рассказывают Каспарову, как его все любят. Но в конце разговора довольно прямо сообщают, что он должен отказаться от участия в полуфинальном матче за право бросить вызов чемпиону мира по шахматам. Дело в том, что матч должен пройти в американском городе Пасадене, в штате Калифорния, а советские чиновники не хотят, чтобы спортсмены из СССР летали в США. Три года назад, в 1980-м, американцы бойкотировали Олимпийские игры в Москве. В следующем, 1984-м летняя Олимпиада пройдет в Лос-Анджелесе. Каспаров еще не знает, что в Спорткомитете ЦК КПСС уже обсуждают вопрос о бойкоте. И он наивно переспрашивает, почему должен добровольно отказываться от шанса побороться за чемпионский титул.

«Вы понимаете, есть целесообразность политическая», — говорит ему Стукалин. «Как? Если я откажусь, я же теперь три года должен буду ждать?» — не сдается Каспаров (по тогдашним правилам чемпионские матчи проводятся раз в три года). «Молодой, три года подождешь», — ласково отвечает Стукалин.

Каспаров выходит обескураженный, но подчиняется. Он не едет в Пасадену, и ему засчитывают поражение. Одновременно другому советскому шахматисту, 62-летнему экс-чемпиону мира Василию Смыслову, запрещают участвовать в полуфинале в Абу-Даби. Тут политическая целесообразность явно ни при чем, поэтому Каспаров начинает подозревать, что дело в другом. Просто советские спортивные функционеры пытаются упростить жизнь действующему чемпиону мира Анатолию Карпову, устраняя потенциально опасных соперников.

Карпов впервые стал чемпионом мира в 24 года, будучи ненамного старше нынешнего Каспарова. Но это было в 1975 году. В мире тогда была разрядка, а корабли «Союз» и «Аполлон» стыковались в космосе. Сын инженера из Челябинской области, образцовый комсомолец, Карпов стал любимым шахматистом Брежнева. Поздравляя его с титулом, генсек говорил: «Взял корону — держи! Ведь за корону дерутся! А мы тебе желаем успеха, никому не отдавай, спокойно себе это самое». Это напутствие показали по советскому телевидению, и все поняли: Карпов — наш чемпион, другой не нужен.

Уже позже, обдумывая ситуацию в 1983-м, Каспаров приходит к выводу: ему запретили ехать в США именно потому, что партийные чиновники подыгрывают Карпову. По воспоминаниям самого Каспарова, его еще в 1982-м несколько раз не пускали на международные турниры, если там участвовал Карпов, а один раз сотрудник Спорткомитета прямо сказал: «У нас есть один чемпион, второго нам не надо».

Впрочем, и Каспаров не прост. У него всего один покровитель, но тоже довольно мощный. Это Гейдар Алиев, в недавнем прошлом руководитель Азербайджана, а теперь — член Политбюро и первый замглавы советского правительства. Каспаров не азербайджанец, но родился в Баку, его мать — армянка, отец — еврей.

Когда Каспарову было 16 лет, в 1979-м, он впервые выиграл крупный международный турнир — и его с мамой привезли на встречу к Алиеву. Тот спросил, чем помочь. Мама шахматиста Клара Каспарова попросила, чтобы их семью прикрепили к продуктовому магазину ЦК: в обычных ничего не купить, а в специальных выдавали спецзаказы и можно было получить дефицитные продукты. Просьбу Каспаровой выполнили, а заодно их семье дали еще одну квартиру, в их же доме (до этого они жили в одной квартире с бабушкой). На следующий год по приказу Алиева для юного шахматиста и вовсе создали настоящую тренировочную базу: он переехал в элитный санаторий на окраине Баку, где проживет следующие десять лет.

В ноябре 1982 года вскоре после легендарного визита в Баку Брежнев умер, а его преемник, новый глава Советского государства Юрий Андропов, перевел Алиева в Москву на должность первого заместителя главы советского правительства. У обоих — большой опыт работы в спецслужбах: Андропов 15 лет возглавлял КГБ СССР, а Алиев несколько лет был его подчиненным в качестве главы КГБ Азербайджана. Поэтому Андропов считает Алиева своим человеком. В Москве у Алиева открываются новые возможности помогать своему шахматному протеже.

По воспоминаниям Каспарова, летом 1983 года ситуация развивается так: после того как шахматист поддался давлению в кабинете на Старой площади и услышал странный аргумент «Молодой, подождешь», он звонит пожаловаться покровителю. Член политбюро Алиев вступает в дело и говорит Стукалину: «Борис Иванович, смотри моего земляка не обижай». «И учитывая политический вес любимца Андропова, Стукалин понимает, что могут быть проблемы», — будет вспоминать Каспаров.

Дальше происходит невероятное: только что Международная федерация шахмат (ФИДЕ, от французского Fédération Internationale des Échecs) дисквалифицировала советских шахматистов Каспарова и Смыслова. Но вдруг без объяснения причин глава ФИДЕ филиппинец Флоренсио Кампоманес меняет решение, возвращает Каспарова и Смыслова в игру и дает им поучаствовать в полуфинальных матчах в Лондоне. Оба выигрывают, и 20-летний Гарри Каспаров оказывается в шаге от того, чтобы стать самым молодым претендентом на титул чемпиона мира по шахматам в истории.

Новый галстук

Избрание нового генерального секретаря, 68-летнего Юрия Андропова, вызывает у многих невероятное воодушевление. Члены ЦК, когда им называют фамилию преемника престарелого Брежнева, устраивают восторженную овацию. И Андропов с первых дней демонстрирует, что он собирается все менять: прежнего застойного стиля больше не будет. Бывший глава КГБ считает, что в стране нужно навести порядок.

Андропов подбирает себе команду из более молодых и лояльных ему чиновников. Первым делом он вводит в политбюро Гейдара Алиева. Потом делает ставку на главу Ленинграда Георгия Романова и переводит его в Москву на должность секретаря ЦК по вопросам военно-промышленного комплекса. Романов и раньше, при Брежневе, считался самой яркой восходящей звездой ЦК. Продвижение Романова — это удар по маршалу Устинову, министру обороны и хозяину ВПК. Он страшно недоволен тем, что Андропов доверил «ленинградцу» командовать в его, Устинова, вотчине. Романов вполне подошел бы и на роль преемника, только все полагают, что Андропов полон сил, так что человек в такой роли рядом с ним не нужен.

Наконец, еще один протеже генсека — молодой секретарь ЦК по сельскому хозяйству Михаил Горбачёв. Тут нужно пояснить, что означает эта должность. Советское государство функционирует по довольно странным неписаным законам. Существует конституция, в которой прописано некоторое разделение властей: высшим органом считается парламент, он называется Верховным Советом, и председатель Президиума Верховного Совета номинально является главой государства. Но на самом деле это церемониальная должность.

Еще есть правительство, которое осуществляет исполнительную власть, — оно именуется Советом Министров. Параллельно с ними существует структура, которая обладает куда большим могуществом и реально руководит страной, — Центральный комитет Коммунистической партии. Если сравнить советскую систему с российской начала XXI века, можно провести аналогию между ЦК КПСС и Администрацией Президента Российской Федерации: оба органа обладают ключевой властью в стране, при этом

Фактическая верховная власть в СССР — это политбюро, негласный совет директоров по управлению страной. Это партийный орган, который даже не упомянут в советской конституции, но все в Союзе знают, что страной правит именно политбюро. В 1979 году Горбачёв становится кандидатом в состав политбюро, а в 1980-м — его полноправным членом. Он самый молодой из советских «кардиналов» и ведет себя тише воды ниже травы. Поначалу он во всем соглашается со старшими, не спорит, хвалит Брежнева — стремится выглядеть «лучшим учеником». Он очень старается. Его тогдашний помощник Валерий Болдин вспоминает, что Горбачёв каждый день заново завязывает себе галстук, а не надевает уже завязанный через голову.

51-летний Горбачёв — самый молодой член политбюро, символ поколенческой трагедии 1980-х. Предыдущее брежневское поколение, прошедшие войну коммунисты, крепко-накрепко вцепилось во власть и отказалось выпускать ее из рук. Так было на всех уровнях: и в политбюро, и в обкомах, и в райкомах — областных и районных комитетах партии. К началу 1980-х семидесятилетние все еще не собирались освобождать свои места, а сорокалетние и пятидесятилетние уже почти потеряли надежду на то, что в жизни что-то может измениться.

Владимиру Путину в 1982 году исполняется 30. Он и его сверстники даже не рассчитывают когда-то подняться на вершины власти. Их горизонт намного ниже.

Борцы с коррупцией

У Андропова специфические представления о том, как навести порядок. Он уверен, что в целом все советские граждане должны больше и эффективнее трудиться. Самое заметное его нововведение: правоохранительные органы по всей стране принимаются в рабочее время отлавливать людей в магазинах, банях и кинотеатрах, чтобы проверить, не прогуливает ли кто-то работу. Новый генсек считает, что это повысит дисциплину и производительность, подстегнет экономику.

Ни Андропову, ни кому-либо из его окружения не может прийти в голову, что советская экономика не работает, что в коммунистическую идеологию никто не верит и что система парализована. Он уверен, что нужно просто заставить людей трудиться и побороть спекулянтов и коррупционеров. Но самое интересное: большинство граждан тоже не считают, что система неизлечима больна. Они полагают, что в стране тотальный дефицит, в магазинах невозможно купить одежду или продукты питания, потому что всё разворовали или потому что все самое лучшее достается привилегированным партаппаратчикам, а обычным людям не хватает. Поэтому в целом андроповская идея борьбы со спекулянтами и коррупционерами гражданам близка.

Генсек Андропов никогда не произносит слова «коррупция» (он говорит «случаи использования служебного положения в целях личного обогащения»), но фактически он объявляет в стране показательную антикоррупционную кампанию.

Андропов запускает энергичную кадровую чистку, постепенно увольняет брежневских любимцев. Первым в декабре 1982-го в отставку отправлен глава МВД Николай Щёлоков, главный враг и соперник Андропова в прежние времена. Жена министра Светлана тяжело переживает опалу мужа и то, что прежние друзья в одночасье перестают с ними общаться. В феврале 1983-го она кончает жизнь самоубийством.

Многим советским гражданам версия с самоубийством кажется неубедительной. Ходят слухи, будто она стреляла в Андропова, соседа Щёлокова по подъезду, однако убить не смогла, поэтому застрелилась сама. Галина Вишневская, живущая теперь в Вашингтоне, говорит знакомым, что тоже не верит в самоубийство бывшей подруги. Она уверена, что причина всему — взаимная ненависть Андропова и Щёлокова и что на самом деле Светлану убили.

Следующая мишень андроповской антикоррупционной кампании — руководитель Узбекистана Шараф Рашидов. В январе 1983 года генсек при личной встрече делает Рашидову выговор, ожидая, что тот тут же попросит об отставке. Но Рашидов не уходит. Тогда Андропов выносит вопрос на политбюро и инициирует силовую операцию.

По команде Андропова КГБ начинает аресты в Узбекистане: первым берут милицейского начальника из Бухары. Его хватают с поличным при получении взятки. Все понимают, что это не конец.

Андропов, очевидно, пытается разобраться, в чем основные проблемы системы. Еще в последние месяцы жизни Брежнева было принято решение о двукратном повышении цен на хлеб и хлопчатобумажные ткани. Но Андропов колеблется и просит Горбачёва и только что назначенного секретаря ЦК по экономике Николая Рыжкова оценить последствия. Те пытаются узнать более точные параметры бюджета. «Не лезьте сюда, это не ваше дело, — пресекает их интерес генеральный секретарь. — Ишь чего захотели. В бюджет я вас не пущу». Самое удивительное, что, не имея представления о бюджетных проблемах, Горбачёв и Рыжков тем не менее рекомендуют отменить повышение цен.

Впрочем, даже приближая к себе деятельную молодежь, Андропов не торопится увольнять старых брежневских патриархов. Вторым лицом в партии — его также называют вторым секретарем, а значит, и официальным наследником — становится пожилой Константин Черненко, доверенное лицо Брежнева. Он профессиональный бюрократ. Главная его заслуга в том, что он исправно носил бумажки Брежневу, а также постарался замкнуть на себе все пути доступа к генсеку, объясняя это тем, что только он умеет все правильно и доходчиво объяснить престарелому боссу. Черненко старше Андропова, поэтому у него нет особенных надежд на то, что когда-то придет его черед руководить страной.

Империи наносят ответные удары

25 мая 1983 года в США выходит в прокат фильм «Звездные войны. Возвращение джедая». Это последняя часть задуманной Джорджем Лукасом трилогии: добро побеждает, космическая станция «Звезда смерти» взорвана, Галактическая империя разрушена, ее диктатор Палпатин убит. Противостояние «хороших джедаев» и «плохих ситхов» международная аудитория так или иначе сопоставляет с холодной войной. Галактическая империя — это, конечно, Советский Союз. Злодей Палпатин визуально похож на престарелого члена политбюро — что-то среднее между Брежневым и Сусловым, уже умершими. К слову, второй фильм саги «Империя наносит ответный удар» вышел в 1980 году, вскоре после советского вторжения в Афганистан.

С января 1981 года президент США Рональд Рейган, бывший голливудский актер, стремится показать, что он человек дела, в отличие от предшественников. В марте 1983-го он произносит историческую речь, очевидно навеянную эстетикой фильмов про «звездные войны». Он называет Советский Союз «империей зла». Спустя несколько недель — новое выступление: Рейган объявляет о «стратегической оборонной инициативе» — создании противоракетного щита, который должен защитить США от нападения СССР, при этом боевые станции с лазерами планируется размещать в космосе. Американские СМИ немедленно называют эту программу «звездные войны».

Эти выступления провоцируют невероятное психологическое напряжение в мире. Добрые отношения между Брежневым и американскими президентами в предыдущие десятилетия заставляли верить, что ядерная война невозможна. Все привыкли думать, что она гарантированно уничтожит весь мир, поэтому никто не решится начать ее первым. Но воцарение «ковбоя» Рейгана и «чекиста» Андропова вдруг все меняет: обе стороны начинают вести себя так, будто новая мировая ядерная война — это возможная реальность. СССР и США выходят

Советские дипломаты в шоке. Когда послу СССР в США Анатолию Добрынину сообщают, что пора готовиться к ядерной войне, он не может поверить своим ушам. Действительно, Добрынин живет в Америке уже 20 лет, вырастил тут внуков, был свидетелем Карибского кризиса, Уотергейта, возил генсека Брежнева в Голливуд и космонавта Леонова в Диснейленд… Какая ядерная война?

31 августа 1983 года из Нью-Йорка в Сеул вылетает самолет Korean Air. На борту — 269 человек: южнокорейцы, американцы, в том числе конгрессмен Ларри Макдональд, тайваньцы, японцы и филиппинцы. Самолет дозаправляется на Аляске, а потом берет курс на Сеул. Экипаж почему-то неправильно настраивает автопилот, лайнер отклоняется от курса и влетает в советское воздушное пространство в районе Камчатки. В этот день СССР проводит испытания баллистической ракеты, поэтому наземные службы принимают пассажирский Boeing 747 за американский самолет-разведчик, который наблюдает за учениями. Навстречу отправляются два истребителя, они провожают самолет до границы и возвращаются на базу. Корейский лайнер покидает советское воздушное пространство и уходит в сторону Охотского моря. Пассажиры спят, экипаж полагается на автоматику и не проверяет координаты. В шесть утра 1 сентября Boeing вновь пересекает советскую границу — уже над Сахалином. Советские наземные службы не обращаются к японским или американским коллегам за информацией: они опасаются, что нарушитель улетит, значит, нельзя терять времени. Навстречу вылетают два советских перехватчика. Они получают приказ уничтожить цель, и капитан Геннадий Осипович выпускает по самолету две ракеты. Обломки лайнера падают в пролив Лаперуза к юго-западу от Сахалина.

О том, что в небе над Советским Союзом пропал самолет, на борту которого было почти 300 человек, весь мир узнает через несколько часов. В Кремле как раз начинается плановое заседание политбюро. Генеральный секретарь Андропов, очевидно, не в курсе. Неясно, кто принял решение сбить самолет, вспоминает член политбюро Виталий Воротников. Глава советского Генштаба Николай Огарков уверяет, что сбитый самолет был военным. В итоге политбюро решает все отрицать. Андропов неважно себя чувствует, на следующий день он должен уезжать в отпуск в Крым.

ТАСС выпускает новость: «Самолет-нарушитель на сигналы не реагировал и удалился в сторону Японского моря». Когда ситуация прояснится, эти слова станут мемом, образцом советского черного юмора.

На следующий день политбюро собирается снова. Теперь уже нет сомнений, что сбитый самолет был пассажирским. Андропов ругается по телефону из Крыма, но не торопится признавать вину СССР в гибели лайнера. За старшего в Москве — второй секретарь Черненко. Он требует «свести к минимуму антисоветскую кампанию». Первый замглавы МИД Георгий Корниенко предлагает во всем признаться: самолет был сбит случайно, надо принести извинения семьям погибших и правительствам их стран. Министр обороны Дмитрий Устинов говорит, что надо все отрицать. Авторитет 74-летнего Устинова намного выше, чем более молодого дипломата, он один из патриархов политбюро. «Никто ничего не докажет», — настаивает министр обороны. Все соглашаются. После заседания Корниенко звонит Андропову в Крым, пытается его переубедить. Андропов перезванивает Устинову. Тот уверенно говорит генсеку, чтобы лечился и ни о чем не переживал: ситуация под контролем.

На самом деле все развивается по наихудшему для советских властей сценарию. Пока Москва все отрицает, американские власти обвиняют Советский Союз в намеренном уничтожении самолета. «Убиты 269 невинных мужчин, женщин и детей. Это преступление против человечности», — возмущается президент Рональд Рейган.

В Южной Корее проходят демонстрации: родственники погибших жгут советские флаги. Напряжение между СССР и США достигает пика.

Состояние здоровья генсека Андропова продолжает ухудшаться, но он вызывает к себе отдыхающего в Крыму посла СССР в США Анатолия Добрынина и требует, чтобы тот срочно летел в Вашингтон исправлять «оплошность, которую допустили наши тупоголовые генералы». Андропов уверен, что это была спланированная американцами провокация, но считает, что надо было не сбивать самолет, а посадить на одном из советских аэродромов.

26 сентября, через три недели после трагедии с самолетом Korean Air, на командный пункт противоракетной обороны в Серпухове поступает сигнал о том, что США запустили ядерную ракету и она летит в направлении СССР. Расчетное время полета — около 30 минут. Орет сирена. В этот момент на дежурстве подполковник Станислав Петров. В командном пункте паника, но Петров требует, чтобы подчиненные оставались на местах. Он по спецсвязи докладывает начальству, что тревога ложная: если бы это было настоящее нападение, ракеты полетели бы сразу со всех американских баз, а не с одной. Но тут поступает сигнал о пуске второй ракеты, затем третьей.

Адъютанты с ядерным чемоданчиком бегут к генсеку Андропову — он в этот момент в крымском правительственном санатории на гемодиализе. Однако Петров вновь докладывает, что принимать решение об ответном ударе не нужно.

В течение получаса ситуация проясняется. Петров был прав: солнечные лучи отразились от высотных облаков и датчики советского спутника дали сбой. Никакого пуска с американской стороны не было. 26 сентября 1983 года должна была начаться ядерная война между СССР и США, но подполковник Петров ее отменил.

Спустя полтора месяца советские водолазы найдут в Японском море черные ящики корейского лайнера и убедятся, что версия американцев соответствует действительности: самолет не был шпионом, его экипаж просто ошибся, никто из пилотов не подозревал, что борт сбился с курса.

Бумажное золото

Расследование в Узбекистане, начатое по распоряжению Андропова с одобрения политбюро, в 1983 году передают в Генеральную прокуратуру СССР. Вести дело поручают двум следователям по особо важным делам: Тельману Гдляну и Николаю Иванову. Они приезжают в Ташкент и раскручивают его так, что вскоре оно вырастает до невероятных масштабов. Считая, что за ними благословение Андропова, они выбивают из подозреваемых показания на все более крупных руководителей. И постепенно перед ними открывается удивительная картина.

Хлопковая отрасль Узбекистана — это бедствие для экологии Центральной Азии, проклятье для его населения, мобилизуемого для сбора хлопка, и пример очковтирательства чиновников. Пообещав когда-то Брежневу производить шесть миллионов тонн хлопка в год, Рашидов загнал себя и всю республику в ловушку: план выполняется только на бумаге. В реальности сельское хозяйство Узбекистана находится в катастрофическом положении: из-за применения удобрений и химикатов, а также варварской ирригации почвы оскудели, самый крупный водоем в регионе, Аральское море, постепенно уничтожается. Еще в 1960-е Аральское море было четвертым по величине озером в мире. Оно наполнялось водой двух рек: Амударьи и Сырдарьи. Теперь почти вся вода Амударьи и Сырдарьи уходит на орошение плантаций. Правда, у советских ученых популярна идея, что Аральское море — это ошибка природы, было бы даже лучше его осушить, чтобы дно использовать под сельское хозяйство. Кроме того, ученые всерьез прорабатывают проект разворота сибирских рек, Оби и Иртыша, на юг, чтобы и они орошали хлопковые посадки в Центральной Азии.

В итоге в Узбекистане возникает колоссальная система обмана. Всякий раз в начале осени население республики снимают с работы, а студентов и школьников освобождают от учебы — их всех гонят в поля бесплатно вручную убирать хлопок. Тех, кто плохо трудится, жестоко наказывают: иногда лишают стипендии или зарплаты, но чаще просто бьют. Этих усилий все равно не хватает, чтобы выполнить обещание, данное Рашидовым Брежневу.

Республика получает из союзного бюджета деньги за весь вымышленный хлопок. Они разворовываются и идут на взятки и откаты, ведь, чтобы обман не всплыл, надо платить всем — например, проверяющим из Москвы. И местному начальству тоже. Эти порядки складывались десятилетиями, и в итоге к началу 1980-х купить можно все, в том числе должности и ордена.

Приехав в Узбекистан, следователи Гдлян, Иванов и их команда, с одной стороны, оказываются в ситуации, где все до одного против них: даже самые мелкие функционеры не готовы признаться, все замазаны. Но московским силовикам нужен результат любой ценой. Поэтому они не стесняются в средствах. Задержав подозреваемого, они выбивают показания проверенными методами: круглосуточные допросы, наручники, угрозы и, конечно, никаких адвокатов. Впрочем, москвичи уверены, что всё делают правильно, иначе коррумпированные чиновники уйдут от ответственности.

Летом 1983-го следственная группа наконец получает показания на первого секретаря Узбекистана Рашидова. Один из областных руководителей рассказывает, сколько взяток и за что давал главе республики.

Наступает осень, и Рашидов как ни в чем не бывало рапортует в Москву, что производство хлопка вновь выросло и в очередной раз побило рекорды. Вскоре в Ташкент по пути во Вьетнам с кратким визитом заезжает член политбюро Гейдар Алиев. Он встречается с Рашидовым и улетает в Ханой. Следом у Рашидова случается неприятный телефонный разговор с новым кадровиком ЦК Егором Лигачёвым.

И 31 октября 1983 года Рашидов скоропостижно умирает от инфаркта.

Проводы многолетнего руководителя республики бьют все советские рекорды пышности. Рашидова хоронят в центре Ташкента, планируя вокруг его могилы выстроить колоссальный мемориал.

Человек года

7 ноября — главный праздник в Советском Союзе, день Октябрьской революции. 25 октября 1917 года по старому стилю и 7 ноября по новому большевики свергли Временное правительство и захватили власть в России. В Москве в этот день всегда проходит военный парад: все ракеты, вся устрашающая техника выезжают на Красную площадь, а члены политбюро выстраиваются на трибуне мавзолея В. И. Ленина. Традиции парада 9 Мая еще не существует.

7 ноября 1983 года наблюдатели испытывают шок: впервые за все время советских парадов генерального секретаря нет на трибуне. Все ломают голову, куда делся Андропов.

Никакая инсайдерская информация о том, как развивается борьба за власть в Советском Союзе, вовне не просачивается, поэтому во время парадов западные политологи всегда внимательно разглядывают, в каком порядке советские вожди выстроились на трибуне, пытаясь по их расположению вычислить, чье влияние выросло, а чье уменьшилось.

Еще летом, в связи с ухудшением состояния здоровья сразу многих членов политбюро, мавзолей оборудовали эскалатором, чтобы руководителям не приходилось карабкаться по лестнице. Но Андропову и это уже ни к чему: он в палате Центральной клинической больницы, еще в сознании, но уже совсем не ходит. Мировым СМИ об этом ничего не известно. Несмотря на отсутствие на ноябрьском параде — и вообще где бы то ни было на публике, в декабре 1983-го Юрий Андропов становится человеком года по версии журнала Time вместе с президентом США Рональдом Рейганом. Издание называет их двумя самыми недоговороспособными лидерами, которые едва не довели мир до ядерной войны (и это журналисты еще не знают про подполковника Петрова).

26 декабря 1983-го в Москве назначено очередное собрание правящей элиты — пленум ЦК КПСС. По традиции он должен открыться речью генсека, но Андропов, конечно, выступить не может. Тем не менее он дает указание спичрайтерам написать речь. Он не выйдет на трибуну лично, но текст выступления раздадут всем членам ЦК и опубликуют в газетах — так, что граждане СССР никогда не поймут, что первого лица на собрании не было.

24 декабря помощник Андропова Аркадий Вольский заезжает в больницу к генсеку и показывает ему текст, написанный помощниками. Вольский позже будет утверждать, что Андропов добавил туда два абзаца. Последний якобы звучит так: «По известным вам причинам я не могу принимать в данный период активное участие в руководстве политбюро и Секретариатом ЦК КПСС. Считал бы необходимым быть перед вами честным: этот период может затянуться. В связи с этим просил бы пленум ЦК рассмотреть вопрос и поручить ведение политбюро и Секретариата ЦК товарищу Горбачёву Михаилу Сергеевичу».

Ясно, что этой фразой Андропов назначает себе преемника. Вольский привозит бумагу в ЦК, ее перепечатывают. Через два дня, в день пленума, Вольский просматривает известный ему текст, подписанный генсеком, и вдруг обнаруживает, что последнего предложения в нем нет. Он в замешательстве: согласована ли эта правка с Андроповым, не надо ли ему позвонить генсеку? По дороге его перехватывает правая рука Черненко — Клавдий Боголюбов. «Только посмей — и это будет твой последний телефонный звонок», — говорит он. И Вольский соглашается, понимая, что его босс уже не жилец и совсем скоро его будет некому защитить, потому что старцы в политбюро уже обо всем договорились. Он никуда не звонит. Позже он слышит, как глава правительства Тихонов перешептывается с министром обороны Устиновым: «С Костей будет проще, чем с Мишей».

На следующий день Андропов узнаёт, что из его текста был выкинут последний абзац. Что он делает? Устраивает выволочку интриганам в политбюро во главе с Черненко? Нет, он все высказывает струсившему Вольскому. А товарищам по политбюро не говорит ни слова, будто ничего и не произошло. Впоследствии партийные аппаратчики будут утверждать, что подобного завещания Андропов никогда не писал, а Вольский эту историю выдумал. Действительно, Горбачёв не выглядит в 1984 году как фаворит Андропова. Романов и Алиев намного ближе к генсеку.

После пленума Андропов вызывает к себе Горбачёва. Тот приезжает в больницу и глубоко шокирован: Андропов так похудел и изменился, что его едва можно узнать. «Мне стоило огромных усилий не прятать глаза и хоть как-то скрыть испытанное потрясение», — будет вспоминать он.

9 февраля 1984-го Андропов умирает. «Человек года» пробыл у власти 15 месяцев. Политбюро выбирает новым руководителем страны 72-летнего Константина Черненко.

Джоанна и Иванна

1984-й — год оруэлловской антиутопии. В СССР роман «1984» считается антисоветским, поэтому запрещен. Но советская реальность, конечно, совсем не похожа на описанную в романе. Никакого тотального контроля нет, всеобщего страха тоже, никто не требует любить «Большого брата». Равнодушие и неверие к государственной идеологии — вот что объединяет граждан по всей стране.

Ленинградские рокеры пытаются, как могут, наладить отношения с «кураторами из КГБ». Гребенщиков вспоминает: «Один раз замечательный джентльмен, который представился как Владимир Владимирович, говорит мне: «Вот я бы пришел к тебе домой, а у тебя на полке Солженицын стоит, пришлось бы тебе ехать в места не столь отдаленные»». «А у меня нет на полке Солженицына!» — отвечает Гребенщиков. «Ну так уж и нет», — замечает куратор. «Нет, не интересуюсь совершенно», — продолжает Боб. Но Владимир Владимирович добродушным голосом настаивает: «Мы можем и сами принести». «Это вы можете, да», — признаёт Гребенщиков.

Но на самом деле сотрудников КГБ интересуют в первую очередь контакты советских граждан с иностранцами. А знакомство с туристами и студентами, приезжающими из-за границы, — предмет мечтаний очень многих советских граждан, ведь они

Визиты иностранцев в СССР не прекращаются даже в самые напряженные моменты. В самом начале 1984 года журналисты «Би-би-си» решают снять документальный фильм о современной советской музыке, в частности о единственном известном на Западе андеграундном советском музыканте Сергее Курёхине. Министерство культуры СССР не дает разрешения на съемки, потому что официально «такого композитора в Советском Союзе нет». И тогда 24-летняя британская журналистка Оливия Лихтенстайн решает, что про подпольную музыку надо снимать подпольно: она приезжает в Ленинград под видом туристки и чудом провозит через таможню маленькую камеру.

Курёхин дает ей очень хвастливое интервью. Почти ни на минуту не переставая троллить журналистку «Би-би-си», он рассказывает, что придумал новую систему дирижирования: если подпрыгивать на левой ноге, то оркестр играет Шостаковича, а если на правой — джаз.

Вторым героем фильма становится юный белокурый друг Курёхина, с которым они и в жизни, и в кадре неразлучны, — Сергей Бугаев по кличке Африка. Он играет на ударных в разных группах, в том числе в оркестре Курёхина. Африке 18 лет, несколько лет назад он переехал в Ленинград из Новороссийска, прибился к рок-тусовке и всех обаял. Гребенщиков вспоминает, что во время одной из новогодних вечеринок «африканец» шутки ради всю ночь ходил голым со стеклянной банкой на члене. И вскоре он становится ударником, верным учеником и спутником Курёхина.

Кульминационный момент фильма «Би-би-си» — безумная репетиция курёхинского оркестра под названием «Поп-механика»: Гребенщиков, Цой и остальные звезды ленинградского рок-клуба играют на электрогитарах, Африка что есть мочи барабанит, а сам Курёхин дирижирует. В интервью он объясняет, что почти перестал играть на рояле, потому что рояль для него недостаточно громкий.

Примерно в то же время, в марте 1984 года, в московский аэропорт Шереметьево прилетают две американки, сестры Джуди и Джоанна Филдс родом из Калифорнии.

Джоанне 24 года, она пыталась стать рок-певицей, но у нее ничего не вышло, поэтому ей хочется развеяться и сменить обстановку. Еще она не прочь позлить отца-антикоммуниста. Ну и к тому же это очень дешево: администрация Рональда Рейгана поощряет студенческие обмены между СССР и США, чтобы советские люди убеждались, насколько в Америке лучше живется. Поездка в Москву и Ленинград обходится Джоанне всего в 300 долларов. Они едут в составе туристической группы: в одиночку по СССР путешествовать, конечно, запрещено.

Впечатления Джоанны от серой заснеженной столицы СССР ужасающие: «Вот место, куда я никогда больше не захочу вернуться, — думает она, — империя зла и отчаяния за железным занавесом». Но перед отъездом из Калифорнии Джоанна успела поговорить со знакомым русским эмигрантом. Он объяснил ей, что в СССР тоже есть рок-музыка и ей надо найти в Ленинграде «главную звезду русского рок-андеграунда» Бориса Гребенщикова.

Проведя три дня в Москве и склоняясь к мысли, что отец был прав — СССР действительно ужасное место, захваченное чудовищами, — сестры едут в Ленинград. В гостиничных номерах нет телефонов, они выходят в холл. И Джоанна, набравшись смелости, просит у крайне недружелюбной дежурной по этажу позвонить по номеру, который ей дали в Калифорнии. Это телефон виолончелиста «Аквариума» Севы, у самого Гребенщикова домашнего телефона нет. Тем же вечером Джоанна и Джуди отрываются от своей тургруппы, прогуливают экскурсию и идут к ближайшей станции метро встречаться с Гребенщиковым.

Джоанна дает Гребенщикову послушать свои песни, а он включает ей свою музыку, и она понимает: «Никакой я не художник, а просто глупая девчонка с ни на чем не основанными амбициями, сочинившая пару никчемных песенок о себе и своих одноклассниках. У Бориса в одной песне было больше таланта, чем во всех моих потугах». На следующий день она, по приглашению Гребенщикова, идет на их совместный тайный концерт с Курёхиным.

Джоанна в восторге: подпольный Ленинград, который она видит, напоминает ей легендарный Лос-Анджелес 1960-х, о котором она столько слышала и читала в детстве. «Если Москва была медвежьим логовом, то андеграундная сцена Ленинграда — эпицентром бури, захватившей нас мощным электричеством и энергией», — будет вспоминать Джоанна.

В ту поездку между Джоанной и Борисом завязывается небольшой роман. Она долго выспрашивает о жизни в СССР, а он пытается объяснить, какую роль в рок-музыке играет КГБ: с одной стороны, дает возможность выступать, с другой — пытается все контролировать.

Джоанна спрашивает, есть ли среди советских рок-музыкантов девушки. Гребенщиков отвечает, что их нет: «У нас тут пока еще все очень старомодно». Уезжая, Джоанна обещает Гребенщикову обязательно вернуться — и привезти ему гитару. Он просит у нее белый Fender Stratocaster, как у Дэвида Боуи.

Когда Гребенщиков говорит, что в России нет рок-вокалисток, он, конечно, ошибается. Ленинградская и московская рок-тусовки очень разные, но иногда они смешиваются. Как раз в начале 1984-го БГ, Цой, Курёхин и их друзья приезжали в Москву на подпольный концерт, замаскированный под вечер встречи выпускников. Там они впервые увидели и услышали молодую группу «Браво» и ее солистку Иванну Андерс.

А месяц спустя, примерно в то время, когда Джоанна Филдс посещает тайный концерт Курёхина, группа «Браво» устраивает концерт в ДК «Мосэнерготехпром» в Москве — в «медвежьем логове», которое так не понравилось американке. В разгар выступления, когда вокалистка поет строчки «Верю я, ночь пройдет, сгинет страх», на сцену выскакивают милиционеры с криком: «Всем оставаться на своих местах!» Концерт, конечно, подпольный, молодые участники группы ни с кем не согласовали тексты, и у них нет на руках никакой бумаги, подтверждающей право выступать. Концерт заканчивается. А вот проблемы у певицы Иванны Андерс только начинаются. Она не приходит на допрос на Петровку, 38, и через несколько дней ее арестовывают около станции метро «Пушкинская» и отвозят в Бутырскую тюрьму. Тогда вдруг выясняется, что на самом деле ее зовут Жанна Агузарова. Но чтобы пробиться в богемную московскую тусовку, 21-летняя девушка из Тюменской области выдумала себе новое имя, другую биографию и сделала фальшивые документы.

Суд над Агузаровой превращается в шоу: на все вопросы певица отвечает крайне нестандартно и даже шизофренично. Вскоре заседания прекращаются «ввиду невменяемости ответчицы». Из Бутырки ее переводят в Институт судебной психиатрии им. Сербского, там признают здоровой и ссылают на принудительные работы в леспромхоз в Тюменской области.

Процесс над Агузаровой показательный. С приходом к власти Константина Черненко общий настрой и в Кремле, и в КГБ меняется: тон задают самые консервативные, самые старые политики. Те, кого в Польше называли партийным бетоном: премьер Тихонов, министр обороны Устинов, глава МИД Громыко. Никакого запроса на перемены больше нет. Как и никаких заигрываний с Западом, и никаких новых веяний.

Концерты запрещают, рокеров то и дело задерживают. Но осенью Курёхин каким-то чудом добивается разрешения провести концерт своего оркестра «Поп-механика» в Ленинградском государственном университете — в историческом здании двенадцати коллегий. Руководство вуза более-менее терпимо

И вот в здании, построенном еще при Петре I, все готово: в зале сотрудники ректората, КГБ и местной комсомольской ячейки. Все чинно, на сцене стоит рояль. Концерт начинается, музыканты выходят и торжественно, не сыграв ни одной ноты, уносят рояль за кулисы. Руководство в смятении, оно ожидало, что солировать будет пианист Курёхин. Но он играет на банджо и саксофоне, а вокруг него терзают свои инструменты музыканты групп «Кино», «Аквариум», «Странные игры» и «Звуки Му». Среди них есть странный, никому не известный гитарист, который вдруг начинает раздеваться. Посреди концерта он медленно снимает шарф. Потом бросает в толпу берет. Затем очки. Стягивает пиджак. Избавляется от рыжего парика, наклеенных усов и бороды. Конечно, это запрещенный в здании ЛГУ Борис Гребенщиков. Концерт со скандалом прекращен — и это, безусловно, триумф. Но в то же время и катастрофа, о новых выступлениях теперь не приходится и мечтать.

Попал под троллейбус

В самом начале 1984 года 32-летнего экономиста Григория Явлинского вызывают на диспансеризацию. Он удивляется: регулярный осмотр у всех врачей положен только чиновникам куда большего ранга. Но во время осмотра внезапно выясняется, что у него туберкулез, о чем Явлинский никогда раньше не подозревал.

К нему домой и на работу приходят какие-то люди, изымают все личные вещи, бумаги, говорят, что все это заразное и нужно уничтожить. А потом его увозят в туберкулезную больницу.

В СССР туберкулез — это довольно распространенное заболевание в тюрьмах, поэтому большая часть пациентов — бывшие зэки. И порядки в больнице соответствующие.

Через девять месяцев врачи сообщают Явлинскому, что справиться с туберкулезом не получается и надо ампутировать легкое, а значит, стать инвалидом, навсегда распрощаться с прежней обычной жизнью. Он звонит жене, они советуются. Но что поделать, если врачи сказали, значит надо. Другого выхода нет.

Его начинают готовить к операции. За день до нее профессор, который осматривает Гришу, вдруг подходит к нему и на ухо шепчет: «Ты здоров. Беги отсюда».

И он решается убежать.

Скрыться из туберкулезного диспансера в СССР — это уголовное преступление, это означает намеренно распространять заболевание среди советских граждан. У Гриши Явлинского нет документов, нет нормальной одежды, но он добирается до дома, жена его впускает. Они вместе придумывают план.

Она берет одежду у соседа, и Явлинский отправляется по поликлиникам. В каждой можно сделать флюорографию, и вообще-то советских граждан активно призывают проверять легкие в рамках борьбы с туберкулезом. А чтобы его приняли без медицинской карточки («забыл дома»), Гриша покупает несколько шоколадок «Алёнка». Эта бесхитростная взятка действует безотказно, его везде принимают.

«Мне срочно нужна справка для работы, сделайте, пожалуйста» — этого достаточно, ведь все знают, что в СССР на каждом шагу требуют самые странные справки. За день Явлинский четыре раза делает флюорографию и в четырех разных поликлиниках получает четыре справки о том, что совершенно здоров.

Что делать дальше? Со справками он возвращается обратно в туберкулезную больницу и идет прямо к главному врачу.

— Доктор, понимаете, это ошибка! Я здоров. Выпустите меня отсюда, — уговаривает Гриша. — У меня жена, двое детей. Одному ребенку два года. У меня мама пенсионерка. Мне надо семью содержать, всё на мне. Отпустите меня, пожалуйста.

Главврач встает, закрывает дверь на ключ, смотрит Грише прямо в глаза и говорит:

— Вы можете себе представить, что вы попали под троллейбус?

— Почему троллейбус? — не понимает Гриша.

— Ну хотите, под автобус, — безнадежно говорит врач, показывая на конечную остановку троллейбуса прямо за окном. — Только на вас наехала система. Ничего не поделаешь. Это как троллейбус, или автобус, или машина. На вас наехала система. Поэтому, если вы будете сопротивляться, мы вас отправим в сумасшедший дом, тоже туберкулезный, но при этом еще и сумасшедший. Не сопротивляйтесь, это бесполезно. Вам дадут пенсию, вы получите право на отдельную однокомнатную квартиру. Чем плохо?

— Послушайте, мне 32 года, какая пенсия? — почти плачет Явлинский. — Какая квартира? Мне ничего этого не надо.

— Решайте сами. Только другого выхода нет.

Счастье в Горьком

2 мая 1984 года Елена Боннэр везет из Горького в Москву новую порцию рукописей Андрея Сахарова. С начала ссылки мужа она работает гонцом, посредником между ним и всем миром. Она переправляет в столицу его письма западным журналистам и новые статьи.

Но в этот раз прямо на летном поле ее задерживают. Сахаров видит это через окно аэропорта, едва проводив жену на посадку. В тот же день Боннэр предъявляют обвинение по статьям «Антисоветская агитация и пропаганда» и «Клевета на советский строй». Пока ее допрашивают, Сахаров посылает телеграмму в Кремль о том, что объявляет голодовку. Он требует, чтобы жену выпустили за границу на лечение.

Проблемы со здоровьем у Елены Боннэр начались полтора года назад. Еще в декабре 1982 года, когда она приехала в Москву из Горького на поезде, в ее купе на Ярославском вокзале зашли сотрудники КГБ. Рукописи мужа были спрятаны под блузкой — она обычно приматывала их к телу целлофаном. Боннэр долго обыскивали, конфисковали бумаги потом отпустили. Поезд за это время успели отогнать в депо — оттуда она шла пешком по рельсам и на мосту через железнодорожные пути упала в обморок. Диагноз — предынфарктное состояние.

После возвращения в Горький, к любимому мужу, она снова чувствовала себя прекрасно. Через много лет она будет вспоминать, что их жизнь с Сахаровым в ссылке была очень счастливой — кроме моментов, когда их разлучали. Они наслаждались обществом друг друга, гуляли, ходили в кино. Однажды летом они убежали из квартиры, чтобы переночевать за городом в стогу сена. Для этого им нужно было тихо, босиком, с обувью в руках выйти из квартиры и, убедившись, что милиционер на посту возле их квартиры спит, перешагнуть через его вытянутые ноги и на цыпочках убежать из подъезда. Обратно под утро они забрались в квартиру через окно. «Это была любовная игра, тайное от всего мира свидание», — будет вспоминать потом Боннэр.

Но поездки Боннэр в Москву и обратно отнимали у нее очень много сил. «Надо, Люсенька, надо», — всякий раз уговаривал Сахаров жену.

В апреле 1983 года у Елены Боннэр случился инфаркт. Сахаров начал требовать, чтобы ее отпустили для лечения за границу. В Советском Союзе тогда еще почти не делали операций по аортокоронарному шунтированию, поэтому Сахаров настаивал, что его жену должны оперировать в США. В СССР зарежут на операционном столе, был уверен он.

62-летний Сахаров несколько раз пытается сбежать из больницы, но его возвращают. 11 мая его начинают принудительно кормить. «Способы принудительного кормления менялись — отыскивался самый трудный для меня способ, чтобы заставить меня отступить… — будет вспоминать Сахаров. — Применялось внутривенное вливание питательной смеси. Меня валили на кровать и привязывали руки и ноги. В момент введения в вену иглы санитары прижимали мои плечи… (в первый день) кто-то из работников больницы сел мне на ноги… До введения питательной смеси мне ввели в вену какое-то вещество малым шприцем. Я потерял сознание (с непроизвольным мочеиспусканием). Когда я пришел в себя, санитары уже отошли от кровати к стене. Их фигуры показались мне страшно искаженными, изломанными (как на экране телевизора при сильных помехах). Как я узнал потом, эта зрительная иллюзия характерна для спазма мозговых сосудов или инсульта. <…> Применялся наиболее мучительный и унизительный, варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать, без подушки, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что дышать я мог только через рот. Когда же я открывал рот, чтобы вдохнуть воздух, в рот вливалась ложка питательной смеси или бульона с протертым рисом. Иногда рот открывался принудительно, рычагом, вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть питательную смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу».

«Умереть мы вам не дадим… Но вы станете беспомощным инвалидом», — говорит как-то раз Сахарову главный врач.

Голодовка нобелевского лауреата — новость во всем мире. 19 мая президент США Рейган обращается к советскому лидеру Черненко с просьбой отпустить Боннэр. В ответ Кремль посылает письмо такого содержания: «Эта дама и ее сообщники умышленно драматизируют ситуацию в антисоветских целях. Что касается действительного состояния ее здоровья, то она переживет многих современников. Об этом свидетельствует авторитетное заключение квалифицированных врачей». К этому моменту советская пропаганда создала Елене Боннэр уже совершенно демонический образ. «В молодости распущенная девица достигла почти профессионализма в соблазнении и последующем обирании пожилых и, следовательно, с положением мужчин, — пишет о ней советский журнал «Смена», — а теперь толкает этого душевно неуравновешенного человека на поступки, которые противоречат облику Сахарова-ученого».

Принудительное кормление Сахарова продолжается больше двух недель, в том числе и в день рождения ученого — 21 мая ему исполняется 63 года. 27 мая академик просит снять зажим, обещая, что будет есть добровольно. Про себя же решает, что возобновит голодовку, как только наберется сил, — в июле или августе. Но домой из больницы его все равно не отпускают.

Тем временем проходит суд над Еленой Боннэр. Ее приговаривают к пяти годам ссылки в Горьком. То есть если Сахаров сослан сюда без суда и следствия, то его жена должна находиться в Горьком по решению суда. Ездить в Москву и передавать иностранным журналистам письма Сахарова ей больше нельзя.

Все время, пока идет суд, Боннэр живет дома, она не видит мужа и не знает, что с ним. Правда, следователь сообщает, что ему уже можно передавать еду и он больше не голодает. Сахарова отпускают из больницы 8 сентября 1984 года. После перенесенного в больнице микроинсульта у него подергивается нижняя челюсть.

Они снова вместе, в той же квартире. Правда, теперь отрезанные от мира: у Боннэр нет возможности выезжать из города. Сахаров в тяжелой депрессии. Он пишет письмо в Академию наук, в котором обещает прекратить всякие политические выступления, если Боннэр выпустят на операцию: «Гибель моей жены (неизбежная, если ей не разрешат поездку) будет и моей собственной гибелью». Ответа от властей нет.

«Надо смириться с поражением», — говорит Елена Боннэр мужу. Но он проявляет упрямство: «Нет, я никогда не смирюсь с поражением, — говорит он. — Для меня легче умереть, чем не добиться победы». И он начинает готовиться к новой голодовке.

Враждебные выпады

Приближается Олимпиада-1984 в Лос-Анджелесе. И хотя Каспарову еще годом ранее запретили ехать в США, советские чиновники по-прежнему уверяют Международный олимпийский комитет и собственных спортсменов, что СССР примет участие в Играх. «Мы не опустимся до уровня Картера», — говорит Гейдар Алиев, советский вице-премьер, курирующий спорт, главе МОК Хуану Антонио Самаранчу. Но мрачный 1984 год меняет настроения в политбюро.

5 мая генсек Черненко подписывает постановление: «Считать нецелесообразным участие советских спортсменов в Играх в Лос-Анджелесе ввиду грубого нарушения американской стороной Олимпийской хартии, отсутствия должных мер обеспечения безопасности для делегации СССР и развернутой в США антисоветской кампании». Спортсмены о решении не знают, почти все находятся на предолимпийских сборах. Для них сообщение о том, что сборная не едет на Игры, — катастрофа и крушение многих надежд. Спортивным журналистам поручают писать статьи с одобрением решения о бойкоте, но государственные чиновники считают, что будет лучше, если с инициативой бойкотировать Игры выступят сами советские спортсмены. И их, атлетов, лишенных Олимпиады, заставляют подписывать чужие тексты с требованием не ехать в Лос-Анджелес.

11 августа — это предпоследний день летних Олимпийских игр в родной для американского президента Калифорнии. На следующий день — церемония закрытия. США занимают первое место в медальном зачете, потому что Советский Союз бойкотирует Игры. «Спасибо вам, генеральный секретарь товарищ Черненко, за то, что вы завоевали для США больше золотых медалей, чем любой спортсмен за всю историю», — шутит в этот день диктор на стадионе в Лос-Анджелесе.

11 августа 1984 года президент США Рональд Рейган на своем ранчо в Калифорнии недалеко от Санта-Барбары готовится выступить с еженедельным радиообращением к нации. Развлекая шутками своих помощников в ожидании начала трансляции, он произносит следующее: «Дорогие американцы. Рад сообщить, что сегодня я подписал указ, который объявляет Россию вне закона навсегда. Мы начинаем бомбардировку через пять минут».

В прямой эфир это не попадает, но микрофон уже работает, поэтому все СМИ, которым пересылают запись президентского обращения, получают его целиком, вместе с обещанием бомбить Россию. Американские журналисты воспринимают слова Рейгана как очередную шутку. ТАСС, «Правда» и «Известия» пишут о «беспрецедентно враждебном» выпаде президента США.

Министры-самоубийцы

В июне 1984 года в Ташкент приезжает главный кадровик ЦК КПСС, секретарь ЦК Егор Лигачёв. Его взяли на работу на Старую площадь совсем недавно, до этого он почти 20 лет возглавлял Томскую область. У Лигачёва репутация честного, жесткого и принципиального коммуниста — в свою команду его пригласил еще Андропов.

После смерти Андропова настроения в Кремле сменились. Черненко и его команда больше не хотят перемен, не хотят чисток и борьбы с коррупцией — они хотят спокойствия. Поэтому Лигачёва отправляют в Узбекистан с миссией покончить с прошлым, перевернуть страницу и успокоить региональную элиту.

Лигачёв же считает, что нельзя допускать дискредитации компартии. Нужно, чтобы узбекская политическая верхушка отреклась от покойного Рашидова

В июне должен пройти пленум местной партийной организации, которая выберет нового первого секретаря. На самом деле это просто формальность — его давно выбрали в политбюро. Это Инамжон Усманходжаев, бывший спикер парламента. Но главный режиссер этого пленума, конечно, высокий гость из Москвы. Лигачёв объясняет, что политбюро возмущено приписками и коррупцией, и требует, чтобы пленум развенчал покойного руководителя, подверг его и царившие при нем порядки разгромной критике. Руководители Узбекской ССР повинуются. Особенно усердствует в критике покойного Рашидова его преемник Усманходжаев, и Лигачёв доволен. Но главное, что участники пленума подтверждают, что в Москве о коррупционных делах Рашидова ничего не знали, партия чиста и теперь все «негативные явления» в прошлом.

Группа Гдляна и Иванова тем временем продолжает работу. После смерти Андропова допрашиваемые ими узбекские милиционеры выдохнули с облегчением: надеялись, что теперь, при генсеке Черненко, все закончится.

«Андропов-то, он злой на милицию был, Щёлоков ему всегда дорогу переходил. <…> Вас ведь послали в Узбекистан приструнить МВД. Разве не так? Так. А для Черненко что КГБ, что МВД, лишь бы все было тихо, шито-крыто. Они ведь с Брежневым как два близнеца были. Разве Константин Устинович допустит, чтобы и дальше проходили такие расследования? Они же в Москве понимают, что начинаются всякие разговоры, что это и их компрометирует, партию в целом. Так что можете заранее упаковывать чемоданы» — такие слова милицейского начальника из Бухары будут приводить в своих воспоминаниях Гдлян и Иванов. Следователи злятся и отвечают, что все будет по-старому.

Ходит слух, что местная мафия готовит покушение на Гдляна. Неясно, правда ли это, но вся следственная группа в это верит, и он, и все его коллеги воспринимают это дело как свою личную войну. Им удалось добиться санкции политбюро на арест главы Бухарской области Абдувахида Каримова, и теперь они добиваются разрешения арестовать бывшего министра внутренних дел Узбекистана Кудрата Эргашева. Гдлян и Иванов считают, что Генпрокуратура СССР затягивает с санкцией на его арест. Только 15 августа 1984 года следователи наконец отправляются к нему домой, но обнаруживают, что опоздали. Ночью глава МВД застрелился.

Все в группе Гдляна и Иванова уверены, что его намеренно довели до самоубийства: специально тянули с ордером, а в это время звонили и говорили, что «пора принять мужское решение».

Экс-главу МВД Узбекистана следователи так и не успели допросить, но рассчитывают на информацию от бывшего министра внутренних дел СССР. Николай Щёлоков, некогда приближенный Брежнева и враг Андропова, начинает давать показания по делу о получении взяток. И к осени 1984 года в деле появляется еще один подозреваемый — заместитель министра внутренних дел Юрий Чурбанов, зять Леонида Брежнева, муж его дочери Галины.

Некоторые детали этого дела звучат комично: например, выясняется, что в 1980 году зять генсека решил сделать своему начальнику, министру Щёлокову, дорогой подарок. В Гохране для замминистра подобрали антикварные золотые швейцарские часы, переслали их на реставрацию на ювелирный завод. А потом замминистра Чурбанов оформил в документах МВД часы как подарок президенту Чехословакии — за счет министерства, само собой. Министр все это подписал, а потом сам получил часы от своего заместителя.

В ноябре Чурбанова снимают с поста замминистра, а Щёлокова лишают звания генерала армии — причем в его любимый праздник, День милиции, 10 ноября. Затем Щёлокова исключают из партии и оповещают, что придут забирать государственные награды. 13 декабря бывший министр стреляется из охотничьего ружья. Гдлян и Иванов находятся в это время в Ташкенте. Они уверяют, что Щёлокова намеренно довели до смерти, чтобы он не дал показаний на своих бывших начальников.

Претенденты готовятся к старту

Новому генсеку Черненко всего 73 года. По нашим временам можно сказать, что он мировой лидер в самом расцвете сил. (Именно столько исполняется Владимиру Путину в 2025 году.) Но Черненко болен, редко появляется на заседаниях политбюро, а если и приходит, то несамостоятельно — его приводят под руки в зал заседаний и только потом туда запускают остальных участников. Избрание Черненко означает, что в СССР начинается новый виток борьбы за власть.

В черненковском политбюро 12 человек, им и предстоит выбрать будущего генсека. Почти все они — партийный бетон, консервативные брежневские выдвиженцы. Гипотетические шансы возглавить СССР после смерти Черненко есть у пятерых: это выдвиженцы Юрия Андропова Григорий Романов, Гейдар Алиев и Михаил Горбачёв и два любимца Леонида Брежнева — глава Москвы Виктор Гришин и первый секретарь Украины Владимир Щербицкий. Но это в том случае, если не захочет никто из стариков. У каждого претендента свои сильные и слабые стороны.

Самый старый кандидат — Гришин, ему 70. С 1967 года он возглавляет Москву. Очевидно, что он ближе всех к Черненко и вполне может стать новой компромиссной кандидатурой для стариков.

Владимир Щербицкий — еще один бывший фаворит Брежнева, представитель могущественного «днепропетровского клана». Щербицкий и Брежнев росли на одной улице, их родители дружили. В 1982 году Брежнев сказал главному кадровику ЦК КПСС Ивану Капитонову, что в будущем видит в своем кресле вовсе не Андропова, а Щербицкого — и кадры надо подбирать соответствующие.

61-летний Романов с 1970-го по 1983-й руководил Ленинградом и уже при Брежневе считался вероятным наследником. Брежнев не раз говорил иностранным лидерам, в том числе Фиделю Кастро, что после его смерти страну возглавит Романов.

Правда, репутация Романова подпорчена одним неприятным инцидентом. Еще в далеком 1974-м прошел слух, что, когда он, ленинградский первый секретарь, выдавал дочь замуж и устроил ей свадьбу в Таврическом дворце, гости торжества побили позаимствованный из Эрмитажа царский сервиз. История, скорее всего, вымышленная, однако соперники Романова дали ей ход. Сначала Черненко, тогда еще просто секретарь Брежнева, разослал записку об имевшем место происшествии членам политбюро. Романов пошел жаловаться главе КГБ Андропову, но тот посоветовал не волноваться и ничего публично не опровергать — само уляжется. Но вскоре о разбитом сервизе из Эрмитажа написал немецкий журнал Der Spiegel — очевидно, не без помощи ведомства самого Андропова. Так или иначе в какой-то момент слух о свадьбе дочери Романова пересказывали в СССР на каждом углу.

Романов не стал преемником Брежнева, но Андропов его не забыл. Наоборот, он перевел того в Москву и назначил секретарем ЦК, курирующим оборонную промышленность. Так Романов возглавил самое влиятельное силовое лобби. И это идеальная позиция, чтобы стать следующим генсеком. При Черненко он второй человек в государстве и даже сидит по правую руку от него на всех совещаниях. Правда, у него появился враг — министр обороны Устинов, который все еще хочет безраздельно командовать ВПК.

Горбачёв выглядит в этой борьбе статистом. Например, маршал Устинов предлагает, чтобы Горбачёв как самый молодой член политбюро вел заседания секретариата ЦК, — исключительно чтобы насолить своему противнику Романову. Более того, когда Романов уходит в отпуск, Черненко предлагает Горбачёву сесть на почетное место по правую руку от генсека.

Горбачёв очень удобен всем членам политбюро, потому что он очень работоспособен. Взять хотя бы генсека — он уже не может работать

Задумывается ли Горбачёв о том, что будет после смерти Черненко? Мечтает ли он о кресле генсека? Если и да, то настолько тихо, чтобы не напугать и не смутить никого из стариков.

Каждый претендент на кресло генсека собирает собственную команду. За Романовым — военно-промышленный комплекс. Вокруг Гришина группируется аппарат Черненко. У Горбачёва пока своих людей в ЦК нет, но вокруг него собирается «молодежь» — новички, которые попали в Москву позже него. По мере того как умирает старшее, брежневское поколение, в столицу на их места выдвигают региональных руководителей. Они естественным образом ориентируются на самого молодого члена политбюро.

Еще в 1983-м Андропов перевел в Москву первого секретаря из Томска, 62-летнего Егора Лигачёва, и назначил его новым главным кадровиком партии. Они знакомы очень давно, впервые встретились еще в 1960-е. Горбачёв берет Лигачёва под опеку. Он понимает, что кадры — это очень важно. На первый взгляд у них много общего. Горбачёв — скромный и исполнительный. Лигачёв — аскет, Савонарола коммунизма. Они оба трудоголики, и это их сближает — особенно на фоне престарелых коллег, которые уже давно не могут полноценно работать. Горбачёв и Лигачёв понимают друг друга с полуслова. Они знают, что все кабинеты прослушиваются, поэтому важные темы обсуждают при помощи записок.

Кроме того, Андропов назначил секретарем ЦК по экономике 53-летнего Николая Рыжкова, бывшего директора «Уралмаша». Он тоже входит в ближний круг Горбачёва.

Вот, например, член политбюро Виталий Воротников, глава правительства РСФСР, позже напишет в мемуарах, что Горбачёв всегда к нему подчеркнуто внимателен, то и дело приглашает на «доверительный разговор», интересуется его мнением. И это работает: в воспоминаниях Воротников будет восхищаться способностью Горбачёва очаровать собеседника. При этом ни разу Горбачёв не намекнул в разговоре, что у него есть желание стать генсеком.

Более того, он никогда не говорит об этом дома, стараясь оградить Раису от переживаний. Возможно, у него и нет никаких амбиций? Ведь ровно за это его и выдвинули в политбюро — за исполнительность и уважение к старшим.

И тем не менее Горбачёв прощупывает почву. Есть как минимум два свидетельства того, что он посылает своих приближенных навести мосты с главой МИД Андреем Громыко.

Сначала по просьбе Горбачева его давний приятель, директор Института востоковедения Евгений Примаков, идет поговорить с сыном Громыко, Анатолием. Они коллеги, Громыко-младший — директор Института Африки. Он признаётся, что Горбачёв отцу не очень нравится, тот считает его «несерьезным политиком». Куда симпатичнее ему другой протеже Андропова — Гейдар Алиев. По словам Громыко-младшего, отец часто размышляет вслух, что Алиев «порядочный человек, прекрасный организатор», однако добавляет, что «хватит нам одного Сталина».

Деликатные переговоры продолжает другой приближенный Горбачёва, директор еще одного академического института — мировой экономики и международных отношений — Александр Яковлев, в недавнем прошлом посол СССР в Канаде. Впоследствии он будет вспоминать слова Громыко-младшего так: «Чтобы не наводить тень на плетень, я изложу то, что сам думаю по этому поводу. <…> Мой отец… готов поддержать эту идею [выдвижение Горбачёва]… <…> …Отцу надоело работать в МИДе, он хотел бы изменить обстановку. Речь идет о Верховном Совете СССР».

Это значит, что Громыко хочет возглавить Президиум Верховного Совета. Формально председатель Президиума Верховного Совета считается высшим должностным лицом в СССР, главой государства — западные СМИ даже иногда переводят это длинное название как «президент СССР». Реально первым лицом является генеральный секретарь. Однако в 1970-е Леонид Брежнев понял, что существование церемониального главы государства мешает ему на равных вести переговоры с американскими президентами, и решил совместить две должности. Следом так поступил Андропов. А теперь в двух лицах един Черненко: он занимает посты и генсека, и президента. Громыко же предлагает вновь должности разделить: он станет номинальным главой государства, а Горбачёв — реальным.

Яковлев возвращается с этим предложением к Горбачёву. Тот выслушивает его, долго ходит по кабинету, взвешивает, а потом говорит: «Передай Андрею Андреевичу, что мне всегда было приятно работать с ним. С удовольствием буду это делать и дальше, независимо от того, в каком качестве оба окажемся. Добавь также, что я умею выполнять свои обещания».

Яковлев передает ответ Громыко-младшему, после чего наконец Горбачёв и Громыко-старший встречаются с глазу на глаз.

Зарубежные гастроли

В июне 1984 года Горбачёв совершает первый официальный визит за границу. Умирает лидер итальянской коммунистической партии Энрико Берлингуэр — по традиции высокопоставленный представитель КПСС обязан поехать на похороны. Горбачёв рвется в бой: бывший ставропольский первый секретарь был в Италии только однажды, вместе с Раисой, в составе тургруппы, и ему очень понравилось. А еще он понимает, что отсутствие внешнеполитического опыта — его большой пробел. Члены политбюро поначалу сомневаются, но в итоге соглашаются послать Горбачёва, потому что он умеет красиво говорить.

Поездка в Рим производит на Горбачёва колоссальное впечатление. В частности, он поражен тем, какое количество итальянцев пришло попрощаться с лидером коммунистов, — и главное, насколько атмосфера контрастирует с официозными и фальшивыми советскими похоронами первых лиц.

Впрочем, к настоящей внешней политике эта поездка в Италию прямого отношения не имеет. Полноценных официальных визитов советских официальных лиц на Запад не было с конца 1979-го — после ввода войск в Афганистан. Никто, кроме пожилого главы МИД Андрея Громыко, никаких переговоров не вел. А у Громыко на Западе прозвище Mr. Nyet («Мистер Нет»), он дипломат сталинской школы, поддерживать с ним диалог почти невозможно. Впрочем, Запад все же пытается наладить контакт с новыми лидерами постбрежневского СССР. Черненко, конечно, никуда ездить тоже не может. Именно поэтому в Европу и Америку начинают осторожно приглашать более молодых членов политбюро, которые кажутся перспективными.

Премьер-министр Маргарет Тэтчер колеблется между Горбачёвым и Романовым: ее советники настаивают, что наибольшие шансы имеет кто-то из этих двух. И в итоге она выбирает Горбачёва. Его приглашают как члена Президиума Верховного Совета СССР в составе парламентской делегации. Президент США Рональд Рейган тоже хочет заглянуть в будущее СССР: в Вашингтон зовут парламентскую делегацию во главе с украинским первым секретарем Владимиром Щербицким.

Горбачёв летит в Лондон в декабре 1984 года. У него мало внешнеполитического опыта, поэтому он просит замглавы МИД Георгия Корниенко поехать с ним. Но тот не решается: боится, что Громыко не отпустит. Тогда Горбачёв просит Громыко напрямую. И тот отказывает — мол, Корниенко нужен ему в Москве. Горбачёв обижается.

Чтобы пообщаться более неформально, Маргарет Тэтчер принимает гостя из Москвы в Чекерс — загородной резиденции британских премьеров.

«С ним можно иметь дело. Мне он даже понравился, — напишет Тэтчер Рональду Рейгану через несколько дней после встречи. — Он, несомненно, полностью лоялен советской системе, но он готов слушать, поддерживать подлинный диалог и составлять собственное мнение».

Но самое большое впечатление на нее производит даже не секретарь ЦК, а его жена. «Раиса была совсем другая, непохожая на тех, кого мы привыкли ассоциировать с советской системой. Это была уверенная в себе, яркая и живая женщина. Возможно, она чем-то слегка напоминала учительницу. Одета она была восхитительно — чувствовался ее отличный вкус. В тот день она появилась в прекрасно сшитом сером костюме в тонкую полосочку. Помню, что я смотрела на нее с завистью: мне тоже захотелось такой костюм. И всего через несколько минут разговора стало ясно, что Раиса — высокообразованная женщина, которая может прекрасно вести беседу с английскими министрами, которых я пригласила в Чекерс».

Именно в этот момент между супругами происходит любопытный диалог. «Мы представители рабочего класса», — рассказывает Горбачёв. В этот момент жена его неожиданно перебивает: «Вообще-то нет. Ты юрист». «Ну, может, ты и права, — соглашается он, — возможно, это просто социологический термин».

Именно находясь в Лондоне, Горбачёв узнаёт, что умер министр обороны Устинов. Это значит, что ему надо срочно возвращаться в Москву, на похороны. В политбюро начинается перегруппировка, Романов назначен главой похоронной комиссии, а по кремлевским обычаям это многое значит.

В Москве ничья

Финальный матч претендентов за право сразиться с чемпионом мира по шахматам Анатолием Карповым начинается в советском Вильнюсе в начале марта 1984-го. Встречаются экс-чемпион мира Василий Смыслов и Гарри Каспаров, еще недавно дисквалифицированные.

За юного шахматиста приходит поболеть самая популярная певица в СССР, 35-летняя Алла Пугачёва. Ее концерты проходят в этом же городе, неподалеку. Матч заканчивается 11 апреля уверенной победой Каспарова, после этого он с командой идет на ее концерт. «Да здравствует Каспаров!» — объявляет со сцены певица. Празднуют большой компанией: Каспаров с мамой и тренерами, Пугачёва с мужем и свитой. Заодно отмечают и близкие по датам дни рождения Каспарова (13 апреля), мужа Пугачёвой (13 апреля) и ее самой (15 апреля).

Певица неслучайно так интересуется шахматами. Всего год назад, в 1983 году, участники группы ABBA Бенни Андерссон и Бьорн Ульвеус и британский драматург Тим Райс предложили ей одну из главных ролей в их новом мюзикле «Шахматы». Сюжет навеян скандальными матчами предыдущих десятилетий: советский и американский спортсмены борются за звание чемпиона мира, причем шахматы — явная метафора холодной войны. Шведы знают Пугачёву и зовут ее поучаствовать в записи альбома, обреченного стать мировым хитом. Но певица понимает, что ее никогда не выпустят из страны так надолго: работа над альбомом заняла бы 11 месяцев. Она должна выбирать между возможностью получить всемирную известность и живущей в СССР семьей. Пугачёва будет вспоминать позже, что, прорыдав несколько дней, она отказалась.

Решающий матч начинается в сентябре: чемпион мира Анатолий Карпов против Гарри Каспарова. Москва, Колонный зал Дома союзов. (Обычно это здание используют для торжественных похорон: в нем, например, выставляли для всенародного прощания еще гроб Сталина.)

По регламенту победителем матча станет тот, кто первым наберет шесть очков. Каспаров с самого начала очень нервничает и несколько дней подряд проигрывает. После девяти игр счет 4 : 0 в пользу Карпова.

Каспаров злится, но не может справиться с волнением. Оставаясь в одиночестве, он слушает на репите песню «Чуть помедленнее, кони» Владимира Высоцкого.

Однажды ранним утром, около семи часов, в гостиницу к Каспарову приходит Пугачёва. Дверь ей открывает мама шахматиста Клара Шагеновна. Гарри еще спит, но самая популярная певица в СССР просит разбудить его. Она переживает за друга и пришла, чтобы дать совет. «Любой ценой затягивай игру, — просит она Каспарова, — играй на ничью. Сделай хоть 40 ничейных партий, если надо».

Примерно в эти самые дни в лондонском театре Barbican, а следом в Гамбурге, Амстердаме и Стокгольме проходит триумфальная премьера мюзикла «Шахматы». Без Пугачёвой. Ей привозят диск, она слушает его — и всей душой желает победы юному бунтарю Каспарову, будто бы он отомстит советским чиновникам за нее.

За Каспарова болеет почти вся московская богема. Позже он будет объяснять, что многие в тот момент считают его символом перемен. Каспаров вхож в круг кино- и поп-звезд, потому что встречается с очень популярной советской актрисой Мариной Неёловой, а Карпов с ними всеми даже не знаком.

Своеобразную помощь предлагает Каспарову и член политбюро Алиев: он присылает экстрасенса из Баку, который обещает создавать в зале неблагоприятный для Карпова фон, чтобы помешать играть чемпиону мира.

И действительно, в игре случается перелом: теперь все идет так, как просила Пугачёва. Два сильнейших шахматиста мира партия за партией изо дня в день играют вничью.

Трудно объяснить, насколько популярны в СССР в 1980-е шахматы — и как много людей следит за противостоянием Карпов — Каспаров. Шахматные поединки транслируют в прямом эфире по телевидению и по радио — как футбольные матчи. И огромная аудитория болеет. Впрочем, эта игра оказывается самой незрелищной в истории: после энергичного старта в сентябре октябрь и ноябрь тянутся максимально однообразно. Популярный анекдот того времени: «Прогноз погоды на завтра: в Киеве дождь, в Ленинграде снег, в Москве ничья». Шутят и друзья Каспарова. Писатель-сатирик Аркадий Арканов называет его «долгоиграющий проигрыватель».

23 ноября Карпов одерживает еще одну победу, счет 5 : 0. Но 12 декабря впервые побеждает Каспаров. Организаторы нервничают, понимая, что матч может длиться вечно. С каждым следующим днем Карпов выглядит все бледнее и истощеннее: до победы ему всего один шаг, но сил уже, кажется, не остается.

20 декабря умирает 76-летний министр обороны Дмитрий Устинов. Это значит, что проводить матч в Колонном зале далее невозможно. Здание нужно использовать по прямому назначению, для очередных пышных похорон.

Изгнание из Колонного зала

Маршала Устинова хоронят на Красной площади, а в Колонном зале после прощания с ним возобновляется матч за шахматную корону между Гарри Каспаровым и Анатолием Карповым. И чиновники из шахматной федерации, и работники из ЦК КПСС надеются, что он скоро завершится: счет 5 : 1 в пользу Карпова, для победы ему не хватает одного очка. Затраты на матч невероятные, шахматисты и их тренеры пропускают международные турниры, у них заканчиваются визы, возникают семейные проблемы — кто же мог предугадать, что матч растянется на четыре месяца. К тому же падает интерес публики, и Спорткомитет предлагает перенести игры на юго-запад Москвы — в гостиницу «Спорт», построенную к Олимпиаде-80. Соперники пишут совместное письмо в политбюро

Но ничьи продолжаются вплоть до 30 января, когда Каспаров вновь выигрывает. Всеобщий переполох. Болельщик Каспарова, певец и актер Вахтанг Кикабидзе так шутит по этому поводу: «Не понимаю, почему по телевидению о победе одного советского шахматиста над другим говорят с таким лицом, как будто умер член политбюро».

Организаторы объявляют, что следующая игра состоится в гостинице «Спорт». Переезд приводит к недельному перерыву, но 8 февраля Каспаров снова выигрывает. Счет 5 : 3 в пользу Карпова, но моральное преимущество у Каспарова. Организаторы объявляют тайм-аут, молодой претендент настроен бороться: он даже звонит главе оргкомитета, советскому министру культуры и кандидату в члены политбюро Петру Демичеву, требуя дать спокойно доиграть. Тот просит его соблюдать этику и не «добивать лежачего» (видимо, Карпова).

15 февраля наступает неожиданная развязка: президент ФИДЕ Флоренсио Кампоманес объявляет на пресс-конференции, что матч прекращен, а новый состоится в сентябре. Каспаров взбешен, он выбегает к микрофону и требует, чтобы игра продолжалась.

«В те считаные секунды, за которые я тогда преодолел путь из зрительного зала к трибуне, чтобы заявить свой протест против незаконного решения, я сделал самый важный выбор в жизни. В тот день я бросил вызов своим противникам, моя борьба стала открытой!» — так будет вспоминать тот день Каспаров.

Присутствующий на той же пресс-конференции Карпов подтверждает, что готов играть — в понедельник, 18 февраля. Кампоманес предлагает объявить перерыв в пресс-конференции, чтобы посовещаться с шахматистами. Но не меняет своего решения. Скандал.

Каспаров уверен, что остановка матча — это заговор покровителей Карпова, которые не могут допустить, чтобы их фаворит проиграл. Но сторонники Карпова оправдываются, мол, на самом деле на прекращении игры настоял член политбюро Гейдар Алиев.

Впрочем, в политбюро в этот момент заняты другой шахматной партией.

Игра Гришина

Смерть маршала Устинова дает старт финальному этапу борьбы за пост генсека. Черненко уже настолько болен, что не в состоянии прийти на похороны министра обороны. В игру вступает московский руководитель Виктор Гришин, который до этого момента был пассивен. Он начинает наверстывать упущенное.

В феврале 1985-го в СССР должны пройти очередные парламентские выборы. Избирают Верховный Совет Российской Федерации, одной из пятнадцати республик СССР. На самом деле у него нет никаких функций и полномочий, потому что вся реальная власть принадлежит структурам Союза. Советская политическая система устроена так, что эти выборы, как и любые другие, не играют никакой роли: на одно депутатское место всегда претендует один кандидат «от нерушимого блока коммунистов и беспартийных» — так советская пропаганда описывает всех избирателей в СССР. Однако положено, чтобы во всех республиках был Верховный Совет и чтобы везде проходили выборы в него, поэтому их дисциплинированно имитируют.

Незадолго до выборов, 22 февраля, Гришин устраивает первый эпизод шоу под названием «Выдвижение Константина Черненко кандидатом в депутаты от Москвы». Сам Черненко с «предвыборной речью» перед избирателями выступить уже не может, поэтому ее за него по бумажке на торжественном собрании читает Гришин: остальные руководители государства сидят и аплодируют.

24 февраля, в день выборов, снимают второй эпизод шоу: палату Центральной клинической больницы, где лежит Черненко, декорируют, чтобы она выглядела как избирательный участок. Немощного генсека поднимают с кровати, одевают, в больницу приводят съемочную группу. Гришин под руку подводит Черненко к избирательной урне, и тот опускает бюллетень. Этот сюжет всем демонстрирует, кто теперь правая рука генсека.

Третий эпизод драмы — 28 февраля. В присутствии Гришина Черненко вручают удостоверение депутата. Затем Гришин рассказывает, как успешно развиваются все сферы городского хозяйства столицы. Съемки проходят в той же палате в ЦКБ, только на этот раз ее переоборудовали в «кабинет генерального секретаря».

В это время член политбюро Щербицкий отправляется с официальным визитом в США во главе парламентской делегации. Рональд Рейган встречает его в Белом доме, они обсуждают программу «звездных войн». Никаких прорывов нет, но встреча сама по себе уже прорыв, у СССР теперь новое лицо, молодой и энергичный представитель, который уверенно и на равных спорит с Рейганом в Овальном кабинете.

Через два дня, 10 марта 1985 года, в воскресенье, генеральный секретарь Черненко умирает в своей палате в ЦКБ.

Конклав

О произошедшем докладывают академику Евгению Чазову — главному врачу ЦК. Чазов понимает, что от того, кому он первому сообщит новость, зависит очень многое. В Османской империи, когда умирал султан, его сыновья наперегонки устремлялись во дворец, чтобы занять трон. В политбюро не совсем так, но очень похоже.

Чазов звонит Горбачёву. А следом — председателю КГБ Виктору Чебрикову.

Вечер 10 марта. Горбачёв только что пришел с работы. Поговорив с Чазовым, он понимает, что действовать надо немедленно. Он звонит трем старикам: премьеру Тихонову, главе МИД Громыко и главе партийной канцелярии Клавдию Боголюбову — и назначает заседание политбюро на десять вечера того же дня. Почти немедленно. А еще он просит Громыко встретиться с ним за полчаса до заседания. «Нам с вами надо объединить усилия», — говорит Горбачёв. Громыко соглашается.

Ясно, что присутствовать смогут только те, кто в Москве. А так получается, что многие ключевые игроки отсутствуют. Руководитель Украины Владимир Щербицкий в Сан-Франциско, куда он только что успел перелететь из Вашингтона. Секретарь ЦК Григорий Романов отдыхает на литовском курорте Паланга. Нет и первых лиц РСФСР и Казахстана Воротникова и Кунаева.

Соперники Горбачёва, конечно, пытаются экстренно вернуться в Москву, но ни у кого не получается. Романов не может вылететь из аэропорта Клайпеды, и ему приходится сначала ехать на машине в Вильнюс. Позже артист Геннадий Хазанов вспомнит рассказ советского руководителя Клайпеды: якобы он получил из Москвы инструкцию не расчищать от снега взлетную полосу и максимально задержать Романова. Похожая проблема возникает у Щербицкого: прямых рейсов из Сан-Франциско в Москву нет, его везут в Нью-Йорк. В итоге на решающее заседание он тоже не попадает.

В Кремле перед началом заседания политбюро Горбачёв подходит к Гришину и с нажимом спрашивает, не хочет ли тот возглавить комиссию по организации похорон. Это вызов на бой: организатор погребения предыдущего генсека всегда по традиции становится следующим. То есть Горбачёв, по сути, спрашивает своего главного соперника: ну что, готов побороться со мной? Политбюро собрал Горбачёв, он выглядит хозяином положения. И ему удается застать Гришина врасплох. Тот машинально отказывается, то есть еще до начала заседания берет самоотвод. Это слышат другие члены политбюро.

Горбачёв начинает заседание: зачитывает заключение врачей, информирует коллег, какие болезни были у покойного Черненко. И потом задает вопрос, кто возглавит похоронную комиссию, и смотрит в упор на Гришина. На несколько секунд повисает тишина. Деморализованный Гришин произносит: «А почему медлим с председателем? Все ясно. Давайте Михаила Сергеевича».

На этом и расходятся — выбирать генсека формально

Все разъезжаются по домам, а Горбачёв остается на работе почти на всю ночь. Вместе с давним товарищем юристом Анатолием Лукьяновым они пишут речь, которую завтра ему предстоит произнести на пленуме. Не уходят с работы и остальные члены команды: Егор Лигачёв, Николай Рыжков, Александр Яковлев. Лигачёв всю ночь прорабатывает первых секретарей обкомов — членов ЦК. Именно они будут завтра голосовать на пленуме. Лигачёв и Горбачёв еще при Андропове начали постепенную замену старых брежневских кадров на молодое поколение. Поэтому почти все региональные руководители чувствуют себя обязанными Горбачёву, их не надо уговаривать поддержать его кандидатуру. Рыжков, куратор правительства из ЦК, ведет работу с молодыми членами Совета Министров.

Утром Горбачёв еще раз проверяет, всё ли по плану. Член политбюро Воротников будет вспоминать, что Горбачёв звонит ему в 11 утра, говорит, что три члена политбюро уже за него. Воротников заверяет Горбачёва, что тоже его поддержит.

На политбюро, как и договаривались, первым слово берет Громыко и предлагает избрать Горбачёва. После этого все остальные хором начинают нахваливать кандидата: и Тихонов, и Гришин, и Алиев. Утверждают его единогласно.

После этого политбюро должно выйти к членам ЦК и предложить кандидатуру, чтобы те проголосовали за. По дороге кандидат в члены политбюро Владимир Долгих спрашивает у Горбачёва, приготовил ли он тронную речь. Горбачёв улыбается и признаётся, что помощники на всякий случай набросали.

«Пятидесятилетняя молодежь» на пленуме с восторгом голосует за сверстника. Наконец-то произошел прорыв, и теперь у них тоже появится шанс порулить.

Чего ждать от нового молодого генсека, никто не знает. Шахматист Гарри Каспаров вспоминает, что примерно в дни избрания Горбачёва он идет в гости к кинорежиссеру Михаилу Козакову, у которого недавно вышел самый успешный его фильм, «Покровские ворота». Все гости Козакова обсуждают одно: изменится ли что-то с приходом нового генерального или все будет по-старому. Молодой Каспаров высказывает мнение, что перемены неизбежны. Но старшее поколение не согласно, 54-летний историк Натан Эйдельман уверяет: «Я прожил долгую жизнь. Вот увидите: пошумят и успокоятся».

Зверюга в юбке

В это время Андрею Сахарову не до Горбачёва: он очень боится, что у жены случится новый инфаркт. «Если ты умрешь, я не буду жить», — говорит академик, массируя жене ступни. «Что это значит?» — спрашивает Елена Боннэр. «Ну, я покончу с жизнью», — спокойно отвечает он. Они обсуждают, есть ли у человека право на самоубийство, и Боннэр ставит точку в разговоре: «Ладно, я признаю за тобой это право, но ты должен дать мне слово, что не будешь это делать сгоряча, не раньше чем через шесть месяцев». Сахаров на несколько минут замолкает, а потом говорит: «Хорошо. Ты что думаешь, через шесть месяцев станет менее остро?» «Ну конечно», — улыбается Елена Боннэр.

16 апреля 1985 года Андрей Сахаров снова объявляет голодовку в борьбе за право своей жены уехать за границу, чтобы сделать операцию на сердце. К этой голодовке они оба тщательно готовятся: покупают радиоприемник, думают, какие книжки он возьмет с собой, если его вдруг заберут. Разлука для Сахарова и Боннэр — самое страшное испытание. Он говорит, что ощущает максимальный душевный комфорт в те моменты, когда жена ночью в кровати упирается коленями ему в живот. На третий день голодовки Сахарова увозят в больницу. «Уже не было криков, когда нас разрывали, — вспоминает Боннэр, — мы совсем по-другому как-то это воспринимали».

23 апреля в Москве начинается очередной пленум ЦК КПСС, собрание партийной элиты, на котором ожидается первое выступление Горбачёва в новом качестве. Генсек говорит бодро и без бумажки, что очень нравится всем присутствующим. Но главное, он недоволен тем, как строится коммунизм, сдержанно критикует советские порядки: предыдущий период называет застойным. Основное слово апрельского пленума — «ускорение». Горбачёв, как и Андропов до него, верит, что если работать лучше, быстрее и эффективнее, то все наладится. Никаких других нововведений нет. Но Горбачёв награждает тех, кто помог ему прийти к власти: секретари ЦК Егор Лигачёв и Николай Рыжков и председатель КГБ Виктор Чебриков становятся членами политбюро.

21 мая, в день своего 64-летия, Сахаров пишет письмо Чебрикову: он снова просит отпустить жену. Но его положение только ухудшается: в Горький приезжает офицер КГБ из Москвы и довольно грубо объясняет академику, что все бесполезно, никто его просьбы выполнять не будет.

Три месяца из больницы, где лежит Сахаров, нет никаких новостей. В США ему даже присваивают статус пропавшего без вести.

11 июля Сахаров, по его словам, «не выдержав пытки полной изоляцией от Люси, мыслей о ее одиночестве и физическом состоянии», объявляет о завершении голодовки. Его выписывают спустя несколько часов. «Это вовсе не проигрыш, это только я даю себе отдых», — говорит он жене.

Они снова ходят в кино, гуляют вдоль реки, устраивают завтраки на траве. Их всюду тайно снимают сотрудники КГБ. Позже из этих кадров британский журналист и агент КГБ Виктор Луи смонтирует фильм, который продаст западногерманской газете Bild и американскому телеканалу АВС. Там показано, насколько комфортно советский диссидент живет в горьковской ссылке.

«Две недели мы с Люсей вели обычную нашу жизнь: ездили по разрешенному нам маршруту, собирали грибы, ходили в кино и на рынок, смотрели по вечерам телевизор, — пишет Сахаров и вспоминает книгу Эриха Марии Ремарка «Время жить и время умирать», — у нас было «время жить»».

25 июля Сахаров начинает второй этап голодовки. «Его снова забрали, это стало как рутина», — вспоминает Боннэр. По словам Сахарова, на этот раз он даже «нашел некую форму сосуществования с кормящей бригадой». И 29 июля он пишет первое письмо Горбачёву с обещанием прекратить публичные выступления, если его жену выпустят из страны. 10 августа Горбачёв читает письмо и пересылает его Чебрикову и новому министру иностранных дел Эдуарду Шеварднадзе — с просьбой разобраться.

К августу Сахаров весит меньше 63 килограммов, за четыре месяца он похудел на 17 килограммов. Врачи в дополнение к принудительному питанию решают ставить ему внутривенные вливания в бедра, которые длятся по несколько часов. После них ноги у Сахарова раздуваются и он несколько дней не может ходить.

В августе Боннэр едет за рулем по шоссе и вдруг обнаруживает, что ручка переключения скоростей осталась у нее в руке. Она аккуратно останавливается у обочины, избежав аварии, а потом идет к механику. Он ничего не говорит, но пишет на бумажке: «Она отпилена».

29 августа лечение Елены Боннэр обсуждает политбюро. «Сейчас Сахарову 65 лет, Боннэр — 63 года. Здоровьем Сахаров не блещет. Сейчас он проходит онкологическое обследование, так как стал худеть… — начинает председатель КГБ Чебриков. — Как политическая фигура фактически потерял свое лицо и ничего нового в последнее время не говорит. Возможно, следовало бы отпустить Боннэр на три месяца за границу. <…> Разрешение Боннэр на поездку за границу выглядело бы гуманным шагом». При этом Чебриков настаивает, что нельзя выпускать самого Сахарова, потому что он в деталях знает весь путь развития наших атомных вооружений. «Если Сахарову дать лабораторию, то он может

Категорически против секретарь ЦК по идеологии Михаил Зимянин: «От Боннэр никакой порядочности ожидать нельзя. Это зверюга в юбке, ставленница империализма».

Министр иностранных дел Шеварднадзе и члены политбюро Николай Рыжков и Гейдар Алиев за то, чтобы проявить гуманизм и выпустить Боннэр. Но партийный бетон отговаривает. Министр культуры Петр Демичев напоминает, что Горбачёву предстоит первый визит в новом статусе на Запад: у него назначены переговоры с президентами Франции и США. «Если отпустить Боннэр за границу до этого, то на Западе будет поднята шумная антисоветская кампания. Так что сделать это, наверное, лучше будет после визитов», — уверен Демичев.

Поскольку голоса делятся поровну, Горбачёв решает пока ничего не делать: «Подтвердим факт получения письма… Надо дать понять, что мы, мол, можем пойти навстречу просьбе о выезде Боннэр, но все будет зависеть от того, как будет вести себя сам Сахаров, а также от того, что будет делать за рубежом Боннэр. Пока целесообразно ограничиться этим».

5 сентября к Сахарову приезжает сотрудник КГБ, который передает условие Горбачёва: академик должен письменно гарантировать, что не будет требовать выезда за границу, а Боннэр обязана пообещать не встречаться за рубежом с представителями СМИ и не принимать участия в пресс-конференциях. Сахарова на три часа отпускают домой, и они с женой пишут заявления, что обещают выполнять условия. После этого академик возвращается в больницу и продолжает там голодать.

В начале сентября в Вашингтоне сын Боннэр Леша (уже женившийся на Лизе Алексеевой) объявляет голодовку: семья ничего не знает о состоянии здоровья родителей, сосланных в Горький. А 11 сентября обе палаты конгресса США принимают резолюцию с требованием к советским властям освободить Сахарова и Боннэр. Всё это сообщают по радио. Вражеские голоса, конечно, пытаются глушить, но и Сахаров, и Боннэр в курсе новостей — у академика в больнице даже приемник не отбирают.

21 октября Боннэр срочно вызывают в горьковский ОВИР (отдел виз и регистраций). Там ей говорят: принято решение разрешить вам выезд в Америку, надо срочно принести фотографию, на 25 октября намечен вылет из Москвы. «Что? И не подумаю! — отвечает Боннэр. — Я уже столько месяцев мужа не видела. Пока я его не увижу и пока я с ним не поживу столько времени, сколько мне надо, чтобы убедиться, что он благополучен, я никуда не поеду! Мне на ваше разрешение насрать!»

Сотрудница ОВИРа несколько раз убегает позвонить по телефону. В итоге Боннэр, так и не сдав документы, уходит: «Я понимаю, что мы победили. Уже чувствую, что он будет дома». Действительно, через день Сахарова привозят из больницы.

Муж уговаривает жену: не надо фокусничать, надо 25-го ехать. «Двадцать пятого? Хорошо, 25 ноября и поеду». На следующий день они вдвоем идут в ОВИР. Крики, скандал, телефонные звонки, Боннэр отказывается стоять в очереди. «Елена Георгиевна, вы вообще никуда не поедете с вашим поведением», — говорит ей сотрудник ОВИРа. Но все ее требования выполнены. От купленного ей билета в Москву Боннэр отказывается, говорит, что в помощи КГБ не нуждается, до Москвы доедет за свой счет.

В оставшийся месяц Елена Боннэр готовит мужа к самостоятельной жизни: составляет ему краткую кулинарную книгу — как делать гречневую кашу, варить мясо, готовить щи и борщ, покупает едва ли не сотню носков. 25 ноября Боннэр прилетает в Москву и обнаруживает, что их квартира на Садовом кольце в полном запустении: окна распахнуты, внутри живут птицы.

Спустя несколько лет Боннэр получит письмо от одной из медсестер, которая участвовала в насильственном кормлении Сахарова. Та напишет, что очень уважает и Сахарова, и Боннэр и благодарит судьбу за то, что она свела ее с таким великим человеком.

Впрочем, не всем советским диссидентам везет так, как Сахарову. Украинский поэт Василь Стус тоже объявляет голодовку — только он находится в тюрьме под Пермью. Ему запрещают писать стихи и отправлять их родным, и он протестует против жестокого обращения. 4 сентября 1985 года он умирает в карцере.

Стуса хоронят в безымянной могиле на территории колонии. Уже через четыре года его торжественно перезахоронят в Киеве, потом посмертно реабилитируют и даже присудят ему госпремию УССР.

«Куда уж ближе»

В мае 1985 года 29-летний экономист Анатолий Чубайс идет по Невскому проспекту в Ленинграде. Перед площадью Восстания он вдруг замечает столпотворение. Он не понимает, почему в рабочие часы среди бела дня в городе возникла такая толпа, и расспрашивает прохожих. Кто-то говорит, что приехал новый генеральный секретарь Горбачёв, неожиданно вышел на площадь и общается с народом — отвечает на вопросы желающих. Чубайс не верит, но все-таки пытается пролезть в самую гущу. Ему очень хочется добраться до Горбачёва и поговорить с ним. Но это, конечно, нереально — протолкнуться невозможно.

Прохожие Чубайса не обманули — генсек действительно решился на смелый экспромт. Около получаса он стоит в толпе и говорит с ленинградцами. «Будьте ближе к народу, и мы вас не подведем», — кричит ему одна женщина. «Куда уж ближе», — со смехом отвечает Горбачёв. Все хохочут.

Все это время Горбачёва сопровождают несколько телеоператоров, которые стараются снимать его издалека или слева так, чтобы в кадр не попало родимое пятно на лысине. Замглавы Гостелерадио СССР Леонид Кравченко распоряжается смонтировать разговор Горбачёва с толпой. Видео получается превосходным: молодой и энергичный генсек выглядит как рок-звезда в окружении поклонников. Невозможно поверить, что так бывает: после череды малоподвижных престарелых вождей — живой человек, который общается с людьми на нормальном языке. Кравченко показывает запись самому Горбачёву и его жене — Раиса не может сдержать слез. «Надо, чтобы все это увидели», — говорит она, и тем же вечером полную версию выхода Горбачёва в народ показывают в программе «Время». Чубайс по телевизору смотрит разговор, в котором пытался поучаствовать, и так же, как и миллионы советских телезрителей, он потрясен.

Впрочем, влюбленность советских телезрителей в Горбачёва продлится недолго. Только первые месяцы его способность говорить «без бумажки» будет восприниматься как чудо. Пройдет немного времени, и немощных Брежнева и Черненко все забудут — и тогда новый генсек будет восприниматься как человек, который очень много говорит: долго, страстно, но совершенно непонятно. Большинство телезрителей будут считать, что это просто пустая демагогия. Но в речи Горбачёва есть еще одна проблема: у него очень сильный южный акцент. Подобным образом говорят в Украине или на юге России. Советский Союз в этом смысле совсем не толерантная страна: нормой считается такой русский язык, на котором общаются в Ленинграде и Москве, а любой акцент считается постыдным. Поэтому то, что Горбачёв никогда не пытался избавиться от своего деревенского произношения, всех удивляет. Более того, Горбачёв еще очень часто ставит неправильные ударения даже в самых простых словах (в сложных — еще чаще), иногда он и вовсе изобретает свои, не существующие в русском языке термины. Это, конечно, создает имидж вовсе не молодого интеллектуала, а скорее выскочки-деревенщины, который любит выступать, но не всегда понимает, о чем говорит.

Две самые известные ошибки Горбачёва: слова «нáчать» и «углýбить». Ближайший соратник Горбачёва Александр Яковлев (носитель другого, северорусского, но тоже деревенского акцента) будет со смехом рассказывать такой стишок

Наша Рая громко плачет,

Ее Миша разлюбил.

С ней он может только нáчать,

А углýбить нету сил.

Над произношением Горбачёва скоро начнут смеяться. Про него будут придумывать анекдоты, потом на телевидении появятся пародисты, имитирующие его манеру говорить. Невозможно себе представить, чтобы подобным образом публично высмеивали любого другого советского лидера.

Молодой папа

Уже в первые месяцы после прихода к власти в лексиконе Горбачёва появляется важное слово: «перестройка». Оно всем нравится, хотя никому не понятно, что это значит. Именно это слово станет девизом всей деятельности Горбачёва, символом всех будущих перемен в СССР.

Возглавив партию, Михаил Горбачёв начинает постепенно избавляться от старых брежневских членов политбюро — правда, заменить их ему почти некем. В июне он отправляет на пенсию еще относительно молодого члена политбюро Григория Романова, своего недавнего соперника. В сентябре — главу правительства Николая Тихонова, на его место назначает Николая Рыжкова. В декабре прощается с хозяином Москвы Виктором Гришиным. Впрочем, его он заменяет не своим человеком (таких просто нет), а тем, кого подбирает Егор Лигачёв. А главный кадровик партии рекомендует на эту должность энергичного чиновника из Свердловска (так в советские годы называется Екатеринбург) Бориса Ельцина.

Лигачёв много лет руководил другой областью — Томской, в Сибире. Он считает, что Ельцин очень эффективный управленец, как раз тот, кто нужен для «ускорения», о котором так много говорит Горбачёв. Впрочем, Николай Рыжков тоже из Свердловска, был директором крупнейшего завода области, «Уралмаша», давно знает лигачёвского выдвиженца. И он резко против: «Хлебнете горя с ним», — говорит Рыжков. Но Лигачёв настаивает.

Борис Ельцин к этому моменту восемь лет возглавляет Свердловскую область. Ему 54 года, он настоящий хозяин своего региона, при этом очень амбициозный. По его собственным воспоминаниям, 3 апреля 1985 года он едет в машине, когда вдруг раздается звонок (телефон в машине — признак невероятного могущества по тем временам). Из Москвы приглашают перейти на работу в ЦК — начальником отдела строительства. Ельцин обиженно отказывается, начальник отдела — это очень маленькая для него должность. Все его предшественники переходили в Москву на должность секретарей ЦК — вот это было бы настоящее повышение.

На следующий день ему звонит Лигачёв, который поначалу уговаривает, а потом заявляет: политбюро решило, и вы, как коммунист, обязаны подчиниться и ехать в столицу. «Ну что ж, тогда еду», — обреченно отвечает Ельцин.

В воспоминаниях он будет описывать, насколько ему грустно: он провел в Свердловске всю жизнь, ему 54 года, у него две дочери, внучка. Он совсем не понимает, насколько новая жизнь начнется в Москве. Он напишет, что, как и все остальные граждане СССР, относится к москвичам с огромным предубеждением: мол, они высокомерные снобы, и вообще, Москва — потемкинская деревня, красивая витрина, которую показывают иностранцам.

В Москве Ельцину дают квартиру в центре на улице Горького (сейчас — Тверская) и дачу, но, поскольку он еще не большой начальник, он делит ее с другим заведующим отделом в ЦК и его семьей. Это Анатолий Лукьянов, приятель Горбачёва, который помогал писать ему «тронную» речь. Именно Лукьянов скоро станет противником Ельцина и окажется последним главой советского парламента.

Впрочем, Ельцин недолго занимает рядовую должность в ЦК. Через три месяца он становится секретарем ЦК по строительству, а еще через пять — новым московским первым секретарем. Ельцин отлично понимает, какую задачу ставит ему генсек: «бороться с мафией… капитально поменять кадры… <…> свалить команду Гришина» — так напишет он в воспоминаниях.

Самый неудобный для Горбачёва член политбюро — это Андрей Громыко, министр иностранных дел. С одной стороны, генсек чувствует себя обязанным, ведь именно Громыко — его важный союзник, он поддержал его в борьбе за власть в решающий момент. С другой стороны, Горбачёву совсем не нравится стиль Громыко, он хочет проводить прямо противоположную внешнюю политику. Громыко — дипломат еще сталинской школы, Mr. Nyet. Он считает, что говорить можно только с позиции силы — или, если что, можно и вообще не говорить. Горбачёв же хочет вести диалог по-новому, Громыко ему мешает. В свою очередь, Горбачёв вызывает все большее раздражение у Громыко: он жалуется сыну, что генсек берется за много дел сразу, не заканчивает ни одного, а уже хватается за что-то еще.

В июне Горбачёв выполняет свое обещание: на очередной сессии Верховного Совета председателем Президиума избирают именно Громыко, он становится формальным главой Советского государства. Кресло министра иностранных дел освобождается. Правда, Громыко, руководивший МИДом 28 лет, уверен, что посадит в него своего человека. И рекомендует первого зама — Георгия Корниенко. Но Горбачёв хорошо помнит старую обиду — как Корниенко не поехал с ним в Лондон. И в этот момент Горбачёв впервые в новой должности решается на смелый самостоятельный кадровый поступок. Он назначает министром иностранных дел руководителя Грузии Эдуарда Шеварднадзе — человека, не имеющего никакого внешнеполитического опыта. Горбачёв знает Шеварднадзе с юности: они одновременно возглавляли комсомольские организации своих регионов. Громыко в ярости. Шеварднадзе в шоке. «Все что угодно мог ожидать, только не это. Я должен подумать. И вы еще должны подумать. Я не профессионал… Грузин… Могут возникнуть вопросы», — говорит он. (Стоит отметить, что акцент Шеварднадзе еще сильнее и заметнее, чем говор генсека.)

Решение Горбачёва, конечно, неожиданное, но все-таки он взял не человека со стороны. Шеварднадзе — партийный аппаратчик со стажем, он кандидат в члены политбюро, 30 лет руководил Грузинской ССР. Приглашать на работу людей без солидного стажа в партийном аппарате генсек пока не решается.

Хотя вообще-то у Горбачёва есть люди вовне, к которым он прислушивается: он начинает собирать вокруг себя московскую интеллигенцию, руководителей научных институтов. Его регулярные собеседники — глава Института мировой экономики и международных отношений Александр Яковлев, директор Института востоковедения Евгений Примаков, а еще физики: замдиректора Курчатовского института Евгений Велихов и директор Института космических исследований Роальд Сагдеев. Но он продвигает их очень аккуратно, стараясь не нарушить партийные традиции.

В целом же обновление состава политбюро проходит по-лигачёвски: новый второй секретарь ЦК подбирает только проверенных партийных товарищей. В следующие годы к политбюро присоединятся ленинградский первый секретарь Зайков, белорусский первый секретарь Слюньков и новый куратор сельского хозяйства Никонов — люди очень далекие от Горбачёва и совершенно не понимающие, в чем его замысел. (По иронии судьбы фамилии членов политбюро рифмуются: Горбачёв — Лигачёв, Воротников — Зайков — Рыжков — Слюньков, поэтому в народе новое руководство партии воспринимается как один большой невыдуманный анекдот.)

У Горбачёва нет советников, с которыми бы он работал до избрания генсеком, — вообще никого, кроме жены Раисы. Более того, у него нет никаких единомышленников — просто потому, что у него нет никаких убеждений. Так устроено советское руководство: партийным деятелям не положено иметь собственную точку зрения, они всегда колеблются вместе с генеральной линией партии. В этой системе власти наверх пробираются только самые усердные и лояльные исполнители, но вовсе не интеллектуалы. Наличие собственных убеждений высокопоставленному чиновнику противопоказано — хотя бы потому, что высокообразованный и рефлексирующий человек вряд ли смог бы без отвращения слушать многочасовые речи, восхваляющие генерального секретаря, партию, коммунизм и великого Ленина, и произносить что-то подобное сам. А этого партийный церемониал требует на постоянной основе. Поэтому успешные

У него есть несколько источников для вдохновения. Первый из них — это Владимир Ленин. Горбачёв считает, что в Советском Союзе не построен настоящий социализм, потому что учение Ленина извратили, неправильно истолковали и забыли. И стоит только вернуться к истинному, чистому Ленину, все сразу встанет на свои места. В этом Горбачёв, конечно, новатор. Все коммунисты СССР в обязательном порядке то и дело цитируют Ленина на партсобраниях, но на самом деле труды основателя СССР уже давно никто не читает. А Горбачёв берется повторно штудировать полное собрание сочинений Ильича (так ласково называют Ленина советские коммунисты). Подруга жены генсека Раисы, Лидия Будыка, будет вспоминать, как однажды, зайдя в гости к Горбачёвым, заметила на столе тома сочинений Ленина с многочисленными закладками и пометками. Она не может поверить своим глазам и переспрашивает у первой леди: неужели Михаил Сергеевич правда это изучает? Но генсек отвечает ей сам: «Знаешь, Лида, почитала бы ты переписку Ленина с Каутским, это поинтереснее любого детектива». Во всех своих публичных выступлениях Горбачёв подчеркивает, что он вовсе не реформирует советскую систему, не привносит туда что-то новое, а, наоборот, возвращает к первоначальному замыслу Ленина.

Другой источник — это личный опыт. У Горбачёва он довольно специфический. Бо́льшую часть жизни Горбачёв провел в Ставропольском крае, делал карьеру. У него нет друзей — он даже не взял с собой в Москву никого из подчиненных. Единственный его близкий советчик и единомышленник — жена. У них есть традиция: каждый вечер, после работы, они гуляют — и Горбачёв рассказывает жене обо всех политических проблемах, с которыми столкнулся.

Уже став генсеком, Горбачёв пытается подобрать себе помощников, с которыми ему было бы комфортно работать. Так рядом с ним появляется Анатолий Черняев. Сотрудник международного отдела ЦК КПСС с 1961 года, он больше двадцати лет писал речи советским лидерам и занимался отношениями с зарубежными компартиями. Черняев относится к своей работе с большим скепсисом, значительная часть кажется ему бессмысленной. Поэтому, когда он узнаёт об избрании Горбачёва, он искренне счастлив. В первую очередь Черняев надеется на то, что теперь начнется какая-то настоящая жизнь, а не вечные бесполезные и бессмысленные цитирования классиков марксизма-ленинизма. Наконец, узнав генсека чуть ближе, Черняев приходит к удивительному выводу: по его мнению, Горбачёв (в отличие от многих коллег и предшественников) понимает, что «враждебный империалистический мир», который так клеймит советская пропаганда, на самом деле сложная совокупность разных государств и обществ, которые «явно не готовятся к нападению на Советский Союз».

А еще Черняев замечает у Горбачёва интересное свойство, возможно почерпнутое им у жены-философа, — отвращение к насилию. Позже один из знакомых Горбачёва будет говорить так: «Он знал, что жена не ляжет с ним в постель, если у него будут руки в крови».

«Самый счастливый день в вашей жизни прошел»

В июне 1985 года Гарри Каспаров, считающий, что с ним поступили несправедливо и, возможно, что у него украли победу, совершает немыслимый для советского шахматиста шаг: дает интервью немецкому журналу Der Spiegel, не посоветовавшись ни с кем из начальства. В интервью он клеймит и советскую шахматную федерацию, и ФИДЕ, заявляет, что больше не считает Карпова чемпионом мира. А еще он высказывает уверенность в том, что, хоть матч за титул чемпиона мира и назначен на сентябрь, Анатолий Карпов и его покровители сделают все, чтобы его сорвать.

Советские спортивные чиновники возмущены. На 9 августа назначено специальное заседание Шахматной федерации СССР, на котором должно обсуждаться «антигосударственное поведение» Каспарова. Тот понимает, что проблемы неизбежны, и звонит Гейдару Алиеву, однако в приемной члена политбюро его успокаивают, говорят, что ситуация сложная и все скоро поменяется.

Действительно, как раз в это время новый генсек затевает постепенную смену команды. В отставку отправляют недавнего гонителя Каспарова, завотделом пропаганды Бориса Стукалина, на его место назначен Александр Яковлев, бывший посол СССР в Канаде, который недавно был посредником в переговорах между Горбачёвым и Громыко. Яковлев переезжает в кабинет на Старой площади, просматривает дела, которые достались ему в наследство от предшественника, и обнаруживает папку «Каспаров». Он видит, что все уже решено: шахматист Каспаров должен быть дисквалифицирован за поведение, порочащее Шахматную федерацию СССР и весь советский спорт. Однако Яковлев с решением, принятым до него, не согласен. Он берет «дело Каспарова» и идет с ним к Горбачёву. «Может быть, нам не надо вмешиваться? Пусть играет в шахматы?» — спрашивает он у генсека. «Пусть играет в шахматы», — соглашается Горбачёв.

Утром 9 августа Каспаров с азербайджанской делегацией прилетает в Москву, на заседание президиума Шахматной федерации СССР. Происходит традиционное советское заседание: зал, президиум, стол с красным сукном. Судя по суровым лицам участников, ожидается судилище: все уверены, что Каспарова дисквалифицируют. Однако неожиданно они ограничиваются предупреждением и рекомендацией не давать интервью западным СМИ без согласования с начальством.

3 сентября должен начаться матч за звание чемпиона мира. В конце августа Каспарову советуют встретиться с Яковлевым. Он пишет ему письмо, в котором возмущается произволом федерации, подтасовками в пользу Карпова и так далее. Новый начальник отдела пропаганды приглашает Каспарова прогуляться по Красной площади. «Хорошее письмо, — улыбается при встрече Яковлев. — Вы сами писали?» «Да, сам!» — отвечает Каспаров. «Злоупотребляете прилагательными», — смеется Яковлев. «Я сразу понял, что это человек, с которым можно разговаривать», — будет вспоминать позже эту беседу Каспаров.

Претендент опять сетует на козни противников, но начальник отдела пропаганды ЦК прерывает его: «Знаете что, идите играйте. Потому что чемпион мира по шахматам определяется не на Старой площади, а за шахматной доской». Эта беседа успокаивает Каспарова. Он бежит к маме в гостиницу и говорит ей: «Мама, кажется, мне разрешили выиграть матч у Карпова».

3 сентября в концертном зале имени Чайковского в Москве начинается финальная игра — с нуля. Каспаров выигрывает первый поединок. Потом уступает два. Потом отыгрывается и выходит вперед. По новым правилам должны быть проведены 24 партии. Последнюю играют 9 ноября — ее тоже выигрывает Каспаров. Общий счет становится 13 : 11 в его пользу. 22-летний Гарри Каспаров — самый молодой чемпион мира в истории.

Затяжной триллер, за которым больше года следили Советский Союз и весь мир, закончился. 34-летний «брежневец» Анатолий Карпов повержен, вундеркинд из Баку победил. После матча его все поздравляют: празднует вся московская богема. Артист Геннадий Хазанов даже плачет от радости. А Рона Петросян, вдова недавно скончавшегося чемпиона мира по шахматам Тиграна Петросяна, говорит: «Мне вас жаль, потому что самый счастливый день в вашей жизни прошел».

Минеральный секретарь

Новому генсеку Горбачёву очень хочется начать бодро и ярко, но очевидного плана у него нет — и бросать вызов коллегам по политбюро

В марте 1985-го Лигачёв, правая рука Горбачёва, теперь уже член политбюро и второй человек в стране, выдвигает идею, что́ нужно сделать, чтобы быстро исправить ситуацию. Главная проблема СССР в том, что люди много пьют. Надо начать борьбу с алкоголизмом, и перемены сразу будут заметны. На первом заседании политбюро по этому вопросу Лигачёв показывает письма граждан, поступающие в ЦК: все требуют «обуздать пьянство». По мнению Лигачёва, главная причина стагнации советской экономики — «общий упадок морально-нравственных ценностей «строителей коммунизма» и халатное отношение к труду, в которых повинен массовый алкоголизм».

Лигачёв, конечно, в чем-то прав. Употребление алкогольных напитков еще в конце 1970-х превратилось в СССР почти в религию. Это единственный способ не видеть бессмысленности происходящего и не замечать реальности. В коммунизм уже давно никто не верит, однако все вынуждены изображать обратное. Вся страна пьет. «Это было марафонское пьянство, — так описывает свой образ жизни в то время Борис Гребенщиков. — Всю неделю я копил деньги. Потом покупал ящик вина «Медвежья кровь», и в пятницу мы ехали к Вите Цою, он жил на улице Синехуева, то есть Блюхера. И застревали у него на три дня».

Самые популярные советские комедии конца 1970-х и начала 1980-х показывают, как увлеченно употребляют алкоголь советские граждане: «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» (1975), «Афоня» (1975), «Осенний марафон» (1979) и получившая «Оскар» «Москва слезам не верит» (1979). В СССР уже давно существует система борьбы с пьяными — это так называемые вытрезвители. Лигачёв на заседании политбюро приводит такую статистику: за год в них побывали 107 тысяч коммунистов и 370 тысяч комсомольцев.

Горбачёв соглашается с предложением Лигачёва, остальные тоже: быстро, эффективно, лучше, чем отлавливать граждан по баням и кинотеатрам. 7 мая 1985 года ЦК КПСС и Совет Министров принимают постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения». Для Горбачёва очень важно мнение жены, а Раиса Горбачёва, очевидно, обеими руками за: ее родной брат страдает запоями.

Ассортимент алкоголя в СССР очень сильно отличается от того, что будет продаваться в России в XXI веке. Пожалуй, важнейшая разновидность алкогольного напитка — это так называемая бормотуха, то есть крепленое вино, плодово-ягодная настойка вермут или портвейн из дешевых виноматериалов, спирта и красителей: «Портвейн 777» («Три топора»), «Солнцедар», «Портвейн Агдам», «Вино Анапа». Эти дешевые напитки адского качества производила советская пищевая промышленность. Решение политбюро запрещает одновременно и бормотуху, и весь остальной алкоголь.

Ликеро-водочные и пивоваренные заводы резко сокращают производство. В южных регионах: в Грузии, Молдавии, в Крыму и на Кубани — вырубают виноградники. Магазины, которым позволено продавать водку и вино, устанавливают сложный график работы: с 14 до 19 или даже с 14 до 16 часов. Популярное стихотворение этого времени:

В пять часов поет петух,

в восемь — Пугачёва.

Магазин закрыт до двух,

ключ у Горбачёва.

В «винные» выстраиваются гигантские очереди, которые принято сравнивать с самой известной очередью в СССР — из желающих попасть в мавзолей В. И. Ленина. Стремящихся увидеть труп основателя Советского Союза всегда очень много, посещение мавзолея на Красной площади — это главное и обязательное туристическое развлечение в Москве. Но теперь очереди в винные магазины в любом городе намного больше.

Пить на работе нельзя, в ресторанах и кафе алкоголь не продают, пьяного на улице могут задержать, оштрафовать, а потом и уволить с работы. В борьбу за трезвость включается советская цензура: нельзя снимать фильмы, писать книги, ставить спектакли, в которых люди пьют.

Единственные противники сухого закона во власти — это финансисты в Совете Министров. Они быстро подсчитывают, что продажа алкоголя населению — очень важная статья доходов. В предыдущие годы алкоголь давал до десяти процентов всесоюзного бюджета. Поэтому любые ограничения — серьезный удар по экономике. Горбачёв и Лигачёв эти аргументы называют аморальными: нельзя же зарабатывать на спаивании народа.

По статистике, антиалкогольная кампания достигает результатов: рождаемость растет, а смертность падает. Ожидаемая продолжительность жизни повышается до 69,8 года.

Но есть и другие последствия сухого закона. Во-первых, небывалый всплеск самогоноварения. По всей стране уже в 1985 году возникает дефицит сахара — его раскупили, потому что все гонят бормотуху дома. Во-вторых, недостаток алкоголя приводит к тому, что люди все чаще употребляют спиртосодержащие вещества, например одеколон или стеклоочиститель. В 1986 году поэт Илья Кормильцев, автор текстов рок-группы «Наутилус Помпилиус», напишет песню со словами: «Ален Делон не пьет одеколон». Еще один народный заменитель алкоголя — клей «Момент», который начинают массово нюхать советские старшеклассники.

Наконец, в-третьих, главное и исторически значимое последствие сухого закона — небывалый рост ненависти лично к Горбачёву. На фоне старых и безжизненных предшественников молодой и энергичный Горбачёв имеет огромный кредит доверия, население хочет его любить. Однако первое, что он делает на посту, — вводит сухой закон. Мера непопулярная, но главное — не решающая основных проблем общества. Если люди пьют от тоски, можно, конечно, запретить им пить, но их тоска от этого не пройдет.

Горбачёв будет вспоминать, что одним из первых, кто честно и в глаза говорит ему о том, что сухой закон — это плохая идея, была его мать. Став генсеком, он приезжает к ней в гости в село Привольное Ставропольского края. Мать приготовила обед: борщ, домашние пельмени, минералку. Он с упреком спрашивает: «Что, мать, даже бутылку вина не поставишь?» И получает ответ: «Ты знаешь, Миша, кто-то в стране придумал этого не делать. Так вот, я хочу тебе сказать, что это очень плохо. Свадьбы играют — и все ругаются на тебя. День рождения — и все ругаются на тебя. И я ничего не поставлю, потому что завтра все будут говорить: значит, ему можно, его матери можно, а нам нельзя».

Благодаря антиалкогольной кампании Горбачёв приобретает в народе первое — и самое безобидное — прозвище: «минеральный секретарь». Дальше будет намного жестче.

Все забыть

После разговора с главным врачом Явлинский решает, что он будет бороться. Он требует консилиумов, освидетельствований в других больницах. Его возят в другие туберкулезные диспансеры в сопровождении лечащего врача. Осматривают недолго, и заключение всегда одно: «Да, да, все правильно. Надо оперировать».

Тем временем его постоянно переводят из одной палаты в другую — это тоже элемент психологического давления. Он слышит истории соседей — бывших зэков. Рассказывают, что на его этаже пациенты недавно убили медсестру.

Потом его переводят в отделение раковых больных. Каждые три-четыре дня в палате кто-то умирает. Жене Гриши говорят: «Мы раньше не хотели вас пугать, но теперь скажем: он не просто болен, у него рак».

В какой-то момент навестить его приходит бывшая преподавательница из института, и он рассказывает ей историю своей болезни. Она, в общем, не сильно удивляется и говорит, что попробует помочь — ее муж работает председателем комитета партии в одном из районов Москвы.

Примерно через неделю Гришу вызывает главврач и отдает ему выписку из истории болезни, паспорт и три рубля, которые у Явлинского были при себе во время госпитализации.

Явлинский выходит из кабинета, открывает документы: там написано, что диагноз не подтвердился, у пациента обнаружено просто варикозное расширение вен. Он не продолжает разговор с врачом, а быстро уезжает домой.

Он снова выходит на свою прежнюю работу, в Госкомтруд.

Спустя несколько месяцев знакомые принесут ему «Литературную газету», где на целый разворот будет опубликована история о том, как в Казахстане одного молодого человека лечили от туберкулеза, которого у него не было. У того от лекарств отнялись ноги. Потом его отпустили домой. Он взял у отца охотничье ружье, вернулся в больницу и застрелил врача. «Значит, это вовсе не единичный случай, — делает вывод Явлинский. — Вот так изолировали людей, чтобы с ними боялись контактировать прежние знакомые. Без судов, без приговоров — не понравился ты кому-то, и всё, тебе крышка».

Но он предпочитает не разбираться, что с ним произошло, а вычеркнуть этот год из жизни. Тем более у него появляется много работы: правительство начинает разрабатывать новые законы о совершенствовании советской экономики. Сначала «о кооперации», а потом — «о предприятиях».

Явлинский часто приходит в Госплан — ведомство, отвечающее за планирование советской экономики, — и видит там на первом этаже барельеф Ленина и надпись: «Мы идем к коммунизму неизбежно, неминуемо». Он сразу вспоминает лозунг «Коммунизм неизбежен», который он видел напротив «стекляшки» в Ленинске-Кузнецком: «Вот откуда они взяли эту цитату! Очень мудро», — смеется экономист.

Суп от Энди Уорхола

По возвращении в Америку Джоанна Филдс, как и обещала Гребенщикову, разыскивает Дэвида Боуи, дает ему послушать новые записи Бориса и покупает для него гитару. А потом при первом же удобном случае — опять-таки в составе туристической группы — снова отправляется в Советский Союз. Гребенщиков в шоке: он был уверен, что американка шутила. Второй приезд Джоанны совпадает с большим фестивалем Ленинградского рок-клуба — участвуют все лучшие советские рок-группы. «Я была в таком воодушевлении от всего происходящего, что, если бы в зале вдруг появился сам Ленин, я все равно оттуда не ушла бы», — будет вспоминать она. Во время этого концерта Джоанна впервые видит выступление Майка Науменко с группой «Зоопарк» и Виктора Цоя с группой «Кино». Вместе со всем залом она подпевает «видели ночь, гуляли всю ночь до утра», хотя и не понимает, что это значит. Потом на сцену выходят Гребенщиков, Курёхин и «Аквариум» — весь зал поет хором «Рок-н-ролл мертв». «Время от времени мне хотелось ущипнуть себя: неужели я нахожусь в Советском Союзе, стране, считающейся «империей зла» и нашим самым страшным врагом, и я по уши влюбилась в рок-группы этой страны?»

На выходе из зала Джоанну задерживают народные дружинники — она принимает их за офицеров КГБ. Они пытаются задавать вопросы, но Джоанна твердит как попугай: «I donʼt speak Russian, I donʼt speak Russian, I donʼt speak Russian». В итоге ее отпускают.

Еще одна неожиданная гостья того фестиваля — Алла Пугачёва, самая популярная певица в СССР. У Пугачёвой тоже периодически возникают проблемы с властями, однако она все же артистка официальная, у нее есть контракт с Госконцертом. Рокеры смотрят на нее с любопытством: с одной стороны, она суперзвезда, человек почти с другой планеты, но с другой — она все же эстрадная певица, выступает в низком, с их точки зрения, жанре. Пугачёва же, наоборот, не чужда экспериментов. Ее привлекает гитарист «Аквариума» Саша Ляпин, который считается главным гитаристом-виртуозом Ленинграда, и она немедленно зовет его к себе на работу. «Да что мне у вас играть, Алла Борисовна?» — с улыбкой отказывается он.

После концерта все музыканты: Гребенщиков, Курёхин, Цой и другие — отправляются общаться с Джоанной. Американка, которая привозит пластинки и инструменты, конечно, намного интереснее, чем Пугачёва. Как раз после этого концерта Джоанна знакомится с гитаристом «Кино» Юрием Каспаряном. У них вспыхивает роман, но уже на следующий день ей пора лететь в Америку.

Вскоре она возвращается в Ленинград с новыми подарками: синтезатором для Курёхина и гитарой для Каспаряна. Джоанна знает, что ее друзья-рокеры дружат с художниками-неформалами и часто бывают в галерее Тимура Новикова, «ленинградского Уорхола». Поэтому она привозит друзьям и подарки от самого Энди Уорхола: несколько портретов Мэрилин Монро и несколько банок супа Campbellʼs — с автографами художника. Советские музыканты приходят в восторг и в шутку называют Джоанну Санта-Клаусом. На следующий день она снова приходит к ним в гости и обнаруживает, что все супы съедены. И это вовсе не потому, что они не ценят творчества. Наоборот, Тимур Новиков считает Уорхола своим учителем, хотя они ни разу и не встречались. Но съесть его суп кажется им более интересным художественным актом, чем хранить его в банке.

Джоанна поражена. У нее все чаще возникают с русскими друзьями идеологические споры. Они говорят, что завидуют ее свободе, возможности ездить туда и обратно. А Джоанна уверяет, что полуподпольные музыканты в Ленинграде куда более свободны, чем она. По советскому телевидению нечего смотреть, но это и прекрасно, считает Джоанна. Поэтому ее друзья такие креативные, ведь телевизор не отвлекает их от дела. «У нас в Штатах американская мечта утонула в многочасовых бессмысленных просиживаниях у телевизора за разогретым в микроволновке ужином, — размышляет она. — Но в Советском Союзе людям приходится самим себе придумывать развлечения».

Когда ленинградские рокеры говорят ей: «Хотим быть свободными, как ты», она в ответ объясняет: «За свою свободу американцы платят высокую цену, вкалывая на ипотеку, студенческие займы и отчисления в пенсионные фонды. Свободный доступ к капиталу и якобы имеющиеся у них возможности вынуждают американцев планировать надолго вперед и в погоне за золотым закатом, как те самые ковбои, каковыми многие из них на самом деле являются, упускать моменты, в которые можно по-настоящему жить. В Советском Союзе нельзя взять деньги в кредит, поэтому нет нужды планировать или экономить. Все случается как случается: еда, наркотики, смех, ссоры, любовь».

Джоанна снова улетает в Калифорнию, а ее советские друзья пытаются гастролировать. Гребенщиков, например, едет с подпольным концертом в Новосибирск. Играет там квартирник, а после его ухода прибегает милиция и арестовывает всех зрителей. Цой вместе с Науменко дают такой же квартирный концерт в Киеве. Звонок в дверь. Входит участковый с двумя понятыми и командует: «Всем оставаться на своих местах. Проверка паспортного режима. Цой и Науменко — на выход!»

Музыкантов и зрителей отвозят в отделение, все заплаченные за нелегальный концерт деньги конфисковывают. Цой и Науменко проводят в камере всю ночь. Наутро их отправляют в Ленинград. А вскоре администрация Ленинградского рок-клуба получает письмо от киевской милиции, в котором объясняется причина задержания и выдвигается требование пресечь подобную «нетрудовую деятельность» Науменко и Цоя. Руководство рок-клуба повинуется и на полгода исключает «Зоопарк» и «Кино».

Брюс Ли

Примерно через месяц после того, как «Кино» исключают из рок-клуба, у Марьяны и Вити рождается сын Саша. Им нужны деньги, поэтому Цой пытается зарабатывать нелегальными концертами. Он увольняется из кочегарки, пытается найти себе какую-то работу, которую можно совмещать с занятием музыкой: сначала он числится спасателем на лодочной станции, а потом устраивается уборщиком в баню — промывает помещение из брандспойта.

Витя

В какой-то момент БГ в шутку говорит, что Цой должен быть «красным Брюсом Ли», и этот образ производит на Виктора огромное впечатление. Он правда хочет быть похожим на Брюса Ли. Культовый актер и мастер боевых искусств умер еще в 1973 году, но он по-прежнему остается единственной глобальной звездой азиатского происхождения. И кроме того, Брюс Ли не просто артист — он сам по себе произведение искусства, он кумир миллионов, он основоположник нового образа жизни и образа мысли. Это как раз то, к чему стремится Витя. После одного из концертов, отвечая на вопросы зрителей, он говорит: «Меня в принципе музыка… не очень интересует. Меня интересует музыка как социальное явление. И единственной такой музыкой сейчас является рок-музыка. …единственная музыка, которая на самом деле массовая, на самом деле народная».

Это главное отличие Цоя от Гребенщикова и Курёхина — то, как кто из них себя видит. Гребенщиков хочет быть музыкантом — если точнее, гениальным музыкантом. Курёхин хочет быть безумным революционером, который взорвет и изменит весь мир. А Цой хочет быть народным героем.

«Доброе утро, последний герой. Доброе утро тебе и таким, как ты» — это слова из песни, которая открывает альбом «Начальник Камчатки», очень автобиографический альбом Цоя, в котором он рассказывает и про свой опыт в психушке, и про работу в кочегарке, и просто о жизни в СССР.

Мое место слева, и я должен там сесть,

Не пойму, почему мне так холодно здесь.

Я не знаком с соседом, хоть мы вместе уж год,

И мы тонем, хотя каждый знает, где брод.

И каждый с надеждой глядит в потолок

Троллейбуса, который идет на восток.

Отстойник в Дрездене

28 апреля 1985 года Людмила Путина в съемной ленинградской квартире весь день занята уборкой. Ее муж в Москве — он проходит дополнительное обучение в Высшей школе КГБ перед командировкой за границу. А она моет всю квартиру и стирает. Дело в том, что она на девятом месяце беременности и ей скоро рожать. Поэтому она решила подготовить дом к появлению ребенка. Вечером, закончив уборку, она понимает, что, наверное, пора в роддом. Она идет на улицу и ловит такси. В половине третьего ночи у нее рождается дочь.

Людмила хочет назвать ее Наташей, но звонит муж из Москвы — и сообщает, что имя ребенка будет Маша.

В Москве Путину предлагают выбор: либо еще полтора-три года поработать в центральном аппарате, после чего, возможно, появится шанс поехать в Западную Германию, либо прямо сейчас отправиться в ГДР. Он предпочитает не ждать. Конечно, работа в ФРГ более престижная, там есть возможность стать настоящим шпионом, как Путин мечтал в детстве. Но ему не терпится уже скорее уехать за границу.

Работа, которую поручают Путину, максимально далека от шпионской. Официально он числится переводчиком в Доме советско-германской дружбы в Дрездене. В реальности его задача — следить за советскими гражданами, приезжающими в ГДР. Все понимают, что Дрезден — это глубокая провинция, а должность — «отстойник», никаких карьерных перспектив она не открывает. Зато дает возможность наслаждаться хоть и скромным, но комфортным немецким бытом.

Путиным выделяют двухкомнатную квартиру на окраине Дрездена, там у них родится вторая дочь, Катя. Личной машины рядовым сотрудникам не положено, поэтому Путин делит машину пополам с соседом по подъезду, сослуживцем Сергеем Чемезовым. Спустя несколько десятилетий, когда Путин станет президентом, Чемезов возглавит российский ВПК.

Любимое развлечение советских офицеров в Дрездене — пить пиво Radeberger. Капитану Путину в компании придумывают кличку Ути-Пути.

Позже Людмила будет вспоминать, что общественные настроения в ГДР резко отличаются от советских, диктатура там намного жестче: «Мы приехали, когда в СССР уже началась перестройка. А они все еще серьезно верили в светлое будущее коммунизма».

Путин тоже очень удивлен: «Мне-то казалось, что я еду в восточноевропейскую страну, в центр Европы. На дворе был уже конец 80-х годов. И вдруг, общаясь с сотрудниками госбезопасности, я понял, что и они сами, и ГДР находились в состоянии, которое пережил уже много лет назад Советский Союз. Это была жестко тоталитарная страна по нашему образу и подобию, но 30-летней давности. Причем трагедия в том, что многие люди искренне верили во все эти коммунистические идеалы. Я думал тогда: если у нас начнутся какие-то перемены, как это отразится на судьбах этих людей?»

Афганский разворот

Изменение внешнеполитического курса дается Горбачёву непросто. Даже в обновленном составе политбюро у него не так много своих людей: вчерашние союзники в целом не стесняются отстаивать свою точку зрения. Например, Андрей Громыко, номинальный глава государства. Ему почти 80 лет, он последний патриарх брежневского политбюро — и он верен своим убеждениям. Громыко полагает, что ввод войск в Афганистан и продолжающаяся там война — это правильное решение.

А вот позиция Горбачёва по этому вопросу меняется. В начале 1985 года он говорит, что CCCР ни за что «не бросит афганских братьев», но очень скоро начинает думать иначе. Ему все чаще приносят данные о потерях и письма матерей убитых солдат, в них звучит один и тот же вопрос: а зачем, собственно, Советский Союз воюет в Афганистане?

В октябре Горбачёв приглашает к себе афганского лидера Бабрака Кармаля и рассказывает ему, что в день на войне гибнет в среднем десять советских солдат и терпеть это он больше не намерен. Подход надо менять: афганские власти должны наладить отношения с оппозицией, разрешить ислам, помириться с муллами и восстановить традиционную экономику, не пытаясь построить социализм. Кармаль в шоке.

Через пару дней генсек негодует на заседании политбюро: по его словам, Кармаль «был уверен, что нам Афганистан нужен больше, чем ему самому, явно рассчитывал, что мы там надолго, если не навсегда». Горбачёв заявляет, что поставил ему дедлайн: за год, к лету 1986 года, афганская армия должна научиться сама себя защищать.

«С Кармалем или без Кармаля мы будем твердо проводить линию, которая должна в предельно короткий срок привести нас к уходу из Афганистана», — заключает он.

Горбачёву возражает Громыко. Анатолий Черняев, в тот момент замглавы международного отдела ЦК, вспоминает: «Надо было видеть иронические лица его коллег, в том числе Горбачёва, на них будто было написано: что же ты, мудак, здесь теперь рассуждаешь, втравил страну в такое дело, и теперь, по-твоему, все мы в ответе».

Нефть или жизнь

Дело в том, что с 1980 года цена на нефть в мире все время снижалась. Страны — члены организации стран — экспортеров нефти (ОПЕК) все время пытались договориться, как сообща бороться с падением цен. Они вводили квоты и сокращали добычу. Это не помогало, потому что далеко не все страны — производители нефти входили в ОПЕК. Например, Советский Союз сокращать добычу не собирался. Наоборот, чтобы не допустить падения собственных доходов, СССР стремительно наращивал производство — да так, что к началу 1980-х вышел по добыче нефти на первое место в мире.

Остальные производители поведением Советского Союза очень недовольны и поэтому начинают постепенно, по-тихому нарушать решение ОПЕК и тоже увеличивать добычу. В итоге к лету 1985-го Саудовская Аравия, лидер по добыче в ОПЕК, остается единственной страной, которая стремится удержать цены, почти втрое сократив добычу с 1981 по 1985 год. Наконец, в сентябре 1985 года шейх Ямани убеждает саудовского короля Фахда, что политика ограничения нефтедобычи ведет к потере саудитами своей доли рынка и надо от нее отказаться.

У самой Саудовской Аравии немало претензий к Советскому Союзу. Весь исламский мир воспринимает войну с СССР в Афганистане как священный джихад против атеистской империи. Король Саудовской Аравии претендует на роль лидера исламского мира, поэтому страна старательно поддерживает афганских моджахедов: выделяет им деньги, поставляет оружие, направляет к ним добровольцев сражаться за веру. Несколько крупных саудовских фирм работают в Афганистане и занимаются снабжением противников СССР, в том числе фирма Мухаммеда бен Ладена, крупнейшего саудовского девелопера. А его сын Осама возглавляет пакистанский офис семейного предприятия: аккумулирует поступающие с родины пожертвования, а также ведет учет прибывающих добровольцев, занося списки в базу данных (по-арабски — «Аль-Каида»).

СССР для Саудовской Аравии не только идеологический враг — из-за Афганистана, но и экономический, потому что обошел королевство по объемам добываемой нефти. Последствия решения шейха Ямани катастрофические: цена на нефть стремительно падает до исторического минимума. Для советской экономики такое крушение губительно. Примерно с начала 1970-х СССР живет исключительно на нефтяные доходы: сельское хозяйство в чудовищном упадке, прокормить население страны оно не может, поэтому зерно закупают на Западе за нефтяные деньги. Михаил Горбачёв, бывший секретарь ЦК по сельскому хозяйству, в курсе ситуации. Он даже ездил с официальным визитом в Канаду, чтобы понять, почему там выращивают зерна больше, чем в СССР, да настолько, что даже экспортируют. Пик закупок пришелся на 1984 год: СССР приобрел у США и Канады 26,8 миллиона тонн.

Нефтедоллары уходят не только на импорт хлеба. СССР покупает почти все потребительские товары: произведенные внутри страны такого низкого качества, что не пользуются спросом вовсе.

Но главное, нефтяные деньги очень нужны армии. С началом войны в Афганистане затраты на военные нужды стремительно растут. А после того как Рональд Рейган объявляет, что разместит противоракетное оружие в космосе, Министерство обороны СССР впадает в панику: Советскому Союзу надо срочно перевооружаться, чтобы не отстать от рейгановской программы «звездные войны». Еще при жизни маршала Устинова разработан план: мобилизация всех возможностей экономики для увеличения количества ракет и боеголовок, чтобы никакая система противоракетной обороны с ними не справилась. Кроме того, советские конструкторы увеличили дальность полета ракет средней дальности, чтобы они смогли достичь не только Аляски, но и Калифорнии.

Один из главных сторонников необходимого ответа на программу «звездные войны» — глава советского Генерального штаба маршал Сергей Ахромеев. Он карьерный военный, во время войны командовал взводом и батальоном, начав курсантом военно-морского училища. Он пользуется огромным авторитетом у Горбачёва и убеждает его, что планы Рейгана — чудовищная угроза для СССР. Правда, есть возможность создать ответ американцам, который будет намного дешевле и эффективнее.

«По глубине милитаризации, — будет вспоминать бывший секретарь ЦК КПСС по международным делам Валентин Фалин, — советская экономика не знала себе равных среди крупных стран. Я при каждом удобном и неудобном случае повторял, что мы ведем гонку вооружений не против США, а против самих себя… Танк — минус сельская школа, бомбардировщик — не построенный госпиталь, стратегический ракетный комплекс — потерянный университет, подводная лодка «Тайфун» — годовая жилищная программа Москвы».

СССР производит больше 100 ракетных комплексов в год, чтобы обойти американцев. В итоге «звездные войны» Рейгана окажутся блефом — эта программа никогда не будет запущена. Но в 1985 году ни Горбачёв, ни советские генералы об этом еще не знают. Они требуют все больше денег на перевооружение — и продолжают получать их.

«Вся спина мокрая»

Возглавив СССР, Горбачёв хочет, чтобы все стало по-новому. И если при этом он не очень четко представляет, какими должны быть перемены внутри страны, то во внешней политике все ясно: надо прекратить противостояние с Западом и, наоборот, начать с ним сотрудничать. Этим подходом Горбачёв с первого же момента шокирует политбюро. На похороны Черненко съезжаются зарубежные лидеры. И новый генсек встречается с американским вице-президентом Джорджем Бушем, с уже знакомой ему премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер, с французским президентом Франсуа Миттераном и с канцлером Германии Гельмутом Колем.

Главная проблема, которая досталась Горбачёву от предшественников, — это американская программа «звездные войны». Он набирает специальную группу советников, которые разрабатывают план, как бороться с затеей Рейгана размещать противоракетное оружие в космосе. Среди них директор Института космических исследований Роальд Сагдеев. Он возглавляет единственную советскую организацию, которая занимается исключительно изучением космоса, без военной составляющей.

Сагдеев будет вспоминать, что решающую роль играет голос маршала Ахромеева. В какой-то момент он, а вслед за ним и весь генералитет меняет свой подход к этой проблеме. Сначала он поддерживал военно-промышленный комплекс, выступая за то, чтобы принять вызов американцев, построить собственную систему «звездных войн» и быть готовыми к войне с американцами в космосе. Но потом, оценив расходы и поговорив с Горбачёвым, маршал вдруг заявляет, что не стоит втягиваться в новый виток гонки вооружений и тратить миллиарды на размещение ракет в космосе. Экономисты и ученые, в том числе Сагдеев, конечно, тоже придерживаются этой позиции. Авторитет Ахромеева растет. В итоге главная цель Горбачёва во внешней политике — добиться того, чтобы американцы отказались от программы «звездные войны».

Желание понравиться Западу вовсе не означает, что Горбачёв готов пересмотреть всю внешнюю политику. Например, на встрече с одним из кубинских руководителей Раулем Кастро он говорит, что выводить войска из Афганистана не намерен: «Братьев мы не оставим в беде». Черняева эта фраза приводит в ужас. Впрочем, главный приоритет для Горбачёва — это налаживание отношений с Западом.

В конце августа он дает интервью американскому журналу Time. Сначала письменно отвечает на отправленные вопросы, но потом входит во вкус и соглашается пообщаться с корреспондентами лично — это уже сенсация. С четырьмя сотрудниками Time Горбачёв говорит больше двух часов, в основном на самую важную для себя тему — об отказе от программы «звездные войны». Более того, он искрометно шутит. Например, рассказывает историю о бывшем советском министре финансов, который все время засыпал на заседаниях правительства, а если его будили, сразу

В октябре Горбачёв отправляется в свой первый в статусе генсека зарубежный визит — во Францию. Там он намерен заручиться поддержкой по тому же вопросу. Президент Миттеран ему не понравился еще во время первой встречи в Москве: он показался ему старым, высокомерным и неэмоциональным. Встреча в Париже ничего не меняет — Миттеран не готов выступать против «звездных войн». На пресс-конференции Горбачёв очень старается, долго отвечает на все вопросы, а Миттеран сидит молча, изредка вставляя: «Нет-нет, это его пресс-конференция, задавайте все вопросы ему, а я тут посижу, подожду». А советский гость входит в азарт: «Ну вот, вся спина мокрая, — говорит он своему пресс-секретарю, — как после комбайна».

3 ноября 1985 года в Москву прилетает госсекретарь США Джордж Шульц. На встрече с Горбачёвым он неожиданно начинает говорить с ним о будущем планеты, убеждать его в том, что в новой «информационной эпохе» Советский Союз «будет безнадежно отставать от остального мира, если не изменит свою экономическую и политическую систему», а также в том, что закрытые общества не смогут «воспользоваться преимуществами информационной эпохи», а значит, советскую систему придется менять. Как ни странно, Горбачёв не обижается, а, наоборот, подмигивает Шульцу со словами: «Вам нужно возглавить Госплан у нас в Москве… У вас явно больше идей, чем у них там!»

Разговор с мешком картошки

В Вашингтоне очень много предубеждений против СССР — так же, как и в СССР против США. Огромная плеяда советологов, которая следит за перестановками в Москве, относится к Горбачёву с колоссальным недоверием и во всех своих отчетах настаивает на том, что он типичный продукт советской системы и хочет лишь обмануть американцев. Самый яркий представитель этой группы советологов — Роберт Гейтс, заместитель главы ЦРУ. С самого появления Горбачёва на политической арене он описывает его в исключительно мрачных тонах. В 1985-м, когда Горбачёв только стал генсеком, Гейтс предупреждал в своем докладе, что он воспитанник Андропова и Суслова, а «эти тяжеловесы не стали бы брать под свое крыло слабака».

Главная международная премьера для нового советского лидера происходит в ноябре 1985-го — он встречается в Женеве с президентом США. За несколько дней до саммита в Швейцарию летит десант советских интеллектуалов, которые должны произвести хорошее впечатление на западных политологов: директор Института космических исследований Роальд Сагдеев, директор Курчатовского института Евгений Велихов, директор Института США и Канады Георгий Арбатов. У всех одна цель: объяснить американской публике, что «звездные войны» — это главная угроза человечеству.

Горбачёв знает, что Рейган — профессиональный актер. И он, с одной стороны, ждет от американца подвоха, а с другой — старается перенять у коллеги какие-то приемы. Рейган тоже готовится. Ему важно хорошо выглядеть, ведь советский генсек младше на 20 лет. Американский президент специально прилетает в Женеву на день раньше, чтобы побороть джетлаг, перестроить свои биологические часы и к началу переговоров быть в форме. А еще, чтобы подготовиться к встрече с советским генсеком и понять русскую душу, Рейган несколько раз пересматривает фильм «Москва слезам не верит».

Утром 19 ноября Горбачёв подъезжает к вилле Шато Флёр дʼО на берегу Женевского озера. Рейган выходит встречать его на крыльцо: несмотря на минусовую температуру, он в одном пиджаке, без пальто. «Вы легко одеты. Не простудитесь, иначе мне не с кем будет вести переговоры», — иронизирует генсек. (Но Рейган нарочно так легкомысленно оделся, чтобы показать, что он молод и силен.)

Они долго беседуют, сначала без советников, потом с ними. Беседа совсем не клеится. Горбачёв очень злится, вспоминает Роальд Сагдеев: «Как с мешком картошки разговариваешь, — жалуется он. — Совсем не слышит, что я ему пытаюсь сказать. Завяз в своих шпаргалках, которые ему подготовили. Настоящий динозавр». По словам Горбачёва, у Рейгана с собой карточки с цитатами Хрущёва. «Давайте мы вам тоже распечатаем карточки с цитатами разных американских президентов», — предлагают помощники.

Дальше все еще хуже. После обеда лидеры обсуждают «звездные войны». Позиции противоположны. Но в какой-то момент Рейган предлагает Горбачёву выйти из комнаты, забитой советниками, и вдвоем прогуляться по лужайке — дойти до небольшого домика с бассейном на берегу Женевского озера. По дороге Горбачёв пытается поменять тему и вспоминает, что смотрел фильм «Кингс Роу» — американскую классику 1942 года, самую известную картину, в которой снимался молодой Рейган. Американец очень польщен. И он начинает говорить на свою любимую тему: предлагает Горбачёву уничтожить наступательное вооружение, хотя бы сократить на 50%. Горбачёв сразу соглашается и предлагает в ответ отказаться от «звездных войн». Но Рейган настаивает, что программа носит не наступательный, а оборонительный характер. Горбачёв снова злится: «Вы что, за идиотов нас держите?» За ужином Рейган произносит тост: если на Землю соберутся напасть инопланетяне, запрыгнув на комету Галлея, «то эта беда объединит все народы на Земле». И в этом случае программа «звездные войны» всех спасет.

На следующий день вновь переговоры — и теперь Горбачёв выходит на крыльцо в пиджаке без пальто, но продолжается все то же самое. В итоге по-человечески два лидера нравятся друг другу: Горбачёв хохочет над анекдотами, которые рассказывает Рейган, американский президент соглашается, что им намного легче без советников. Они обсуждают две следующие встречи: в Америке в 1986-м и в СССР в 1987-м. Но политический диалог заканчивается полным провалом. Из-за темы «звездных войн» лидеры не могут ни о чем договориться. То, с каким упорством Горбачёв призывает отказаться от этой программы и наращивать взаимную торговлю, заставляет Рейгана думать, что по этим вопросам уступать ни в коем случае нельзя.

Рейган возвращается домой в Калифорнию и пишет Горбачёву от руки длинное и теплое письмо: призывает не беспокоиться по поводу «звездных войн», советует поскорее выводить войска из Афганистана и приглашает в гости в Вашингтон в июне 1986 года. Горбачёв делает вид, что вовсе не впечатлен вниманием Рейгана. Ответ он отправит только через месяц, причем ни словом не коснется предстоящей поездки в Вашингтон, а сосредоточится исключительно на собственных аргументах против «звездных войн».

Волосатая звезда

Комета Галлея, о которой упоминал Рейган во время переговоров в Женеве, — важнейшая тема для обсуждения в конце 1985 года. А все потому, что эта комета подлетает к Земле примерно раз в 75 лет — и в очередной раз должна приблизиться в феврале 1986-го.

Вообще, люди изучают ее уже тысячи лет. Велика вероятность, что Вифлеемская звезда, которую видели волхвы в момент рождения Иисуса Христа, — это тоже она. Комета очень точно описана еще в китайских исторических хрониках III века до нашей эры. Ее наблюдал Аристотель, и именно греки придумали называть подобные объекты словом «комета», что значит «волосатая». Правда, Аристотель полагал, что это атмосферное явление, к космосу не имеющее никакого отношения. С ним спорили многие, например Сенека, но в итоге авторитет Аристотеля перевесил, и много веков ученые считали, что кометы не заслуживают серьезного изучения. И только в 1705 году британец Эдмунд Галлей при помощи своего коллеги Исаака Ньютона рассчитал траекторию кометы и предсказал, что она вернется через 75 лет. Некоторые современники потешались над Галлеем. Например, Джонатан Свифт высмеял его в книге про путешествия Гулливера: ученые — обитатели летающего острова Лапута в ужасе ждут, что комета вернется и уничтожит Землю.

К XIX веку комета Галлея — самая известная и самая описанная в литературе комета. С ней

Совпадений, связанных с кометой Галлея, в российской истории еще больше. Каждое ее появление знаменовало новую страницу для страны: Крещение Руси, распад великого Киевского княжества, битва на Калке и первое нашествие монголов, Куликовская битва, разгром Новгородской республики Иваном III, начало правления Ивана Грозного, наступление Смутного времени, начало правления Петра I, а потом Екатерины II — все эти события сопровождала комета Галлея.

На удивление исключением выглядит 1835 год. Все важнейшие события XIX века случились или сильно раньше, или значительно позже. Тем не менее ажиотаж вокруг кометы в просвещенных кругах продолжал расти.

«Я явился на свет в 1835 году вместе с кометой Галлея. Она снова появится в будущем году, и я думаю, что мы вместе исчезнем, — писал в 1909 году Марк Твен. — Если я не исчезну вместе с кометой Галлея, это будет величайшим разочарованием в моей жизни. Бог, наверное, решил: вот два причудливых необъяснимых явления, они вместе возникли, пусть вместе и исчезнут».

Марк Твен не ошибся: он умер 21 апреля 1910 года, как раз когда комета стала видна невооруженным глазом. Она опередила Первую мировую войну на целых четыре года.

Вообще, появление кометы в 1910 году вызвало, наверное, самый мощный ажиотаж: Земля должна была пройти через хвост кометы, ученые обнаружили, что в хвосте содержатся циан и угарный газ, поэтому по всей планете наблюдались признаки паники и ожидания конца света. В петербургских газетах писали, что от кометы будет разить водкой, в Российской империи наблюдался небывалый всплеск самоубийств, стихи о комете Галлея писали Александр Блок, Валерий Брюсов и Николай Гумилёв.

И вот в 1986 году она возвращается. В СССР нет желтой прессы, поэтому про комету мало пишут, на Западе она намного более популярна. Но главное, в 1986 году у человечества впервые появляется возможность изучить комету, потрогать ее, отправив к ней космические аппараты. Одна из первых миссий — это американский Challenger, космический корабль-шаттл с семью астронавтами на борту, которые должны провести наблюдения за кометой с орбиты Земли. Его готовятся запустить 28 января 1986 года.

Это символ новой эпохи в освоении внеземного пространства. Раньше космос был обитаем только в фильмах Джорджа Лукаса, теперь это случится и наяву. Состав экипажа максимально разнообразен: в 1986 году английское слово diversity еще не стало международным, но семеро астронавтов — символ diversity. Две женщины (одна из них — первая еврейка в космосе, вторая — первая школьная учительница в космосе), второй в истории астронавт-афроамериканец, первый в истории астронавт японского происхождения и трое белых мужчин, причем капитан — ветеран Вьетнама. Команда мечты, американцы уже заранее любят ее как завтрашних героев, которые сделают кино былью.

Challenger должен взлететь 28 января. Утром этого дня во Флориде на космодроме на мысе Канаверал аномально холодно, даже появилась корка льда. Обсуждается вопрос переноса запуска, однако в итоге начальство решает ничего не откладывать.

Позже в газетах напишут, что якобы это была просьба из Белого дома: вечером 28 января президент Рейган должен выступать перед обеими палатами конгресса с ежегодным обращением к нации. В уже написанной речи есть упоминание об удачном старте шаттла Challenger. Не переписывать же президентскую речь из-за легкого похолодания.

Но именно из-за него на старте выходит из строя уплотнительное кольцо твердотопливного ускорителя. Космический корабль взлетает. Начинается постепенное разрушение конструкции корабля: отрывается правый ускоритель — и экипаж это замечает. «У-у», — говорит пилот Майк Смит, и это последние слова, которые слышат на земле. Challenger взрывается через 73 секунды после взлета. Телекомпания CNN ведет трансляцию запуска, и корабль с семью членами экипажа на борту гибнет в прямом эфире на глазах у миллионов телезрителей.

Рональд Рейган отменяет обращение к нации и коротко выступает из Овального кабинета, посвящая свою речь гибели астронавтов. Белый дом будет отрицать какое-либо давление на NASA — решение не переносить запуск было принято без постороннего вмешательства. Расследование приходит к выводу, что виновато руководство NASA: их несколько раз уведомляли о возможном несовершенстве конструкции шаттла, однако они проигнорировали предупреждения.

Гибель корабля Challenger — чудовищный удар по американской космической программе. Да и вообще за всю историю освоения космоса не было такого количества жертв. До 1986 года самой страшной трагедией считалась гибель экипажа советского корабля «Союз-11» в 1971 году — космонавтов Добровольского, Волкова и Пацаева из-за разгерметизации спускаемого аппарата. Но семь человек, да еще взорвавшиеся на глазах у всего мира в прямом эфире, — это слишком. Запуски шаттлов прекращают на 32 месяца, вся дальнейшая судьба космической программы США под угрозой.

Идея президента Рейгана создать космический щит все менее популярна в Америке. Сам Рейган именует задумку «стратегическая оборонная инициатива», но газеты и критики (как в США, так и в СССР) настойчиво продолжают обзывать ее «программой звездных войн». Катастрофа шаттла Challenger — новый аргумент для противников Рейгана.

Особенно сильно критикуют ее американские демократы. Сенатор Тед Кеннеди, младший брат покойного президента Джона Кеннеди и вероятный кандидат в президенты, чаще других говорит, что «звездные войны» — это бессмысленная трата денег. И средства надо направить на повышение благосостояния американских граждан, а не на гонку вооружений с Советским Союзом.

Между тем СССР тоже хочет исследовать комету Галлея. Правда, к ней отправляют не пилотируемый корабль, а две автоматические межпланетные станции «Вега-1» и «Вега-2». Они подлетают к комете, фотографируют ее ядро и передают изображения на Землю. Проектом руководит директор Института космических исследований Роальд Сагдеев — за успешное завершение операции он получает звание Героя Социалистического Труда. Впрочем, явление кометы Галлея 1986 года оказывается, пожалуй, самым незрелищным за всю историю наблюдений. Она становится видимой в феврале и проходит мимо Земли в марте и апреле. Но видна слабо и только в Южном полушарии.

Звезда Полынь

В конце апреля 1986 года, когда комета уже исчезает из поля зрения астрономов, ученые вспоминают про другое легендарное небесное тело — «звезду Полынь». Она упоминается в последней книге Нового Завета, так называемом Откровении Иоанна Богослова, которая также известна своим греческим названием Апокалипсис. Там говорится, что перед самым концом света с неба упадет «звезда Полынь» и вода на земле станет горькой.

Этот образ был очень популярен в средневековом искусстве, часто использовался художниками Возрождения. Например, Альбрехт Дюрер в гравюре «Ангелы и семь труб» серии «Апокалипсис» изображал конец света так: звезда с неба падает на прямоугольную постройку. На украинском слово «полынь» звучит как «чернобыль», а здание с гравюры Дюрера поразительно напоминает энергоблок атомной электростанции неподалеку от Киева, столицы Украины. Она называется Чернобыльская АЭС.

С момента запуска АЭС здесь случилось уже 32 аварии разной степени серьезности. Их все засекретили, о многих не знают даже сотрудники станции, но в ближайшем городе на всякий случай, чтобы снизить воздействие радиации, ночью после инцидентов всякий раз по-тихому перекладывали асфальт.

Все сотрудники электростанции живут в городе Припяти — это очень молодой город. Станцию начали строить в 1970 году. Статус города поселок атомщиков получил в 1979-м. Здесь уже построено все, что нужно для комфортной жизни: многоквартирные дома, магазины, школы, детские сады, кинотеатры, бассейны, салоны красоты и даже яхт-клуб. Припять — город советской мечты. Средний возраст жителей — 26 лет, потому что выпускники технических вузов стремятся попасть на работу на Чернобыльскую АЭС. В Припяти молодым семьям сразу выдают квартиры.

Спроектировала Припять Мария Проценко, женщина-архитектор. У нее готов план развития города до 2005 года. На самом деле ее зовут Му Лань, она родилась в Китае в 1946 году и прожила там до шести лет. Потом родители расстались, она с матерью уехала в Казахстан, там окончила вуз, вышла замуж и с новым именем сделала фантастическую карьеру, в 37 лет став главным архитектором города. Последний завершенный под ее руководством объект в Припяти — это парк культуры и отдыха с огромным колесом обозрения, его должны запустить как раз 1 мая 1986 года.

Майских праздников в Припяти ждут многие, но больше всех — директор электростанции Виктор Брюханов. Ему 50 лет. 16 лет назад его назначили руководить АЭС. И в тот момент здесь не было ни города, ни станции — ничего.

В древности на этой территории жило племя древлян, но киевская княгиня Ольга сожгла их столицу, отправив в город тысячи горящих птиц, — так она отомстила за смерть мужа. Спустя десять веков Виктор Брюханов построил с нуля станцию, запустил четыре энергоблока, его работой начальство довольно. Почти все в Припяти уже знают, что после майских праздников будет опубликован указ о повышении Брюханова: его наградят званием Героя Социалистического Труда и переведут на работу в Москву.

25 апреля, пятница. Впереди — последние выходные перед праздниками. На станции в этот день должны пройти плановые испытания, а именно отключение четвертого энергоблока. Но звонят из Киева и требуют не снижать поставку электроэнергии: все промышленные предприятия республики работают на полную мощность, месяц заканчивается, надо успеть выполнить план, чтобы получить премии к Первомаю. И испытание переносят на ночь.

На самом деле все испытания должны были закончиться еще до начала эксплуатации АЭС, то есть до декабря 1983 года. Но директор станции Брюханов перенес их, чтобы уложиться в график работ до конца года и отчитаться о выполнении плана.

Ночная смена 25 апреля 1986 года заступает на работу в полночь. Почти все специалисты на станции очень молоды. Ни в Советском Союзе, да и нигде в мире нет большого количества опытных атомщиков — это совсем новая профессия. Старшему инженеру управления реактором ночной смены Леониду Топтунову 25 лет, он никогда в жизни не делал ничего похожего на испытания системы безопасности и отключение реактора. Начальник Топтунова заместитель главного инженера Анатолий Дятлов настаивает на том, чтобы все равно провести испытания не откладывая. Все знают, что Дятлов хороший, даже фанатичный специалист, но у него ужасный характер. Он часто очень грубо и пренебрежительно общается с подчиненными. Топтунов боится его и не решается спорить.

Испытания заканчиваются катастрофой: примерно в 1:25 ночи реактор четвертого энергоблока взрывается. Позже Дятлов будет утверждать, что вся вина лежит только на разработчиках реактора. Никто не мог предвидеть, что кнопка аварийной защиты, которую нажали инженеры, поняв, что ситуация выходит из-под контроля, не спасет, а, наоборот, приведет к взрыву.

«Вот и все, война с американцами началась», — думает один из инженеров, ощутив силу взрыва. Но в то, что реактор полностью уничтожен, еще долго кто-либо отказывается верить. С одной стороны, это слишком страшно, с другой — все надеются, что реактор сконструирован очень надежно и взлететь на воздух просто не может.

Дятлов приказывает подать воду, чтобы охладить реактор, и не верит в то, что охлаждать уже нечего, даже когда ему об этом говорят сотрудники, которые видели, что реакторный зал фактически превратился в жерло вулкана.

Немедленно звонят директору Брюханову, он едет из Припяти на станцию. «Сяду в тюрьму», — думает он, когда видит АЭС в огне. Но и он не верит в то, что случилось самое страшное. В три часа утра Брюханов докладывает в Москву и Киев, что произошел взрыв и частично обрушилась крыша турбинного зала. Радиационная ситуация уточняется, уклончиво добавляет он. На самом деле бо́льшая часть дозиметров, имеющихся на станции, просто не в состоянии измерить радиационный фон: они не рассчитаны на такие большие величины, стрелка упирается в максимальное значение. Верить, что уровень радиации превышен в десятки тысяч раз, никто не может и не хочет. Только в субботу днем на место прилетят специалисты советской военной радиационной разведки и обнаружат, что радиация превышает худшие ожидания от последствий ядерной войны.

Ночью же о случившемся информируют высокое начальство. Главу Украины Владимира Щербицкого сначала не хочет будить охрана, но потом он сам перезванивает министру энергетики УССР Склярову и посылает его на место событий. Министр понимает, что ехать к горящей АЭС, скорее всего, опасно и даже самоубийственно. «Владимир Васильевич, ЧАЭС — станция союзного подчинения. Москва непосредственно руководит ею», — пытается отказаться Скляров. «Станция, может быть, и московская, но люди и земля-то украинские!» — настаивает Щербицкий.

Утром уже подвергшийся значительному облучению Дятлов приходит к директору. И не может объяснить, что произошло: «Не знаю. Ничего не понимаю», — говорит он. Сразу после этого его увозят в больницу.

К 8:00 утра субботы 26 апреля о катастрофе сообщают главе правительства СССР Николаю Рыжкову. От него узнаёт Горбачёв. Правда, всем докладывают, что ситуация под контролем и реактор охлаждается. Рыжков назначает правительственную комиссию во главе со своим заместителем Борисом Щербиной. Начальство пока спокойно: «Главная наша задача, — говорит министр энергетики СССР Анатолий Майорец, — как можно быстрее восстановить и вернуть в сеть поврежденный блок».

Директор Брюханов все еще в шоке. Некоторым прибывшим он уже в ужасе признаётся, что восстанавливать нечего: «Нет больше реактора». Но доложить всю правду начальству он по-прежнему не рискует.

С утра в Припяти собирается все городское начальство и решает, что жизнь должна продолжаться как ни в чем не бывало. Пусть люди ходят на работу, дети — в школу, пусть работают кафе и магазины, где граждане запасаются продуктами к майским праздникам.

И все спокойно гуляют по улицам, купаются, загорают. Но многие сотрудники станции уже понимают, что произошло, и пытаются предупредить семьи. Однако город оцеплен милицией — покинуть его без специального разрешения нельзя, все машины на выезде разворачивают назад. КГБ отключает сначала междугородную, а потом и местную телефонную связь. Правда, директор станции Брюханов добывает пропуск, чтобы город покинула его семья: жена, беременная дочь и ее муж. Сам он остается, сказав жене, что «капитан покидает судно последним».

Но главный врач больницы понимает, что у многих, кто в ночь аварии был на станции, стремительно развивается лучевая болезнь, он требует немедленно вывезти в Москву 26 человек с самыми серьезными симптомами. Среди них — Топтунов и Дятлов.

Главному архитектору Марии Проценко на всякий случай поручают готовить эвакуацию города, если такое решение будет принято. Она рассчитывает, какое количество автобусов необходимо. А еще ей приходится все время чертить карты Припяти: они нужны ликвидаторам аварии, а копировальная техника в СССР под строгим контролем, чтобы ее не использовали для размножения запрещенной литературы. Поэтому знающая лучше других Припять Проценко вручную делает всё новые и новые схемы города.

Самолет из Москвы с заместителем председателя Совета Министров Щербиной прилетает в Киев только в семь вечера в субботу. На борту также находится заместитель директора Курчатовского института Евгений Легасов. Власти Припяти уже понимают, насколько опасно радиоактивное заражение города, но ждут, когда прибудет глава правительственной комиссии. Добравшись до города, Щербина встречает давнего знакомого, министра энергетики Украины Склярова и говорит ему: «Ну что, наложил в штаны?» «Пока еще нет, но, похоже, все к тому идет», — реагирует тот. В ответ на предложение эвакуировать жителей Щербина начинает кричать: «Что вы паникуете?»

Около полуночи в ночь на воскресенье, спустя сутки после аварии, Щербине звонит Горбачёв. Замглавы союзного правительства докладывает, что ситуация сложная, в городе паника, но меры будут приняты, а работа станции будет восстановлена. При разговоре присутствует министр энергетики Украины Скляров, и он в шоке: Щербина успокаивает генсека, скрывая истинный масштаб проблемы. Но чиновник из Москвы требует, чтобы украинский министр все слово в слово повторил своему начальству. И действительно, вскоре звонит начальник Склярова, первый секретарь Украины Щербицкий. Скляров честно говорит ему, что произошла катастрофа и реактора больше нет. Щербина вырывает у него трубку из рук: «Ты паникер, — орет он на украинского министра. — Как вы собираетесь эвакуировать всех этих людей? Мы опозоримся перед всем миром!»

Но уже к двум часам ночи Щербина меняет свое мнение. Он звонит в Москву секретарю ЦК Владимиру Долгих и просит разрешения на эвакуацию. Около девяти утра в воскресенье Щербина, Легасов и еще несколько человек садятся в вертолет и пролетают над станцией, чтобы убедиться, что четвертый энергоблок разрушен. Легасов не физик-ядерщик, а химик, он вовсе не специалист по реакторам. Но, глядя в иллюминатор вертолета, он понимает, что перед ним не рядовая авария, а катастрофа глобального масштаба, которая повлияет на несколько поколений жителей Земли.

После осмотра станции с воздуха становится окончательно ясно, что проблем несколько. Первая — как потушить все еще пылающую АЭС. Вторая — как эвакуировать город. Легасов высчитывает, что, если не воспрепятствовать горению графита и ядерного топлива, пожар будет продолжаться еще два месяца и в атмосферу будут выбрасываться радионуклиды, которые загрязнят не только территорию СССР, но и весь земной шар на годы вперед. При этом температура горения настолько высока, что залить очаг водой невозможно — она немедленно испаряется и поднимает в атмосферу зараженный пар.

Легасов звонит в Москву своему начальнику, директору Курчатовского института и президенту советской Академии наук Анатолию Александрову (именно он, кстати, является научным руководителем проекта взорвавшегося реактора). В результате долгих совещаний они решают засыпать пожар смесью глины, свинца и доломита. Но всех этих веществ в Чернобыле нет. Поэтому Щербина приказывает сбрасывать на четвертый энергоблок мешки с песком. Зампред Совета Министров СССР в Припяти не надевает ни респиратор, ни какую-либо другую защиту, демонстративно игнорируя опасность. Вслед за ним так же ведут себя и остальные чиновники.

В 13:10 в воскресенье в Припяти вдруг оживает радио — до этого момента около полутора суток после аварии оно молчало. Голос диктора объявляет, что жителей временно эвакуируют. Домашних животных брать с собой запрещено.

На въезде в город уже стоит колонна автобусов. Они были отправлены сюда из Киева и всех окрестностей. На мосту их встречает Мария Проценко. Она заходит в каждый автобус и объясняет водителю, в какой микрорайон он должен ехать.

Все жители думают, что их вывезут только на три дня. Многие хотят в Киев, но их высаживают в близлежащих селах, подселяют по одной семье в дом. К 17:00 воскресенья, 27 апреля, эвакуация заканчивается. В Припяти остаются только Мария Проценко, сотрудники атомной станции и ликвидаторы.

Закончив работу, Проценко возвращается в свой кабинет и замечает, что у нее очень болит горло, голова и кожа на лодыжках. Она смотрит в окно и вдруг видит идущую по улице женщину с чемоданом. Проценко пытается понять, откуда она взялась, и выясняет, что городское начальство совсем забыло про железнодорожную станцию. На ней продолжают останавливаться проезжающие поезда и высаживать пассажиров. Женщина с чемоданом три дня назад уехала к родственникам, ничего не знает об аварии, но вернулась домой и обнаружила, что город превратился в призрак.

Первое мая

О случившемся в Чернобыле Андрей Сахаров узнаёт из клочка газеты. Телевизор он не смотрит и в те дни не слушает западные радиостанции и не читает регулярно газет. Полагаясь на приводимые в прессе данные об уровне радиационного заражения вблизи реактора, заниженные в десятки тысяч раз, он не считает, что произошло что-то катастрофическое. 20 мая он дает интервью корреспонденту газеты «Горьковский рабочий», где делает успокоительные заявления по поводу Чернобыля.

В понедельник, 28 апреля, в 10:30 утра члены политбюро собираются у Горбачёва. Надо понять, что делать с последствиями Чернобыля и признавать ли факт аварии. Всего три года назад эти самые люди приняли решение скрывать от всего мира сбитый самолет, но у Горбачёва теперь другое настроение. «Мы должны выступить с заявлением как можно скорее. Тянуть нельзя», — говорит он. К этому моменту ученые в Швеции, Дании и Финляндии уже бьют тревогу: везде обнаружено повышение уровня радиации.

Члены политбюро высказываются. Гейдар Алиев считает, что надо сообщить европейским странам: «Европа вскоре будет знать, что случилось нечто ужасное, катастрофа слишком велика, чтобы ее можно было скрыть». Егор Лигачёв возражает: «Чего ты хочешь? Какую информацию хочешь дать?» Начинается дискуссия, Горбачёв молчит, и итог подводит старейшина, самый непреклонный и осторожный член политбюро Андрей Громыко. «Заявление должно быть сформулировано так, чтобы не вызвать чрезмерной тревоги и паники», — говорит председатель Президиума Верховного Совета.

Тем же вечером ведущая программы «Время», главной новостной телепередачи в СССР, зачитывает новость: «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия». Больше никаких подробностей. Это 21-я новость в выпуске, она звучит почти в самом конце.

Наутро Горбачёв собирает новое заседание. Секретарь ЦК Долгих говорит, что ситуация постепенно улучшается. Глава КГБ Чебриков не согласен: по его данным, никаких признаков улучшения нет. Член политбюро Щербицкий сообщает, что в Украине паника.

Снова начинается спор, говорить ли правду. «Чем будем честнее, тем лучше», — считает Горбачёв.

То есть политбюро вроде бы не принимает решения все скрывать, но по инерции действует именно так. Вечером программа «Время» говорит о двух погибших (что правда — к этому моменту умерло только два сотрудника АЭС) и об эвакуации Припяти. О радиоактивном выбросе ни слова. Зато западные СМИ наперебой рассказывают о катастрофе. Правда, никаких источников информации в СССР у них нет. Во вторник американский таблоид New York Post выходит с заголовком на первой полосе: «2000 человек погибли в ядерном кошмаре». «2000 погибших в атомном фильме ужасов», — вторит Daily Mail.

Американские правительственные чиновники больше верят своим таблоидам, чем советским официальным лицам. Источник телеканала NBC в Пентагоне говорит, что со спутников видны ужасные разрушения на Чернобыльской АЭС, поэтому данные о двух погибших звучат очень неправдоподобно. И даже госсекретарь Шульц, недавно учивший Горбачёва ценностям нового информационного общества, заявляет журналистам, что советское заявление выглядит нелепо. К концу недели неназванные источники New York Post сообщают, что число жертв доходит до 15 000, их тела якобы захоронены в ядерном могильнике.

Все это чудовищно бесит советских чиновников. КГБ называет происходящее спланированной клеветнической кампанией по очернению советского строя. Приближается Первое мая, и чиновники принимают все меры, чтобы не дать врагу испортить праздник. Несмотря на уговоры ученых, глава правительственной комиссии Щербина запрещает эвакуировать жителей в населенных пунктах в радиусе десяти километров вокруг станции.

30 апреля меняется ветер, все выбросы тлеющей станции теперь движутся в сторону Киева. В городе растет уровень радиации — он уже в сотни раз выше нормы. Об этом сообщают первому секретарю Украины Щербицкому и главе советского правительства Рыжкову.

Щербицкий, очевидно, как и большинство чиновников, не понимает, что это за цифры в докладе КГБ. «Что это означает?» — пишет он на документе.

Советские чиновники вообще довольно иррационально относятся к радиации: возможно, они тоже верят в «шитиков» или, как Щербина, демонстративно игнорируют ее опасность. В Москве считают, что отменять торжества по случаю 1 Мая нельзя. Наоборот, надо показать западным клеветникам, что в СССР всё в порядке. Украинские чиновники нервничают, потому что не понимают, насколько опасно бездействие, а московские усиленно стыдят их за трусость. Ефим Славский, глава самого секретного советского министерства, которое отвечает за атомную энергетику (но, чтобы враги не догадались, оно называется министерством среднего машиностроения), звонит главе украинского правительства Александру Ляшко и кричит на него: «Что вы там такой шум подняли? Вот я приеду — и одной лишь своей задницей закрою ваш реактор».

На 1 Мая в Киеве назначена праздничная демонстрация. Тысячи горожан пойдут по центральной улице города, Крещатику, а руководители республики должны стоять на трибуне и приветствовать их. Накануне 1 Мая в Киеве напряженно обсуждают вопрос, как быть. Щербицкий — обычный брежневский руководитель, он привык выполнять указания начальства, даже те, которые еще не поступили, но которые только могут последовать. Поэтому он принимает двойственное решение: с одной стороны, демонстрацию не отменять, с другой — сократить число участников. Обычно от каждого из десяти районов Киева в шествии участвуют по 4000 человек. А теперь решено, что будет в два раза меньше. Еще Щербицкий требует, чтобы руководители Киева и Украины вышли на демонстрацию со своими семьями, в том числе с детьми и внуками, чтобы показать киевлянам, что им нечего опасаться.

Демонстрация начинается, как и запланировано, в десять утра. Десятилетия спустя появится легенда, будто бы в последний момент Щербицкий пытается все же отменить мероприятие. «Нельзя проводить парад на Крещатике. Это не Красная площадь, это яр, здесь скапливается радиация!» — с такими словами он будто бы звонит в Кремль. Но Горбачёв якобы отвечает: «Я тебя сгною, попробуй только не провести!» — и грозит исключением из партии. Версия очень неубедительная (хотя ее спустя много лет будут излагать жена Щербицкого и глава Киева Валентин Згурский) — все дни накануне демонстрации Щербицкий ведет себя очень последовательно. Именно он настаивает на проведении торжества и инструктирует своих подчиненных. И никому не говорит, что находящийся в низине Крещатик — особо опасное место.

Как опытный аппаратчик, Щербицкий давно выучил, что его «сгноят и выгонят из партии», если он разочарует Москву. Поэтому этот диалог у него может состояться скорее с воображаемым Брежневым в своей голове, нежели с реальным Горбачёвым. А действующий генсек, конечно, знает о готовящейся демонстрации на Крещатике, но в нерешительности молчит. Трудно представить, чтобы он грозил репрессиями партийному мастодонту Щербицкому.

Версию о том, что Горбачёв заставил Щербицкого вывести людей на улицу, спустя годы будет опровергать и Николай Рыжков: «Брехня все это. При всем моем неуважении к Горбачёву не мог он так сказать, не мог приказать. Киев доложил обстановку согласно выводам своих ученых… У них были свои приборы и методика вычисления уровня радиации. Роза ветров, а ее схемы того периода есть до сих пор, составленные учеными, шла на Белоруссию и Брянщину».

По словам Рыжкова, никто Москву из Киева даже не спрашивал, можно или нет проводить первомайскую демонстрацию.

Уже на следующий день, 2 мая, на Чернобыльскую АЭС приезжает самая высокопоставленная делегация: Лигачёв, Рыжков, Чебриков, Щербицкий и Ляшко. Выступает союзный министр энергетики Майорец: «Мы примем все меры и к октябрю этого года запустим четвертый энергоблок, а к декабрю — пятый!» — рапортует он. Почти всем понятно, что это бред, но ни один человек вслух не протестует. «О чем он говорит? — шепчет Рыжкову глава украинского правительства Ляшко. — О каких вводах может идти речь, когда десятикилометровая зона поражена радиацией недопустимого нормативами уровня?» День жаркий, Щербицкий сидит у распахнутого окна, курит сигарету за сигаретой и плачет: у него аллергия на весеннее цветение.

Неделю спустя партийное руководство Украины решает, что из Киева и области надо эвакуировать детей, поэтому учебный год закончится раньше, уже 15 мая. Щербицкий поручает главе Верховного Совета Украины Валентине Шевченко связаться с руководителями южных областей и выделить места в санаториях, домах отдыха, летних лагерях для детей из Киевской, Черниговской и Житомирской областей. Правда, сказать начальству о такой инициативе Щербицкий боится. 9 мая ему звонит Горбачёв и спрашивает, как дела в Киеве. Первый секретарь решает все свалить на женщину: «Валентина Семеновна подняла панику, и мы все ей поддались». Мол, эвакуация детей — это самоуправство Шевченко.

После разговора Щербицкий рассказывает чиновнице, что только что подставил ее перед генсеком. Она рыдает и спрашивает, что же теперь делать. «Вывозить, — отвечает Щербицкий. — За детей никто не накажет». В течение месяца из Киева и окрестностей отправят на лето в другие регионы больше 300 тысяч детей.

Советник генсека по космосу Роальд Сагдеев рассказывает, что в его кругу поведение Горбачёва после аварии сравнивают с реакцией Сталина на нападение Германии на СССР в июне 1941-го. Как вспоминал Анастас Микоян, Сталин тогда уехал из Кремля на дачу и несколько дней не появлялся на людях. Тогда подчиненные отправились к нему — просить, чтобы он вернулся и принял на себя руководство страной. Когда они вошли, Сталин «вжался в кресло» (Микояну показалось, что Сталин ждал ареста), вопросительно глядя на визитеров: зачем приехали? По словам Сагдеева, публичное молчание Горбачёва все его окружение истолковало однозначно: генеральный секретарь растерян, не может справиться

Только 14 мая впервые за все время, прошедшее после аварии, Горбачёв появляется на телеэкранах с обращением по поводу Чернобыльской АЭС.

Запоздалое выступление Горбачёва содержит несколько тезисов. Сначала он рассказывает советским гражданам краткое содержание всех предыдущих недель: признаёт, что на Чернобыльской АЭС взорвался реактор и случился радиоактивный выброс, что в момент аварии погибли двое, но за прошедшие недели от лучевой болезни умерли еще семь человек. Главная мысль Горбачёва: было сделано все возможное, все действия по ликвидации последствий были верными.

Затем Горбачёв обрушивается на западные СМИ: «Правительства, политические деятели, средства массовой информации некоторых стран НАТО, особенно США… развернули разнузданную антисоветскую кампанию. О чем только не говорилось и не писалось в эти дни — о «тысячах жертв», «братских могилах погибших», «вымершем Киеве», о том, что «вся земля Украины отравлена»… В общем, мы столкнулись с настоящим нагромождением лжи — самой бессовестной и злопыхательской. <…> Им нужен был повод для того, чтобы, уцепившись за него, попытаться опорочить Советский Союз… и одновременно смягчить растущую критику поведения США на международной арене, их милитаристского курса». Заканчивает Горбачёв обращением к Рейгану: мол, он готов встретиться в столице любого европейского государства или, скажем, в Хиросиме и договориться о запрете ядерных испытаний.

21 мая 1986 года Андрею Сахарову исполняется 65 лет. Он празднует в Горьком — в компании своих коллег-физиков, приехавших к нему из Москвы. От них он узнаёт некоторые подробности аварии и раскаивается в своей наивности.

Елена Боннэр и ее дети в этот момент в Вашингтоне. Там в честь дня рождения Сахарова устраивают несколько мероприятий: на одно, в Капитолии, приглашены конгрессмены, сенаторы, американские правозащитники, много прессы — вместо именинника чествуют его жену. Другое — годовое собрание американской Академии наук, вечеринка проходит в саду на свежем воздухе. Прямо во время ужина Боннэр замечает, что американские ученые о чем-то шушукаются. Она спрашивает, что случилось, и ей показывают спутниковые снимки горящего реактора и рассказывают о зафиксированном в европейских странах подъеме уровня радиации.

Конец каникул

Как раз летом 1986 года Виктора Цоя и его группу приглашают в Киев сниматься в кино. Студент кинематографического вуза Сергей Лысенко хочет снять дипломную картину на музыку Цоя с ним и другими музыкантами в главных ролях. Все уже знают о том, что произошло в Чернобыле, поэтому музыканты немного побаиваются ехать в украинскую столицу. Но всё же едут. По сути, это даже не фильм, а четыре смонтированных вместе клипа «Кино». Причем это странные клипы. Например, в какой-то момент Цой в одежде лежит на операционном столе, а его музыканты изображают врачей, которые его режут.

Съемки в Киеве проходят очень странно — вокруг совсем нет детей, а у всех людей ощущение наступившего апокалипсиса. «Когда тебе говорят, что нет никакого смысла переживать, ты понимаешь, что пизда. Говорят, что нужно сохранять спокойствие, ты понимаешь, что пора паниковать», — будет рассказывать партнер Цоя по съемкам артист Алексей Ковжун.

Съемочный процесс никому не доставляет удовольствия. Цою «не в кайф изображать кого-то, перевоплощаться в других людей», он хочет «выражать самого себя». Он ссорится с режиссером, и группа возвращается в Ленинград. Перед отъездом музыкантам советуют обязательно выкинуть одежду, в которой они ходили в Киеве.

Сергей Лысенко в итоге монтирует фильм под названием «Конец каникул», но защитить диплом ему не удается. Ректор вуза, увидев музыкантов, кричит: «Фашисты!» — видимо, из-за того, что они одеты во все черное, — и требует немедленно уничтожить пленку.

Американская подруга русских рокеров Джоанна Филдс, как и все, узнаёт об аварии из новостей. Она знает, что Цой, ее возлюбленный Каспарян и их группа находятся в Киеве, и начинает паниковать. Она летит в СССР со страшными опасениями: а вдруг ее друзья мутировали, вдруг они стали вялыми и апатичными, вдруг они не узнают ее? Но на вид они такие же, как и прежде.

«Мы проверились на счетчике Гейгера, когда вернулись из Киева, уровень радиации был повышенный, — рассказывает Цой Джоанне во время первой встречи. «Ну и что, выбросили вы свою одежду?» — спрашивает она. «Нет, конечно», — спокойно говорят музыканты. Они далеко не так богаты, чтобы разбрасываться вещами.

Именно во время поездки в Киев Цой пишет пророческую песню «Спокойная ночь» с такими строчками:

Я ждал это время, и вот это время пришло,Те, кто молчал, перестали молчать.

Действительно, после Чернобыля молчание заканчивается.

ГЛАВА ПЯТАЯ

НЕЖДАННАЯ СВОБОДА

Когда мне было шесть, родители отправили меня в Москву. Я часто болел, в Анголе было плохо с врачами, а еще в Луанде не было младшей школы, а мне было пора идти в первый класс. Папа, мама и старшая сестра остались в Анголе, а моим воспитанием занялась бабушка.

Самым важным занятием этого периода моей жизни было чтение журнала «Огонек». Бабушка и ее подружка, обитательница соседней квартиры Роза Борисовна, выписывали его сообща — и когда они прочитывали свежий номер, он доставался мне.

Самым интересным было, конечно, разглядывать фотографии — так в мою жизнь пришли Сталин, Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Берия, Молотов, Ворошилов, Каганович. Они были главными героями моего детства. Каждую неделю «Огонек» печатал очередное расследование о сталинских репрессиях: это был приключенческий сериал, который мне очень нравился.

В первом классе мы, само собой, читали книжки о Ленине — о том, как он любил детей, о том, как провел в деревню электричество, о том, как маленьким мальчиком украл сливу у матери и был наказан, о том, как, сидя в тюрьме, делал чернильницы из хлебных мякишей и писал письма молоком. Но ни в одном рассказе не было ни слова о Сталине или Берии. Этот факт меня возмущал и казался мне доказательством того, что все самое важное и интересное от детей скрывают.

Район Москвы, в котором мы жили, в советские годы назывался Кировским — в честь большевика Сергея Кирова. Со второй половины 1920-х он был руководителем Ленинграда, а в 1934-м его убили. Как утверждал Сталин, это сделали заговорщики — враги народа. Смерть Кирова стала предлогом для начала Большого террора.

Но в школе нам, конечно, об этом не рассказывали. Зато рассказывали героические сказки. Однажды учительница привела к нам старшеклассников, которым по истории задали подготовить доклад о Кирове. Они должны были сделать презентацию для нас, маленьких, чтобы мы знали историю своего района. В докладе не было ни слова про Сталина, убийство, репрессии, показательный процесс — старшеклассники, конечно, списывали из советских учебников, а не из журнала «Огонек».

Меня это настолько возмутило, что я решился на первый в своей жизни бунт. Преодолевая страх, стыд и робость, я поднял руку и очень тихо, почти шепотом сказал что-то вроде: «А в книге Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» написано, что это Сталин убил Кирова».

Меня не расстреляли и не выгнали из школы. Куда хуже — меня наказали презрением.

Слово «профессор» казалось мне невероятно оскорбительным — и моим одноклассникам тоже. Они потом еще долго дразнили меня, обзывая «профессором».

Новый «Огонек»

В мае 1986 года журналист газеты «Комсомольская правда» приходит к одному из самых известных на тот момент украинских литераторов Виталию Коротичу.

Тот пишет стихи на украинском языке и редактирует украиноязычный литературный журнал «Всесвiт». Но корреспондент из Москвы хочет обсудить не поэзию, а Чернобыль. И Коротич говорит то, что обсуждает все эти дни киевская интеллигенция: сокрытие данных об аварии было преступлением против права людей на получение информации. Это очень неожиданное заявление — обычно системные номенклатурные публицисты в тот момент говорят прямо противоположное: «человек сильнее атома», «не надо паники!» и так далее. Вообще-то он совсем не диссидент: в прошлом он клеймил украинских буржуазных националистов, писал о том, что Солженицын — предатель и дезертир. Все как положено официозному литератору.

Коротич не волнуется, что сболтнул лишнее: он уверен, что «Комсомольская правда» никогда не рискнет опубликовать это интервью. (И в этом он прав.)

Но через несколько дней ему на домашний номер звонит секретарь ЦК, начальник отдела пропаганды Александр Яковлев. Коротич ошарашен — это как получить звонок с небес. А Яковлев вкрадчиво интересуется, можно ли показать интервью Горбачёву. Коротич, конечно, не смеет возразить. Через неделю его вызывают в Москву.

Чернобыль очень сильно поменял взгляды Горбачёва на происходящее в стране. Генсек и сам вдруг понял, насколько губительным может быть отсутствие информации. Он никогда не принимал решения скрывать правду о Чернобыле, он не настаивал на том, чтобы дезинформировать население, но именно к этому все привыкли, так всегда работала машина государственной пропаганды в СССР. Все всегда думали о том, «как надо», чиновники и журналисты привыкли заранее угадывать, что понравится начальству, и подгонять информацию под это представление в собственной голове. После Чернобыля Горбачёв приходит к выводу, что так больше не может продолжаться. Именно тогда в лексиконе генерального секретаря появляется новое слово: если раньше он говорил только про «ускорение», то теперь возникает «гласность».

Настоящий отец «гласности», конечно, это Александр Яковлев. Он единственный в ближайшем окружении Горбачёва, кто возмущается дезинформацией и сокрытием правды о Чернобыле и постоянно твердит об этом генсеку. А когда Горбачёв спрашивает, где взять других людей, под руку попадается интервью Коротича: вот пример опытного главного редактора, который не боится горькой правды.

Коротич приезжает к Яковлеву, и тот предлагает ему возглавить «Огонек» — самый популярный в СССР еженедельный иллюстрированный журнал. Коротич пытается отказаться, мол, не хочет переезжать в Москву. Яковлев смеется: «Вы полагаете, что вас в вашем Киеве все любят? Да вас там давно разорвали бы, не заступайся мы время от времени». Коротич говорит, что ему надо посоветоваться с семьей. Яковлев настаивает, что это лишнее. «Но вы-то с семьей посоветовались, когда вам предложили стать секретарем ЦК?» — спрашивает Коротич. «Нет!» — уверяет Яковлев.

Журналист возвращается в Киев. Там его вызывает заместитель Владимира Щербицкого, секретарь по идеологии украинской компартии Владимир Ивашко и сообщает ему, что переезд в Москву — это вопрос решенный. «Это приказ партии, — торжественно произносит Ивашко. — Даже если вы сейчас убедите меня, что больны, я лично в скорой помощи отвезу вас на Старую площадь Москвы, в здание ЦК КПСС». Дело в том, что уже завтра Коротича ждет сам член политбюро Егор Лигачёв, второй человек в стране. Значит, медлить нельзя.

Коротич не спорит, а садится на ночной поезд в Москву и утром прямо с Киевского вокзала отправляется на Старую площадь, в кабинет Суслова, который теперь занимает Лигачёв. Он человек простой, разговаривает совсем не так, как Яковлев. Он говорит Коротичу: не надо ломаться, кандидатура уже обсуждена на всех уровнях, так что нет смысла возражать, «хочу или не хочу». А еще, добавляет Лигачёв, если Коротич будет слушаться его — не пропадет.

Вдруг Лигачёв смотрит на стенные часы и, почти как герой «Алисы в Стране чудес», поспешно произносит: «Заболтались мы с вами. Еще будет время поговорить. Пойдемте со мной». Он хватает Коротича за руку, подходит к двери своего кабинета, распахивает ее и заталкивает гостя внутрь. Там сидят все члены политбюро — в советские годы их портреты висят повсюду, поэтому Коротич немного ошарашен: «Одномоментное скопление вождей меня впечатляет».

Горбачёв в отъезде, Лигачёв его заменяет. Он подходит к центральному креслу во главе стола и, не приглашая гостя сесть, говорит: «Вот хочу вам, товарищи, представить Коротича. Вы его должны знать. Есть предложение, согласованное с Михаилом Сергеевичем, назначить его главным редактором журнала «Огонек»». «Почему бы и нет, человек известный», — говорит кто-то один, остальные молчат.

«Нет возражений? Вы свободны», — прощается Лигачёв.

«Насчет свободы он, конечно, загнул», — шутит Коротич. Он выходит и из приемной пытается позвонить в Киев, к себе на работу, в журнал «Всесвiт». Ему говорят, что он там больше не числится, его личное дело отправлено в Москву.

Через несколько месяцев глава Украины Владимир Щербицкий будет шутить, наблюдая за работой своего земляка: «Москва устроила нам Чернобыль, а мы устроили им Коротича».

В первые месяцы, по словам Коротича, Лигачёв по-прежнему считает, что главред «Огонька» — его человек, регулярно вызывает его к себе, даже покровительственно отправляет в командировку в Китай. То что в Китае Коротичу не нравится и он не нахваливает эффективность китайской компартии, Лигачёв воспринимает почти как личное оскорбление. Но сам Коротич своим важнейшим покровителем считает набирающего силу Яковлева, а «Огонек» в скором времени превратится в главный символ гласности.

Крестьянин-либерал

У Александра Яковлева очень странная, нетипичная для Советского Союза биография. Он родился в 1923 году в деревне в Ярославской области. Воевал, был тяжело ранен и на всю жизнь остался хромым. Учился в ярославском пединституте, а потом оказался партийным инструктором в ЦК КПСС. В 1957 году Яковлев присутствовал на ХХ съезде КПСС и слушал, как Хрущёв читает свой секретный доклад, разоблачающий культ личности Сталина. Он был шокирован и позже называл свое тогдашнее состояние «оскорбленным чувством ограбленной души».

Одним из последствий недолгой хрущёвской оттепели было кратковременное улучшение отношений с США. В 1959 году Хрущёв стал первым советским лидером, который полетел с официальным визитом в США, а как раз перед этим две державы впервые договорились о студенческих обменах. И в 1958 году одним из аспирантов, отправившихся из СССР на стажировку в Нью-Йорк, в Колумбийский университет, был 35-летний Яковлев. Получив невероятное для советского гражданина образование, Яковлев сделал головокружительную карьеру: в 1965 году он замглавы отдела пропаганды ЦК КПСС, а в 1970-м — уже и. о. начальника отдела.

В тот момент Яковлев вел себя как правоверный коммунист. А в 1972 году он написал ту самую скандальную статью «Против антиисторизма», в которой критиковал русских националистов. За это его отправили в ссылку — послом в Канаду.

Положение Яковлева во время работы там было двойственным. С одной стороны, он близко подружился с канадским премьер-министром Пьером Трюдо. Тот даже назвал своего второго сына Александром ⓘ в честь советского посла. С другой стороны, Яковлев иногда ощущал себя изгоем среди сограждан. В 1976 году состоялась легендарная серия игр между хоккейными сборными Канады и СССР. Посол Яковлев присутствовал на каждом матче, причем сидел рядом с Трюдо. Но вскоре случайно узнал от бывших коллег, что его запрещено показывать по советскому телевидению, поэтому монтажеры тщательно его вырезали.

Судьбоносная для Яковлева встреча произошла 17 мая 1983 года. Михаил Горбачёв, тогда еще скромный член политбюро при генсеке Андропове, прилетел в Канаду. Главная цель поездки очевидна: советское сельское хозяйство в кризисе, а Канада, похожая по посевным площадям и климатическим условиям, продает СССР зерно. Куратору сельского хозяйства Горбачёву любопытно, «где же скрыта та пружина, которая позволяет добиваться столь высоких результатов».

Горбачёв приехал в Канаду на целую неделю. Он хотел остаться еще дольше, но Андропов ему не позволил. Посол Яковлев устроил ему очень насыщенную программу. Горбачёв сходил в парламент посмотреть на то, как премьер-министр Трюдо отчитывается перед депутатами, и был в шоке от того, как оппозиция позволяет себе критиковать главу правительства. Горбачёв никогда такого не видел и на эмоциях назвал это «цирком».

Но дальше следовало потрясение за потрясением. Горбачёва отвели в обычный супермаркет, потом — на завод по производству кетчупа Heinz, на винодельню и, наконец, на ферму. Он своими глазами увидел, что она работает намного эффективнее, чем любой советский колхоз: территорию больше 2000 гектаров обрабатывают четыре человека, в том числе двое хозяев фермы, муж и жена. Бывший комбайнер Горбачёв не мог поверить и три раза переспрашивал. В конце поездки делегация приехала на ферму, принадлежащую министру сельского хозяйства Канады. Гости остались в доме, а Горбачёв и Яковлев вышли вдвоем в поле прогуляться. И вдруг член политбюро начал говорить такие вещи, что послу стало немного не по себе: высокий гость из Москвы принялся критиковать советское народное хозяйство.

Горбачёв почти сразу пригласил Яковлева вернуться в Москву на должность директора Института мировой экономики и международных отношений — это ключевой советский think tank, интеллектуальная база ЦК КПСС. Для Яковлева эта должность оказалась новым стартом его карьеры на родине.

В Москве Яковлев в тот момент, пожалуй, единственная горбачёвская креатура — человек, которого тот приметил себе в будущие советники еще до того, как пришел во власть. При этом Яковлев оказывается человеком с идеологией, визионером, который пользуется своей властью не для того, чтобы она была, а чтобы менять страну вокруг себя.

В первый год своего правления Горбачёв без Яковлева — это растерянный человек, который еще не в курсе, куда ему применить свои могущество и обаяние. Но при Яковлеве это уже совсем другой Горбачёв. Яковлев дает ответы на те вопросы, которые десятилетиями мучили не слишком образованного партийного работника. Яковлев заменяет ему все университеты — с той поправкой, что гуманистические взгляды Яковлева полностью совпадают с мнением выпускницы философского факультета Раисы Горбачёвой.

Этот новый этап в жизни Горбачёва начинается примерно после Чернобыля. Потрясенный бесчеловечностью советской системы, Горбачёв начинает все больше прислушиваться к людям, которые склоняют его к либеральным и демократическим реформам, потому что ощущает несправедливость и ошибочность всего произошедшего. После Чернобыля Александр Яковлев, крестьянин-интеллигент, бывший студент Колумбийского университета и человек, десять лет проживший в Канаде, становится новым идеологом Советского Союза.

Впрочем, довериться ему на сто процентов Горбачёв не решается. Он почему-то делает куратором государственной идеологии не одного человека, а сразу двух: и Яковлева, и Лигачёва. Это очень скоро приведет к серьезному конфликту в руководстве.

Звезда в Чернобыле

В первых числах мая в приемную Яковлева на Старой площади заходят два человека: мужчина и женщина. Все секретарши в шоке, ведь это сама Алла Пугачёва, главная певица в СССР. Ее сопровождает молодой музыкальный критик Артемий Троицкий, которого, конечно, никто не знает. Пугачёва просит о срочной встрече с секретарем ЦК. Яковлев готов принять ее немедленно. Она звезда такого масштаба, что еще в 1970-е про нее рассказывали анекдот: в будущем в учебниках истории напишут, что Брежнев — мелкий политический деятель эпохи Пугачёвой.

За пару дней до визита на Старую площадь Троицкий пришел к Пугачёвой с идеей устроить благотворительный рок-фестиваль в помощь пострадавшим от аварии в Чернобыле. Ей эта идея очень понравилась. Но оба понимают, что надо заручиться согласием высокого начальства. В городском комитете партии, который недавно возглавил Борис Ельцин, им отказывают. Поэтому Пугачёва и Троицкий оттуда, прямо на метро, едут на Старую площадь.

Попав на прием, Троицкий сразу начинает рассказывать Яковлеву, что это очень популярный тренд: на Западе рок-музыканты собирают много денег на благотворительность. Вот, например, Боб Гелдоф написал песню «Do They Know Itʼs Christmas?» — а потом организовал грандиозный концерт Live Aid, чтобы помочь жертвам голода в Эфиопии. Это было меньше года назад, в июле 1985-го. А Майкл Джексон и Лайонел Ричи, чтобы помочь голодающим Африки, записали трек «We Are The World».

Проживший десять лет в Канаде Александр Яковлев определенно единственный человек в ЦК КПСС, который знает, кто такой Майкл Джексон, и вообще в состоянии понять, о чем рассказывает Троицкий. «Прекрасно. Это замечательная инициатива, проводите концерт сами — так, как считаете нужным. Вы имеете всю нашу поддержку», — немедленно говорит чиновник. Пугачёва рассказывает, что план готов: концерт нужно устроить в «Олимпийском», самом большом крытом стадионе в Москве, построенном к Олимпиаде-80. У нее как раз там офис и репетиционная база.

У Яковлева только одна просьба — чтобы это не было похоже на пир во время чумы. Он выделяет Пугачёвой и Троицкому своего помощника, который пригодится на случай, если бюрократы рангом пониже будут сопротивляться. И не зря, потому что остальные чиновники не поддерживают Яковлева. «Она себе хочет лишней популярности», — говорят они. «Ну и что? Она же не себе деньги собирается заработать, — упирается секретарь ЦК. — В конце концов, артист и должен добиваться популярности, это его профессия».

Тем не менее подготовка начинается. Концерт называется «Счет 904» — именно туда всем желающим предлагается переводить пожертвования в пользу пострадавших в Чернобыле. Участников концерта подбирает сама Пугачёва. Никого из Ленинградского рок-клуба она не зовет, зато приглашает группу «Браво». Звезда, конечно, знает, что юная солистка Жанна Агузарова провела почти два года в тюрьме, в психушке и в ссылке — за незаконный концерт и подделку документов. Но Пугачёву это не пугает — наоборот, она хочет помочь

День концерта, 30 мая, 30 тысяч билетов раскуплены, до концерта остается несколько часов. В «Олимпийском» появляется делегация из Министерства культуры: три человека, двое мужчин в серых пиджаках и женщина. Позже Артемий Троицкий будет так вспоминать разговор с ними: «Так, вот у вас тут в программе заявлена группа «Браво». Она не имеет права выступать, — безапелляционно заявляют они. — Она не согласовала тексты песен. Эта группа непрофессиональная, а у нас тут масштабное государственное мероприятие. Эту группу мы на сцену не выпустим».

Троицкий, собравшись с силами, отвечает: «Идите к Горбачёву и к Яковлеву, пусть они вам всё объяснят. Группа «Браво» будет выступать, ваше мнение тут никого не интересует». Сотрудники Министерства культуры, которые еще вчера могли бы без труда отменить любое несогласованное мероприятие, возмущаются: «Имейте в виду, что мы против! Вы делаете это под свою ответственность», — но ясно, что они ничего не могут запретить.

Концерт покажут по советскому, а также французскому телевидению, в прямом эфире его будут смотреть ликвидаторы, собравшиеся в концертном зале в украинской столице, — между Москвой и Киевом будет устроен телемост.

Мало того что это первый масштабный рок-концерт в истории СССР, это еще и прорыв в истории советского гражданского общества. До этого момента все происходящее в стране так или иначе организуется государством, не существует ни одной сферы, куда бы оно не вмешивалось. И вдруг выясняется, что инициатива снизу тоже допустима: можно организовать многотысячное шоу без участия чиновников, проверяющих и цензоров, без начальства. Правда, для этого необходим авторитет Пугачёвой.

Чуть позже, в сентябре 1986 года, партийное начальство обращается к Пугачёвой с ответной просьбой: съездить в чернобыльскую зону отчуждения и выступить в вахтовом городке ликвидаторов. Ситуация сложная, уговаривать людей идти на верную смерть становится все труднее, поэтому приходится прислушиваться к их желаниям. А все жители СССР, конечно, мечтают попасть на концерт Пугачёвой. «Они требовали апельсинов и Пугачёву», — будет вспоминать певица.

Перед поездкой ее предупреждают: не брать цветы и ничего не трогать. На концерт приходит девять тысяч человек — это почти треть аудитории московского концерта. Почти все с цветами — и конечно, Пугачёва не может отказаться от букетов. Более того, в какой-то момент она спускается со сцены и, протянув руку молодому ликвидатору, начинает с ним танцевать. Ей 37, а большинство зрителей — это призывники, им по 18–20 лет. Но все равно для них она бесспорный секс-символ.

«Я понял, что в стране точно все поменялось, ровно в тот момент, когда Пугачёва поехала в Чернобыль», — будет позже вспоминать журналист Александр Любимов. По его словам, до этого было очевидно, что властям наплевать на людей, что никакого общественного мнения нет и что всё под контролем. Но то, что партийное начальство отправляет поп-звезду в Чернобыль, выглядит как настоящий социализм с человеческим лицом.

Через несколько лет Горбачёв, поздравляя Пугачёву с днем рождения, напишет ей: «Мы учились свободе, а тебе не надо было учиться. Ты пример свободного человека. И смелого. Я не забуду, как ты поехала со своим оркестром в Чернобыль…»

Майская ночь в Кремле

В начале мая 1986 года, через пару недель после взрыва в Чернобыле, Александр Яковлев приглашает к себе кинорежиссера Элема Климова. Климов — один из самых известных советских кинематографистов, пострадавших от цензуры. Его фильм «Агония» о жизни Распутина еще в 1975 году был запрещен и с тех пор лежит на полке, еще три идеи режиссера — «Вымыслы» по мотивам русских народных сказок, где главную роль должен был играть Владимир Высоцкий, «Пьяные» по повести Василия Шукшина и «Преображение» о временах Екатерины II — даже не были запущены в производство, цензура забраковала их на стадии сценария. Яковлев делится с Климовым мыслями о том, что государство должно перестать давить на кино. Режиссер, конечно, согласен.

13 мая 1986 года в Большом Кремлевском дворце должен открыться V съезд Союза кинематографистов — организации, объединяющей всех режиссеров, операторов, сценаристов, актеров и даже кинокритиков СССР. Это вовсе не клуб по интересам и не профсоюз — это фактически госкорпорация, контролирующая кино: если ты член Союза кинематографистов, тебе позволено работать в кино, если нет — это исключено.

Что представляет собой советский кинематограф в 1986 году? В СССР все знают фразу, которую сказал Ленин: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Это значит, у государства — абсолютная монополия на производство фильмов, все деньги, которые тратятся на кино, исходят только от государства, сколько фильмы собирают в прокате, никого не волнует. Всем заведует специальное ведомство — оно называется Госкино. Там даже с самыми прославленными режиссерами иногда обращаются как с крепостными: могут не выпускать за границу, не посылать их фильмы на фестивали — как это много лет делали с самым популярным в мире советским режиссером Андреем Тарковским. А могут, как случилось с Климовым, класть фильмы на полку.

Еще на стадии выборов делегатов съезда происходит неожиданное. Обычно список участников определяет партийное начальство, а региональные отделения просто утверждают это решение. Но тут вдруг во время протокольного заседания секции критиков тишайший киновед Божович предлагает две дополнительные кандидатуры — помимо тех, которые спущены сверху. Две лишние фамилии — это значит альтернативные выборы. Значит, кого-то могут поддержать, а кого-то забраковать. Сам факт того, что кандидатов может быть больше, чем делегатов, поражает воображение критиков — и они начинают выдвигать еще и еще. В итоге происходят настоящие выборы, и побеждают вовсе не те, кто должен был выиграть.

Джинн выпущен из бутылки. В некоторых других региональных отделениях cоюза решают, что раз критикам можно голосовать, значит, и всем можно. Главный скандал случается в московском отделении — в нем состоит большинство звезд и мэтров советского кино. Неожиданно в числе проигравших оказываются самые авторитетные советские кинорежиссеры, люди, которые уже много лет руководят Союзом кинематографистов, их в шутку называют генералами. Но самое страшное: выборы проигрывает легендарный Сергей Бондарчук, секретарь Союза кинематографистов, живой классик, обладатель «Оскара» 1969 года за фильм «Война и мир», лауреат Сталинской, Ленинской и прочих премий.

Бондарчуку в этот момент 65 лет — и он просто король советского кино. Его обожает партийная элита. Ему можно то, чего нельзя никому. Как актер он снимался на Западе — в Италии у Роберто Росселлини. Как режиссер он снимал на Западе — фильм «Ватерлоо», спродюсированный Дино Де Лаурентисом, одну из главных ролей в нем сыграл Орсон Уэллс. В тот момент, когда все зажаты цензурой, Бондарчук царит, снимает, что хочет и кого хочет. Например, сейчас он завершает работу над фильмом «Борис Годунов», где он сам играет заглавную роль, а в остальных ролях — вся его семья: жена, сын и дочь.

Неизбрание Бондарчука — это вызов, пощечина истеблишменту. После выборов в Москве чиновники из Госкино специально едут в регионы, чтобы образумить тамошних кинематографистов и отговорить их от демократических выборов. «В Москве победила серость» — так пренебрежительно высказывается недовольный сотрудник министерства на заседании в Киеве.

Съезд начинается 13 мая в Большом Кремлевском дворце — там, где обычно заседает Верховный Совет СССР. На первую сессию приходят все члены политбюро во главе с Горбачёвым — таков церемониал.

Открывает съезд первый секретарь Союза кинематографистов пожилой режиссер

Впрочем, как только пожилой председатель сходит с трибуны, начинается революция. Почти все делегаты съезда, особенно молодые, высказываются против цензуры, против прежних порядков и против руководства.

«Я давно уже ощущаю, как наш cоюз становится организацией глубоко провинциальной, которая понятия не имеет о том, что происходит в жизни…» — говорит режиссер Ролан Быков.

«Вы тут засиделись в своей Москве», — кричит латвийский режиссер Ян Стрейч, упрекая Кулиджанова в том, что тот перепутал в своем выступлении Литву и Латвию.

«Откройте окна, друзья, впустите свежий воздух, ведь уже наступила весна!» — требует композитор Евгений Дога.

Отдельная мишень для нападок — это лично Бондарчук и его клан. Выступающие высмеивают новый фильм «Лермонтов» зятя Бондарчука актера Николая Бурляева: «Это семейное мероприятие! В фильме снимались едва ли не все родственники режиссера», — смеется с трибуны молодой критик Андрей Плахов.

Едва ли не единственный, кто выступает против новоявленных революционеров, — это популярный молодой режиссер Никита Михалков: «Надо быть внимательнее, подходить к любым решениям ответственно, чтобы не сделать торопливых и необдуманных шагов. Можно, к примеру, по-разному относиться к фильмам и личности Сергея Бондарчука… Но неизбрание делегатом съезда… того, кто сделал… «Войну и мир»… есть ребячество, дискредитирующее все искренние, благие порывы оздоровить унылую… атмосферу, царящую в нашем cоюзе».

Впрочем, про Михалкова всем всё понятно — он заступается за «генерала» Бондарчука, потому что он сам — «генеральский сын». Его отец — поэт Сергей Михалков, председатель правления Союза писателей РСФСР, автор советского гимна, человек, неизменно участвовавший во всех кампаниях против «врагов народа», подписывавший все письма против Солженицына и Сахарова. Михалков-старший и Бондарчук-старший — давние приятели, их семьи дружат.

Впрочем, никого речь Михалкова не убеждает. Решающий удар наносит второй советский лауреат «Оскара» 1981 года (за фильм «Москва слезам не верит») Владимир Меньшов: «Слишком задел Никита Михалков своей репликой о ребячестве, которое якобы проявилось по отношению к Бондарчуку. Как-то быстро ты повзрослел, Никита Сергеевич», — под аплодисменты зала говорит Меньшов и фактически обвиняет Бондарчука в коррупции — в том, что он незаслуженно получил Государственную премию за откровенно провальный фильм «Красные колокола», пользуясь своими связями во власти.

Но большая часть речи Меньшова — про Владимира Высоцкого. Он вспоминает, как заранее приехал на его похороны, понимая, что там будет много народу. Ехал на метро, но, когда подошел к Театру на Таганке, понял, что все равно опоздал. Толпа была такой огромной, что протиснуться было невозможно: «Впервые я так реально, всем сердцем ощутил, что значит настоящий художник для народа, как он ему необходим в его духовной жизни. Но эта картина была и грозной. Потому что народ воспринял смерть Высоцкого как национальную потерю, страна вздрогнула при известии о его кончине. Каждый человек знал это имя, в любом доме звучали его песни, но он не был ни членом Союза композиторов, ни членом Союза писателей, ни даже заслуженным артистом Российской Федерации. Кто-то другой получал в то время награды, премии, получал высокие звания. <…> Эти похороны с беспощадной очевидностью продемонстрировали, в какой ложной системе ценностей мы живем, как перевернули мы пирамиду с ног на голову».

Даже после всех этих выступлений руководство планирует переизбраться в полном составе, просто добавив в правление несколько представителей молодежи. Однако кинореволюционеры не хотят уступать. «Так не пойдет!» — кричит молодой режиссер Сергей Соловьёв. «Хватит быть рабами!» — вторит ему писатель Борис Васильев. В итоге проводят тайное альтернативное голосование.

Подсчет голосов продолжается до глубокой ночи. Счетная комиссия не решается объявить результаты, а бегает куда-то советоваться. Все чувствуют, что выиграла молодежь.

У советских киношников эйфория. У каждого есть ощущение, что они совершили революцию: свергли старое, надоевшее начальство и неожиданно победили. Делегаты выходят из зала заседаний — и оказываются в ночном Кремле. Это добавляет чувства нереальности произошедшего. Все хотят выпить — отпраздновать революцию. Кто-то находит бутылку водки. Стаканчиков нет, поэтому пить решают из ладоней главной роковой красавицы советского кино Маргариты Тереховой. Она играла у Андрея Тарковского, но прославилась ролью Миледи в фильме про трех мушкетеров. Теплая майская ночь, Кремль, актриса хохочет, режиссеры-революционеры пьют водку из ее ладоней.

Около трех часов ночи начальство, а именно секретарь ЦК Яковлев, разрешает опубликовать результаты выборов. Все прежние «киногенералы», включая Бондарчука и Кулиджанова, проиграли и должны уйти в отставку. Они страшно обижены — и всегда будут вспоминать этот съезд как постыдный шабаш и омерзительную травлю.

Новым главой Союза кинематографистов, по предложению Яковлева, становится Элем Климов. В инаугурационной речи Климов вспоминает свой давний спор с цензором, который требовал от него выкинуть несколько ключевых сцен из фильма: «Когда я отказался это сделать, он вдруг разволновался и сообщил мне: «Мы, редакторы, цепные псы коммунизма». Я ответил, что коммунизму не нужны цепные псы, иначе это не коммунизм».

Еще союз формирует специальную комиссию, которая должна снять с полок все запрещенные фильмы. Кино становится единственной сферой советской жизни, где отменена цензура.

Новость о кинореволюции в Кремле быстро разлетается по стране. Слухи доходят даже до Вермонта. «Сердце скачет! Нельзя не надеяться!» — говорит Аля, жена Солженицына. Но писатель не верит, он убеждает ее, что ничего в СССР не может измениться, потому что он знает «невылазную загрязлость семидесятилетней советской лжи». Чтобы доказать свою правоту, он предлагает ей посмотреть любой советский фильм. По какой-то причине их выбор падает на «Рабу любви» Никиты Михалкова — о жизни дореволюционной дивы немого кино Веры Холодной. Солженицыны почему-то считают, что фильм новый, хотя ему уже десять лет, он вышел в 1976 году. И писатель просто в ужасе. Он возмущается тем, что режиссер «огадил белогвардейцев как невиданных злодеев», а большевиков, наоборот, показал «благородными подпольщиками».

Всего через десять лет Никита Михалков будет воспевать белогвардейских офицеров как настоящих патриотов России.

Через много лет кинокритик Андрей Плахов, один из зачинщиков, назовет этот съезд первой из «оранжевых революций»: «Поскольку позднее я был свидетелем другой, киевской, могу констатировать явное типологическое сходство. Здесь был свой Майдан, прямо на территории Кремля, не расходившийся до утра, пока члены счетной комиссии, пряча ужас в глазах, бегали к начальству в попытках скрыть страшную правду».

Ограниченное покаяние

Через несколько месяцев после съезда Климов приезжает к Яковлеву и привозит ему две видеокассеты: две серии фильма грузинского режиссера

Это притча о некоем диктаторе по имени Варлам, который напоминает одновременно Сталина, Берию, Муссолини и бывшего партийного руководителя Грузии Василия Мжаванадзе. По сюжету Варлам был инициатором кровавых репрессий. Но после его смерти дочь казненного им художника решает отомстить: она выкапывает тело диктатора и приносит его во двор дома его сына. Так повторяется каждый день, пока ее не ловят. Женщину судят, и весь фильм — это рассказ о жизни ее семьи, о том, как Варлам уничтожил ее родителей, а вместе с ними тысячи других невинных. В конце фильма потрясенный этой историей внук диктатора кончает жизнь самоубийством. И только после этого сын Варлама сам сбрасывает труп отца со скалы, чтобы его склевали стервятники.

Прежде чем взяться за фильм, Тенгиз Абуладзе провел тщательную исследовательскую работу. По примеру Солженицына он опросил несколько десятков бывших заключенных ГУЛАГа. Их истории и помогли написать сценарий.

Потом режиссер пришел посоветоваться с руководителем Грузии Эдуардом Шеварднадзе и дал ему прочитать сценарий. Глава республики обещал подумать — и не отвечал полгода. Друзья режиссера решили, что тот совершил чудовищную ошибку и скоро его арестуют, ведь Шеварднадзе, бывший глава МВД Грузии, наверняка будет защищать честь мундира.

Но на самом деле партийный руководитель дал почитать сценарий жене. Оказалось, что история ее семьи очень близка к описанной в фильме: ее родителей репрессировали при Сталине. И полгода Шеварднадзе боролся с собственным страхом. Глава республики понимал, что не может пропустить картину без разрешения московской цензуры.

Только через шесть месяцев он нашел лазейку: оформить все так, что это будет не кино, а телевизионный фильм на грузинском языке. В этом случае можно не согласовывать проект с Москвой, а выделить деньги из местного бюджета. Тогда Шеварднадзе, по его воспоминаниям, вызвал Абуладзе и сказал ему: «Ты не имеешь права не снять этот фильм, но на экраны он не выйдет… Даже я в Грузии не могу тебе помочь. Москва не даст тебе снимать этот фильм. Но ты сделай что хочешь, но сними, положи на полку — придет время, этот фильм будет уникальным».

Но потом Шеварднадзе, возможно, пожалел о том, что дал добро. Кассеты с фильмом стали ходить по городу, об этом узнал КГБ. Нескольких человек за домашний просмотр «Покаяния» арестовали и сняли с работы.

И вот в сентябре 1986 года Климов приносит эти кассеты Яковлеву. Секретарь ЦК по идеологии не может принять решение сам — и решает показать фильм Горбачёву и другим членам политбюро. Это один из тех моментов, о которых каждый участник вспоминает по-своему. Яковлев будет говорить, что это он убедил членов политбюро выпустить фильм в ограниченный прокат — как эксперимент. Шеварднадзе заявит, что неожиданно картина понравилась и Егору Лигачёву — вернее, его жене. Будто ее родители тоже были репрессированы, поэтому она уговорила мужа поддержать фильм. А Горбачёв станет уверять, что именно он сказал решающее слово: большинство членов политбюро были за то, чтобы фильм запретить, а он настоял не принимать решение, а делегировать его Союзу кинематографистов.

Фильм действительно выходит сначала в ограниченном прокате — и становится потрясением. Потом он получит Гран-при Каннского фестиваля и будет показан во всех кинотеатрах Советского Союза. «Я знал, что с выходом этой картины у нас меняется строй», — скажет потом Яковлев.

Именно с «Покаяния» и начнется грандиозная дискуссия, которая не закончена и 40 лет спустя: а нужно ли копаться в страшной истории, стоит ли тревожить трупы священных монстров, необходимо ли покаяние, чтобы жить дальше?

В сентябре 1987 года политбюро создает специальную комиссию по открытию архивов, связанных со сталинскими репрессиями. Впрочем, как отметит позже член этой комиссии Яковлев, рассекретят не всё — политбюро не хочет трогать ленинский период репрессий. Одновременно журнал «Огонек» в еженедельном режиме начинает публиковать разоблачения того, что на самом деле происходило в СССР в 1930-е. И это вызывает колоссальный резонанс, правда о Сталине волнует огромное количество людей.

Если в XXI веке читать протоколы тогдашних заседаний советского политбюро, все это кажется невероятным. Руководители государства часами обсуждают Сталина, Троцкого, Бухарина и других исторических персонажей, спорят и никак не могут понять, почему начался Большой террор.

Выкопать тело

В мае 1986 года в Ташкент приходит распоряжение политбюро, от которого у местных властей волосы встают дыбом. В Москве решили вскрыть могилу Шарафа Рашидова на центральной площади города и перезахоронить бывшего первого секретаря. Более того, КГБ сообщает о том, что в стране участились слухи, будто Рашидов на самом деле не умер, а куда-то сбежал с украденными миллионами, а вместо него в могиле лежит двойник. Поэтому политбюро требует не только эксгумировать тело, но еще и провести генетическую экспертизу, удостовериться, что труп принадлежит именно Рашидову, а после этого перезахоронить его на кладбище.

Власти Узбекистана понимают, насколько взрывоопасным рискует оказаться такое решение. Мусульмане могут счесть это осквернением могилы, многие жители республики по-прежнему с большим уважением и пиететом относятся к Рашидову, несмотря на все разоблачения (все же он был у власти почти 24 года, при нем выросло целое поколение). Все помнят, что прецедент подобного перезахоронения был в СССР только один раз: 31 октября 1961 года поздним вечером тело Сталина вынесли из мавзолея, где предыдущие восемь лет он лежал рядом с Лениным, и зарыли у Кремлевской стены. Силовики Узбекистана решают все сделать так же, как и в 1961-м: быстро, ночью, по-тихому. Для этого Ташкент окружают войсками, на ночь в городе отключают электроэнергию и телефонную связь. Площадь, где захоронен Рашидов, заполняют войска и сотрудники КГБ.

Могилу вскрывают, гроба внутри нет: Рашидов похоронен по мусульманскому обычаю, просто завернут в саван. Судмедэксперты берут материал на экспертизу. Но у чиновников проблема: по закону на перезахоронение необходимо согласие родственников. Поэтому к вдове первого секретаря Хурсанд Рашидовой отправляется небольшая делегация: зампрокурора республики и глава правительства. Последний всеми силами упирается, потому что страшно боится бывшую первую леди, но силовики его заставляют.

Посланцы приезжают к Хурсанд Рашидовой около половины десятого вечера 20 мая 1986 года. «Вы знаете, не совсем с приятной миссией, — начинает зампрокурора, — вернее, с совсем неприятной мы к вам пришли, но вчера политбюро ЦК КПСС и Совет Министров Союза ССР приняли постановление. Я прошу вас ознакомиться с постановлением». Ему нужно получить подпись вдовы, хотя он заранее уверен, что она ему откажет, но все же протягивает бумагу. В ней несколько пунктов, сначала говорится про снос памятников и только третьим пунктом — про эксгумацию. Вдова отказывается брать документ, поэтому прокурор зачитывает ей вслух.

Зампрокурора русский, в Узбекистан он приехал совсем недавно. А глава правительства — узбек, вдова Рашидова вызывает у него священный трепет, он стоит рядом ни жив ни мертв, молчит и дрожит.

Когда прокурор доходит до пункта про перезахоронение, Хурсанд Рашидова выкрикивает, что это кощунство, хватает со стола огромную хрустальную вазу и бросает ее в председателя правительства. Тот уворачивается от вазы, но от шока падает на пол. Ваза разбивается вдребезги, Рашидова кричит по-узбекски на премьера, проклиная его самого и всю его семью.

Появляются врачи, делают вдове успокоительный укол. Вскоре

Как и требовала Москва, к шести утра все закончено: памятник на площади разобран, экспертиза проведена и подтвердила, что тело принадлежит Рашидову, останки главы республики отвезли на элитное Читагайское кладбище.

Но если в Москве полагают, что с перезахоронением Рашидова антикоррупционное дело закончится, то следователи Гдлян и Иванов, наоборот, считают, что теперь пришло их время.

Комиссары Каттани

30 июля 1986 года советское телевидение начинает показывать итальянский сериал «Спрут». Полицейский по имени Коррадо Каттани приезжает в небольшой городок, выясняет, что его контролирует мафия, и вступает с ней в борьбу. По ходу дела выясняется, что с мафией связаны все более-менее влиятельные силы. Комиссар сражается один против всех, но не сдается. Сериал становится суперпопулярным — более того, оказывает сильное влияние на политическую ситуацию. Многие советские зрители именно из сериала «Спрут» узнают слово «мафия». Но они уверены, что в СССР мафия тоже существует, и мечтают, чтобы герои вроде Каттани появились и в их городах. А следователь Тельман Гдлян вскоре поверит, что он и есть советский комиссар Каттани.

Более того, в русском языке до конца 1980-х не употреблялось слово «коррупция». Хотя общественное мнение твердо уверено, что все беды в стране «из-за воровства». Еще в XIX веке самый знаменитый русский историк Николай Карамзин сказал, что ситуацию в России можно охарактеризовать одним словом: «крадут» (вслед за ним емким словом «воруют» описывали происходящее в России Салтыков-Щедрин и Зощенко). Практически все граждане СССР живут очень бедно, и многие уверены, что причина именно в том, что все украдено.

Кампании по борьбе с коррупцией в СССР были довольно редкими, но, если начинались, приобретали огромную популярность. Репутация борцов с коррупцией в свое время помогла карьере Гейдара Алиева и Эдуарда Шеварднадзе. Алиев до 1969 года был главой КГБ Азербайджана, а Шеварднадзе до 1972-го — министром внутренних дел Грузии. Именно с этих позиций они были выдвинуты на первые роли в своих республиках и успешно по команде из Москвы провели зачистку среди местных элит — за счет окружения своих предшественников.

Новую большую волну борьбы с коррупцией поднял Юрий Андропов. Именно он отправил в Узбекистан следственную группу во главе с Гдляном. Но если до 1986 года следователи считали себя исключительно частью системы, выполняли приказ начальства, то с началом гласности их мироощущение стало меняться. Вскоре они почувствуют себя народными героями.

Однако в 1986 году Гдлян и Иванов все еще лояльные работники Генпрокуратуры. Посмотрев сериал «Спрут» и увидев сходство между своей работой и проблемами комиссара Каттани, Гдлян ведет себя так, как должен поступить советский человек. Он, конечно, жалуется начальству, что ему мешают работать, а именно пишет письмо Горбачёву, что уже само по себе колоссальная смелость.

И генеральный секретарь поручает Комитету партийного контроля разобраться с жалобой следователей, что Гдлян воспринимает как свою победу. Андроповская борьба с коррупцией вписывается в представление Горбачёва о том, как должна выглядеть перестройка, потому что у самого Горбачёва нет особенно четкого представления.

Гдлян чувствует себя окрыленным. Он ощущает, что его полномочия подтверждены Горбачёвым, он теперь не просто следователь прокуратуры — он спецагент перестройки.

Дело снова набирает обороны. В 1986 году министру хлопкоочистительной промышленности Узбекистана выносят смертный приговор — в 1987-м он приводится в исполнение. Группа Гдляна расширяет круг подозреваемых: новая мишень — это глава Узбекистана Инамжон Усманходжаев, протеже Лигачёва и человек, который страстно разоблачал Рашидова. Но задерживать и допрашивать его нельзя без санкции политбюро. А заходить так далеко Кремль не решается.

«Нельзя драпать»

В апреле 1986-го афганского лидера Бабрака Кармаля привозят в Москву. Советские военные на него жалуются, Горбачёву он не нравится, поэтому КГБ активно ищет ему замену. Надо только осуществить транзит власти более приличным способом — не так, как в 1979 году, когда убивали Амина. Тем более настоящим руководителем Афганистана они считают приставленного к Кармалю аппаратчика из Москвы Виктора Поляничко — он числится при нем политическим советником.

В Москве Кармалю говорят, что он плохо выглядит (у афганского лидера проблемы с алкоголем), и советуют ему подлечить печень в Кремлевской больнице. По сути, его там запирают на несколько недель, а в Кабуле тем временем определяются с новым руководителем. КГБ решает, что им будет глава спецслужб Наджибулла.

После двадцати дней лечения Кармаля привозят к Горбачёву. Генсек, уверенный в своем обаянии, объясняет афганскому лидеру, что мир меняется, надо уступать дорогу молодым, хотя Кармаль старше Горбачёва всего на два года.

Афганец нервничает, требует, чтобы ему принесли пепельницу, достает пачку американских сигарет Kent и закуривает прямо в кабинете генсека — это категорически запрещено. Горбачёв выпроваживает Кармаля и немедленно звонит зампреду КГБ, шефу внешней разведки Владимиру Крючкову с требованием добиться отставки Кармаля любой ценой.

Крючков летит в Кабул, приходит к только что вернувшемуся на родину Кармалю и не выходит от него 20 часов — наглядная характеристика, кто и как контролирует ситуацию в Афганистане. По окончании этого разговора президент все-таки подписывает заявление об отставке.

Горбачёв доволен: еще год назад он требовал разработать схему вывода войск, но теперь он уже скорректировал свои планы.

«Нам драпать из Афганистана ни в коем случае нельзя, иначе мы испортим отношения с большим количеством наших зарубежных друзей, таких как Куба, ГДР и Ирак», — говорит он на заседании политбюро в апреле 1986 года. «В конце концов, за два-три года завершим, — позже развивает он свою мысль, — но результат не должен выглядеть как позорное поражение: потеряли столько ребят и всё бросили».

Осенью в Афганистане случится новый поворот в войне. США начнут снабжать афганских моджахедов оружием. 25 сентября 1986 года в небе у Джелалабада они впервые применят ракеты «Стингер» и уничтожат одним залпом сразу несколько советских вертолетов.

В целом опасения Горбачёва подтвердятся в точности: вывод войск начнется только через три года и он, действительно, будет выглядеть как позорное бегство.

Переводчик с венгерского

С того момента, как зампред КГБ Владимир Крючков выполняет деликатное поручение Михаила Горбачева, между ними завязываются особенные отношения. Глава КГБ Виктор Чебриков — типичный брежневский кадр, земляк покойного генсека, Горбачев не считает его своим человеком и не может ему доверять. Другое дело Крючков — бывший комсомольский работник, который знает, как найти правильный подход к начальству.

У Владимира Крючкова очень необычная биография. Когда началась война, ему было 17

Крючков, в отличие от будущего генсека, задержался в прокуратуре на пять лет и был направлен на учебу в Высшую дипломатическую школу. Там педантичный молодой человек был единственным учеником на занятиях по венгерскому языку: остальных слушателей этот язык отпугнул своей сложностью. И в 1955 году Крючков поехал в советское посольство в Будапеште. Он понравился послу, и тот сделал его своим личным переводчиком. Посла звали Юрий Андропов.

В 1956 году Советский Союз решил воспрепятствовать попытке демократизации Венгрии и ввел в Будапешт свои танки. Посольский секретарь Крючков был в центре событий — более того, Андропов часто посылал его на улицу слушать разговоры в толпе и собирать сведения о настроениях, тайно встречаться с информаторами. Возможно, донесения Крючкова повлияли на то, что события развивались по наихудшему сценарию: более трех тысяч венгров были убиты, а лидеры восстания казнены. Послу Андропову подавление «фашистского мятежа» (так это называла советская пропаганда) открыло дорогу наверх — став заведующим отделом ЦК по связям с компартиями соцстран, он добился перевода Крючкова из МИДа к себе в отдел в качестве референта.

Когда поднявшегося до секретаря ЦК Андропова в 1967 году назначили председателем КГБ, Крючков, уже два года работавший с ним в качестве помощника, очень мучился: уходить ли вместе с ним на Лубянку или остаться в ЦК. «Володя до перехода в КГБ очень не любил эту организацию», — будет вспоминать один из его знакомых.

Впрочем, в итоге он принял правильное решение — остался помощником Андропова, но уже в погонах. Ему не было равных в канцелярской работе, в умении готовить документы и докладывать начальнику. Благодаря этому качеству он сделал невероятную карьеру в КГБ — из секретарей шагнул в руководители внешней разведки, а потом стал заместителем главы КГБ.

После смерти Андропова он переориентировался и стал с прежним упорством обрабатывать Горбачёва, в первую очередь исправно поставляя ему донесения о том, как весь мир рукоплещет любому начинанию советского генсека. Это раздражает даже его начальника Чебрикова: «Ты кого обманываешь, Владимир Александрович? Меня, себя или генерального? — спрашивает однажды председатель КГБ своего зама. — Ведь половина этих статей появилась только потому, что мы за это заплатили».

Тогда Крючков становится аккуратнее: он пытается подружиться с правой рукой генсека, Александром Яковлевым. Часто зовет того в сауну, позиционирует себя как главного сторонника перестройки в КГБ — и намекает, что перемены тормозит ретроград Чебриков.

Если посмотреть на фотографии Владимира Крючкова того периода — ему чуть больше 60 лет — глазами человека XXI века, невозможно отделаться от одного ощущения: он выглядит как двойник Владимира Путина, человек без лица, абсолютный советский агент Смит из «Матрицы».

Горбачёв — это новый Сталин

В 1985 году к сидящему в тюрьме активисту польской «Солидарности» Адаму Михнику приходят сотрудники госбезопасности с предложением. Он может выйти на свободу на год раньше срока, но за это он должен подписать письмо с обещанием не заниматься политической деятельностью и уехать из Польши — например, во Францию. Михник с негодованием отказывается и кричит, что придумавший эту сделку глава польских спецслужб генерал Кищак — свинья. Ну и, конечно, остается за решеткой. Позже, вспоминая свой тюремный опыт, он будет говорить, что просидел всего шесть лет — это почти ничего по сравнению с тем, сколько провели в застенках украинские диссиденты: Вячеслав Чорновил просидел 11 лет, а Левко Лукьяненко — 25 лет.

В тюрьме он пытается следить за тем, что происходит в мире. Ему присылают советскую прессу и самиздат, он один из немногих польских политиков, кто знает русский язык и с интересом следит за событиями в СССР. Например, он читает не публиковавшуюся в Советском Союзе книгу Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», рассказывающую о сталинских репрессиях. Ее приносят в обложке другого романа, разрешенного в СССР, — «Хождения по мукам» Алексея Толстого.

Михника освобождают по амнистии в сентябре 1986 года вместе с 225 другими активистами «Солидарности». Против Польши введены американские экономические санкции, президент Ярузельский понимает, что помощи от Горбачёва вряд ли стоит ждать, поэтому надо урегулировать отношения с Западом самостоятельно. А главное требование администрации Рейгана, как и в случае с СССР, — освобождение политзаключенных.

Независимый профсоюз после введения военного положения в 1981 году практически разгромлен. Многие активисты провели последние годы за решеткой. Кроме того, многие из них еще и переругались. Например, в 1984 году к Адаму Михнику пришел его давний товарищ по борьбе с просоветским режимом в Польше Анджей Гвязда — в тот момент они оба ненадолго находились на свободе. Гвязда уверял Михника, что лидер «Солидарности» Лех Валенса — агент спецслужб, а значит, и его нужно убить. «Валенса — символ протеста, а ты хочешь с ним воевать? — вздохнул Михник. — Я считаю своими врагами Брежнева, Андропова, Черненко, а ты — Валенсу».

Вскоре после освобождения Михник обнаруживает, что, судя по публикациям в советской прессе, ситуация в стране очень сильно меняется. Например, он читает о том, что на съезде писателей СССР его давний знакомый, поэт Евгений Евтушенко предложил опубликовать собрание сочинений Пастернака. «Если Женя так сказал, значит, он что-то почувствовал. Происходит что-то серьезное. Раз он осмелился говорить такое, значит, перестройка может оказаться не шуткой», — думает он. Но остальные лидеры «Солидарности» ему не верят — как и все русские диссиденты, уехавшие за границу, вроде Владимира Буковского или Иосифа Бродского. Они говорят, что нельзя принимать слова советской пропаганды за чистую монету, коммунисты пытаются всех обмануть и вообще Горбачёв — это новый Сталин. Но польские оппозиционеры, в отличие от Михника, не читают по-русски, их слова — это чистое предубеждение, основанное на десятилетиях, а то и веках противостояния с Москвой.

Впрочем, и московская интеллигенция не верит в то, что «горбачёвская оттепель» надолго. Очень популярно такое стихотворение — шутливо переделанные строчки из Пушкина:

Товарищ, верь, пройдет она —

И демократия, и гласность,

И вот тогда госбезопасность

Припомнит наши имена.

Секса нет

Горбачёв не настаивает на очень быстрых переменах, потому что видит, как много во власти несогласных с его идеями. Никто, конечно, вслух не критикует генсека, но на Старой площади уже ходят слухи, что Горбачёв получает все больше анонимных писем от военных, которые якобы грозят поступить с ним «как с Хрущёвым». Всем ясно, что во власти существуют два клана, которые вполне искренне придерживаются прямо противоположных взглядов на ситуацию в стране и возможное развитие событий.

В начале февраля 1986 года Горбачёв в интервью французской газете LʼHumanité заявляет, что в СССР нет политзаключенных, «как нет и преследования граждан за их убеждения», а есть отбывающие наказания за государственные преступления. Фактически он зачитывает справку, подготовленную для него в КГБ. В ответ на это заявление Сахаров направляет ему из Горького подробный отчет, объясняющий, что термина «политзаключенный» в советских законах действительно нет, но есть много статей, по которым привлекают инакомыслящих: «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй», «Антисоветская агитация и пропаганда» и так

В политбюро многие не понимают, зачем освобождать врагов, и громче всех возражает Громыко. И тем не менее Горбачёв настаивает на том, чтобы отправить за границу нескольких человек из списка Сахарова, и их меняют на арестованных на Западе советских шпионов. То есть никого из них не милуют и не оправдывают, всех выдворяют из страны как предателей. Один из них — Анатолий (Натан) Щаранский — позднее станет вице-премьером правительства Израиля.

Как будет вспоминать Александр Яковлев, любая критика Запада воспринимается в политбюро в штыки — как клевета, которой надо дать отпор: «Чем больше было нажима, тем резче была наша реакция. Ах так! Хотите заставить нас? Да мы вам!»

Тем не менее бытового антиамериканизма в СССР становится все меньше. В середине 1980-х на телевидении появляется новый формат: телемосты, ток-шоу с участием советских и американских зрителей. Ведут их популярный уже американский ведущий Фил Донахью и советский пропагандист Владимир Познер.

В конце 1980-х Донахью — американская легенда. Он фактически изобрел жанр ток-шоу, он многократно совершал революции в сознании американцев. Например, он еще в 1968 году впервые взял интервью в телеэфире у открытого гея, чем шокировал консервативную аудиторию, но способствовал нормализации этого вопроса.

Познер же никому не известен в СССР. Зато в предыдущее десятилетие он регулярно появлялся на американском телевидении как постоянный толкователь позиции СССР. Например, в 1979 году объяснял, почему СССР ввел войска в Афганистан, а в 1983-м оправдывал советских военных, сбивших южнокорейский боинг. У Познера свободный разговорный английский — дело в том, что детство он провел в США, так как его отец был американским гражданином и советским агентом, а в 1950-е, в разгар маккартизма, переехал в СССР. Теперь, в 1980-е, Познер превращается в агента перемен: он пропагандирует более лояльное отношение ко вчерашнему идеологическому врагу — США.

Самый легендарный из всех телемостов, который проводят Донахью и Познер, происходит 28 июня 1986 года. Это разговор женщин, сидящих в студиях в Ленинграде и Бостоне. В какой-то момент пожилая участница с американской стороны со смехом задает вопрос: «У нас в телерекламе все крутится вокруг секса. Есть ли у вас такая телереклама?» «Секса у нас нет, и мы категорически против этого», — твердо отвечает советская женщина Людмила Иванова. Студия хохочет, какая-то другая зрительница выкрикивает: «Секс у нас есть, у нас нет рекламы!» «Это ошибка», — добавляет Познер.

Именно фраза «секса нет» становится крылатой, потому что она символизирует очень многое в жизни советских граждан. Во-первых, потому, что государство считает себя вправе контролировать личную жизнь людей. Партия действительно играет роль церкви: она порицает разводы и супружеские измены. Любой гражданин или гражданка может пожаловаться в партийную организацию на проблемы в семье — и партия примет меры. Все знают, что за отношения вне брака можно поплатиться карьерой. Это не значит, что граждане СССР не занимаются сексом. Просто они привыкли к тому, что секс — это что-то абсолютно табуированное.

Еще строже обстоит дело с искусством: демонстрация обнаженных людей, намеки на сексуальные отношения — все это строго дозировано. Даже поцелуи в советском кино — и то редкость. Классическая история брежневских времен: маршал Устинов увидел в одном из журналов репродукцию картины, на которой была изображена голая женщина. Как ему ни объясняли, что это классика и оригинал висит в Третьяковской галерее, он твердил: «Это порнография!» В итоге по его настоянию главного редактора журнала уволили.

Глупая фраза «Секса у нас нет!» вызывает такой восторг аудитории, потому что она очень ярко символизирует советскую пропаганду, которая обычно отрицает очевидное, является образцом ханжества, в нее никто не верит, и даже просто слушать ее зачастую стыдно.

Красная волна

Весь 1986 год Джоанна Филдс ездит туда-сюда между Лос-Анджелесом и Ленинградом, но не только потому, что она влюбилась в Юру, гитариста группы «Кино», не только потому, что ей нравится русский рок и ей весело с новыми советскими друзьями-музыкантами. Она еще в ноябре 1985-го придумала грандиозный проект: выпустить в Америке пластинку с записями лучших андеграундных групп из СССР. Она понимает, что никто из американцев не представляет себе, что в России существует рок-музыка, что Советский Союз — это не только ядерные бомбы и престарелые коммунистические вожди, это еще и молодые талантливые рок-звезды. «Я почти не сомневаюсь, что смогу договориться с какой-нибудь фирмой. Я просто чувствую необходимость передать ваше вдохновение остальному миру», — уговаривает она Гребенщикова. Впрочем, долго убеждать никого не приходится, и все соглашаются на авантюру.

Джоанна понимает, что у Гребенщикова, Цоя и остальных могут быть большие проблемы, если пластинка выйдет в Америке, поэтому сразу предлагает: «В случае чего валите всё на меня» — якобы она вывезла записи втайне, не посоветовавшись с музыкантами.

Они несколько месяцев готовят треки, снимают клипы и фотографии для оформления диска. Кроме «Аквариума» и «Кино», Джоанна выбирает для пластинки еще две группы: «Странные игры» и «Алису».

Они договариваются об условных обозначениях, которые используют при телефонных разговорах, чтобы прослушивающие их агенты КГБ ни о чем не догадались. Гребенщиков фигурирует под кодовым именем Джаггер, а сама Джоанна придумывает себе псевдоним Стингрей, то есть «электрический скат» — именно под этой фамилией она войдет в историю российской культуры.

Довольно скоро путешествующая туда-сюда под видом туристки 25-летняя американка привлекает к себе внимание спецслужб. КГБ начинает все тщательнее допрашивать Гребенщикова и его друзей об их отношениях с Джоанной. Она предлагает лично прийти на допрос и все объяснить. В КГБ поначалу отказываются. «Ты их напугала», — говорит ей Гребенщиков, который выполняет функцию посредника.

Но в следующий ее приезд БГ сообщает, что два профессора социологии хотели бы взять у нее интервью о жизни в СССР. Борис делает такое странное лицо, что Джоанна сразу понимает: это никакие не профессора, а офицеры спецслужб. И отправляется на встречу.

Она происходит в одном из номеров гостиницы «Европейская». Стол ломится от закусок, Джоанна очень удивляется, ведь она привыкла, что все ее русские друзья очень бедны и ведут скромный образ жизни. «Мне показалось, что я попала на съемочную площадку фильма о царских временах».

«Встречались ли вы в Штатах с другими иммигрантами из России? — допрашивает ее «профессор». — Кто-нибудь пытался вступить с вами в контакт? Еще кто-нибудь в Штатах расспрашивал вас о ваших поездках в Россию?» Она отвечает, что хочет всем только добра и занимается «музыкальной дипломатией» ради взаимопонимания между народами.

А в Америке в это же самое время интерес к Джоанне проявляет ФБР — подозревает, что она завербована и стала советской шпионкой. «Мне лестен ваш интерес ко мне, но я езжу в Россию ради русского рока, — объясняет она уже агенту ФБР. — На самом деле я издаю здесь, в Америке, альбом с записями русских музыкантов — хочу помочь нам всем лучше понимать русских».

Но ей, конечно, не верят. «Теоретически нельзя исключить возможность того, что Филдс уже сотрудничает с советскими властями, — так будет написано в ее досье, которое она прочитает много лет спустя. — У нее самой нет доступа к секретным

Наконец, в июне 1986 года альбом под названием «Red Wave» выходит в США — пусть и небольшим тиражом, однако о нем пишут все западные СМИ. Джоанна Стингрей вдруг просыпается звездой: все хотят взять у нее интервью, называют ее Армандом Хаммером нового поколения. Джоанна на седьмом небе от счастья, она даже отправляет по одному экземпляру «Red Wave» Рональду Рейгану и Михаилу Горбачёву.

«А почему музыку этих групп издают в США, а не у нас?» — спрашивает, по легенде, Михаил Горбачёв, когда ему показывают альбом «Red Wave», изданный Джоанной Стингрей. Очевидно, он вовсе не догадывается, что эти слова станут причиной колоссальных неприятностей для многих людей, но так работает бюрократическая машина. Начальник недоволен, значит, подчиненные должны принять меры.

Рок-звезда Рейкьявика

Почти год прошел с момента первой встречи Горбачёва и Рейгана в Женеве — и в августе 1986 года советский генсек решается на неожиданный шаг. Он пишет в Вашингтон с предложением провести короткую встречу — хоть на один день — в Рейкьявике, столице Исландии. Советник Горбачёва по международным делам Анатолий Черняев переспрашивает: «Почему в Рейкьявике?» Горбачёв объясняет, что это примерно посередине между Москвой и Вашингтоном, никому не будет обидно.

Рейган соглашается. Он понимает, что, скорее всего, они ни о чем не договорятся. Но Горбачёв обещал ему, что эта встреча будет подготовкой к визиту генсека в Вашингтон — там-то они и подпишут все судьбоносные договоры.

Горбачёв перед отъездом рассказывает членам политбюро свой план: он предложит Рейгану несколько фантастических уступок в обмен на сворачивание программы «звездных войн». А если тот откажется, он разоблачит его на итоговой пресс-конференции как обманщика и разжигателя войны. Члены политбюро, конечно, не спорят с генсеком. К программе «звездные войны» все относятся очень серьезно. В советском руководстве популярна идея, что на самом деле американцы хотят разместить в космосе водородные бомбы, а все остальное только ширма. При этом руководство ВПК настаивает на том, что СССР должен построить адекватную защиту, уверяя, что есть способ сделать это быстро, дешево и надежно. Впрочем, ВПК и так расходует большую часть советского бюджета.

Именно поэтому остальные советники Горбачёва, включая многих генералов, считают, что критически важно не допустить нового витка гонки вооружений. Надо любой ценой уговорить Рейгана отказаться от программы «звездные войны». Никто не считает, что Рейган блефует. По словам советника Горбачёва Роальда Сагдеева, Рейган на самом деле верит в этот план. Якобы под влиянием создателя американской водородной бомбы Эдварда Теллера он убедился, что это единственный способ прийти к миру без ядерного оружия. «Уничтожение ядерного оружия — бзик Рейгана, это правда его мечта», — будет вспоминать Сагдеев, участник многочисленных переговоров с участием американского президента.

Горбачёв едет в Рейкьявик, собираясь ошеломить американского коллегу своим напором. Американские медиа полны скептицизма. «Что за шутки, — комментирует Збигнев Бжезинский, некогда советник по национальной безопасности при президенте Джимми Картере, — предупреждать о саммите всего за две недели? Без программы?» Ему вторит Генри Киссинджер: проблемы между СССР и США «невозможно устранить, выстроив личные отношения между двумя лидерами, и не в наших интересах создавать впечатление, будто это реально».

В Рейкьявике обе стороны седлают любимого конька. «Мир без ядерных ракет», — описывает свою мечту Рейган. «Полная ликвидация ядерного оружия», — поправляет его Горбачёв и перечисляет возможные шаги со своей стороны: сократить на 50% межконтинентальные баллистические ракеты, в том числе CC-18, которые Вашингтон считает самой большой угрозой. И еще несколько уступок — лишь бы Рейган пообещал, что разработки программы «звездные войны» не выйдут за пределы военных лабораторий в течение ближайших десяти лет.

Американская делегация в шоке. «Всех удивило», будет вспоминать госсекретарь Шульц, что Горбачёв «рассыпает дары у наших ног». Другой американский переговорщик Пол Нитце назовет это «лучшим советским предложением за последние двадцать пять лет». Но принимать их Рейган не хочет. Он говорит Горбачёву, что готов обещать: программа «звездные войны» не будет направлена против СССР. «Хотите — верьте, хотите — нет», — настаивает американский президент.

Горбачёв выходит из себя. Он отвечает, что, если Рейган рассчитывает его «обхитрить, тогда надо кончать переговоры». Рейган в ответ фактически приглашает СССР стать частью «Стратегической оборонной инициативы», чтобы Горбачёв точно знал, что «звездные войны» не направлены против русских.

Американская делегация в предынфарктном состоянии. Никто из них не ожидал, что Рейган заявит подобное, и все надеются, что Горбачёв откажется. Но Горбачёв даже не замечает, чтó на самом деле ему предложил Рейган. «Спасибо Горбачёву, что он остановил вот эту бредовую идею Рейгана», — позже будут говорить советники американского президента, вспоминает Сагдеев.

На следующий день случается еще одна сенсация. Госсекретарь Шульц просит Горбачёва уточнить, правильно ли американцы поняли, что СССР готов за десять лет уничтожить все стратегическое ядерное оружие. «Да, мы можем это сделать. Мы можем все ликвидировать», — уверенно говорит Горбачёв. «Ну давайте так и сделаем», — отвечает Шульц.

Это, конечно, исторический момент. Руководители СССР и США договорились об уничтожении всего своего ядерного арсенала к 1996 году. На тот момент они, конечно, не единственные ядерные державы в мире: есть еще Китай, Индия, Великобритания, Франция, Израиль и даже ЮАР. Однако вес двух супердержав настолько велик, что они с большой вероятностью могут убедить (или заставить) остальных последовать их примеру.

Впрочем, эйфория у собравшихся длится всего пару минут. Два лидера вспомнили про злосчастные «звездные войны». Рейган говорит, что американские правые «вышибут ему мозги», если он откажется от этого проекта. Горбачёв берется его увещевать: мол, Рейган «в трех шагах от того, чтобы войти в историю как великий президент», что если сейчас они вдвоем преодолеют разногласия, то никто из критиков Рейгана «не посмеет раскрыть рот», а «весь мир зааплодирует».

Рейган настаивает, что «все упирается в одно слово», а именно «лаборатории». Пусть Горбачёв откажется от своего условия. Горбачёв вторит, что «не сможет вернуться в Москву», если допустит испытания нового оружия в космосе: его назовут «идиотом, а не лидером».

В какой-тот момент, когда лидеры исчерпывают свои аргументы, они оставляют беседовать помощников — и главным переговорщиком со стороны СССР остается глава Генштаба маршал Ахромеев. Он неожиданно покоряет своих собеседников, в том числе госсекретаря Шульца, своей гибкостью и интеллектом. «Я последний из могикан», — говорит он, имея в виду, что он последний из советских военачальников, кто участвовал во Второй мировой войне. Шульц переспрашивает, откуда эта фраза. Ахромеев отвечает, что «вырос на приключенческих романах Джеймса Фенимора Купера». Шульц изумлен: он не знал, что романы американского писателя Купера об индейцах значительно популярнее в СССР, чем в США.

Впрочем, даже удивительная симпатия между советским маршалом и американским госсекретарем не помогает. Переговоры заканчиваются провалом. «Мне все еще кажется, что мы можем договориться», — прощаясь, говорит Рейган. «А мне кажется, вы не собирались ни о чем договариваться», — зло отвечает Горбачёв. Советники предлагают американскому президенту продлить переговоры еще

Рейган отказывается от итоговой пресс-конференции, чтобы сразу лететь домой. А Горбачёв, наоборот, идет к журналистам. Он ведь планировал в случае провала ославить Рейгана на весь мира как обманщика.

«Он очень злился, — будет вспоминать посол Добрынин, который ехал в машине вместе с Горбачёвым, — ему не терпелось на пресс-конференции обвинить во всем Рейгана. А мы — те, кто был рядом с ним, — старались его успокоить».

Генсек заходит в огромный зал пресс-центра, где его ждет больше тысячи журналистов. В первом ряду сидит Раиса. Все немедленно затихают. Горбачёв в своих воспоминаниях будет уверять, что его потрясла именно тишина. «В лицах этих людей передо мной как бы предстал весь человеческий род, который ждал решения своей судьбы. В это мгновение ко мне пришло истинное понимание того, что произошло в Рейкьявике и как нам надлежит действовать дальше».

И он делает невероятное: описывает произошедшее только что как фантастический прорыв, как беспрецедентный успех. Впервые в истории СССР и США оказались настолько близки к соглашению. И неважно, что в итоге они не сумели ничего подписать. «При всем драматизме Рейкьявик — это не поражение, это прорыв», — нагло уверяет Горбачёв.

Зал рукоплещет. Раиса в первом ряду плачет от счастья.

Это первый международный триумф Горбачёва. Впервые в жизни он ощущает себя рок-звездой. В Рейкьявике он не сумел переиграть Рейгана на переговорах, но отобрал у него лавры главной голливудской звезды.

Он летит в Москву и там как будто переодевается в свой прежний костюм — генерального секретаря советской компартии. На заседании политбюро он продолжает клеймить американского президента: «В лице Рейгана нам пришлось вести борьбу в Рейкьявике не только с классовым противником, но и с таким его представителем, который характеризуется чрезвычайным примитивизмом, пещерным обликом и интеллектуальной немощью. <…> Когда Рейган прощался со мной, то даже не мог мне взглянуть в глаза».

Потом он успокаивает своих коллег: «Пока не надо суетиться, время работает на нас».

Пельмень в моде

Саммит в Рейкьявике — главная новость в СССР. Неожиданно оказывается, что США больше не враг. Осенью 1986-го Джоанна снова приезжает в Советский Союз и наблюдает происходящие тут перемены. Ее друзья превращаются в звезд: их приглашают выступать на большие площадки, у них появилась возможность давать легальные концерты.

Джоанна делает черно-белые футболки с надписями по-русски и по-английски «Save the World» и «Спасем мир» — специально для нового концерта «Кино». А Витя приглашает Джоанну на сцену и просит ее спеть с ним песню. Еще недавно даже общаться с иностранцами было предосудительно, а уж выступать с ними на одной сцене — тем более. Джоанна, например, все еще опасается, как бы чего не вышло. Но Цой в бунтарском настроении, а скорее всего, он уже понимает, что дружба с американцами больше не под запретом. Наоборот, это теперь разрешено.

«Давай мы все наденем эти футболки на завтрашний концерт во Дворце молодежи, а сам концерт посвятим миру, — предлагает Витя, получив свою футболку. — И ты, Джо, должна выйти на сцену с нами и спеть одну из своих песен по-английски».

В самом жесте, конечно, очень много символизма: в этот момент Виктор Цой и Джоанна Стингрей фактически повторяют жест Джона Леннона и Йоко Оно, которые пели «Give Peace a Chance» 15 лет назад. И всего полтора года прошло с тех пор, как Майкл Джексон и компания спели «We Are The World». Спасать мир в этот момент не стыдно — наоборот, это модно и благородно. Это уже не считается глупым — и еще не кажется пошлым.

На этом концерте, где Цой впервые поет с Джоанной, в зале выделяется группа «взрослых людей». Как описывают их остальные зрители, это хорошо одетые мужчины около 40 лет, они очень заметны на общем фоне. Их, конечно, никто не узнаёт — пока. Это известный в СССР кинорежиссер Сергей Соловьёв, недавний участник бунтарского съезда в Кремле. Он еще сыграет важную роль в судьбе рок-клуба. И еще бóльшую — в жизни Цоя.

Виктор Цой — совсем не политизированный поэт. Как раз летом 1986 года, вскоре после памятной поездки в Киев, он пишет песню «Хочу перемен». Впрочем, особой популярностью она не пользуется, и сами музыканты группы «Кино» иронично в разговорах между собой называют ее «Пельмень»: «Ну что, будем петь «Пельмень» или не будем?» — спрашивает Цой друзей перед концертом, расскажет потом журналист Артемий Троицкий. «Я ее написал давно, когда еще и речи не было ни о какой перестройке, и совершенно не имел в виду никаких перестроек», — рассказывает Цой в одном из интервью. При этом, отвечая на вопрос «Что вызывает у вас протест?», заданный корреспондент самиздатовского журнала о рок-музыке, немногословный Цой отвечает: «Всё!»

Тот факт, что «Red Wave» дошла до Горбачёва, производит огромный переполох среди советских чиновников от культуры. Представители студии «Мелодия» разыскивают Гребенщикова, чтобы сообщить: принято решение выпустить его пластинку, но перед этим все песни должны быть утверждены худсоветом.

Борис приезжает представлять свое творчество, но его даже не пускают на заседание, он сидит в коридорчике, пока чиновники принимают решение. Впрочем, в худсовет входят еще и творческие работники — и даже несколько знаменитостей, например поэт Андрей Вознесенский. Когда-то его, совсем юного, громил Никита Хрущёв в Кремле, а теперь он уже сам классик советской литературы. А еще в худсовете — певица Алла Пугачёва. Они давно знакомы: Вознесенский написал слова, наверное, самой знаменитой ее песни «Миллион алых роз». Теперь Вознесенский и Пугачёва вместе защищают творчество «Аквариума» перед начальством. Более того, 53-летний Вознесенский вскоре напишет статью в «Огонек», где очень высоко оценит стихи Гребенщикова и назовет его своим преемником в поэзии.

Но не все так просто. Всем рокерам, чьи песни вошли в «Red Wave», звонят и делают несколько предложений. Первое — подписать письмо, осуждающее Джоанну Стингрей за то, что она украла их песни и опубликовала их без согласия авторов. Раз на обложке «Red Wave» написано «4 Underground Bands from the USSR», теперь советским чиновникам надо доказать, что никакие это не подпольные группы, а, наоборот, очень популярные. А американка пыталась очернить советскую действительность и оклеветать социалистическое государство.

Вторая часть предложения — легальные выступления, выпуск альбомов на государственной студии звукозаписи «Мелодия», концерты по всей стране.

Вроде бы ничего страшного: именно такой была договоренность между ленинградскими музыкантами и американкой. Джоанна с самого начала предлагала друзьям валить все на нее. Однако музыканты реагируют по-разному. Цой звонит Курёхину, чтобы посоветоваться: «Я на даче с Борисом, и он говорит, что завтра с утра мы должны вместе подписать письмо. Что мне делать? Я не хочу ничего подписывать против Джоанны и в то же время не хочу расстраивать Бориса». «Да ты что, совсем охренел?! — орет на него Курёхин. — Сейчас же уходи оттуда и на первом же автобусе возвращайся в город!»

В итоге

Вскоре все меняется в жизни БГ, а следом и у его друзей: им на голову обрушивается слава. Борису и его группе «Аквариум» предлагают выступить на главных аренах Ленинграда. С 28 октября по 2 ноября 1986 года БГ должен сыграть шесть концертов во дворце спорта «Юбилейный» (вместимость — больше шести тысяч), а потом еще и в концертном зале «Октябрьский» (вместимость — почти четыре тысячи).

Его песни, как и песни Цоя, теперь крутят по радио. Вчера еще подпольных музыкантов начинают приглашать на телевидение. Действительно, все так, как хотел Горбачёв: рок-музыка теперь разрешена не только в Америке.

«Они были счастливы, радовались как дети, получившие в подарок новый велосипед» — так будет описывать этот период Джоанна.

«Адмирал Нахимов» и мальчик Бананан

Вообще-то кинорежиссер Сергей Соловьёв не должен был оказаться на том концерте в Ленинградском рок-клубе, потому что в августе 1986 года он собирался ехать в круиз — провести серию творческих встреч на борту лайнера «Адмирал Нахимов». Но потом он выяснил, что его фильм под названием «Чужая белая и рябой» отобрали в конкурсную программу Венецианского фестиваля, и ему пришлось ехать в Италию, а не в круиз по Черному морю. В Венеции он узнал, что круизный лайнер «Адмирал Нахимов» затонул около Новороссийска, 423 человека — более трети всех, кто был на борту, — погибли.

Но Соловьёву повезло дважды: мало того что он выжил, его фильм получил приз жюри в Венеции. Тем не менее именно осенью 1986 года он ставит себе целью снять что-то уникальное, что будет интересно не только фестивальной публике, но и широкой зрительской аудитории. Каким должен быть фильм, он пока не знает, но уверен, что в нем должна быть очень современная и модная музыка. Соловьёву 42 года, и он не имеет ни малейшего представления о том, что нравится молодежи. Именно поэтому ему нужен проводник в этот неведомый мир. Так он знакомится с Борисом Гребенщиковым — ему дают телефон БГ, объяснив, что это самый популярный молодой музыкант в СССР.

Они собираются встретиться в телецентре в Останкине. «Скажите, а как мне вас узнать?» — спрашивает Соловьёв, даже не догадывающийся, что БГ уже кумир миллионов. «Ну я, знаете, такой худощавый блондин», — посмеивается певец. «А я такой полноватый, начинающий седеть бородатый брюнет», — поддерживает режиссер.

Вскоре после встречи Соловьёв показывает БГ сценарий, который называется «Здравствуй, мальчик Бананан», про юного неформала-бунтаря и предлагает Гребенщикову главную роль. Тот отказывается, говоря, что не подходит по возрасту: ему скоро исполнится 33. Но он готов помочь и рекомендует на главную роль 20-летнего Сергея Африку Бугаева. Правда, БГ согласен стать композитором фильма и отдать несколько своих песен.

Для Африки это просто спасение. Дело в том, что у него нет никакой официальной работы (то, что он андеграундный художник и музыкант, работой не считается), а значит, по советским законам он тунеядец. Работа в кино, да еще у Соловьёва, режиссера «Мосфильма» и лауреата Государственной премии, — это счастливое избавление от назойливого внимания органов. Но у Африки есть условие: он хочет, чтобы в кино снимался не только он, но и его друзья. И он ведет режиссера на концерт «Кино». При этом Соловьёв уже что-то слышал о Цое, его студент Рашид Нугманов рассказывал: «В Ленинграде есть подвал один, в подвале кочегарка, и там, в этой кочегарке, кореец хреначит и при этом еще поет песни».

Однако концерт превосходит все его ожидания. «Когда на сцену вышел Витя Цой, я был совершенно сражен», — будет вспоминать Соловьёв.

После выступления они знакомятся, и Соловьёв говорит Цою, что очень хочет закончить свой фильм именно песней «Хочу перемен».

Цой, естественно, соглашается, даже не понимая, о чем этот фильм. Он тоже хочет быть кинозвездой, как его кумир Брюс Ли. «Трудно ощущать себя звездой и при этом работать кочегаром» — так говорит он в одном из интервью.

Съемки должны начаться в ноябре 1986-го, и Африка считает дни: он боится, что милиция схватит его за тунеядство до этого.

Звонок из Москвы

В конце ноября Елена Боннэр сидит дома в Горьком и слушает «вражеские радиоголоса» — там хорошие новости, сообщают, что ее знакомую, правозащитницу Ларису Богораз, вроде бы вызывают в ОВИР и предлагают ей уехать. Богораз — одна из тех восьми вышедших на Красную площадь в августе 1968-го в знак протеста против разгрома Пражской весны. А муж Ларисы — известный диссидент Анатолий Марченко. Еще в 1981 году его в шестой раз отправили в тюрьму — на десять лет по статье «Антисоветская агитация и пропаганда». Боннэр делает вывод, что «Марченки уезжают», и радуется за друзей. Она даже собирается послать им поздравительную телеграмму.

Впрочем, по радио не говорят, что Анатолий еще 4 августа 1986 года объявил голодовку с требованием освободить всех советских политзаключенных. Марченко насильно кормят — он сопротивляется, называет это кормление пыткой. Собственные усилия, кстати, предпринимает и Сахаров: он регулярно пишет письма Горбачёву, требуя отпустить узников совести. Но не голодает.

Но через десять дней по радио сообщают, что Анатолий Марченко умер в тюремной больнице. «Мы убиты были оба, просто невозможно», — вспоминает Боннэр. 10 декабря, в День прав человека, она покупает в магазине свечи, зажигает их и расставляет на подоконниках по всей квартире, чтобы было видно снаружи.

Боннэр вернулась в Горький в июне 1986-го после длинного турне. Уезжая из СССР, она обещала КГБ, что не будет общаться с журналистами и воздержится от политических заявлений. Но на деле она встречалась с Маргарет Тэтчер, выступала в американских университетах. «То, что на эти собрания в Беркли или там в Коламбии приходили корреспонденты, так у них свободный вход, меня это не касается, — будет она объяснять позже. — Я всегда считала, что с КГБ совсем необязательно быть честной. КГБ впрямую, на голубом глазу обманывал весь белый свет».

15 декабря в десять часов вечера Сахаров и Боннэр сидят и смотрят телевизор. Вдруг раздается звонок в дверь. Входят три человека. «Двое явно гэбэшники, а третий — работяга», — описывает Боннэр. «Вот, Андрей Дмитриевич, поставим вам телефон», — сообщают гости. Сахаров и Боннэр не понимают, что это может означать. Уходя, один из гэбэшников говорит: «Завтра утром вам позвонят». Боннэр проверяет, работает ли телефон, но гудков нет.

Наутро телефон оживает, супруги ждут звонка. Около трех часов дня Сахаров говорит: «Да никто не будет звонить, я пошел за хлебом, чтобы был свежий хлеб к обеду». И как раз в этот момент раздается звонок.

«С вами будет говорить Михаил Сергеевич», — сообщает женский голос в трубке. За дверью квартиры шумно, там громко разговаривают и смеются. Это молодой милиционер, дежурящий около двери, и его подружки. Боннэр распахивает дверь и кричит на них: «Тише вы, Горбачёв звонит!»

Сахаров благодарит генсека и тут же начинает говорить про погибшего Марченко: «Он был первым в списке в письме, которое я вам послал. Это было письмо с просьбой об освобождении узников совести — людей, репрессированных за убеждения». «Да, я получил ваше письмо в начале года, — отвечает Горбачёв. — Многих мы освободили, положение других облегчено. Но там очень разные люди».

Он не говорит ему, что решение об освобождении Сахарова было принято еще 1 декабря, до смерти Марченко, просто государственная машина оказалась очень медленной.

«Все осужденные по этим статьям осуждены незаконно, несправедливо, они должны быть освобождены!» — горячится академик. «Я не могу с вами согласиться», — настаивает генсек. Сахаров продолжает просить освободить «людей, осужденных за убеждения». Он слышит по голосу Горбачёва, что тот не склонен уступать, и, опасаясь, что сейчас генсек резко откажет, сказав, что политзаключенных нельзя освобождать, прекращает разговор. «Еще раз спасибо и до свидания», — говорит он и кладет трубку. Боннэр бросается звонить своей подруге Галине, бывшей жене поэта Евгения Евтушенко.

Примерно через полтора часа Сахаров отходит от пережитого и говорит: «Обедать все-таки надо, я пойду за хлебом». Он открывает дверь и видит: ни милиционера, ни стола со стулом. Пост охраны ликвидировали одновременно со звонком из Москвы.

К вечеру телефон в горьковской квартире звонит не переставая. «Как хорошо было жить без телефона», — шутит Сахаров.

Супруги пытаются понять, зачем Горбачёву понадобилось звонить лично, и у них нет ответа. «Наверное, хотел показать, что это он настоял на его возвращении» — так позже будет предполагать Александр Яковлев. «Поступок нетривиальный», — констатирует Сахаров.

Они решают ехать обратно 22 декабря: во-первых, по прогнозу должно немного потеплеть, а во-вторых, в этом есть некая магия чисел — их выслали 22 января, а вернутся они 22 декабря. Еще до отъезда из Горького их навещает лично новый глава советской Академии наук Гурий Марчук, чтобы сообщить, что Сахаров будет восстановлен на работе — в Институте физики.

23 декабря 1986 года в 7:30 утра поезд с Сахаровым и Боннэр прибывает на Ярославский вокзал Москвы. Их встречает огромная толпа: знакомые, поклонники и иностранные журналисты.

Декабрь в Алма-Ате

В ноябре 1986 года Горбачёв вызывает к себе члена политбюро Динмухамеда Кунаева — первого секретаря казахстанской компартии. В прошлом он был одним из самых влиятельных руководителей советских республик — всё из-за своей близости к Брежневу. В 1950-е Брежнев сам был руководителем Казахстана, а Кунаев при нем возглавлял правительство. Но теперь Кунаеву 74 года, и Горбачёв планирует отправить его на пенсию как представителя ушедшего поколения.

Кунаев пытается убедить Горбачёва, что в республике все прекрасно, ничто там не напоминает рашидовский Узбекистан, а если и есть какие-то жалобы, то все это происки премьер-министра Нурсултана Назарбаева. Вообще, его надо бы отправить в какую-нибудь дальнюю страну послом, просит Кунаев. Очевидно, он понимает, что 46-летний Назарбаев — явный кандидат в его преемники и наверняка нравится энергичному Горбачёву, поэтому сразу пытается нейтрализовать опасного соперника.

Но Горбачёв заявляет, что ситуация сложнее: против Кунаева в ЦК накопилось много доносов от подчиненных — они жалуются, что он приближает сплошь земляков и родственников.

«Покрываете людей, которые должны нести ответственность за злоупотребления, встали на путь гонения неугодных. <…> Раз вопрос стоит так, считаю, что наш разговор с вами надо продолжить на заседании политбюро с приглашением всех членов бюро ЦК компартии Казахстана», — наседает Горбачёв.

Кунаеву два раза объяснять не надо. Он прекрасно понимает, что генсек хочет устроить общественное судилище, на котором его подчиненным будет предложено обвинить казахстанского руководителя во всех грехах, а они, зная настрой Горбачёва, наверняка не пожалеют сил и не оставят от Кунаева живого места.

«Да нет, не надо, — просит он. — Буду уходить». «Это, наверное, правильный шаг. Вы проявили бы мудрость и реализм», — хвалит Горбачёв, довольный тем, каким сговорчивым оказался политик-тяжеловес из Казахстана.

Уходя, Кунаев заговаривает о возможном преемнике: «Сейчас некого ставить, тем более из местных казахов. В этой сложной ситуации на посту первого секретаря должен быть русский», — предлагает он. Так этот диалог спустя годы будет вспоминать сам Горбачёв. Он, естественно, соглашается, хоть и понимает, что Кунаев старается не допустить до власти Назарбаева.

В качестве нового руководителя подбирают 59-летнего Геннадия Колбина — его рекомендует Эдуард Шеварднадзе, они много лет работали вместе в Грузии, и Колбин был у Шеварднадзе вторым секретарем. Задачу ему ставят очень четкую — такую же, как недавно Ельцину: зачистить местную элиту от людей прежнего руководителя.

Отставка Кунаева и назначение Колбина вызывают очень негативную реакцию у многих казахов. Дело в том, что национальный состав населения в Казахстане в 1980-е довольно сложный: казахов и русских — примерно по 40% населения (по 6,2 миллиона человек), при этом казахи живут в основном в сельских районах, а русские — в городах.

Именно при Кунаеве, в 1970-е и 1980-е, в республике развивается образование, в большинстве вузов существуют русскоязычные и казахскоязычные отделения. Студенты казахских отделений, как правило, выходцы из деревень на юге страны, они живут в общежитиях, своего рода гетто, мало общаются с русскими и зачастую ощущают себя людьми второго сорта.

После того как по радио сообщают о том, что на место Кунаева назначен «пришлый» Колбин, человек, который никогда не жил в Казахстане, студенты начинают возмущаться. На самом деле это обычная советская практика: большинство прежних партийных руководителей Казахстана были не местными и, как правило, русскими. Но студенты, выросшие при Кунаеве, конечно, этого не помнят. 17 декабря они выходят на главную площадь Алма-Аты — в этот момент она называется площадью Брежнева. У них с собой плакаты «Мы хотим сами управлять собой», «Каждому народу — свои вожди», «Да здравствует Казахстан!», «Требуем независимой политики», «Нет диктатуре Москвы!».

Даже спустя несколько десятилетий остается неизвестным, кто был организатором протестов — и не помогали ли студентам люди из окружения Кунаева. Очень похожие выступления уже случались в Казахстане в 1979 году. Тогда в политбюро обсуждался вопрос о создании на севере Казахстана немецкой автономии. Дело в том, что еще в годы Второй мировой войны была ликвидирована существовавшая тогда Автономная Социалистическая Советская Республика Немцев Поволжья, а почти все советские немцы были депортированы в Казахстан. К концу 1970-х их в республике насчитывалось 900 тысяч, это около 6,2% населения. Комиссия ЦК во главе с Андроповым рекомендовала создать немецкую автономию, выделив четыре района в трех областях Казахстана. И тогда сразу в двух областных центрах (причем в тех, где доля казахского населения была достаточно мала) прошли акции протеста. Москва не только не решилась подавлять их, а, наоборот, прислушалась к протестующим и отказалась от планов создания немецкой автономии. Из-за этого появилась даже конспирологическая версия, что у Кунаева и людей

В этот раз, в конце 1986-го, все идет не так, как в 1979-м. На площадь выводят милицию, но она состоит в основном из казахов и не хочет применять насилие. Тогда городские власти собирают и вооружают народные дружины, состоящие из рабочих крупных предприятий Алма-Аты. Это в основном русские. А затем на улицы выводят курсантов двух местных военных училищ — тоже русских. Таким образом, столица Казахстана оказывается на пороге межнациональной бойни между русскими и казахами.

Появляются первые жертвы: убит один из дружинников, русский. Командующий Среднеазиатским военным округом отказывается вводить в Алма-Ату армию, поэтому в ночь на 17 декабря в город переброшены внутренние войска из России — и именно они приступают к подавлению протестов.

Точное число погибших неизвестно. По слухам, это сотни. По официальным данным, два человека. Около 200 человек получают ранения, больше тысячи арестованы. Самая популярная в Казахстане история: протестующих вывозят далеко за город, в степь, на декабрьский мороз — и бросают. Кто может вернуться пешком обратно, тому повезло. Впрочем, документальных подтверждений этим слухам нет.

Геннадий Колбин сохранит свой пост. Комиссия КГБ Казахстана, а затем ЦК КПСС объявит, что всему виной проявления казахского национализма. В Алма-Ате будет проведен показательный процесс. Один из протестовавших — студент Кайрат Рыскулбеков — приговорен к смертной казни, которую заменят на 20 лет тюрьмы, где он погибнет при невыясненных обстоятельствах.

События в Казахстане войдут в историю под названием «Желтоксан», по-казахски это «декабрь». Даже спустя годы никто из чиновников кунаевского окружения не попытается приписать себе заслуги в организации протестов, то есть, скорее всего, они действительно были стихийными.

Это первые масштабные народные волнения в период правления Горбачёва. Впрочем, они не становятся важной новостью в советских или международных СМИ.

Вскоре в Академии наук СССР создан Центр по изучению межнациональных проблем. В 1987 году эксперты этого центра пишут большую аналитическую записку, перечисляя все взрывоопасные районы на территории Советского Союза: всего 19 потенциальных горячих точек. Один из авторов документа — этнограф из Ленинграда Галина Старовойтова.

На первое место в списке проблемных зон в СССР, по настоянию Старовойтовой, поставят Нагорный Карабах — населенную преимущественно армянами автономную область в составе Азербайджана. Впрочем, содержание доклада будет засекречено, а рекомендации экспертов будут проигнорированы властями.

Радужная ночь

В декабре 1986 года Джоанна в очередной раз приезжает из Америки в Ленинград с невероятной новостью: ей удалось договориться со студией Columbia Records, те хотят выпустить англоязычный альбом Гребенщикова. Это невероятный прорыв.

Но новости в Советском Союзе совсем не такие приятные. Друзья показывают ей свежий выпуск журнала «Огонек» — там вышла статья с разгромной критикой альбома «Red Wave». В статье цитируется письмо Гребенщикова в авторское общество, в котором он осуждает гражданку Стингрей. Они все вместе, Джоанна, БГ и Курёхин, обсуждают, как нужно реагировать. «Это странно, — полагает Курёхин. — Редактор журнала Виталий Коротич считается сторонником горбачёвской гласности».

«Я хочу с ним встретиться. Я должна объяснить ему, в чем смысл «Red Wave»», — предлагает Джоанна. «Я поеду с тобой», — объявляет Борис. Впрочем, отправиться в Москву они решают после новогодних праздников — под Новый год в СССР все равно никто не работает.

31 декабря 1986 года Джоанна и шумная компания рокеров отмечают Новый год, а заодно и начало новой жизни, которая к ним пришла. Теперь они настоящие звезды.

Праздник начинается в шведском консульстве. Курёхин наяривает на рояле, все поют и танцуют. Джоанна привезла друзьям в подарок радужные парики — и художники Африка и Тимур Новиков немедленно их надевают. Африка вообще любит одеваться как дрэг-квин — это один из элементов его непременного эпатажа.

Сексуальность — это довольно странная тема в этой компании. Никто из ленинградских рокеров, конечно, не считает себя геем. Это, впрочем, совсем не мешает им вступать в гомосексуальные отношения.

Но в начале 1980-х гомосексуальность — тема все еще частично табуированная во всем мире. Джон Леннон незадолго до смерти признался в интервью, что у него был роман с менеджером The Beatles Брайаном Эпстайном. Элтон Джон сделал каминг-аут в 1976 году, а Фредди Меркьюри никогда не говорил публично о своей сексуальной ориентации.

При этом в России существует уголовное наказание за «мужеложество» — однополый секс по обоюдному согласию наказывается пятью годами тюрьмы.

Спустя годы, оказавшись в Америке, ударник группы Кино Густав Гурьянов и художник Тимур Новиков начнут открыто говорить о своей гомосексуальности. Сергей Африка тоже будет называть себя геем, но, по общему мнению, он это будет делать исключительно из прагматических соображений, чтобы выглядеть своим в нью-йоркской артистической богеме. А затем, уже в XXI веке, именно Африка примется все яростно отрицать, станет видным поборником традиционных ценностей и доверенным лицом Владимира Путина.

Однако в ту новогоднюю радужную ночь в 1986-м никто из компании ничего не обсуждает. «Это был чудесный момент, кульминация всей моей работы в России, канун взлета моих групп и моих друзей на вершину успеха. Момент, полный света и надежд, который не могли испортить злобные подозрения и лживые измышления советской прессы, издательств и властей. Это была Россия в лучшем своем проявлении — страна любви, света и тепла», — напишет позже Джоанна Стингрей.

Но ее среди всех звездных друзей больше других интересует Юра — гитарист «Кино» Юрий Каспарян. Она влюблена.

Вскоре после новогодних праздников Джоанна и Юра идут в ЗАГС, чтобы подать заявление. Бракосочетание им назначают на 6 апреля. Джоанна в ужасе: почему так долго? Но потом она начинает даже хвалить этот советский бюрократический обычай: «Это гениальная идея, и американцам следовало бы перенять этот опыт», — будет утешать себя она, объясняя, что за это время можно обдумать свой выбор и все возможные последствия.

13 января Джоанна и БГ едут в Москву — встречаться с Коротичем. Она рассказывает редактору о «Red Wave», о его успехе в США и о том, что в Америке выйдет англоязычный альбом Гребенщикова. «Совершенно очевидно, что рок-музыка остается универсальным языком общения молодежи во всем мире», — вторит ей БГ.

«Джоанна, вы сделали замечательное дело, и я хочу принести вам свои официальные извинения за негативную статью в нашем журнале» — так заканчивает разговор Коротич. Но еще через пару недель разгромную статью — «Красная волна на мутной воде» — печатают в популярной газете «Комсомольская правда».

На несколько месяцев Джоанна возвращается в Калифорнию. Ее переполняют чувства, она — и вся ее семья — готовятся к свадьбе. Планы грандиозные. Торжество должно состояться в Петропавловской крепости Ленинграда (ныне музее, бывшей тюрьме), телекомпания NBC собирается прислать съемочную группу.

За три недели до свадьбы Джоанне звонят из турагентства — того самого, которое обычно организует ее поездки в Ленинград: «Мы должны были сегодня получить тридцать

Поначалу Джоанна не верит. Потом рыдает, пытается задействовать все возможные рычаги. Пишет главному редактору «Огонька» Виталию Коротичу, советскому телеведущему Владимиру Познеру, американскому миллиардеру Арманду Хаммеру, сенаторам и конгрессменам. Но ничего не помогает. Нет никакого ответа, ее все игнорируют.

Наступает 6 апреля, день бракосочетания, а она сидит в своей комнате в Лос-Анджелесе. Юра в Ленинграде — с горя и в знак протеста — бреется наголо.

Свадьба сорвана. Советские чиновники, которым показалось, что Горбачёв сердит на американку, которая выпустила альбом советских рокеров, должны быть довольны: они наказали нарушительницу.

«Асса»

Африке везет больше: его никто не ловит, и он спокойно прилетает в Крым — туда, где Сергей Соловьёв снимает фильм. В окончательном варианте он называется «Асса».

Сюжет классический: у молодой главной героини (ее играет жена режиссера Татьяна Друбич) есть любовник — главарь мафии по фамилии Крымов, но она влюбляется в юного музыканта, которого и играет Африка.

Зрителям очень хорошо понятен образ Крымова. Через несколько лет таких людей в России станут называть олигархами, но в конце 80-х это делец теневой экономики, преступный элемент, с такими как раз и борется команда Гдляна и Иванова. Очень символично, что этого немолодого гангстера играет знаменитый режиссер Станислав Говорухин, друг покойного Владимира Высоцкого, снявший два самых известных фильма с его участием: «Вертикаль» и «Место встречи изменить нельзя». Говорухин — человек совсем другого поколения и других взглядов: он любит творчество Солженицына, он чинно курит трубку, молодые авангардные музыканты вроде БГ, Цоя или Африки для него инопланетяне. Надо сказать, что и Соловьёв не до конца понимает их, но верит, что то, что они делают, будет популярно. Например, в его фильме главный герой работает певцом в ресторане — все рокеры говорят режиссеру, что это совершенно невозможно, никто из них никогда бы на такое не пошел. Но Соловьёв настаивает: так надо.

По сюжету в конце фильма злодей Крымов (Говорухин) убивает юного героя Бананана (Африку), но ему мстит главная героиня: она застреливает его и потом сдается милиции. Но этой перестроечной шекспировской трагедии Соловьёв приделывает оптимистический финал. На место убитого Бананана в ресторан приходит устраиваться новый певец — это Виктор Цой. И не дослушав занудный инструктаж по поводу того, как можно себя вести, а как нельзя, он идет на сцену и начинает петь свою песню «Хочу перемен»:

Пеpемен тpебyют наши сеpдца,

Перемен тpебyют наши глаза,

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждем перемен.

На финальных кадрах камера отъезжает — и Цой поет уже не в ресторане, а на огромном открытом стадионе, и ему внемлет толпа поклонников. Свободолюбивый герой погиб, но ему на смену придут тысячи таких же, намекает Соловьёв.

А сам Цой недоволен. «Я не считаю эту песню песней протеста. И вообще я не очень понимаю, зачем она нужна этой картине. Она выглядит, на мой взгляд, вставным зубом. <…> Я рад, что в этом фильме мне удалось выглядеть максимально отдельно от всего остального», — будет говорить он позже.

Но в январе 1987-го Цой приезжает на съемки в Крым, чтобы сняться как раз в этой сцене в ресторане. Он впервые в своей жизни видит море. А еще он встречает девушку Наташу,

Наташа Разлогова на шесть лет старше Вити. Ему 24, а ей 30, и она человек совсем из другого мира. Ее отец — дипломат, а старший брат — известный кинокритик. Она московская богема, он ленинградский андеграунд. Она лингвист, говорит на нескольких языках, но ей стало скучно, и она решила заняться кино, поэтому работает помощницей режиссера, хотя это явно не ее интеллектуальный уровень. Наташа была замужем, и у нее есть сын, но ее брак распался.

«Нас познакомили на «Мосфильме», а подружились мы уже в Ялте, во время съемок «Ассы», — так будет рассказывать Цой Джоанне Стингрей. — Я сказал ей, что у меня есть сын и официально я женат, но этот брак носит скорее деловой характер. Говорил я с нею очень серьезно, но в то же время влюбился в нее по уши».

«Он был ужасно мил! Это единственное, что я тогда отметила. Мы были из совершенно разных миров, и никаких причин продолжать общение у нас вроде бы и не было» — так будет позже вспоминать Наташа в разговоре с Джоанной.

У Цоя в фильме только одна сцена, поэтому, отснявшись, он возвращается в Ленинград. Наташа остается в Ялте.

А Витя не может думать ни о ком, кроме нее. У кого-то из участников съемочной группы он находит номер ее телефона в гостинице, звонит и говорит, что хочет ее увидеть. «Ты же всегда можешь приехать в Ялту», — отвечает она. Ей кажется, что он рок-звезда и для него прилететь на свидание в Крым ничего не стоит. А он по-прежнему работает кочегаром и денег у него почти нет.

«Если Соловьёв еще раз организует приезд «Кино», то я, конечно, приеду», — отвечает Цой.

На этом разговор заканчивается. Он продолжает звонить ей каждый день, а через некоторое время все-таки приезжает в Ялту. И именно в этот раз у них начинается роман: Наташа даже перебирается в номер Вити. Он признаётся ей в любви, говорит, что никогда раньше не испытывал такого чувства. И поет ей новую, только что написанную песню «Группа крови».

А потом они разъезжаются: она в Москву, а он к семье, в Ленинград.

Операция «Семья»

В начале 1987 года в деле о коррупции, которое ведут Гдлян и Иванов, наконец появляется самый знаменитый обвиняемый — Юрий Чурбанов, зять покойного генсека Леонида Брежнева, муж его дочери Галины. 14 января Чурбанова арестовывают по обвинению в коррупции и одновременно исключают из коммунистической партии.

Когда Чурбанов стал мужем Галины Брежневой, он был всего лишь скромным подполковником. Однако благодаря выгодному браку за девять лет он дослужился до первого заместителя министра внутренних дел Щёлокова. Сам Щёлоков до суда не дожил, так как покончил с собой. Чурбанов позже будет уверять, что ему тоже намекали, что самоубийство — самый достойный выход. Но он отказался.

Поначалу Чурбанов не признаёт своей вины. Но потом, по его словам, к нему в СИЗО приходит председатель КГБ Виктор Чебриков.

«Юра, правила ты знаешь. И понимаешь, что без решения политбюро тебя арестовать не могли. А оно, как известно, не ошибается…» — уговаривает обвиняемого глава КГБ. Интересно, что Чебриков — типичный представитель брежневского клана, он родом из Днепропетровска, как Брежнев, Щёлоков и многие другие, то есть для Чурбанова он должен казаться своим. Но Чебриков подчиняется партийной дисциплине и Горбачёву. А Горбачёв понимает, что разоблачение коррупции брежневского периода — это как раз то, чего хочет общество.

В ходе следствия Чурбанов признаётся, что брал взятки у огромного количества бывших чиновников Узбекистана, в том числе у нынешнего руководителя республики Усманходжаева —

Трудно сказать, сколько во всем этом правды. Позже Чурбанов будет утверждать, что все признания сделал под давлением следователей. И будто Гдлян и Иванов угрожали ему расстрелом. Впрочем, скорее всего, и то и то правда: и следователи в СССР далеки от того, чтобы уважать права человека, и Чурбанов вовсе не безгрешен — просто ему не приходило в голову, что многочисленные подарки, которыми в соответствии с советской этикой его осыпали в поездках по регионам, — это коррупция. Зять генсека, конечно, привык к красивой жизни и не видит в ней преступления. Наоборот, он искренне полагает, что ему незаслуженно мстят враги покойного Брежнева.

В итоге во время следствия Чурбанов признаёт, что получил в Узбекистане тюбетейку и халат с золотым шитьем, кофейный сервиз и взятку в 90 тысяч рублей. Но на суде откажется и от этих показаний и будет настаивать на своей невиновности.

В сентябре 1987 года с обысками приходят к Галине Брежневой: имущество описывают и конфисковывают. Это кажется невероятным. Но об этом пишут перестроечные СМИ — журнал «Огонек» и еженедельник «Московские новости». Советские граждане читают и не верят своим глазам.

История семьи Брежнева окажется очень трагичной, но это важнейший для России сюжет. Во время обысков Галина Брежнева сильно пьет. У нее и раньше были проблемы с алкоголем, но при жизни отца она вела роскошный светский образ жизни. Теперь же она пьет в одиночку, почти всеми забытая.

В декабре 1988 года ее мужа Чурбанова приговорят к 12 годам колонии с конфискацией имущества. В 1990 году она обжалует решение о конфискации и докажет в суде, что изъятые вещи были подарками отца, а не приобретениями мужа. И ей вернут дачу, счет в банке, люстры и драгоценности, отобранный мерседес, антикварную мебель, коллекцию оружия и чучела животных.

В 1990 году, когда Юрий Чурбанов еще будет сидеть в тюрьме, Галина Брежнева разведется с ним.

Эта семейная история никак не повлияет на развитие событий в СССР в конце 1980-х — начале 1990-х. Но спустя десять лет призраки Галины Брежневой и Юрия Чурбанова вернутся в Кремль. В тот момент, когда старый и больной Борис Ельцин будет покидать пост президента России, его дочь Татьяна Дьяченко и будущий зять Валентин Юмашев сделают все, чтобы не повторить путь семьи Брежнева. А угроза окажется вполне реальной: в Генпрокуратуре даже возбудят уголовное дело, затрагивающее родственников Ельцина. И они сделают все возможное и невозможное, чтобы не упустить контроль за ситуацией из своих рук. Они приведут к власти Владимира Путина — своего рода преемника председателя КГБ Виктора Чебрикова, но в обмен на гарантии неприкосновенности от него.

Галина Брежнева об усилиях Татьяны Дьяченко не узнает. Она умрет 30 июня 1998 года. Юрий Чурбанов выйдет из тюрьмы и переживет и бывшую жену, и Бориса Ельцина. Он умрет в 2013-м.

Гидра мирового масонства и сионизма

В 1987 году политическая карьера Бориса Ельцина только начинается. Он пока лишь первый секретарь Московской партийной организации.

6 мая 1987 года на Манежной площади собирается демонстрация протеста — первая в перестроечной Москве. Ее организует так называемое историко-патриотическое объединение «Память» — малоизвестная на тот момент националистическая организация.

Формальный повод для митинга — защита старой Москвы, разрушаемых исторических памятников. Больше всего лидеры «Памяти» возражают против строительства мемориала погибшим в Великую Отечественную войну на Поклонной горе. По их словам, в культурном слое там находятся уникальные археологические артефакты, уничтожать которые нельзя. А строительство, уверяют они, затеяли архитекторы-евреи, которые Москву ненавидят и хотят лишить ее исторической ценности.

Остальные лозунги, которые разворачивают активисты «Памяти» в центре Москвы, очень странные — в поддержку перестройки и против ее врагов: «Долой саботажников перестройки!», «Прекратить работы на Поклонной горе!», «Требуем встречи с М. С. Горбачёвым и Б. Н. Ельциным!» и «Статус историко-патриотическому объединению «Память»»!»

То есть истинная цель акции — добиться политического признания. Националистическое движение «Память» — первая организация, которая открыто вступает в политическую борьбу, раз уж в стране объявили гласность и свободу слова.

«Нам говорят, что врага нет. А он есть, и не только внешний, но и внутренний», — объясняет во время акции лидер «Памяти» Дмитрий Васильев, тучный лысый 41-летний мужчина.

Участники акции разворачивают черно-желто-белые знамена — это цвета флага Российской империи в XIX веке. Эти же цвета использовались русскими эмигрантами-монархистами, а также русскими фашистами в середине ХХ-го — и вот теперь такие имперские флаги у общества «Память».

На эту первую несанкционированную акцию в стране приходят более тысячи человек — невероятное количество для 1987 года. Но самое интересное, что милиция никак не реагирует. Протестующих не разгоняют, не просят разойтись. Наоборот, об их требовании немедленно сообщают главе города Борису Ельцину. И он, по его собственным воспоминаниям, соглашается пообщаться и предлагает митингующим на выбор три площадки. Они выбирают находящееся на улице Горького здание Моссовета (сейчас это мэрия Москвы). Около 500 активистов «Памяти» маршем проходят по главной улице города, заполняют зал — и к ним выходит Ельцин.

Он, очевидно, к этой встрече не готовился, не до конца понимает, кто эти люди, почти с ними не спорит и даже сочувствует им: «Вокруг вас много спекуляций, многие вас охаивают». Беседа строится в формате вопросов и ответов. Ельцина спрашивают о Поклонной горе, он отчитывается, что строительство полностью прекращено, башенные краны убраны, любой новый проект на этом месте «будет обсуждаться всенародно».

Ельцина просят помочь с официальной регистрацией «Памяти». Он отвечает «Нужно подумать».

Начинается обсуждение традиционных ксенофобских вопросов: будто в Москву «понаехали» иногородние, надо ограничить приток приезжих. И Ельцин не спорит, наоборот, говорит, что, мол, Москву ежедневно посещают в среднем два миллиона человек зимой и три — летом, продуктов на всех не хватает, потому что Госплан не учитывает потребности иногородних, и вообще город перенаселен, оттого проблемы со школами, магазинами и транспортом. Поэтому, обещает Ельцин, брать на работу иногородних — в то время их называют лимитчиками — в Москве больше не будут.

Лидер «Памяти» Васильев явно воодушевлен податливостью городского начальника. И переходит к любимой конспирологии. Он рассказывает, что в СССР существует тайное общество, которое хочет уничтожить исконную культуру, «американизировать» советских граждан, нарочно обострить социально-экономические проблемы в СССР. Он утверждает, что заговорщики уже проникли в «бюрократию — эту гидру мирового масонства, сионизма и империализма».

Но Ельцин и тут не спорит. Он с серьезным видом отвечает, что бюрократический аппарат, сформировавшийся в застойные времена, действительно мешает вести перестройку, но московские партийные органы за прошлый год обновились на 40%.

После этой встречи о «Памяти» начинают говорить все в стране. Дмитрий Васильев оказывается первым в стране публичным политиком-некоммунистом. О «Памяти» как о первой оппозиционной политической организации в СССР пишут The New York Times, The Washington Post и The Guardian.

Что же известно о Васильеве и «Памяти»? Организация возникает в начале 80-х как общество охраны исторических памятников, еще ее члены выступают против государственных планов развернуть сибирские реки, чтобы орошать поля в Центральной Азии. Однако затем

Васильев присоединился к «Памяти» в 1984 году, но вскоре стал ее лидером, при нем уровень антисемитизма резко возрос. На собраниях своего «историко-патриотического объединения» Васильев читает вслух «Протоколы сионских мудрецов» — якобы доказывающие существование всемирного еврейского заговора, а на самом деле фальшивку, изготовленную на рубеже XIX и XX веков по заказу тайной полиции Российской империи.

Но Васильев верит в подлинность протоколов. К примеру, он любит зачитывать вслух пассаж, в котором говорится, что заговорщики-жидомасоны построят во всех мировых столицах систему подземных ходов, чтобы иметь возможность взорвать все правительственные здания. «Когда я прочитал эти протоколы, я с ужасом взглянул на карту линий Московского метрополитена. Все станции узловых развязок расположены под партийно-правительственными учреждениями». И действительно, продолжает он, все сходится: московское метро начал строить еврей Лазарь Каганович, некогда правая рука Сталина.

Известность «Памяти» растет, по словам Васильева, он использует «метод Хомейни», рассылая по всей стране аудиокассеты со своими речами. По Москве распространяются все более уверенные слухи о предстоящих еврейских погромах — именно они начались в Российской империи в начале ХХ века вскоре после публикации «Протоколов сионских мудрецов».

Дмитрий Васильев — актер по образованию, он окончил школу-студию МХАТ и сыграл одну эпизодическую роль в кино — Петра Столыпина в фильме «Лев Толстой». Именно Столыпин для него — идеал политика. В советские годы в учебниках истории Столыпина описывают исключительно как вешателя, реакционера и врага революции. В тот момент трудно было себе представить, что в 2012 году по инициативе президента Путина памятник Столыпину будет поставлен напротив здания правительства России.

Шереметьево-3

В апреле 1987 года секретарь ЦК по идеологии Александр Яковлев вызывает к себе руководителя советского телевидения Леонида Кравченко, главного редактора «Правды» Виктора Афанасьева и зампреда КГБ Филиппа Бобкова. Он рассказывает, что во время встречи в Рейкьявике генсек пообещал Рональду Рейгану прекратить глушить в СССР западные радиостанции. Это значит, что нужно выработать новые принципы работы с аудиторией — надо создать достойного конкурента иностранным СМИ. «Как уберечь нашу молодежь от тлетворного влияния западной радиопропаганды?» — такой вопрос якобы задает Яковлев и предлагает создать новую молодежную еженедельную программу, которая должна стать конкурентом «вражеских голосов».

Примерно месяц спустя, 28 мая 1987 года, после обеда 24-летний журналист Саша Любимов выходит из офиса покурить. Он работает на советском радио, которое вещает на зарубежные страны, в датской редакции. Вместе с ним у окна на лестничной площадке курит его приятель из шведской редакции Олег Вакуловский.

Их курилка находится на восьмом этаже здания Гостелерадио в самом центре Москвы. Из окна хорошо видны собор Василия Блаженного и башни Кремля. Любимов задумчиво смотрит в окно и вдруг видит, как к Кремлю подлетает небольшой самолет. Ничего странного он не видит: в эти дни в Москве проходит какой-то очередной всемирный съезд борцов за мир. Участники — леваки и хиппи из Европы и Америки — живут по соседству с Кремлем, в гостинице «Россия». Любимов уверен, что самолетик — это какое-то развлечение для них.

Ему уже хочется домой, но до конца рабочего дня еще пара часов, и он знает, что если напишет заметку — получит гонорар. Ставки в Иновещании такие: новость — три рубля, комментарий — семь. Если выдать новость с коротким интервью, то можно быстро получить пятерку. Саша и Олег быстро понимают, что это шанс. Один из них должен остаться на рабочем месте, а второй — сбегать и узнать, что за самолет приземлился на Красной площади.

Через полтора часа они оба выпускают новость о том, что пилот-любитель из ФРГ прилетел в Москву, чтобы поддержать перестройку, получают по пять рублей и довольные идут выпивать. На следующий день их вызывает самое высокое начальство.

Оказывается, что 18-летний пилот из Германии Матиас Руст вовсе не участник съезда, а юный авантюрист, который на свой страх и риск решил прилететь в Москву. Его побуждения действительно самые благие: он расстроился из-за новостей о неудаче переговоров между Горбачёвым и Рейганом в Рейкьявике и решил, что сам должен помочь навести мосты между Востоком и Западом.

Он арендовал в своем аэроклубе маленький самолет Cessna, специально переоборудовал его, установив дополнительные топливные баки. Сначала он полетел в Рейкьявик — на место проведения российско-американского саммита. «Я почувствовал, что вошел в контакт с духом места. Меня заполнили эмоции и разочарование от провала саммита, оттого, что я не смог здесь оказаться прошлой осенью. Это мотивировало меня продолжить», — будет рассказывать он позже.

Через несколько дней, долетев до Хельсинки, он сообщил диспетчеру, что дальше следует в Стокгольм, а сам, выключив радиостанцию, снизил высоту и отправился в сторону границы с СССР. По дороге его, конечно, могли сбить. Более того, должны были. Однако сначала его самолет ошибочно приняли за советский Як-12. Потом он беспрепятственно миновал систему ПВО, развернутую вокруг Москвы, потому что в тот день она была отключена на плановые ремонтные работы. Наконец, никто не решался сбивать самолет без команды — все помнили про трагедию с корейским боингом, после которой атаковать невоенные объекты было строго запрещено. В итоге тинейджер в одиночку добрался до Москвы, сделал пару кругов над Красной площадью и приземлился рядом с собором Василия Блаженного.

Когда он вышел из самолета, к нему побежали люди, чтобы попросить автограф. Потом подошел журналист, который взял интервью. Когда журналист уйдет, Матиаса Руста арестуют — примерно через час после посадки. В тот же день информацию об этом передает советское иновещание: на шведском и датском языке. Так Советский Союз сам, первым — и совершенно случайно — признает на весь мир, что странный авиалюбитель из ФРГ сумел беспрепятственно добраться до Кремля.

Утром следующего дня Саша Любимов и Олег Вакуловский сидят и, краснея, оправдываются перед начальством. Они решают ничего не выдумывать и сказать все как есть: курили, хотели заработать пятерку, чтобы выпить после работы…

Позже Любимов будет вспоминать: «Глава Гостелерадио смотрел с такой тоской на нас, и глаза его выражали: при Сталине таких сажали, диссидентов, которые вышли на митинг в 1968 году, отправили в психушку, Солженицына выслали… А погубят нас именно вот такие мудаки — проблема не в умных, а в дураках, которые, блядь, хотели заработать три рубля».

Михаил Горбачёв в тот день, когда Матиас Руст приземляется рядом с Кремлем, находится в Восточном Берлине. Вместе со всем советским высшим командованием он участвует в саммите стран Варшавского договора, организации — антипода НАТО. Узнав новости из Москвы, он говорит министру обороны СССР: «На вашем месте я бы немедленно подал в отставку».

Cessna на Красной площади становится для Горбачёва поводом, чтобы уволить практически все руководство Министерства обороны. Пожилые генералы и маршалы, как правило, очень негативно относятся к идее разоружения и к переговорам с американцами. Поэтому за прокол Горбачёв увольняет не только министра и командующего ПВО, но и около трехсот генералов и офицеров.

«Пусть все — и у нас, и на Западе —

Самый доверенный человек Горбачёва в Министерстве обороны — это начальник Генштаба маршал Ахромеев, участник всех переговоров с американцами. По логике именно он должен занять место министра. Но как раз за несколько дней до этих событий они крупно ссорятся с генсеком.

В апреле, во время переговоров с госсекретарем США Джорджем Шульцем, Горбачёв идет на беспрецедентные уступки, потому что хочет добиться подписания соглашения с США. Например, он предлагает ликвидировать советские ракеты малой дальности СС-23, хотя Ахромеев убеждал его не делать это. Узнав о таком предложении только постфактум, Ахромеев бежит к генсеку, просит одуматься и отозвать предложение Шульцу, ведь СС-23 — это совсем новая, современная разработка. Горбачёв приходит в ярость и кричит на пожилого маршала: «Ты что, предлагаешь сказать, что я, генеральный секретарь, некомпетентен в военных вопросах? Что после корректировки со стороны советских генералов я теперь меняю свою позицию и отзываю данное уже мною слово?»

Этот скандал приводит к тому, что новым министром Горбачёв назначает не опытного Ахромеева, а самого молодого из руководителей военного ведомства — 62-летнего Дмитрия Язова.

В сентябре 1987 года Руста приговорят к четырем годам тюрьмы. А через год амнистируют и отправят домой. Его полет станет предметом бесконечного количества шуток и анекдотов. Красную площадь станут называть Шереметьево-3 — будто это еще один, очередной московский аэропорт.

Сашу Любимова и Олега Вакуловского никак не наказывают. Даже наоборот. Как раз в это время на Гостелерадио обсуждают идею нового шоу для молодежи — того самого, которое предложил создать Яковлев. Руководитель молодежной редакции Эдуард Сагалаев замечает в коридоре двух молодых людей, которые идут совершенно счастливые, оттого что избежали увольнения и даже выговора. «Вот этих давайте возьмем», — показывает он на них пальцем.

Через несколько месяцев Любимов и еще два сотрудника Иновещания — Влад Листьев и Дмитрий Захаров — станут первыми ведущими легендарной программы «Взгляд»: трое молодых людей в прямом эфире просто будут обсуждать новости и показывать сюжеты, это будет выглядеть сенсационно, как настоящий живой разговор, а не заранее написанный и утвержденный цензорами сценарий. А еще иногда гостями студии будут рок-музыканты — вообще что-то невероятное. Программа будет выходить по пятницам и сразу вызовет много споров. Егор Лигачёв будет настаивать на том, что рок-музыки в эфире быть не должно — ее надо заменить народной или классической. Но его переубедят: молодежь классической музыкой не заманишь.

«Память» против Яковлева

4 июня 1987 года член политбюро Яковлев заходит в кабинет помощника Горбачёва Анатолия Черняева и показывает ему листовку общества «Память» с заголовком «Остановить Яковлева!».

Текст длинный, суть его в следующем: 1987 год может оказаться таким же роковым, как и 1941-й, потому что «буржуазные СМИ заранее победоносно трубят, что Яковлев наконец-то оттеснит Лигачёва и станет вторым человеком в государстве». Дальше автор листовки (то есть лидер «Памяти» Васильев) размышляет: «Это будет означать односторонний характер демократизации, превращение ее в игру в одни ворота. Это будет означать полную свободу действий для космополитов и затыкание ртов патриотам. Это будет означать, что грязный поток музыкальной наркомании, порнографии и садизма, захлестывающий нас, резко усилится!»

Дальше Васильев обвиняет Яковлева в том, что он стремится восстановить дипломатические отношения с Израилем и реабилитировать «масона Троцкого». И если раньше главной задачей всех патриотов было остановить разворот сибирских рек, то теперь важнее всего остановить Яковлева.

Яковлев очень расстроен. По словам Черняева, он «чуть ли не со слезами говорит, как ему тяжело». Он уверен, что «Память» создана КГБ и «эта мразь имеет прямую поддержку у Лигачёва».

Черняев советует Яковлеву наплевать на это, не обращать внимания и не показывать листовку Горбачёву. Но оказывается, Яковлев сделал это первым делом. «Думаешь, это против тебя? Нет. Это против меня» — так отреагировал генсек.

«Я русский мужик, ярославский крестьянин, но мне биологически отвратителен… меня тошнит от антисемитизма, от всякого национализма, — говорит Яковлев Черняеву. — Это если не говорить о государственном интересе, возбудить сейчас русский шовинизм — это значит вызвать такую волну с окраин, такой национализм, что вся наша «империя» затрещит».

Раскол между двумя идеологами в политбюро тем временем углубляется и становится все очевиднее. Он проявляется в мелочах: Яковлев всегда выступает за то, чтобы разрешать, а Лигачёв — чтобы запрещать. Арбитром приходится выступать Горбачёву. Характерная битва разворачивается, к примеру, вокруг книги Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», один из героев которой — Сталин, и он изображен хладнокровным и расчетливым убийцей. Лигачёв резко против того, чтобы публиковать такую книгу, но Горбачёв в итоге дает добро.

Вскоре после появления листовки Горбачёв предлагает членам политбюро обсудить, как бороться с русскими националистами, просит подготовить предложения и поручает это сразу троим: Лигачёву, Яковлеву и главе КГБ Чебрикову. Такой вот аппаратный юмор.

На очередном заседании политбюро Горбачёв решает обсудить «Память», а заодно и характеристики, которые западная пресса дает советскому руководству: «Горбачёв — вестернизатор вроде Петра I; Лигачёв — русификатор; Яковлев — масон, космополитов вокруг себя объединяет; Рыжков — тот вообще технократ, и плевать ему на идеологию». Все члены политбюро хохочут, но, как отмечает Черняев, «на ус наматывают».

Горбачёв обсуждением доволен. Ему кажется, что таким образом он воспитывает политбюро: «Даже такие экспромты приходится пускать. Ох, как трудно идет! То ли еще будет!» — говорит он помощнику.

Генсек, конечно, не отдает себе отчета, что никого из взрослых партийных аппаратчиков он перевоспитать не в состоянии. Просто в первые годы перестройки они ведут себя так, как их учили, — ни в чем не перечат начальству. Но их убеждения остаются прежними. Да и сам Горбачёв не делает окончательного выбора. Яковлев открыто конфликтует с Лигачёвым — прямо говорит, что «им не по пути», — и не скрывает своего мнения от начальника. «Да, согласен, вежливых выражений у Лигачёва не хватает. Но он честно беспокоится о деле, о перестройке», — в ответ рассуждает генсек. Лигачёв тоже жалуется, мол, Яковлев занимается «очернительством советской истории».

Яковлев и Лигачёв — полные противоположности, хотя у них много общего. Например, у обоих очень сильный провинциальный акцент: северорусский у Яковлева (он очень отчетливо выговаривает букву О во всех словах) и сибирский у Лигачёва. Но если Яковлев — либерал и западник, то Лигачёв — яростный коммунист, «красный Савонарола». Он настаивает, что в истории Советского Союза есть много великих и незаслуженно забытых страниц. Даже слово «застой» он считает «ложью и клеветой». По его мнению, это годы, когда «выковывались подлинные коммунисты, люди крепкого характера и высокой нравственной чистоты».

Между тем, со своей стороны моральное давление на Горбачева оказывает не только Яковлев, но и американский президент. В июне 1987 года Рональд Рейган приезжает с официальным визитом в Западный Берлин и произносит речь на фоне Бранденбургских ворот. Самая запоминающаяся фраза из нее: «Господин Горбачев, откройте

Поначалу советская пропаганда обращает на речь Рейгана куда больше внимания, чем американские СМИ. «Неприкрытая провокация поджигателя войны» — так характеризует эти слова агентство ТАСС.

Первая «первая леди»

Если человеческие отношения между Рональдом Рейганом и Михаилом Горбачёвым постепенно налаживаются, то Нэнси Рейган по-прежнему не любит Раису Горбачёву: она кажется ей чрезмерно высокомерной и слишком многословной.

Об их первой встрече американская первая леди так напишет в воспоминаниях: «С самого начала она всё говорила и говорила не умолкая, так что я даже словечка вставить не могла. <…> Я встречалась с разными первыми леди, с принцессами и королевами, но ни разу не видела, чтобы кто-то из них так себя вел».

Манеры Раисы часто удивляют и советских чиновников. Например, Александр Яковлев будет вспоминать такой случай: Горбачёв с женой и несколькими ближайшими помощниками летят в Москву из зарубежной поездки. Вдруг Раиса просит подать вина и поднимает бокал со словами: «Давайте выпьем за наше дело, за верность Михаилу Сергеевичу, клянитесь, что вы будете ему преданы!» Это вызывает недоумение у всех присутствующих, Горбачёв хранит молчание, первая леди продолжает настаивать. Яковлев пытается сменить тему разговора: клясться в верности, пусть даже в шутку, ему совсем не хочется.

Помощник Горбачёва по международной политике Анатолий Черняев тоже нередко пишет в дневнике о чрезмерной заносчивости первой леди: например, она может отчитать его за то, что ее личная программа визита составлена недостаточно тщательно. И это притом что у Черняева очень много другой — политической — работы, и он, конечно, не отвечает за досуг Раисы. А еще он недоумевает, зачем Горбачёв построил две роскошные резиденции на море: в Крыму и Абхазии. Впрочем, никак, даже в мыслях, упрекнуть босса он не в состоянии, поэтому винит во всем мещанство первой леди.

Предубеждения американской первой леди или упреки кремлевских чиновников — это ничто по сравнению с тем, как относятся к Раисе советские граждане. Здесь все намного драматичнее: она не нравится никому.

Основная причина, конечно, в том, что они никогда раньше такого не видели. Они не знают, что означает «первая леди». Жёны Брежнева и других лидеров обычно не появлялись на публике, поэтому Раиса Горбачёва — первооткрывательница.

Каково место женщин в Советском Союзе? С одной стороны, у них во всем равные права с мужчинами, и женщины могут делать самую тяжелую работу: укладывать асфальт и разгружать вагоны. Однако на руководящих постах женщин практически не бывает. К 1987 году только одна женщина за всю советскую историю была членом политбюро — Екатерина Фурцева, и то народная молва приписывала ей романтические отношения с Никитой Хрущёвым. О феминизме в Советском Союзе никто не слышал, даже крайне интеллигентные люди не принимают его всерьез. Самый прозападный поэт Андрей Вознесенский почитает за особую доблесть на глазах у министра культуры Фурцевой во время посещения Театра на Таганке написать на стене стихотворение: «Все богини — как поганки перед бабами с Таганки» — и потом еще с вызовом смотрит, как она отреагирует (а она просто разворачивается и уходит, не обращая внимания на бестактность поэта).

Женщины, которые не стесняются высказывать собственное мнение публично, зачастую имеют в СССР скверную репутацию, как, например, Елена Боннэр, «зверюга в юбке», по определению одного из членов политбюро. Любящий свою жену Андрей Сахаров, по общему мнению, подкаблучник, раз позволяет ей так себя вести.

Похожая судьба и у Раисы Горбачёвой — правда, она довольно мало выступает публично. Но всем хватает и того, как она выглядит: слишком модно, слишком независимо, «не по-нашему». Про Раису Горбачёву придумывают крайне оскорбительные анекдоты.

Иногда она сама дает повод. В сентябре 1987 года Горбачёв приезжает в Мурманск — депрессивный портовый город на севере России. Раиса сопровождает его. Визит длится три дня, и его, естественно, освещают по советскому телевидению. В Мурманске уже холодно, и в первые два дня первая леди появляется на публике в сером пальто и меховой шапке. Но в третий день немного холодает, и она выходит в другом пальто и черной меховой шапочке. Советские телезрительницы возмущены. У нее что, два пальто? «Может быть, это нормально для Парижа, но не для Мурманска, где люди едят мясо раз в месяц», — будут возмущаться они.

Муж будет старательно ограждать ее от подобной информации. При этом, по словам пресс-секретаря Андрея Грачёва, она всегда следит за тем, что пишет о ней мировая пресса, и всегда «болезненно переживает, наталкиваясь на непонимание, легковесные или примитивные суждения, а нередко — на сплетни и клевету». При этом она продолжит вести себя как первая ученица в классе: тщательно готовиться к любому визиту мужа, не стесняться общаться с журналистами, проявлять инициативу в любом разговоре.

Горбачёв непримиримо относится даже к намекам на критику в адрес жены. Главный редактор «Огонька» Виталий Коротич будет вспоминать: однажды он выступает перед студентами МГУ, отвечает на их вопросы. Один из них: «Что вы думаете о Раисе Максимовне?» Коротич уходит от ответа: мол, не место и не время в таком зале обсуждать эту тему. «Вот буду я у Михаила Сергеевича брать большое интервью — поговорим с ним и об этом…».

На следующий день ему звонит один из помощников генсека и, тяжело вздыхая, говорит: «Ну зачем тебе было объявлять, что хочешь побеседовать с Горбачёвым о поведении его супруги? Михаил Сергеевич рассердился и обиделся. Не надо было…»

«Моя фамилия Каплан»

24 августа 1987 года самая известная певица в СССР Алла Пугачёва приезжает в Ленинград. Ей предстоит совместный концерт с немецким рок-музыкантом Удо Линденбергом — они ездят с туром «Рок за безъядерный мир к 2000 году».

Пугачёва, наверное, единственная советская эстрадная певица, которую регулярно приглашают за рубеж. Она вовсе не андеграундная исполнительница, однако она все время бросает вызов каким-то общественным нормам. У нее множество как поклонников, так и недоброжелателей. Очевидно, она раздражает и партийное начальство, и КГБ.

24 августа она сталкивается как раз с одним из таких недоброжелателей. На ресепшене гостиницы «Прибалтийская» ей сообщают, что ее любимый люкс, в котором она всегда останавливается, занят. Пугачёва настаивает и раздраженно заявляет, что «проститутки в гостинице чувствуют себя вольготнее, чем артисты». Ее менеджер уверяет, что заранее бронировал этот номер. Все бесполезно.

Главный администратор гостиницы называет требования Пугачёвой «капризом певички» и грозится «найти на нее управу». Певица тоже срывается. В итоге Пугачёва заселяется в другой номер, а вечером к ней приходит сотрудник милиции с просьбой дать показания об инциденте.

Нет сомнений, что гостиница, в которой регулярно живут иностранцы, находится под плотным контролем КГБ. Очевидно, что спецслужбы крышуют и работающих в гостинице «валютных проституток». Сотрудница гостиницы, которая пошла на конфликт с Пугачёвой, тоже, очевидно, имеет погоны, иначе

Уже 26 августа газета «Ленинградская правда» публикует письмо читательницы под заголовком «Столкнулись со звездой». Автор — та самая администратор гостиницы, которая не поселила Пугачёву в ее любимый номер, — подробно рассказывает, как грубо вела себя Пугачёва.

Это только начало. Следом статьи о произошедшем печатают все советские газеты. Некоторые СМИ публикуют также письма читателей, которые возмущены поведением певицы, требуют лишить ее всех званий и наград, запретить ей выезд из СССР, а также «оторвать язык» и «залить рот смолой». Об этом не говорится открыто, но очевидная претензия, которая сквозит во всех публикациях: Пугачёва слишком много выступает на Западе, поэтому, видимо, и стала вести себя как испорченные западные поп-звезды.

У Пугачёвой всегда были проблемы с властями. Многие чиновники ее ненавидели. Глава Гостелерадио Лапин, когда впервые увидел ее на сцене, потребовал, чтобы она никогда не появлялась на экране, потому что «трогает микрофон так, как будто сейчас будет делать ему минет».

У Пугачёвой есть один серьезный недостаток, который раздражает власти, — она женщина. При этом совершенно свободная и самостоятельная. В Советском Союзе так не принято.

Конечно, в Советском Союзе много популярных певиц, они поют о родине, о любви и счастье, о природе — обо всем, о чем только можно петь. Но только Пугачёва поет о проблемах: об одиночестве, о борьбе, о независимости. Она поет о том, что болит, причем не только у нее, а у всех. Она голос всех женщин Советского Союза — и мужчин, кстати, тоже. Потому что они тоже часто ощущают тоску, страдание, раздражение, желание бросить вызов или послать всех к чертям — и никто в 80-е в Советском Союзе не говорит об этом настолько громко. Кроме Аллы Пугачёвой.

Еще в ее песнях все время видят политический подтекст. В застойные 70-е она пела «Все могут короли», и публика видела в этом политическую сатиру. «Эй вы там, наверху», — поет она в 1987 году, якобы обращаясь к соседям сверху, которые мешают ей спать. Но все советские граждане считают, что это обращение к бессмысленным руководителям государства.

Хотя у истоков скандала в «Прибалтийской» стоит КГБ, вряд ли это организованная акция. Просто все СМИ знают, что в стране гласность, но никто не рискует писать про чиновников. Разоблачать поп-звезд намного безопаснее, особенно тех, у которых и так нелады с КГБ. К тому же в СССР никогда не было желтой прессы — это буквально ее первые шаги. Журналисты обнаруживают, как сильно публика хочет читать про скандалы из жизни звезд.

В начале сентября секретарь ЦК по идеологии Александр Яковлев обращает внимание на вал публикаций про Пугачёву и решает заступиться за нее. «Мне все равно — ругалась она там или, может, дралась — но так травить нельзя», — будет он вспоминать позже. По надежной советской традиции он дает поручение написать несколько статей в защиту Пугачёвой.

Первые несколько недель после начала скандала Пугачёва просто сидит безвылазно в московской квартире. Она уверена, что ее карьера закончена, — в терминологии XXI века, ее отменили. В сентябре она уезжает на гастроли в ФРГ и Швейцарию — и, по ее словам, подумывает о том, чтобы не возвращаться в СССР. Но потом все же приезжает обратно. Отправляется в новый гастрольный тур — и даже снимает клип, посвященный недавнему скандалу, в котором рвет газеты.

Публикации тем временем становятся все разнообразнее. Всякий раз они преподносятся в виде писем читателей и ответов на них — так журналисты снимают с себя ответственность: мол, публика интересуется, мы обязаны ответить. В очередной раз в московской газете, к примеру, пишут что Пугачёва на самом деле еврейка и ее настоящие имя, отчество и фамилия — Алла Боруховна Певзнер. В стране, где растет антисемитизм и набирает популярность общество «Память», это очень характерная публикация.

Сама Пугачёва позже будет рассказывать, что она немедленно реагирует: звонит в газету и просит позвать к телефону автора заметки. «Вы ошиблись. Моя фамилия не Певзнер, а Каплан. И в следующий раз я не промахнусь». Это очень рискованная для Советского Союза шутка. Певзнер и Каплан — это стереотипные для советского общества фамилии, но Фанни Каплан — это исторический персонаж, известный каждому в СССР. Это женщина, которая в 1918 году совершила покушение на Ленина, но лишь ранила его. Популярная певица Алла Пугачёва, которая троллит советского журналиста, сравнивая себя с несостоявшейся убийцей Ленина и обещая «не промахнуться», очевидно, ощущает себя врагом всего Советского государства, не меньше.

«Игла»

Витя Цой и Наташа Разлогова продолжают свой телефонный роман до лета 1987 года, а потом она уезжает из Москвы на дачу в Латвию, где нет телефона. В этот момент певец решает, что не может больше без нее жить.

«Он пришел ко мне и сказал: «Ты знаешь, я влюбился…» — будет вспоминать Марьяна Цой. — Слава богу, ему хватило мужества не скрывать от меня свою связь с Наташей и сразу во всем признаться. Я-то знаю, что такое любовь, мне ничего доказывать не надо было. Теперь я понимаю, почему это произошло. Он познакомился со мной, можно сказать, совсем юным. Я стала его первой любовью, но он еще не знал, что такое настоящая страсть. К тому же Наташа — полная моя противоположность. Она тихая женщина, всегда говорила разумные вещи и делала правильные выводы. Возможно, с ней ему было в чем-то проще. «Ладно, говорю, тогда собирай чемодан». Словом, разошлись мы тихо…»

Цой уходит от Марьяны и каким-то чудом разыскивает Наташину дачу на берегу Балтийского моря. После этого он начинает жить на два города: с одной стороны, он продолжает работать кочегаром в Ленинграде, но пытается приезжать к Наташе в Москву — так часто, как может.

Наконец, летом 1987 года в жизни Цоя происходит еще одно знаковое событие — его давний знакомый режиссер Рашид Нугманов, бывший студент Соловьёва, приглашает его на главную роль в своем новом фильме.

Нугманов родом из Казахстана. Официально в Советском Союзе, конечно, нет никакого расизма, однако, несмотря на популярность музыки Цоя, трудно себе представить, чтобы его позвал на главную роль какой-либо режиссер из Москвы или Ленинграда — из-за его азиатской внешности. Но Казахстан — это совсем другое дело, там кореец Цой не выглядит чужаком.

Фильм называется «Игла». Он начинается с песни «Кино» — «Звезда по имени Солнце». Главный герой в исполнении Цоя борется против наркомафии и пытается спасти свою девушку от наркозависимости. Он увозит ее на берег пересыхающего Аральского моря, которое когда-то было полноводным, но из-за варварской мелиорации в СССР превратилось в безжизненную пустыню. Герои, бредущие по пустыне, которая совсем недавно была морем, — сильная метафора происходящего в СССР. В последней сцене фильма в заснеженной Алма-Ате бандит ударяет Цоя ножом в живот. Герой пытается идти по занесенной снегом тропинке, оставляя за собой кровавый след. А за кадром играет песня «Группа крови».

Этот фильм Вите очень нравится: «У нас в кино нет настоящих героев. Нет супермена, героя, который, как бог, может все — летать по улицам, всех побеждать, Молодым людям нужен герой. Может быть, и я на роль героя не гожусь, но, пока никого другого нет, я хочу начать. Я хочу, чтобы у молодежи были свои герои. Они

Мама Вити не одобряет перемен в его жизни: расставание с Марьяной и роман в Москве. Он просит отправить ему в Алма-Ату из Ленинграда пальто — и мать вкладывает в карман записку. Прочитав ее, Цой на целый год перестанет общаться с матерью.

Музыкальный ринг

— Привет, Джоанна, это Кенни. Как у тебя дела? Мне очень жаль, что такая неприятность у тебя с визой, — начинает разговор продюсер, которого Стингрей нашла для работы над англоязычным альбомом Гребенщикова.

— Спасибо. Да, ситуация непростая, но пытаемся ее решить.

— Знаешь, у нас была прекрасная встреча в Москве. Понимаешь, твоя визовая проблема может тут нам всем помешать. Мне ужасно неудобно тебе это говорить, но ради Бориса будет, наверное, лучше, если ты выйдешь из проекта.

Джоанна не сопротивляется. Она продолжает писать политикам и пытается найти способ вернуться в СССР.

Летом 1987 года знакомые рассказывают ей, что появился новый способ попасть в Советский Союз. Туристы, приезжающие в Ленинград на круизном лайнере из Финляндии, могут находиться в СССР семь часов без визы. Семь часов — это лучше, чем ничего, решает она. В августе 1987 года Джоанна Филдс меняет фамилию в паспорте — теперь она официально Стингрей — и берет билет на теплоход из Хельсинки в Ленинград. Вместе с ней едут журналисты NBC, продолжающие следить за ее личной драмой.

Риск оказывается оправданным. Ее пропускают через границу, и она успевает встретиться с Юрой. Они даже подают новое заявление в ЗАГС. Им назначают новую дату — на этот раз в ноябре.

История вокруг сорванной свадьбы оказывается такой громкой, что на очередных переговорах госсекретарь США Джордж Шульц спрашивает о ней Эдуарда Шеварднадзе. И следом Джоанна получает советскую визу. Ее разлука с женихом окончена.

Она снова в Лос-Анджелесе, готовится к свадьбе. Вдруг ей звонит Дэвид Боуи, кумир ее ленинградских друзей, особенно Гребенщикова. Он хочет экранизировать ее историю. Более того, певец планирует в этом фильме сам сыграть роль Бориса. «Вот оно, — думает она. — Теперь можно и умереть».

За всю историю ее жизни Боуи предлагает Джоанне 35 тысяч долларов. Она знает, что это очень мало. Но с другой стороны — это мечта. При этом она должна отдать авторские права на историю своей жизни. Она долго колеблется. И потом едет в Ленинград, где ее ждут друзья и будущий муж. Она так никогда и не ответит на предложение Дэвида Боуи. И не прославится в США.

Но ее это не волнует, потому что она наконец становится звездой в СССР. В октябре ее приглашают на советское телевидение, она участвует в программе «Музыкальный ринг» и поет свои песни на английском. На самом деле, конечно, не поет, а только открывает рот под фонограмму — таковы традиции телесъемок в СССР. На синтезаторе ей аккомпанирует Сергей Курёхин, а на гитаре — ее жених Юрий Каспарян. Игру они тоже только имитируют.

Аудитория задает вопросы. Одному из зрителей кажется, что в рок-музыке мало «русской природы и самобытности». В разговор вмешивается Курёхин: «Как вы хотя бы приблизительно представляете себе национальную самобытность советского рока? Когда я пишу, я не думаю о том, какая это музыка — национальная или не национальная. <…> Я считаю себя русским человеком, и поэтому моя музыка национальная. Я занимаюсь музыкой 28 лет и слушаю музыку разную: русскую, американскую, «Битлз». Я живу в огромном музыкальном универсуме, но я русский человек. Я могу, конечно, играть рок в лаптях, но это будет безумие».

Спустя две недели Джоанна и Юра идут в ЗАГС. Они все же женятся. Накануне свадьбы ленинградские рокеры устраивают в честь праздника концерт. На нем она впервые слышит хит «Кино» «Группа крови» — и уверена, что эта песня — протест против войны в Афганистане. Публика без ума от Цоя.

Через много лет, просматривая видеозапись того концерта, Джоанна напишет, что она увидела своеобразную смену караула: «Борис всегда будет оставаться крестным отцом русского рок-н-ролла, и место его в истории увековечено в граните. Но в тот вечер Виктор стал самым обожаемым и самым знаменитым рок-музыкантом в СССР».

Советские власти хотят, чтобы дружба между русскими и американцами была подконтрольной. В конце августа 1987 года власти организуют турпоездку для группы советских знаменитостей. Руководитель группы — женщина-космонавт Валентина Терешкова, она все время занимает в СССР всевозможные церемониальные должности. Кроме нее, едут советники Горбачёва востоковед Евгений Примаков и физик Роальд Сагдеев, актеры Иннокентий Смоктуновский и Михаил Ульянов.

У гостей много встреч, однажды их зовут на барбекю. Начинаются танцы, и глава советского Института космических исследований Сагдеев приглашает Сюзан Эйзенхауэр, внучку 34-го президента США. Ему 54 года, ей 35 — и у него очень серьезный вопрос. Дело в том, что руководители советского ВПК любят цитировать ее деда, который в своей прощальной речи сказал, что «США создали мощный военно-промышленный комплекс, потому что импровизировать с национальной обороной нельзя». Эту фразу как доказательство американского милитаризма все время использовали противники Сагдеева, который возглавляет единственный космический институт невоенного профиля, начиная с «царя ВПК» маршала Устинова. Что же имел в виду президент Эйзенхауэр, допытывается советский академик.

Внучка президента уже давно работает в публичной дипломатии, она дважды бывала в СССР. Она объясняет, что мысль Эйзенхауэра была как раз противоположной: он предупреждал, что нельзя раздувать расходы на производство оружия, иначе это больно ударит по экономике. Кроме того, он сказал, что в компаниях, производящих оружие, в США заняты 3,5 миллиона человек. В СССР этот показатель, возможно, в десять раз больше.

Потом они долго разговаривают: о холодной войне, об истории, о космосе. На следующий день в The New York Times выходит заметка, в которой упомянуто, что главный противник программы «звездные войны» танцевал с внучкой американского президента. Но никто не может представить себе, что между Роальдом и Сюзан скоро начнется роман.

Февраля не будет

В первые дни в Москве Сахаров и Боннэр добиваются, чтобы им восстановили городской телефон. Это очень непросто. «Но когда телефон ставят, тоже становится плохо, — будет рассказывать Боннэр, — потому что он все время мешает жить. И так и так худо».

По словам Боннэр, «начинается калейдоскоп людей»: круглосуточные звонки и гости. Сахаров постоянно что-то пишет, кому-то помогает, куда-то торопится. Работа на износ: «Лучше бы нас не освобождали», — скажет потом она.

В первую очередь Сахаров начинает бороться за освобождение политзаключенных. Боннэр идет в Генпрокуратуру, там ей объясняют, что большинство зэков могут получить волю, но они должны пойти навстречу и написать заявление о помиловании. Сахаров и Боннэр считают, что это формальность, потому что писать можно в свободной форме, даже избегая слова «помилование». Но многие ветераны диссидентского движения полагают, что это предательство. «Сказав спасибо Горбачёву, вы как взятку взяли», — говорит одна из диссиденток Сахарову. Многие

Власти приглашают Сахарова принять участие в форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества», который объединяет ученых из СССР и США, обсуждающих проблемы разоружения. Сопредседатель с советской стороны — замдиректора Курчатовского института академик Евгений Велихов. Сахаров считает, что это шанс общаться с мировыми учеными, высказывать свое мнение по вопросам ядерной энергетики. Но часть диссидентов полагает, что Сахаров предал правозащитное движение, согласившись на участие в форуме, который проходит под эгидой советского правительства.

14 февраля 1987 года форум «За безъядерный мир, за выживание человечества» открывается в Москве. Для Горбачёва это возможность улучшить имидж Советского Союза, показать, что СССР вовсе не империя зла. На форум приглашены многие западные знаменитости: вдова Джона Леннона Йоко Оно и вдова Владимира Высоцкого Марина Влади, а также писатели Грэм Грин и Гор Видал, профессора Гарварда и Принстона, но без советской звезды, Андрея Сахарова, набор был бы неполным.

Сахаров трижды выступает на форуме, призывает к либерализации, демократизации и большей открытости советского общества. В последний день — прием в Кремле. Сахарову сообщают, что приглашение на него одного — взять жену нельзя. Он все равно идет — с письмом, которое планирует вручить Горбачёву. В письме — список политзаключенных, которых он требует освободить. Но на приеме Горбачёв находится в ВИП-зоне, и к его столу Сахарова не подпускают. Боннэр потом будет очень злиться на мужа: «При мне такое бы не прошло, я бы накричала, а Андрей смолчал».

На приеме к Сахарову подходит легендарный американский миллионер Арманд Хаммер и приглашает к себе в гости, в только что построенный им в Москве Центр международной торговли на Красной Пресне. Сахаров просит его передать Горбачёву список политзаключенных, американец отказывается. И тогда Сахаров уходит домой.

Но на встречу к Хаммеру он позже все же идет — опять без жены. После возвращения Елена Боннэр устраивает мужу скандал: «Он чуть не плакал, и по сей день считаю, что была права», — будет вспоминает она.

Еще Сахаров с женой идут в кино смотреть «Покаяние». Ей фильм не нравится: он «круто замешан на идее мщения, а мне чужда эта идея». Сахаров, наоборот, под огромным впечатлением.

Даже вернувшись в Москву и участвуя в горбачёвском форуме, Сахаров все еще остается в черном списке для всех советских СМИ. Весной 1987-го журналист «Огонька» Юрий Рост приходит к главному редактору Виталию Коротичу и предлагает напечатать свою колонку про Сахарова. Коротич просит коллегу выйти и звонит Яковлеву. Рост подслушивает фрагмент разговора: «Да, может быть, действительно рановато. Да, согласен с вами, согласен», — говорит Коротич члену политбюро.

Через много лет Рост спросит у Яковлева, почему тот не пропустил публикацию о Сахарове. Тот ответит анекдотом: Рабинович спрашивает у раввина, можно ли честному еврею завести любовницу. «Ни в коем случае», — отвечает раввин. «А вот Шнеерсон завел». — «Так он же не спрашивал».

Случайный выход Сахарова из черного списка происходит в июне 1987-го. Он попадает в театр на спектакль по еще недавно запрещенной в СССР повести Михаила Булгакова «Собачье сердце». После этого его просят коротко написать о своих впечатлениях — и неожиданно текст публикуют в журнале «Театр». Так Сахаров возвращается в легальные СМИ в качестве театрального критика.

В 1988 году Сахаров впервые едет за границу — один, без жены. Елена Боннэр не настаивает, предвидя, какие будут препятствия со стороны КГБ. Поездку организовывает фонд «За выживание и развитие человечества» академика Велихова. Сахаров нужен фонду в качестве фандрайзера, под его имя западные доноры охотно дают деньги.

В январе 1988-го Сахарову наконец удается передать Горбачёву лично в руки список еще не освобожденных политзаключенных. В нем есть и Евгений Дятлов, бывший зам главного инженера Чернобыля. Сахаров настаивает, что с такой лучевой болезнью, как у Дятлова, его нельзя держать в тюрьме. Дятлова освободят, но только через два с половиной года

Солженицын из Вермонта внимательно следит за действиями Сахарова. С одной стороны, он очень рад за него, одобряет его политические требования. С другой — удивляется, что американские журналисты начали донимать его вопросами, а не собирается ли он теперь вернуться в Россию. «Не понимают они, что между Сахаровым и Солженицыным — разность эпох. Сахаров нужен этому строю и имеет великие заслуги перед ним, да и не отрицает его в целом. А я режу их под самый ленинский корень, так что или этот строй, или мои книги». При этом он радуется перестройке — ему кажется, что она может предотвратить повторение Февральской революции 1917 года: «Слава Богу, что пошло, кажется, постепенно, эволюционно, я счастлив таким развитием: не через революцию, не через общий развал, не будет второго Февраля, которого я так боялся».

Коммунист Гайдар

В 1987 году 31-летний Егор Гайдар получает невероятное продвижение по службе — его назначают редактором отдела экономики журнала «Коммунист». Это издание ЦК КПСС, а значит, молодой экономист становится частью государственной номенклатуры.

При этом они с друзьями продолжают тайно собираться — как правило, в убогих советских пансионатах в нетуристический сезон — и обсуждать возможности реформирования советской экономики. Часто они живут в неотапливаемых помещениях, а иногда в палатках, спят в одежде, а все остальное время обсуждают, как заставить советскую экономику работать.

Организатор всех таких слетов — ленинградец Анатолий Чубайс. Он любит жить в палатке и заставляет всех остальных не обращать внимания на неудобства. «Пока он не спал, отвлечься нельзя было ни на что. Как только он просыпался, мы семинарили, сидели на солнышке и обсуждали экономические проблемы. Только когда Чубайс уползал в свою палатку и засыпал, все заползали в самую дальнюю от Чубайса палатку, брали гитару, пели песни, пили чего-нибудь, потому что в присутствии Чубайса этого делать было нельзя. Он железной рукой подавлял всякую волю к человеческой жизни — только работать, работать и работать», — будет вспоминать экономист Ирина Евсеева.

На одном из таких «семинаров» в 1987 году экономист Виталий Найшуль предлагает провести в СССР ваучерную приватизацию. Всем эта идея кажется порочной и ужасной, громче всех ее критикуют Гайдар и Чубайс.

Похожие дебаты об экономике происходят в это время в Китае, но в политбюро компартии. Чиновники обсуждают вопрос о либерализации цен. Премьер-министр Чжао Цзыян выступает за «шоковую терапию», но в итоге политбюро выбирает другой путь — постепенную ценовую реформу.

Впрочем, в СССР китайский опыт малоизвестен и почти никому не интересен: Китай считается неразвитой страной, даже самые осведомленные экономисты смотрят исключительно на страны Восточной Европы и хотят учиться у них. Однако позже Гайдар напишет, что «экономические реформы в Китае — безусловный образец для подражания, но, кажется, ту точку исторического развития, с которой они начаты, мы прошли уже в конце пятидесятых. В начале восьмидесятых так мягко свернуть на этот путь невозможно. Слишком далеко зашел склероз экономики».

Заговор в Сибири

Накануне 70-летия Октябрьской революции Виталий Коротич придумывает отправить журналиста на поезде через весь Советский Союз, по Транссибирской магистрали, чтобы тот написал репортаж о том,

По словам Коротича, текст получился, как и положено, скучный, но в нем цитируются результаты соцопроса жителей Новосибирска, согласно которым 20% против перестройки, 30% — за, а 50% не определились.

Очерк выходит в номере к 7 ноября 1987 года, но в своем докладе к этой же дате Горбачёв заявляет, что все советские люди как один поддерживают перестройку. После этого генсек читает репортаж в «Огоньке» и выходит из себя. Он среди ночи звонит Яковлеву и кричит, что в Сибири зреет заговор.

В Новосибирск немедленно отправляют партийную комиссию, а Яковлев звонит Коротичу и требует уволить автора текста. (Коротич обещает повиноваться, но автор — зять его друга, популярного советского поэта Роберта Рождественского, поэтому главред «Огонька» в следующие несколько лет будет печатать материалы журналиста под псевдонимом.)

Вскоре один из московских знакомых-журналистов спрашивает у Коротича, как часто он ходит к Горбачёву, чтобы посоветоваться. «Никогда», — удивляется главный редактор «Огонька». На что знакомый отвечает, что это большая ошибка: глава государства может обидеться.

Коротич решает воспользоваться советом и звонит генсеку по правительственной связи. И действительно, Горбачёв просит немедленно зайти со словами: «Что-то я от всех про «Огонек» слышу, а ты не показываешься…»

Редактор едет в Кремль, они долго сидят, Горбачёв запросто рассказывает анекдоты. Его любимый такой: длиннющая очередь за водкой, вдруг один человек не выдерживает и уходит со словами «Всё, не могу больше, пойду Горбачёву морду бить». Вскоре возвращается. «Что случилось?» — спрашивают его. «Да ну, там очередь еще больше!» — отвечает он и встает на прежнее место за водкой.

Коротич удивлен: «Кто вам такое рассказывает?» «Есть люди!» — смеется Горбачёв. Он абсолютно уверен в том, что всё знает об истинном положении дел в стране. «Ты не представляешь себе, какой подъем на местах. Я ведь каждый день разговариваю с обкомами, и мне докладывают…»

Тут Коротичу становится грустно: «Окруженный со всех сторон подхалимами, Горбачёв всё больше полагался на них», — будет вспоминать он через много лет.

Яковлев же потом будет говорить, что уже на второй год пребывания у власти Горбачёв «начинает грешить многословием», а «КГБ продолжал кормить его дезинформацией, вводить в заблуждение». По мнению самого либерального члена политбюро, «вдохновляемый подхалимами, он начал говорить о себе в третьем лице: «Горбачёв думает», «Горбачёв сказал», «они хотят навязать Горбачёву» и без конца ссылаться на «мнение народа»».

Московская мафия

Далеко не один Тельман Гдлян считает себя народным мстителем, борцом против зла — такие настроения распространяются и среди его коллег. Под впечатлением от «Спрута» многие советские силовики мечтают вступить в бой с мафией в СССР, причем не только в Узбекистане. Им это несложно, любая предпринимательская деятельность в стране запрещена, поэтому любое обогащение согласно Уголовному кодексу является правонарушением. Однако в законах отсутствует такое понятие, как «организованная преступность». В прокуратуре считают, что раз в стране перестройка, то это шанс для того, чтобы начать борьбу с «советской мафией». И решают обратиться с одному из ярких и авторитетных перестроечных чиновников — главе московской партийной организации Борису Ельцину. Расчет на то, что новый энергичный глава Москвы наверняка захочет разоблачить преступления своего предшественника Гришина и его команды.

Московский следователь Евгений Мысловский пишет Борису Ельцину письмо и просит его помочь на своем уровне в борьбе с «организованной преступностью». Ельцин очень заинтересован и вызывает следователя на разговор. Глава Москвы по образованию инженер-строитель, а не юрист, он такого словосочетания никогда не слышал. Ельцин просит Мысловского подготовить какой-нибудь разъяснительный материал, который прольет свет на то, что такое организованная преступность и откуда она взялась в СССР. Мысловский идет в редакцию главной советской газеты «Правда», чтобы сообщить, что есть задание от большого начальника осветить новую тему. Главный редактор «Правды», в отличие от Ельцина, сериал «Спрут» смотрел, он лишних вопросов не задает. И газета отправляет своего корреспондента в Узбекистан, чтобы написать первый в истории репортаж о мафии в СССР. Но его командировка затягивается, а во власти тем временем происходят важные перемены.

«Смешал божий дар с яичницей»

Московские националисты, или, как их шутливо называют, «памятники», не зря требовали встречи с Ельциным. В 1987 году новый руководитель Москвы — новая политическая звезда. Он один из живых символов перестройки.

Ельцин все пытается делать по-горбачевски, во всем подражает начальнику. Горбачёв ходит общаться с народом — и Ельцин тоже. А еще Ельцин в присутствии журналистов ездит на работу на автобусе, трамвае, метро — так он демонстрирует свою демократичность. Горбачёв постепенно избавляется от брежневских кадров и критикует эпоху застоя — и Ельцин тоже. Правда, он проводит обновление аппарата еще быстрее и решительнее.

Словом, Ельцин во всем пытается быть первым учеником, но везде слишком усердствует, а это раздражает многих его коллег. Про поездки на общественном транспорте члены политбюро говорят, что московский руководитель «зарабатывает дешевую популярность». А еще чиновники из городского правительства все чаще жалуются на стиль работы Ельцина. Рассказывают, будто один из уволенных им чиновников покончил с собой сразу после разговора с боссом.

(Позже Ельцин напишет в воспоминаниях, что это клевета. Тот бывший партийный руководитель свел счеты с жизнью не сразу после разговора с Ельциным, а через полгода после увольнения.)

Особенно недоволен Ельциным его недавний покровитель — второй человек в партии Егор Лигачёв. Именно к нему стекаются жалобы на столичного начальника.

По словам знакомых, Ельцина особенно бесит то, что Лигачёв ведет себя с ним как с подчиненным, а Ельцин быть вторым не привык — только первым: «Пусть начальник участка, но не заместитель начальника управления, пусть начальник управления, но не заместитель управляющего трестом» — так он сам будет описывать свой карьерный путь.

Со временем отношения у Ельцина обостряются и с Горбачёвым. Как он будет потом вспоминать, на одном из заседаний политбюро он критикует доклад генерального секретаря, а тот в ответ срывается и минут сорок эмоционально говорит о личных недостатках Ельцина и о том, что в Москве по его вине все плохо. После этого Горбачёв перестает здороваться с Ельциным, хотя они видятся как минимум раз в неделю, по четвергам, на заседаниях политбюро.

В сентябре Горбачёв уезжает в отпуск, в Абхазию, в его отсутствие заседание политбюро ведет Лигачёв. Он устраивает очередной разнос Ельцину и даже создает комиссию Центрального комитета по проверке состояния дел в Москве. Это фактически объявление войны — и Ельцин идет ва-банк.

12 сентября 1987 года глава Москвы пишет Горбачёву письмо, полное обиды. Он не хочет мириться с выговором от Лигачёва и жалуется на него: тот мешает работать, придирается по мелочам — словом, тормозит перестройку, а еще развязал против него «скоординированную травлю». «Стиль [его работы], особенно сейчас, негоден (не хочу умалить его положительные качества), — пишет московский руководитель. — В целом у Егора Кузьмича, по-моему, нет системы и культуры в работе. Постоянные его ссылки на «томский опыт» уже неудобно слушать».

Но генеральный секретарь не отвечает на письмо. У него много проблем, он не хочет вмешиваться в ссоры между Лигачёвым и Ельциным. По версии Ельцина, вернувшийся из отпуска генсек звонит ему и предлагает отложить разговор: «Давай встретимся позже». По воспоминаниям Горбачёва, он более конкретен: «Подожди, Борис, не горячись, разберемся. Дело идет к 70-летию Октября. Я прошу тебя: не поднимай сейчас вопроса об отставке. После праздников разберемся». (Версия Горбачёва кажется менее убедительной. Возможно, очень занятой генсек и имел это в виду, но вряд ли нашел бы время на такие уговоры.)

На 21 октября намечено торжественное собрание Центрального комитета КПСС — так называемый пленум. В этот раз он должен быть праздничным, посвященным 70-летию революции. В СССР такие даты очень важны.

Ельцину кажется, что раз Горбачёв его игнорирует, то надо поставить вопрос ребром: или он, или Лигачёв. В воспоминаниях позже он напишет, что вопреки обыкновению решил не составлять текст речи полностью, а просто подготовил тезисы: «Я не был на все сто процентов уверен, что выступлю».

Итак, Горбачёв читает свой праздничный доклад, Ельцин сидит и мучается: идти ли на трибуну. Горбачёв заканчивает, обычно никаких обсуждений после этого не бывает. Вот и сейчас председательствующий Лигачёв уже закрывает заседание. Но Горбачёв замечает поднятую руку Ельцина и просит дать ему слово.

Ельцин, по сути, пересказывает свое недавнее письмо генсеку, только более обтекаемо. Он начинает с критики Лигачёва, потом жалуется, что перестройка пробуксовывает: «Сначала был сильнейший энтузиазм <…> затем… стала вера как-то падать у людей, и это нас очень и очень беспокоит». Потом критикует неназванных членов политбюро, которые слишком сильно льстят Горбачёву. И наконец, предлагает отправить его, докладчика, в отставку.

Возможно, он все еще надеется, что Горбачёв встанет на его сторону. Но отвечать Ельцину начинает его главный недруг — Лигачёв. И очень долго — намного дольше, чем говорил Ельцин, — распекает его.

«В заседаниях Секретариата Ельцин фактически не принимает участия, не выступает даже по крупным вопросам. Даже когда дело касается Москвы. Видимо, накапливал «материал», чтобы вывалить его здесь. <…> Он хотел навязать свою негативную линию. Это уже не первая попытка с его стороны — навязать свои оценки с левацких позиций. Он хотел бы нас так столкнуть, чтобы мы нагородили такого же, как Хрущёв. <…> Ты заявляешь, что реально народ ничего не получил. Это безответственно. И нужно это осудить».

Горбачёву выступление Ельцина тоже не нравится. Он в праздничном настроении и раздосадован, что Ельцин испортил такой день: «Борис Николаевич, видно, специально приурочил к пленуму выпад против ЦК, прикрыв его критикой лично Лигачёва».

Он предлагает высказаться всем присутствующим. И начинается.

Члены ЦК, уловив настроение генсека, один за другим критикуют Ельцина.

Тут надо объяснить, чтó такого страшного в поступке Ельцина, — казалось бы, ничего особенно оппозиционного он не сказал. Однако у коммунистов Советского Союза существует незыблемое, закрепленное еще Сталиным правило: партия должна быть едина, меньшинство обязано подчиняться большинству, раскол в рядах — это самое страшное, что можно себе представить. Это значит, что любая критика — даже в узком кругу — немыслима. А Ельцин нарушил святое правило, посягнул на партийное единство.

И хотя коллективные судилища уже не в моде, все участники, достаточно немолодые люди, помнят прежние времена, включая сталинские. И все как один пытаются поучаствовать, разоблачить Ельцина.

«Ваше выступление здесь по сути — выступление слабака. И не беда, если на одного такого в руководстве ЦК станет меньше», — нападает на Ельцина Федор Моргун, глава Полтавской области.

Продолжает предшественник Ельцина на посту свердловского первого секретаря Яков Рябов: «Как уж воспитывали Ельцина, когда он был завотделом в Свердловском обкоме, а толку никакого. Негативные факторы в его характере он не переборол. Амбициозность, недоброжелательность, мания величия».

Премьер Рыжков никогда не любил Ельцина: «Я считаю, что такие заявления, как сделал Ельцин, вбивают клин в политбюро, сеют подозрения, что там нет единства, что там словоблудие и все расползлось».

Глава КГБ Чебриков поддерживает: «Идем к празднику. Вся страна на подъеме. Много всяких забот. И в такой ответственный момент вот такое заявление. <…> Не подумал он и о москвичах. Не полюбил ты Москву, Борис Николаевич. Иначе ты бы никогда не позволил себе так поступить».

И даже либерал Яковлев говорит то, что ждет от него начальство: «Не смело и не принципиально. Ошибочно политически и несостоятельно нравственно. Борис Николаевич исходит из неверной оценки обстановки в стране. И безнравственно, что личные амбиции поставил выше интересов партии. Ельцин перепутал большое дело в стране с мелкими обидами и амбициями. Для политика это недопустимо. Впал в элементарную панику. Он стал глашатаем мелкобуржуазной свободы».

Шеварднадзе резюмирует: «В этих условиях выступление Ельцина — предательство».

Пленум единогласно признаёт заявление Ельцина политической ошибкой. Некоторые, например председатель Совета министров Казахстана Назарбаев, предлагают уволить главу Москвы немедленно. Но Горбачёв не хочет торопиться. Он даже спрашивает Ельцина: «У тебя хватит сил дальше вести дело?» Ельцин в ответ просит отправить его в отставку.

Это конец его карьеры? Ельцин надеется, что нет. Тем более что пока по случаю праздника его не трогают. На следующем заседании политбюро он просит прощения, говорит, что будет работать над своими ошибками.

А Горбачёв действительно зол — до такой степени, что выплескивает эмоции на госсекретаря США Шульца, приехавшего в день злополучного пленума в Москву. Переговоры, на которых должна быть названа дата визита советского лидера в США, сорваны, Горбачёв устраивает Шульцу скандал, засыпает его упреками по мелочам — будто бы американская администрация по-прежнему не доверяет СССР, и отказывается назвать день своей поездки. Даже ближний круг Горбачёва обескуражен тем, что он настолько вышел из себя. И мало кто понимает, что Шульц тут совсем ни при чем.

Потом 7 ноября Ельцин вместе со всеми членами политбюро как ни в чем не бывало стоит на трибуне мавзолея во время парада.

Но дальше наступает загадочное 9 ноября. По версии Ельцина, ему становится плохо. В воспоминаниях он напишет, что его отвезли в больницу с сердечным приступом.

У Горбачёва другая версия. Позже он будет утверждать, что 9 ноября ему доложили: Ельцина обнаружили окровавленным в комнате отдыхе на работе, будто бы он пытался имитировать самоубийство, хотел зарезаться ножницами. И его госпитализировали.

После этого Горбачёв решает все же отправить московского градоначальника в отставку. Сам Ельцин уверяет, что о самоубийстве не думал, хотя и находился в чудовищной депрессии и его мучили адские головные боли: «Готов был лезть на стенку, еле сдерживал себя, чтобы не закричать. Это были адские муки. Часто терпения просто не хватало, и думал, вот-вот сорвусь».

Итак, 11 ноября Ельцин в больнице, ему звонит Горбачёв и просит его приехать на заседание городского комитета партии, на котором его с соблюдением процедуры должны отправить в отставку. Горбачёв, очевидно, знает, что Ельцин нездоров. Но считает, что это политическая болезнь и что Ельцин притворяется.

«Я не могу приехать, я в постели, мне врачи даже вставать не разрешают», — жалуется Ельцин. «Ничего, — бодро отвечает генсек, — врачи помогут».

Именно этот момент Ельцин никогда не простит Горбачёву: «Как бы плохо Горбачёв ни относился ко мне, но поступить так — бесчеловечно, безнравственно. Я от него просто этого не ожидал. Чего он боялся, почему торопился, рассчитывал, что я передумаю? Или считал, что в таком виде со мной как раз лучше всего расправиться? Может быть, добить физически? Понять такую жестокость невозможно».

Дальше Ельцина, накачанного, по его словам, лекарствами, отвозят на заседание Московского городского комитета партии. И на нем по очереди выступают его вчерашние подчиненные. Все от него отрекаются, говорят, какой он ужасный человек и негодный начальник.

По иронии еще недавно, будучи городским руководителем, Ельцин именно таким образом увольнял своих подчиненных: устраивал им многочасовые коллективные разносы. Но сейчас он под препаратами и сидит молча. «Как назвать то, когда человека убивают словами, потому что, действительно, это было похоже на настоящее убийство?..» — так патетически он опишет это собрание в воспоминаниях.

Уволив Ельцина, Горбачёв все-таки его жалеет. Уже в феврале, после того как Ельцина исключают из политбюро, он звонит ему в больницу и предлагает пост министра, отвечающего за строительство. «Но имей в виду, в политику я тебя не пущу!» — такой фразой заканчивает разговор Горбачёв. «Я согласился, поскольку в тот момент мне было абсолютно все равно, — будет вспоминать Ельцин. — Что у меня осталось там, где сердце, оно превратилось в угли, сожжено. Все сожжено вокруг, все сожжено внутри…»

В воспоминаниях Ельцина, которые будут опубликованы через три года, когда его карьера будет на пике, вообще очень много высокопарных слов о его мучениях и болезнях. Впрочем, на этом этапе, в начале 1988 года, важнее не то, что происходит с настоящим Ельциным, а то, что у него появляется мифический двойник. Ельцин — герой фольклора вдруг начинает жить отдельной, собственной жизнью.

Фальшивая речь

Советские газеты очень сухо сообщают об отставке Ельцина, и она немедленно обрастает слухами.

По странному совпадению на следующий день после скандального заседания в эфире популярной молодежной программы «Взгляд» показывают новый клип Аллы Пугачёвой. В песне такие строчки: «Бей-бей-бей своих, чтоб чужие боялись, чтобы не выделялись, чтоб не лезли вперед».

Это первое появление певицы на телевидении после скандала в гостинице «Прибалтийская» — и клип, конечно, является ее ответом на скандал. Но многие зрители воспринимают ее песню в новом контексте. Она выглядит как реакция на увольнение Ельцина.

Как будет вспоминать ведущий «Взгляда» Любимов, на следующий день в телецентр съезжаются начальники всех уровней — выяснять, откуда авторы «Взгляда» заранее узнали о ситуации с увольнением Ельцина и как Пугачёва успела написать об этом песню. В то, что это совпадение, никто не верит.

Политический скандал продолжает жить своей жизнью. Группа активных студентов даже организует скоординированную акцию: некоторые встают с пикетами у станций метро, другие идут в общественную приемную московского горкома партии с требованием опубликовать речь Ельцина на праздничном пленуме ЦК в октябре. «Честно говоря, мы тогда не знали, кого задержат первыми, — вспоминает один из организаторов Андрей Исаев. — Но получилось, что задержали первыми, конечно, участников пикетов». Сам Исаев в той группе, которая пришла в горком, — и их никак не наказывают. Впрочем, и текст речи Ельцина не дают. А преподаватель истории Сергей Станкевич стоит в пикете около районного комитета партии с плакатом «Руки прочь от Ельцина!». Вскоре после начала пикета к нему, как он вспоминает, подбегает сам глава района, вырывает у него из рук плакат и начинает топтать его ногами.

Никто не понимает, что же на самом деле случилось с московским первым секретарем, поэтому строят версии. И тут инициативу в свои руки берет приближенный к Ельцину журналист, главный редактор городской партийной газеты «Московская правда» Михаил Полторанин. Он понимает, что его вот-вот уволят с работы вслед за Ельциным, а еще он хочет помочь опальному шефу. Он не был на пленуме ЦК и, как и все, не понимает, за что наказали его патрона. Но, поскольку все вокруг гадают, что же такого Ельцин мог натворить, Полторанин выдумывает речь, которую тот якобы произнес. Она не имеет никакого отношения к действительности, он даже ни разу не обсудил произошедшее с Ельциным, но ему очень хочется представить своего бывшего начальника героем-правдорубом.

В Советском Союзе не существует политтехнологов, потому что нет никакой публичной политики. Однако Полторанин, по сути, становится первым и самым успешным политтехнологом — он собирает несколько тем, которые больше всего волнуют советских граждан, и формулирует краткие высказывания по каждой из них: дефицит продуктов, привилегии номенклатуры, война в Афганистане и, как вишенка на торте, непопулярная первая леди Раиса Горбачёва.

«Мне трудно объяснить рабочему завода, почему на 70-м году его политической власти он должен часами стоять в очереди за сосисками, — говорит придуманный журналистом Полтораниным Ельцин. — А на ваших, товарищи, праздничных столах есть и балычок, и икорка, и иные деликатесы».

Дальше этот мифический Ельцин настаивает, что надо выводить войска из Афганистана, заявляет, что перестройка буксует, потому что «все благие помыслы вязнут в чиновничьем болоте», и даже позволяет себе личный выпад в адрес самого несимпатичного обществу чиновника страны: «Не надо, товарищ Лигачёв, на меня кричать, и поучать меня не надо. Нет, я не мальчишка, у меня такая принципиальная позиция».

Но самая скандальная и популистская реплика псевдо-Ельцина звучит так: «Я вынужден просить политбюро избавить меня от мелочной опеки Раисы Максимовны, от ее почти ежедневных звонков и нагоняев». Почему Полторанин ее вписывает? Он чувствует, что народ действительно не любит первую леди, поэтому, чтобы выразить чувства народа, надо ее упомянуть. Правда, все это полнейший вымысел, Раиса Горбачёва никогда не вмешивалась в работу московского начальника. То есть в интересах дела Полторанин выдумывает не только мифического Ельцина, но и мифическую Раису.

Этот текст сыграет важнейшую роль в истории: именно эти слова, никогда не произнесенные Борисом Ельциным, сделают его суперзвездой, лидером оппозиции и народным любимцем. «Это такой взрыв — мощнее, чем «Архипелаг ГУЛАГ»», — так будет оценивать этот текст ведущий программы «Взгляд» Александр Любимов.

Именно это «разоблачение» Раисы Горбачёвой, которая якобы лезет в политику и вмешивается не в свое дело, сделает ее абсолютным антигероем. И именно эти образы будут жить в умах миллионов, именно эти репутации будут влиять на ход событий

Возвращение в политику

По словам Ельцина, после увольнения из политбюро он обнаруживает вокруг себя вакуум. Почти все вчерашние друзья перестают с ним общаться. Это странный атавизм сталинских времен. Вроде бы в СССР уже перестали сажать за общение с «врагами народа», да и Ельцин не враг, а целый министр, но привычка у многих осталась.

Это самый важный момент в жизни Ельцина, потому что все люди, которые отвернулись от него тогда, для него перестанут существовать. Зато те, кто остался рядом и протянул руку помощи, вскоре станут самыми близкими и важными. К примеру, Ельцина не бросил один из трех его прежних телохранителей — Александр Коржаков. Как министру Ельцину больше не полагается государственная охрана. Однако Коржаков продолжает общаться с Ельциным, приходит к нему в гости — и из-за этого впоследствии даже теряет работу.

Другому важному знакомству предшествует интервью для журнала «Огонек». Получив звонок из самого популярного еженедельника в стране, Ельцин очень радуется: он понимает, что это его шанс оправдаться, и, конечно, соглашается побеседовать. Но спустя несколько недель корреспондент звонит, чтобы извиниться: главный редактор Коротич показал материал в ЦК (очевидно, своему куратору Яковлеву) и тот запретил публикацию.

Ельцин расстроен, сотрудники «Огонька» возмущены: они-то считают, что в стране наступила гласность и им можно писать обо всем. Тогдашний редактор отдела писем «Огонька» Валентин Юмашев позже будет вспоминать: «У меня осталось чувство неловкости и стыда перед Ельциным. Мы главный перестроечный журнал, рассказываем другим о гласности, а сами испугались». Прямо из кабинета Коротича по правительственной линии он звонит в Госстрой, просит соединить его с Ельциным и предлагает снять о нем документальное кино.

В СССР найти пленку для фильма совсем непросто. Но у сотрудника «Огонька» Юмашева есть связи. «В тот момент меня полюбили на ЦСДФ — Центральной студии документальных фильмов. У меня там одновременно было в производстве несколько документальных фильмов: о подростках, о подпольной молодежной музыке, о первых хиппи, о неформальных молодежных объединениях. <…> Своим коллегам по одному из этих фильмов я предложил не снимать фильм, который руководство студии запустило и на который нам дали пленку, а потратить, не говоря никому об этом, нашу дефицитную пленку на Ельцина… Мы снимали, не понимая, что с Ельциным будет завтра, размолотит ли его в пыль партийная машина или он победит…»

Они снимают ленту о жизни после власти, рассказывая, как правдоруб Ельцин оказался в опале. Одна из главных находок авторов фильма — отправить Ельцина в обычную районную поликлинику. До этого, как член политбюро, он имел право лечиться в элитных медицинских учреждениях ЦК, хотя и теперь, как у министра, у него по-прежнему много возможностей. Но поскольку тема борьбы с привилегиями партийного начальства очень популярна в обществе, Ельцин решает идти не в правительственную клинику, а в самую обычную, ближайшую к дому. А вместе с ним идут Юмашев и оператор с камерой.

Позже в своих воспоминаниях Ельцин будет описывать эту ситуацию так: «Когда регистратор, такая пожилая женщина, записывала мои данные: адрес, возраст, место работы и т. д. — и на ее вопрос о должности я ответил «министр», она даже ручку чуть не выронила. А потом произнесла: «Первый раз в жизни живой министр в «районке» регистрируется…»» (Важно сказать, что гострайтером, который спустя годы запишет за Ельциным его воспоминания, будет именно Валентин Юмашев.)

Во время этих съемок Ельцин проникается симпатией к молодому журналисту Юмашеву. Эта дружба определит весь дальнейший ход российской истории: через девять лет Юмашев возглавит Администрацию Президента России Ельцина, и именно он сыграет ключевую роль в выборе Владимира Путина преемником.

Если в советских СМИ Ельцина упоминать нельзя, то в западных он звезда. Именно от «вражеских голосов» советские граждане узнают подробности о том, что Ельцина уволили. Именно зарубежные СМИ делают его звездой на родине. Именно поэтому Ельцин соглашается на неслыханное: он дает интервью телеканалу CBS. Раньше себе такое могли позволить только диссиденты вроде Сахарова. А тут — действующий советский чиновник.

Ельцин, конечно, очень осторожен. В беседе со знаменитым телеведущим Дэном Разером ведет себя крайне внимательно. Он всю жизнь провел в партии, он даже не умеет говорить вызывающе. Его интервью по нынешним меркам невероятно скучное, это просто набор советских клише. Самый скандальный момент — когда журналист спрашивает: «Считаете ли вы, что, будь на месте товарища Лигачёва какой-то другой человек, то перестройка пошла бы быстрее?» Ельцин отвечает: «Да».

Популярность опального Ельцина бьет все рекорды — прежде всего благодаря придуманной Полтораниным речи, которая распространяется в самиздате. В ноябре 1988 года его приглашают выступить в Высшую комсомольскую школу. Встреча длится около пяти часов.

Спустя несколько недель он случайно на каком-то государственном мероприятии встречается с Горбачёвым. Между ними происходит первый разговор с момента увольнения Ельцина. «Что, с комсомольцами встречался? — спрашивает генсек. — Критиковал нас там, говорил, что мы недостаточно занимаемся комсомолом?..» «Вам не совсем точно передали, — отвечает Ельцин. — Я говорил не «недостаточно», я говорил, «плохо» занимаются». Очевидно, депрессия у него кончилась. Он готовится мстить.

«Подмосковные вечера» в Вашингтоне

Накричав на американского госсекретаря под впечатлением от бунта Ельцина, Горбачёв вскоре берет себя в руки и пишет Рейгану письмо о том, что готов прилететь в Вашингтон в начале декабря. Дело в том, что стороны наконец согласовали какой-то реальный договор — о сокращении ракет средней и меньшей дальности, и после двух неудачных встреч оба лидера хотят продемонстрировать какой-то результат.

В Вашингтоне тоже все непросто: советологи по-прежнему рекомендуют не доверять Горбачёву. Замдиректора ЦРУ Роберт Гейтс, признанный специалист по СССР, пишет доклад своему начальнику Уильяму Уэбстеру и вице-президенту Джорджу Бушу, в котором разъясняет, что советские реформы — это лишь «передышка» перед новым витком «наращивания советской военной мощи и политического влияния».

В декабре 1987 года Горбачёв впервые летит в Вашингтон. Все, что там происходит, производит на него огромное впечатление, и, кажется, он теперь даже умеет правильно реагировать на поведение Рональда Рейгана. Он пропускает мимо ушей фантазии президента США о том, что инопланетяне могут напасть на Землю и именно от этого защитит «Стратегическая оборонная инициатива». Он не злится, когда Рейган снова и снова перед камерами произносит русскую пословицу «доверяй, но проверяй», а просто с улыбкой констатирует: «Вы повторяете это на каждой встрече». А еще, когда Рейган рассказывает бородатый анекдот про спор американца и русского о том, в чьей стране настоящая свобода («У нас любой может критиковать Рейгана!» — «Подумаешь, у нас тоже любой может критиковать Рейгана!»), Горбачёв демонстративно хохочет, делая вид, что слышит эту шутку впервые.

Впрочем, все это для Горбачёва неважно — он проникается значимостью исторического момента. Он все больше ощущает, что совершает невероятный прорыв. И ему очень льстит внимание западной прессы и аудитории. В Советском Союзе он ощущал себя всенародным любимцем, наверное, только в первый год, до начала антиалкогольной кампании. А в Америке его, кажется, и правда любят все. Встретиться с ним приходят самые разные американские знаменитости: от Генри Киссинджера и Роберта Де Ниро до Йоко Оно

Горбачёв проделывает свой фирменный фокус: останавливает машину посреди улицы и выходит в народ. Его встречают как мессию. Из-за этого неформального общения он на полтора часа опаздывает на очередную встречу с Рейганом в Белом доме. «Я думал, вы улетели», — шутит тот, когда генсек все же появляется.

Наверное, решающим моментом для Горбачёва становится ужин в Белом доме, на который приглашены звезды политики и кино. В конце вечера американский пианист Ван Клиберн начинает играть «Подмосковные вечера» — одну из любимых песен Горбачёва в молодости. И расчувствовавшийся генсек вдруг берется подпевать. Раиса подхватывает. Остальные члены делегации, понимая, что надо следовать примеру начальства, тоже вступают. У всех присутствующих совершенно сюрреалистические ощущения: дюжина советских гостей в Белом доме поет лирическую песню о любви на русском языке, им аккомпанирует американский пианист, а президент США с удовольствием слушает.

Вскоре после этого журнал Time объявляет Горбачёва человеком года. Казалось бы, совсем недавно в аналогичном статусе был Юрий Андропов, но скорее со знаком минус, как человек, приблизивший ядерную войну. Его преемник же отмечен явно со знаком плюс. «Главное достижение Горбачёва в том, что он полностью поменял представление о том, каким может быть советский лидер», — пишет Time, отмечая, что все предыдущие смотрелись как «гаргульи в меховых шапках», а этот выглядит как человек.

Time, конечно, напоминает, что холодная война не окончена, в СССР все еще диктатура, многие политзаключенные по-прежнему в тюрьме, однако прогресс налицо. Журнал публикует огромный профайл о жизни генсека под названием «Образование Михаила Сергеевича Горбачёва» (The Education of Mikhail Sergeyevich Gorbachev) и отдельно небольшой текст о его жене — «Взлет и триумф Раисы Горбачёвой» (The Rise and Rise of Raisa Gorbachev).

Всемирная слава Горбачёва, равно как и результаты его переговоров, не у всех на родине вызывает восторг. Всего полгода назад кремлевский лидер демонстративно уволил больше сотни генералов и офицеров, чтобы показать, что он хозяин положения. Но теперь многие военные не одобряют подписание договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Во-первых, они опасаются, что на Запад могут утечь оборонные тайны СССР — например, «о плачевных условиях и слабой внутренней дисциплине» в рядах советских Вооруженных сил. Но главное, они считают, что новый договор подорвет паритет между СССР и США. Все чаще возражает генсеку маршал Ахромеев. Но лидером недовольных становится преемник покойного маршала Устинова — новый секретарь ЦК, ответственный за военно-промышленный комплекс Олег Бакланов.

Компьютерная гонка

4 июня 1987 года в Москве на ВДНХ открывается выставка «Информатика в жизни США». Ажиотаж невероятный: большинство советских граждан никогда раньше не видели компьютеров, не знают о существовании ксерокса, большая часть демонстрируемой техники кажется научной фантастикой.

Выставку проводят в соответствии с соглашением о культурном обмене, которое Рейган и Горбачёв подписали в Женеве. Организаторы решают сделать упор не на новейшие достижения, а на общедоступность технологий.

Еще на выставке можно посмотреть и легендарные «Звездные войны» Джорджа Лукаса, которые в прежние времена клеймила советская пресса. После Москвы экспозицию провозят по всему Советскому Союзу: Киев, Ростов-на-Дону, Тбилиси, Ташкент, Магнитогорск, Иркутск, Ленинград и Минск. Везде выстраиваются огромные очереди. Вывод, который делают посетители, очевиден каждому: Советский Союз полностью проиграл США компьютерную гонку.

В октябре 1987 года академик Роальд Сагдеев возвращается в Москву из Калифорнии с огромным багажом. Он везет с собой три компьютера, чтобы подарить их кружку юных космонавтов во Дворце пионеров.

Компьютеры — самый дефицитный товар в стране. Наиболее дальновидные молодые комсомольцы, создающие кооперативы, начинают торговать компьютерами. (Спустя десятилетие окажется, что почти все будущие российские олигархи начинали свой путь в бизнесе с торговли компьютерами.)

Чемпион мира по шахматам Гарри Каспаров заключает спонсорский контракт с американской фирмой — производителем компьютеров Atari — и получает сразу 53 штуки. Их привозят в Москву, и он создает детский клуб «Компьютер», куда советские школьники могут приходить и учиться программированию.

Как раз в конце 1987 года Каспаров играет очередной матч за право остаться чемпионом мира по шахматам — в испанской Севилье, опять против Анатолия Карпова. Предпоследнюю, 23-ю партию вдруг неожиданно выигрывает Карпов. Он ведет в счете, и положение молодого чемпиона становится почти безнадежным. В тот же вечер в клуб «Компьютер» приходит делегация из местной партийной организации и заявляет, что к концу месяца помещение надо освободить.

На следующий день Каспаров выигрывает, сравнивает счет и, как действующий чемпион, сохраняет корону. В клуб «Компьютер» больше никто не приходит — он продолжает работать, как и прежде.

Многие его посетители станут в будущем выдающимися программистами — и переедут в Кремниевую долину.

Билет в Нью-Йорк

В декабре 1987 года Борис Гребенщиков приезжает в Москву, чтобы реализовать свою мечту: ему должны дать выездную визу — разрешить путешествие в Америку. Утром он приходит в Министерство культуры, ему отвечают, что документы пока не готовы, надо вернуться ближе к вечеру. Он приходит в полшестого, ему говорят: «Ждите».

В шесть советское министерство закрывается — и только за минуту до этого ему отдают паспорт. Он пустой, там нет никакой визы. Ему отказали в выезде.

Он поначалу даже не может поверить, что рухнуло все, что казалось таким реальным. Сначала Джоанна познакомила его с американским музыкальным продюсером Кенни Шаффером — человеком, который работал до этого с Джими Хендриксом, Стивеном Тайлером и Элисом Купером. Тот был одержим идеей найти русского музыканта, научить его петь по-английски, раскрутить его и сделать из него суперзвезду в Америке. Но тут Джоанна сообщила ему, что такой человек уже есть и его даже не нужно учить, он уже говорит и поет по-английски.

Шаффер приехал в СССР, познакомился с БГ и решил, что это как раз тот, кого он искал. Он добился разрешения на гастроли Гребенщикова в США, купил ему билет в Нью-Йорк. Оставались сущие пустяки: зайти в Министерство культуры и забрать паспорт. И именно тут все сломалось.

Борис, совершенно убитый и сломленный, садится в поезд, возвращается в Ленинград, едет к Цою, и они напиваются до полусмерти.

В это время московские поклонники Гребенщикова как-то пытаются спасти ситуацию. Виктор Хроленко, начинающий советско-американский предприниматель, вспоминает, что у него в чемодане лежит подарок, который Жаклин Кеннеди хотела через него передать бывшему советскому послу в США, а ныне секретарю ЦК по международным делам Анатолию Добрынину. И он отправляется на Старую площадь — вручить подарок. Имя Жаклин Кеннеди открывает все двери. В разговоре с Добрыниным он жалуется, что молодого музыканта Гребенщикова не пускают в Америку. Секретарь ЦК, конечно, может отдать распоряжение Министерству культуры одним звонком.

Через несколько часов мать Гребенщикова обзванивает всех его друзей. «Боря, не разбирай чемодан, надо срочно ехать

Позже у Гребенщикова появится версия, почему ему отказали в Министерстве культуры. По его словам, вмешался другой музыкант, рокер и большой любитель «Аквариума» Стас Намин. У него были большие связи во власти, ведь он сам приходился внуком одному из крупнейших советских чиновников Анастасу Микояну, приближенному Сталина и Хрущёва. Благодаря дедушке Намин создал собственную, разрешенную в СССР рок-группу. Более того, он хотел считать себя покровителем всех андеграундных музыкантов. Узнав, что Гребенщиков собирается ехать в Америку в обход него, Намин расстроился и сделал все, чтобы сорвать поездку. Но связи Гребенщикова оказались еще более действенными.

После нескольких дней в Нью-Йорке Борис летит в Лос-Анджелес, где его встречает Джоанна. Там у него фактически повторяется ситуация, которая некогда случилась с Высоцким в Западном Берлине. Он заходит в супермаркет и совершенно теряется: удивленно бродит вдоль рядов свежих овощей и фруктов и замирает в нерешительности, пытаясь сделать выбор между двенадцатью сортами яблок. А разнообразие брендов кофе и вовсе повергает его в ужас. «Я никогда не видела его таким — настолько выбитым из колеи», — будет вспоминать Джоанна Стингрей.

Дальше еще удивительнее: вернувшись в Нью-Йорк, он идет к окулисту. Нет, в СССР тоже существует медицина, но Гребенщиков не доверял ничему советскому и не хотел тратить время на запись к врачам. А тут ему выписывают очки. «Вот как, оказывается, выглядит мир», — не может скрыть удивления Гребенщиков. Он ощущает, что наконец попал в то место, где давно уже должен находиться.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПОЛНЫЙ НАЗАД

У моей бабушки была очень тяжелая жизнь. Она родилась в один год с Горбачёвым и Ельциным, в маленькой деревне. В их семье было шестеро детей. Ей было десять лет, когда началась война. Когда ее отец уходил на фронт, мать рыдала: «Как же я их всех прокормлю». «А зачем нас кормить, мы, чай, и сами наедимся», — сказал кто-то из малышей. Двое из них умерли во время войны — от голода или тифа.

Отец, конечно, не вернулся. Его убили в первый же месяц.

Бабушке было 12 лет, когда она ушла из дома в райцентр, чтобы учиться, работать и отправлять матери деньги. «Когда я заканчивала школу, у меня была такая талия, что я могла легко обхватить ее, соединив две ладони», — рассказывала она.

Она никогда не вступала в компартию, потому что всегда была очень остра на язык и непочтительна к властям. Однажды в вагоне поезда за ней стал ухаживать попутчик — секретарь райкома комсомола, большой начальник по тем временам (как раз в те годы такую должность занимал и Горбачёв). Но моя гордая и принципиальная бабушка сразу сказала ему, что он ей неинтересен. Он был настойчив — и она предупредила, что, если он немедленно не отстанет, ему не поздоровится. «Что ты мне можешь сделать?» — начал смеяться комсомольский начальник. «Да что угодно», — ответила моя будущая бабушка, резким движением сорвала с его головы кепку и выкинула ее в окно поезда.

Любая одежда в тот момент стоила очень дорого, и ее утрата была большим несчастьем. Молодой человек сразу понял, что перед ним совершенно сумасшедшая девушка, и тут же пересел в соседнее купе. Она, конечно, сильно рисковала: молодой комсомольский начальник легко мог лишить ее работы, а может, создать еще более серьезные проблемы.

Этим случаем бабушка очень гордилась и со смехом рассказывала о нем, как и о других примерах того, как она самоотверженно давала отпор любому, кто осмеливался поухаживать за ней. Единственным, кто ей понравился, был ее будущий муж. Мой дед, алкоголик, который потом много лет избивал ее и умер от цирроза печени, точно был единственным мужчиной в ее жизни.

У нее было гипертрофированное представление о чести и гордости. Она всегда говорила правду в глаза. Никогда ни у кого ничего не просила — «потому что стыдно». И без конца повторяла, что всех коммунистов с удовольствием «повесила бы за ноги». Потом, правда, так же страстно она возненавидела демократов.

С возрастом эта тема — воображаемого коллективного уничтожения руководителей государства, которые не заботятся о народе, — стала ее любимой. Она очень красочно могла описывать, как бы взорвала Кремль, расстреляла бы Горбачёва, а «его проститутке Раисе» повыдирала бы волосы.

Как и любая советская пенсионерка, она все время смотрела телевизор — и ненавидела почти всех, кого там показывали. Она считала, что Аллу Пугачёву — «шалаву Пугачиху» — надо вывалять в смоле и перьях. А «блядей, которые предали родину и сбежали на Запад», вроде Ростроповича и Вишневской, — никогда не пускать обратно в страну, «пусть сдохнут с голода».

По отношению ко мне, семье и любым знакомым она была исключительно добрым, нежным и любящим человеком, но неизменно говорила только о гордости и ненависти.

«Кобры над золотом»

«Наемные убийцы в Узбекистане не были вымыслом. И рука их поднималась прежде всего на тех, кто пытался разорвать круг коррупции. Сегодня, например, достоверно известно, что один из высокопоставленных работников готовил покушение на Гдляна. Но не успел. Предупрежденный покровителями об аресте, он покончил жизнь самоубийством» — это фрагмент из статьи, которую готовит корреспондент газеты «Правда» Георгий Овчаренко. Ему поручено рассказать о советской мафии, и он справляется с задачей: восхваляет Гдляна и объясняет, как тяжело бороться со взяточничеством в Узбекистане. Заголовок — «Кобры над золотом». Все готово к публикации, когда возникает препятствие. Ельцина отправляют в отставку, а это значит, что высокий покровитель, заказавший заметку, больше не имеет возможности помочь. И цензура не пропускает материал в печать.

Он лежит без движения четыре месяца, пока 12 января 1988 года с должности первого секретаря Узбекистана не снимают Усманходжаева. Статью приносят бывшему заместителю Андропова, главе КГБ Виктору Чебрикову. Ему идейно близко то, что делает Гдлян, и он визирует статью. «Кобры над золотом» выходят в «Правде» 23 января 1988 года.

Публикация имеет эффект разорвавшейся бомбы: никогда советские газеты, тем более «Правда», не писали ничего подобного про жизнь в стране. Они могли разоблачать организованную преступность на Западе, но не у себя.

«Из ЦК компартии Узбекистана стали раздаваться голоса: чем это пять лет занимается группа? Не пора ли ей завершать свои дела? Достаточно, мол, «терроризировать народ», — пишет Овчаренко. — Тельман Хоренович устал доказывать: обстановку, нравственный микроклимат в республике можно выправить, если срывать не ботву преступности, а извлекать ее корнеплоды. Неизвестно, чем бы кончилось это противоборство, если бы позицию следственной группы не поддержали в ЦК КПСС. Сегодня расследование движется к концу, хотя дел у группы впереди немало».

Статья довольно далека от сегодняшнего стандарта журналистского расследования: автора явно переполняют эмоции.

Но публикация в «Правде» — это сигнал. Раз главная советская газета напечатала подобное расследование, значит, об этом можно говорить.

Статья в «Правде» — настолько весомый аргумент, что с ним не может бороться даже партийное руководство. Политбюро

Пираты и патриоты

Новый, 1988 год Цой встречает в Казахстане. Только что закончились съемки «Иглы». У него масса планов: группа «Кино» недавно закончила писать новый альбом «Группа крови», он очень им доволен и хочет при помощи Джоанны выпустить его в Америке, а релиз в СССР отложить на потом.

Витя идет по Алма-Ате, подходит к киоску и вдруг видит, что там продаются аудиокассеты с новым альбомом «Кино». Он лежит на самом видном месте с подписью «Хит продаж». Цой ничего не понимает: как это могло случиться? Он ведь не давал разрешения на публикацию.

«Полное пиратство. Мы закончили запись альбома, и буквально на следующий день я улетел в Алма-Ату. Прилетел, походил по городу, смотрю, у корпоративщиков лежит: «Кино», 1988, «Группа крови», — в растерянности говорит он в интервью. — В Ленинград прилетел — и здесь на каждом углу, в каждом ларьке…»

Оказывается, что владельцу студии, где группа записывала альбом, так понравился материал, что он решил ничего не ждать. А еще его задело, что с ним не собираются делиться доходами от продажи альбома в США, и, решив подзаработать, он отдал кассету знакомым продавцам. Более того, он уверен, что поступил как патриот: аудитория в Советском Союзе должна услышать новые песни Цоя первой, не дожидаясь американцев. Это уже второй такой случай в жизни Цоя: впервые в 1987 году после выхода «Red Wave» советская государственная звукозаписывающая компания «Мелодия» выпустила пластинку «Кино» по команде сверху, даже не спросив разрешения у авторов. Теперь снова песни Цоя слушает вся страна, они занимают первые строчки во всех неофициальных чартах, но Цой не получает за это вообще никаких денег. Вся прибыль уходит пиратам или государству, которые не планируют делиться.

Тем не менее Витя начинает новую жизнь: увольняется из котельной, переезжает в Москву. Но даже сейчас у него нет собственной квартиры, и он живет у родственников Наташи.

Он гастролирует — это единственный способ заработка, но ему приходится выступать сольно: гитарист Юра уехал с Джоанной в Калифорнию, Витя ждет его возвращения, чтобы давать полноценные концерты вместе с «Кино». В марте 1988 года в прокат выходит «Асса», которая вроде бы закрепляет Цоя в статусе звезды. Но все не так просто. Если Гребенщиков уже признан всеми и легален, то Цой по-прежнему находится в серой зоне. О нем иногда пишут в газетах. Одна из статей лета 1988-го о Цое называется «Дон Кихот из котельной».

После сольных концертов Витя обычно соглашается отвечать на вопросы зрителей. Он не скрывает своего конфликта со звукозаписывающей компанией и вообще часто противопоставляет себя традиционной советской культуре: «Их поэтический язык, язык образов, символов сейчас звучит фальшиво. <…> И то, что они продолжают это петь сегодня, не замечая фальши, рождает недоверие и неприятие… — рассуждает он после выступления в Таллинне. — Я не понимаю, как сейчас можно слушать песни о том, как все замечательно… какая у нас здесь любовь, дружба и так далее. Мало кто этому поверит. И не верят. И правильно делают. <…> Понимаете, нас действительно обманули со всем этим».

После одного из концертов его спрашивают: «Виктор, ты веришь в перестройку?»

«Пока да, — отвечает он. — Сейчас лучше, чем было раньше. Но я не уверен, что это надолго».

«Полчеловечества в печку»

Как раз в это самое время ровесник Цоя Александр Дугин, вместе со своим ментором Гейдаром Джемалем, вступает в общество «Память». До этого Дугин мало интересовался политикой — он состоял в «Черном ордене СС», а интересы его «рейхсфюрера» Евгения Головина были далеки от земного.

«Как проходили встречи «Черного ордена СС»? — будет вспоминать художник Валерий Коноплёв. — Очень просто. Если были деньги, то снаряжались гонцы, которые через полчаса-час приносили «шнапс». И начиналось ритуальное общение с богом Дионисом. Вхождение божественной жидкости в плоть и кровь сопровождалось приветственным поднятием вытянутых рук к Солнцу. Позже следовали «псалмы» в стиле танго или уголовно-романтического шансона в исполнении Головина. Потом мэтр вел беседы. О чем? О чем угодно: о пирате Питере Бладе и философе Хайдеггере, о поэте Артюре Рембо и черной метке из «Острова сокровищ», об Атосе и Арамисе, о Жанне дʼАрк и Фениморе Купере, о Вертинском и Веничке Ерофееве. В обществе Головина не приветствовались разговоры на привычные, злободневно-материальные темы. И политика, уже такая модная — перестроечная, — была у него не в почете. Ибо считалась физикой, а не метафизикой. Головин постоянно употреблял слово «совдеп». Он пояснял, что при Сталине «все было отлично», «совдеп родился при Хруще» и длится не переставая. Но при этом он часто упоминал маркиза де Кюстина и «славянскую рабскую плоть»: надо думать, «совдеп» для Головина не имел временных рамок. До сих пор не могу понять, чем так завораживали пьянки с Головиным. Пили и днем, и поздней ночью, когда добропорядочные граждане на работе или спят. Эти пьянки оставляли неизгладимое впечатление, как говорится, на всю жизнь».

Дугину очень нравится эта стилистика. Он сочиняет песни под псевдонимом Ганс Зиверс: в честь немецкого мистического писателя Ганса Эверса и руководителя нацистского оккультного общества Аненербе Вольфрама Зиверса. Один из главных его хитов называется «Пиздец кровавому совдепу».

Дугин не единственный молодой неформал, который начинает интересоваться политикой и которого привлекает общество «Память». Куда более известный музыкант — создатель омской панк-группы «Гражданская обороны» Егор Летов. В начале 80-х он сотрудничал с Курёхиным, позже его собственная группа стала набирать популярность, а параллельно у него начались проблемы с властями. В конце 1985 года, на заре перестройки, Летова отправили на принудительное лечение в психбольницу. Там ему поставили классический «диссидентский» диагноз «вялотекущая шизофрения» и стали усиленно пичкать нейролептиками — сам Летов будет сравнивать свое заключение с сюжетом фильма «Пролетая над гнездом кукушки».

Его брату Сергею удается добиться освобождения Летова только после того, как он распускает слух, что собирается устроить пресс-конференцию для западных журналистов, на которой объявит, что никакой перестройки в стране нет. После психушки творчество Летова становится куда жестче. В ноябре 1987 года он впервые на домашнем концерте исполняет песню «Общество «Память»»:

Общество «Память» — русский террор

Праведный палец нащупал курок

Щедро наточен народный топор

Завтра наступит безвременный срок

Шашка сверкнула — кому-то пиздец

Штык ковырнул ненавистную плоть

Общество «Память» — святой наш отец

Нас поведет раздирать и колоть.

Вспыхнули раны рассветным лучом

Гордое племя, на битву вставай

Мы призываем крестом и мечом

Вешай жидов и Россию спасай!

Впрочем, если произведение Летова — это почти классика русского антисемитизма, то политические мечты Дугина простираются куда дальше — он мечтает об апокалипсисе:

А если Восток

Отдать свои земли даром

Мы воздадим ему почесть

Ядерным ударом

И уже мы заходим с тылу

И топаем сапогами

Пиздец Кали-юге постылой

Уже не за горами

Полчеловечества в речку

Полчеловечества в печку.

А остальные в вечность.

Консерваторы атакуют

22 января 1988 года главред «Огонька» Виталий Коротич и его друг поэт Евгений Евтушенко едут в Ленинград — там у них запланирована встреча с читателями в крупнейшем концертном зале города. Журнал настолько популярен, что его главный редактор выступает как рок-звезда на большой сцене (несколько месяцев назад в этом же самом зале давал концерты Борис Гребенщиков).

Коротич отвечает на вопросы из зала и получает записку с просьбой прокомментировать недавнее выступление министра обороны Дмитрия Язова. Тот держал перед камерой журнал «Огонек» за самый краешек с явной брезгливостью на лице и говорил: «Вот эту гадость порядочный человек брать в руки не должен, а читать и подавно!»

Коротич старается говорить осторожно, но у него не очень получается. Он начинает с того, что некоторые руководители умеют окружать себя дураками. «Но надеюсь, — заканчивает он, — что это ненадолго. Идет разоружение. Полагаю, что самых больших дураков и самые большие ракеты уберут в первую очередь».

Уже на следующий день он в Москве, в своем рабочем кабинете. Ему звонит Горбачёв и требует, чтобы он немедленно приехал на Старую площадь.

«Самым неожиданным для меня оказался густой мат, которым меня встретил лидер советской компартии, — будет вспоминать Коротич. — Я кое-что смыслю в изящной словесности, но это был высший класс».

«Вот всё, что ты нес прошлым вечером в Ленинграде! Вот как ты оскорблял достойных людей! Я что, сам не знаю, с кем мне работать? Кто лидер перестройки — ты или я?» — так Коротич цитирует Горбачёва.

«Вы. Только вы, и никто другой!» — уверяет главред. «То-то», — примирительно говорит генсек и протягивает Коротичу бутерброд с колбасой.

Тот начинает жевать и параллельно думает о том, что вот ведь какие-то люди провели в Ленинграде бессонную ночь, расшифровывая все сказанное на творческом вечере, потом текст был отправлен на поезде в Москву, после чего попал на стол к главе государства (и, очевидно, к министру обороны тоже).

«Лигачёв 17 лет в ЦК, и тебе кажется, что он не подготовлен к своей должности! — продолжает кричать Горбачёв. — Ты вот и силовых министров вроде Язова терпеть не можешь, а ведь мы все вместе лизали жопу Брежневу, все! Это было и прошло, а сегодня надо объединять, а не оскорблять людей!»

Горбачёв отпускает Коротича. В коридоре провожавший его Яковлев наклоняется прямо к уху главного редактора и очень тихо шепчет: «Вы понимаете, что Горбачёв вас спас? Сегодня после обеда будет заседание политбюро, где министр обороны и руководитель госбезопасности потребуют снять вас с работы… Это он кричал для них». И указывает рукой на потолок.

«Не фиг им делать, что ли?» — недоумевает журналист.

Поезд в огне

В феврале 1988 года Гребенщиков ненадолго возвращается из Америки и едет с «Аквариумом» на гастроли в Азербайджан. Там у него несколько концертов, и, помимо своих песен, он исполняет романс Александра Вертинского «То, что я должен сказать», написанный в 1917 году.

Я не знаю зачем и кому это нужно

Кто послал их на смерть недрожащей рукой

Только так бесполезно, так зло и ненужно

Опускали их в Вечный Покой

Вертинский пел это про юнкеров, погибших в ходе октябрьских боев в Москве, а Гребенщиков поет это про убитых в Афганистане.

Ольга Слободская, секретарь Ленинградского рок-клуба, которая присутствует на концерте, будет рассказывать, что в зале все женщины плачут, а после него БГ устраивают десятиминутную овацию.

Между концертами в Баку есть один выходной, и музыканты решают на день съездить в Махачкалу. Железная дорога проходит вдоль нефтяных месторождений Каспийского моря. Глядя на горящие факелы нефтяных вышек, Гребенщиков пишет, наверное, самую политическую свою песню — «Этот поезд в огне». Первые строчки многими будут восприниматься как намек на Горбачёва и Раису:

Полковник Васин

Приехал на фронт

—Да, со своей молодой женой.

Полковник Васин

Собрал свой полк

И сказал им: «Пойдем домой».

Мы воевали все семьдесят лет,

Мы считали, что жизнь — это бой.

Но, по новым данным разведки,

Мы воевали сами с собой.

Вскоре после этих концертов Гребенщиков уезжает обратно в Америку — писать альбом на английском языке. До самого страшного кровопролития за все время перестройки, которое произойдет как раз здесь, в пригороде Баку, остается всего две недели.

«Ты что, дурак?»

Елена Боннэр, жена Сахарова, всегда внимательно следит за новостями из Армении. Дело в том, что ее отчим Геворк Алиханян был первым руководителем этой республики, это он в 1920 году устанавливал в Ереване советскую власть.

В мае 1937 года его, видного деятеля коммунистической партии и еще недавно приятеля Сталина, арестовали. А следом в декабре 1937-го забрали и его жену Руфь Боннэр. Ее отправили в ссылку в Казахстан, в так называемый АЛЖИР — «Акмолинский лагерь для жен изменников родины», неподалеку от современной Астаны.

Оттуда Руфь Боннэр смогла каким-то образом передать письмо в Москву, адресованное ближайшему другу ее мужа по духовной семинарии — Анастасу Микояну, в тот момент члену политбюро и замглавы правительства. Руфь просила узнать, где ее муж, что с ним. И 16-летняя Елена Боннэр пошла на дачу к Микояну в Серебряный бор. Его жена пустила девочку в дом, они вместе целый день ждали Микояна с работы — он появился только к ночи. И сказал: «Для Геворка и Руфь ничего сделать не могу — но вот тебя и Егорку [это брат Елены] могу взять к себе жить». Боннэр поняла, что для этого «требуется отказаться от папы, от мамы и удочериться». «Ты что, дурак?» — ответила девочка члену политбюро Микояну. И ушла.

Микоян обиделся на «дурака» — и в следующий раз появился в жизни Боннэр только в мае 1954-го, уже после смерти Сталина. Она к тому времени уже побывала на фронте, была ранена, поступила в мединститут, была отчислена во время «дела врачей» и восстановлена после смерти Сталина. В 1954-м она работала врачом в Ленинграде — и вдруг ее срочно вызвали

Геворк Алиханян — как раз тот самый первый руководитель Советской Армении, при котором Ленин заключил договор с Ататюрком, а Советский Союз отдал Турции так называемую Западную Армению, а также включил Нагорный Карабах и Нахичевань в состав Азербайджана. Для всех армян это понятная историческая травма.

Близкая подруга Елены Боннэр — Сильва Капутикян, та самая поэтесса, которая еще в 60-е годы начала вслух требовать вернуть армянам земли, которые они считают своими.

26 февраля 1988 года Сильва Капутикян приходит в Кремль. Несмотря на статус одной из самых известных поэтесс Советского Союза, она впервые на приеме у генсека, вместе с ней — писатель Зорий Балаян. Яковлев приводит их к Горбачёву — потому что в Армении уже две недели назад начались массовые митинги и московские власти не знают, что с ними делать.

Как раз в этот день, 26 февраля, число митингующих на главной площади Еревана составляет, по разным оценкам, от полумиллиона до миллиона человек. Все чиновники в Москве в панике — такого в СССР никогда не было. Впрочем, ереванцы стоят с плакатами «Ленин — партия — Горбачёв», «За перестройку, демократизацию, гласность» — но это совсем не радует генерального секретаря. Он очень злится, говорит, что армяне «нанесли перестройке удар в спину».

Сильва Капутикян показывает генсеку карту Советского Союза, якобы выпущенную в Турции. На ней весь Кавказ, включая Армению, а еще Поволжье, Средняя Азия, Якутия — регионы, где живут тюркоязычные народы, — закрашены в зеленый цвет. Она говорит, что в Турции по этой карте учат детей в школе, им объясняют, что эти земли, включая Армению, — турецкая территория. «Да это же какой-то бред», — отвечает Горбачёв.

Горбачёв не понимает, что это, по сути, продолжение протестов 60-х годов: «Наши земли!» — это снова лозунг митингующих в Ереване.

Писателя Балаяна и поэтессу Капутикян генсек считает зачинщиками протестов — и требует, чтобы они немедленно успокоили народ. В тот же день публикуется его обращение «К трудящимся, к народам Армении и Азербайджана» — генсек призывает граждан «проявить зрелость и выдержку, вернуться к нормальной жизни и работе, соблюдать общественный порядок».

Но слишком поздно. Пока политбюро с ужасом читает новости из Еревана, трагедия зреет в другом месте. Как раз в тот момент, когда Горбачёв горячится в своем кабинете в Москве, на главной площади Сумгаита, это город-спутник столицы Азербайджана Баку, собирается небольшой стихийный митинг. На трибуну выходит человек с бородой и тонкими усиками и рассказывает, что нескольких его родственников зверски убили. До самого страшного погрома в истории СССР остается меньше суток.

Погром в советском городе

В октябре 1987 года Горбачёв отправил на пенсию члена политбюро Гейдара Алиева, в прошлом руководителя Азербайджана, сохранившего полный контроль над республикой даже после переезда в Москву. Алиеву всего 64 года, он даже младше Лигачёва, но для Горбачёва он давний конкурент, некогда влиятельный фаворит Андропова. Новый генсек продолжает свою политику по зачистке политического руководства.

Горбачёв, конечно, не собирается останавливаться на этом: ему надо уволить всех прежних руководителей Азербайджана и Армении, чтобы заменить их на лояльных людей, которые будут проводить перестройку. Для радикальной чистки нужен повод — доказательство, что прежние начальники не справились.

В декабре 1987 года группа карабахских армян направляет в приемную ЦК КПСС письмо с просьбой передать Нагорный Карабах Армении. Под обращением — больше 70 тысяч подписей. В целом все это в традициях и логике перестройки. Если активисты общества «Память» могут маршировать по Красной площади и встречаться с московским первым секретарем, значит, со своими требованиями вправе выступать и армяне. Впрочем, Нагорный Карабах не однородный, примерно четверть его населения — азербайджанцы.

Дальше ситуация развивается очень быстро. 13 февраля 1988 года в Степанакерте (столица Нагорного Карабаха) собирается митинг. Его организатор, бакинский армянин Игорь Мурадян, конечно, боится жесткой реакции властей, поэтому раздает участникам плакаты «Ленин — партия — Горбачёв», чтобы милиции было не к чему придраться.

В Азербайджане для многих это сюрприз, но уже 19 февраля 1988 года в Баку, столице Азербайджана, организуется шествие, участники которого несут плакаты с призывами, что Карабах должен оставаться частью Азербайджана.

В армянской и азербайджанской прессе появляется все больше публикаций на табуированную недавно тему: известные деятели культуры пишут о Нагорном Карабахе. Проблема теперь обсуждается всеми — и страсти накаляются.

В столице Армении, Ереване, 20 февраля начинается митинг в защиту окружающей среды, который перерастает в многодневное действо, где экологические лозунги быстро сменяются требованием передачи Нагорного Карабаха в состав Армении. Митингом, в котором принимают участие сотни тысяч людей, руководят Игорь Мурадян и известные в Армении люди: ученые, писатели, актеры, в том числе Зорий Балаян и Сильва Капутикян.

Наконец, 20 февраля происходит невозможное с точки зрения советской политической логики. Парламент Нагорного Карабаха принимает официальное обращение к парламентам Азербайджана и Армении с просьбой передать эту территорию из одной союзной республики в другую. Никогда до этого в истории СССР советский орган власти не восставал против системы, а тут на нее посягает областной совет депутатов, требуя изменить границы между союзными республиками. Депутаты-азербайджанцы в знак протеста покидают зал — их голоса все равно ничего не решат.

Жители ближайшего к Карабаху азербайджанского города Агдама возмущены: группа вооруженных людей отправляется в Степанакерт наводить порядок. Так 22 февраля происходит первое столкновение, гибнут двое азербайджанцев. Власти замалчивают эту информацию, чтобы страсти не накалялись.

Из Кафанского района Армении в Азербайджан направляется поток беженцев, их размещают в двух деревнях около города Сумгаита к северу от Баку.

Глава азербайджанской столицы, видя, что ситуация становится опасной, принимает решение об ограничении въезда в город. Сформированы группы дружинников, которые патрулируют улицы, особенно армянский квартал. Но антиармянские волнения начинаются в 30 километрах от Баку — в Сумгаите.

Сумгаит вообще не самый благополучный советский город. Он населен в основном рабочими, которые ютятся в общежитиях. В городе очень плохо с продовольствием, с больницами и школами, еще хуже с экологией — именно тут находится несколько химических предприятий. Детская смертность настолько высока, что в городе есть даже специальное детское кладбище. Средний возраст горожан составляет 25 лет, каждый пятый житель Сумгаита имеет судимость.

Итак, 26 февраля 1988 года на площади Ленина в Сумгаите собирается толпа и мужчина с бородой и тонкими усиками — беженец из Армении — рассказывает ужасные истории о том, как убивали членов его семьи. Мужчину потом станут называть Вожаком. В течение двух дней он будет брать слово неоднократно, и всякий раз его рассказ будет обрастать страшными подробностями. Например, он расскажет, что азербайджанским женщинам в Армении

В тот же день, 26 февраля, после встречи с Горбачёвым Зорий Балаян и Сильва Капутикян возвращаются в Ереван. Встреча с генсеком была не слишком обнадеживающей для них, но они стараются сохранять оптимизм.

На площади — сотни тысяч человек, среди них 43-летний доктор наук востоковед Левон Тер-Петросян, он стоит в толпе и со всеми вместе скандирует «Карабах! Карабах!». «Сильва и Зорий говорят примерно следующее, — будет вспоминать он. — «Всё, мы нашли какое-то понимание в Москве. Сейчас не надо мешать, там серьезно занимаются этим вопросом. Пожалуйста, разойдитесь по домам, посмотрим, как будут развиваться события»». После этого митинг заканчивается. В этот момент никто не понимает, чего на самом деле хотят власти, что можно, а чего нельзя, любая политика в СССР — впервые.

В тот же день по центральному телевидению показывают выступление замгенпрокурора СССР. Он впервые комментирует недавние столкновения. Вообще-то в СССР раньше было принято все скрывать, но теперь — и он это знает — наступила гласность и Горбачёв призывает к большей открытости. А возможно, прокурор просто старается успокоить огромную толпу в Ереване и говорит, что в Нагорном Карабахе пролилась кровь, но жертв среди армян нет, убиты двое азербайджанцев.

Это вызывает бурную реакцию в Азербайджане, о котором советские чиновники как будто забыли. К тому же каждый в СССР понимает: если власти признали, что есть двое погибших, значит, в реальности их могут быть десятки, а то и сотни.

28 февраля на главной площади Сумгаита собираются около пяти тысяч человек. Почти все ораторы требуют «убивать и гнать армян из Сумгаита, из Азербайджана вообще». Каждое выступление заканчивается лозунгом «Смерть армянам!». Здесь и беженцы, и уголовники, и просто непонятные люди. «Запах травы на площади стоял, как сейчас в Нью-Йорке на Вашингтон-сквер», — будет рассказывать журналист Дмитрий Муратов, будущий нобелевский лауреат.

На трибуну поднимается местный партийный руководитель. Он явно растерян, но пытается успокоить толпу, обещает, что Нагорный Карабах точно останется в составе Азербайджана. Ему дают в руки азербайджанский флаг, и он возглавляет шествие по городу. Позже он будет говорить, что пытался увести народ в сторону моря. Но хвост колонны быстро разделяется на небольшие группы — и в центре Сумгаита начинается погром. Страшный, безумный. По иронии эпицентром бойни становится перекресток улиц Дружбы и Мира.

В классической русской литературе существует описание кишинёвского погрома 1903 года, созданное писателем и журналистом Владимиром Короленко: тогда русские убивали евреев. Здесь азербайджанцы убивают армян, но описания в точности совпадают. Люди врываются в дома к своим соседям, вытаскивают их на улицы, жестоко избивают, многих до смерти, насилуют женщин, трупы поджигают.

Одна важная деталь, которая роднит погромы в Российской империи в 1903-м и в СССР в 1988-м, — стражи порядка не вмешиваются. Впрочем, такие погромы случались на Кавказе несколько раз в течение ХХ века. Только один города Шуша ⓘ в Нагорном Карабахе дважды сжигали дотла.

«Когда я увидела эту массу, я подумала, что синдром толпы и вправду существует. Когда смотришь им в глаза, сразу понимаешь, что они ничего не воспринимают, как зомби», — будет в ужасе вспоминать жительница Сумгаита азербайджанка Натаван Тагиева в разговоре с британским писателем Томом де Ваалом.

Власти не вмешиваются. Выглядит так, будто Горбачёв решил дать возможность местным руководителям доказать свою некомпетентность, чтобы потом их уволить. И никто не мог предвидеть, к чему это может привести

Жертвы и последствия

По официальным данным Генпрокуратуры СССР, в это день убито 26 армян и шесть азербайджанцев, более ста человек искалечено. Но немедленно распространяются слухи, что число жертв намного больше сотни. Журналист Дмитрий Муратов будет рассказывать, что сам видел переполненный морг в соседней воинской части.

Чемпион мира Гарри Каспаров, армянин из Баку, тоже в шоке от случившегося. Он приходит поговорить к Евгению Примакову, советнику Горбачёва. «Ужасная трагедия, погибло так много людей, я знаю, мне рассказывали», — начинает чемпион мира. Примаков его перебивает: «Там погибло 26 человек». Каспаров настаивает: «Какие 26 человек? Слава богу, я же оттуда вообще, понимаете, жертв было гораздо больше». «Вы член партии? — спрашивает Примаков. — А как вы можете не верить газете «Правда»? Написано: 26 человек. Значит, 26 человек».

Во время погрома замглавы КГБ СССР Филипп Бобков уже находится в Баку — и вскоре он приезжает в Сумгаит. Позже этот факт станет причиной противоречивых слухов: не был ли КГБ тайным организатором волнений? Вокруг событий в Сумгаите вырастет целая конспирологическая теория. Некоторые вопросы очевидны: например, кем был Вожак с бородой и тонкими усиками, который умело возбуждал толпу в течение нескольких дней?

Впрочем, никаких убедительных доказательств того, что погром был специально организован из Москвы, нет. И глава КГБ Виктор Чебриков, и его зам Филипп Бобков в эти дни старательно оправдываются, отправляют в политбюро отчеты, будто бы они заранее обо всем предупреждали и ни в чем не виноваты.

29 февраля 1988 года произошедшее обсуждают на заседании политбюро. Руководители СССР растеряны еще больше, чем после взрыва в Чернобыле или протестов в Алма-Ате.

Министр обороны Дмитрий Язов требует ввести военное положение. Горбачёв сомневается: «Нужно учитывать, что еще не знают о том, что произошло в Сумгаите, а то это как снежный ком нарастает».

«Это как сообщающийся сосуд. Если в Армении узнают о жертвах, то это может вызвать осложнение там», — вторит бывший глава Грузии, министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе.

«Главное, надо сейчас немедленно включить в борьбу с нарушителями общественного порядка рабочий класс, людей, дружинников. Это, я вам скажу, останавливает всякое хулиганье и экстремистов. Как в Алма-Ате тогда. Это очень важно. Военные вызывают обозление», — резюмирует генсек.

Удивительно, что пример подавления протестов в Алма-Ате Горбачёв считает удачным. И он почему-то все еще надеется на «рабочий класс», хотя именно этот самый «рабочий класс» и устроил погром в Сумгаите.

Только вечером 29 февраля в Сумгаит вводят внутренние войска, но им не сразу удается утихомирить толпу.

В течение следующих нескольких дней все 14 тысяч армян, проживавших в Сумгаите, спешно бегут из города. Начинается массовый исход армян и из других городов Азербайджана, например из Баку, где очень большая армянская община.

И в Баку обсуждают произошедшее. Большинство жителей в ужасе. В Академии наук проходит митинг. Почти все говорят, что погромщиками были «экстремисты, рецидивисты и хулиганы». Но потом на трибуну выходит историк Лейла Юнусова: «Это не рецидивисты и хулиганы совершили преступление, — говорит она, — это воспитанники октябрятской, пионерской и комсомольской организаций. Этих преступников воспитала система!»

Советские СМИ пытаются по возможности скрыть информацию о произошедшем. Кровавые погромы в Сумгаите в первые дни по телевидению называют хулиганскими выходками.

«После геноцида 1915 года, после создания Советского Союза у армян были большие опасения насчет Турции. Если

Этнограф Галина Старовойтова, составлявшая несколько лет назад доклад для ЦК и предупреждавшая о том, что ситуация в регионе взрывоопасна, лежит в этот момент дома. У нее сломана нога, она неудачно поскользнулась на льду в Москве. Услышав новости, она немедленно отправляет телеграмму в Ереван на имя Зория Балаяна и Сильвы Капутикян со словами поддержки, а также со своим домашним адресом и телефоном. С этого эмоционального поступка начнется ее политическая карьера.

По итогам погрома Горбачёв, конечно же, уволит прежних руководителей обеих республик: и Армении, и Азербайджана — и назначит на их места своих давних знакомых по комсомольской работе — это его главный принцип при подборе кадров. Главой Азербайджана, к примеру, станет Абдурахман Везиров, бывший глава комсомола республики, а в тот момент посол в Пакистане. Его назначению очень рада семья бакинца Гарри Каспарова: дядя чемпиона мира по шахматам женат на родной сестре нового первого секретаря. Однако для такого времени кандидатура явно спорная: Везиров слабо владеет азербайджанским языком.

«Не могу поступаться принципами»

13 марта 1988 года газета «Советская Россия» печатает письмо преподавательницы химии из Ленинградского технологического университета Нины Андреевой. Советские газеты часто размещают письма читателей, но эта публикация окажется самой громкой, пожалуй, за всю историю советских медиа.

На следующий день второй секретарь ЦК КПСС Егор Лигачёв собирает у себя руководителей средств массовой информации. Ситуация уникальная, Горбачёва нет на месте, он уехал с официальным визитом в Югославию. Более того, нет и Александра Яковлева, ответственного за идеологию, он в Монголии. Лигачёв всем показывает текст Андреевой, хвалит его и призывает руководствоваться этой линией в дальнейшей работе. Государственное информагентство ТАСС выпускает «разъяснение», из которого следует, что текст Нины Андреевой можно и нужно перепечатывать в региональных изданиях.

О чем же пишет преподаватель химии? Ее текст сегодня, в духе риторики Дональда Трампа, можно было бы назвать «Сделать Советский Союз снова великим».

Андреева начинает с отношения к истории: она решительно против критики Сталина и вообще всех достижений Советского Союза. Она хочет гордиться советской историей, а не стыдиться ее. «В формулу «культа личности» насильственно втискиваются индустриализация, коллективизация, культурная революция, которые вывели нашу страну в разряд великих мировых держав. Все это ставится под сомнение. Дело дошло до того, что от «сталинистов» (а в их число можно при желании зачислять кого угодно) стали настойчиво требовать «покаяния»…» Покаяние для Андреевой совершенно неприемлемо.

Любопытно, что в союзники она берет Черчилля, якобы написавшего о Сталине: «Он принял Россию с сохой, а оставил оснащенной атомным оружием». Настоящий Черчилль такого никогда не писал, однако эта фраза станет любимой мантрой «патриотов», причем вслед за Андреевой ее будут всякий раз приписывать Черчиллю.

Наконец, автор текста констатирует, что в советском обществе раскол: с одной стороны — либералы, с другой — «охранители-традиционалисты». Андреева вроде бы не причисляет себя ни к одному из лагерей, однако вторым симпатизирует, а первых искренне ненавидит.

Либералов она обвиняет в том, что они считают приоритетом «самоценность личности» (а не пролетарский коллективизм). Вот как она насмехается над их гуманизмом: «В то время когда миллионы людей на нашей планете гибнут от голода, эпидемий и военных авантюр империализма, они требуют разработки «юридического кодекса защиты прав животных»».

По словам Андреевой, именно либералы занимаются фальсификацией истории: «Они внушают нам, что в прошлом страны реальны лишь одни ошибки и преступления, замалчивая при этом величайшие достижения прошлого и настоящего».

Описывая второй лагерь, она упоминает своего союзника — журналиста Александра Проханова — и даже цитирует его интервью. Это люди, которые идеализируют патриархальную, дореволюционную Россию, то есть националисты (Андреева не употребляет этого слова). »«Традиционалисты» имеют несомненные заслуги в разоблачении коррупции, в справедливом решении экологических проблем, в борьбе против алкоголизма, в защите исторических памятников, в противоборстве с засильем масскультуры, которую справедливо оценивают как психоз потребительства…» — пишет она. (В этом описании угадывается общество «Память».)

Националистов она, конечно, считает союзниками. Для виду она их немного критикует — за недостаточную верность коммунистическим идеалам. Но ясно, что настоящие враги — это либералы, а им противостоит единый антилиберальный фронт.

Очевидно, что этот текст — продолжение старой идеологической битвы: либералы против альянса националистов и коммунистов. Однако если до сих пор такое противоборство привлекало внимание только редких сотрудников аппарата партии, то теперь о нем пишет общенациональная газета.

Удивительно, насколько текст «Не могу поступаться принципами» является противоположностью статьи Александра Яковлева «Против антиисторизма». Тот 16 лет назад нападал на националистов (и тоже делал вид, что атакует их с позиции истинного коммуниста). Теперь он сам, уже будучи либералом, оказывается мишенью контратаки.

Позже, много лет спустя, в своих воспоминаниях Яковлев будет утверждать, что статья появилась так: Нина Андреева, ранее исключенная из партии за анонимки и клевету, написала письмо в ЦК. Оно заинтересовало Лигачёва, и он поручил главному редактору «Советской России» доработать текст. Тот отправил в Ленинград журналиста, и он вместе с Андреевой и создал окончательный вариант статьи, которая станет «манифестом антиперестроечных сил». И Лигачёв, и Андреева позже будут отрицать подобное сотрудничество. Впрочем, она все же признает, что ее письмо было в значительной степени отредактировано сотрудником «Советской России».

Вне зависимости от того, был ли Лигачёв заказчиком этой статьи, текст ему очень нравится, и секретарь ЦК даже объявляет его основой новой государственной идеологии.

Либеральная общественность в ужасе. Она даже по интонациям и полутонам официальных сообщений понимает, что случился тектонический сдвиг. Вчерашний курс на демократизацию завершен. «Кругом, шагом марш» — так характеризует общий смысл произошедшего один из либеральных помощников Горбачёва. Виталий Коротич позже будет вспоминать: прочитав текст Андреевой, он понял, что его скоро арестуют, и начал собирать вещи.

И если опасения Коротича пока преждевременны, то изменения на телевидении происходят немедленно. От ведения молодежной программы «Взгляд», которая не нравится Лигачёву, отстранены молодые ведущие Любимов, Листьев и Захаров. 25-летний Саша Любимов понимает, что ему пора возвращаться в Иновещание на датском языке, и испытывает даже некоторое облегчение. Работа там куда более высокооплачиваемая и куда менее нервная: никакого давления начальства, никаких рисков.

Горбачёв возвращается в Москву 18 марта, в пятницу. В следующий вторник, 23 марта, в Кремле проходит съезд колхозников. В перерыве между заседаниями члены политбюро

Остальные члены политбюро хором соглашаются: «Да! Настоящая, правильная статья. Так и надо. А то совсем распустились…»

«Я ее мельком проглядел перед отъездом в Югославию, — начинает Горбачёв. — Да, я прочитал ее потом, вернувшись…»

Его перебивают: «Стоящая статья…»

«А у меня вот другое мнение…» — вдруг заявляет Горбачёв.

«Ну и ну!» — не в силах скрыть удивление Воротников. Остальные замирают. Немая сцена.

«Что «ну и ну»?.. Давайте на политбюро поговорим. Я вижу, дело куда-то не туда заходит, — Горбачёв обводит взглядом всех замерших коллег. — Расколом пахнет. Что «ну и ну»? Статья против перестройки… Я никогда не возражал, если кто-то высказывает свои взгляды. Какие угодно — в печати, письма, статьи. Но до меня дошло, что эту статью сделали директивой. Ее в парторганизациях уже обсуждают как установочную. Запретили печатать возражения этой статье. <…> Это уже другое дело. <…> Я не держусь за свое кресло. Но пока я здесь, пока я в этом кресле, я буду отстаивать идеи перестройки. <…> Нет! Так не пойдет. Обсудим на политбюро».

Горбачёв осознаёт, что абсолютное большинство членов политбюро настроено консервативно. И он дает задание своему единомышленнику Яковлеву подготовить доклад, объясняющий, почему «Не могу поступаться принципами» — это вредный, враждебный текст.

Политбюро собирается на следующий день. Горбачёв сразу объявляет, что не верит в то, что Андреева писала текст сама — наверняка у нее есть высокие покровители. Удивительно, но имеющие абсолютное большинство сталинисты не просто не дают бой, а, наоборот, всячески открещиваются от своих взглядов. Страх перед начальником пересиливает всё.

Горбачёв дает слово Лигачёву. Тот признаётся, что к нему приходил главный редактор «Советской России», показывал статью, и она ему понравилась: «Но больше я к ней отношения не имел». Лигачёв уверяет, что в политбюро единство «не мнимое, а подлинное». Разве что он позволяет себе пожаловаться на осмелевшие СМИ, мол, они очерняют советскую историю, ратуют за многопартийную систему и вообще «с Запада нам подбросили термин «сталинизм»».

Старый дипломат Громыко говорит что-то обтекаемое, смысл которого понять невозможно. Виталий Воротников, выпаливший накануне неуместное «ну и ну», оправдывается как может.

После этого слово берет Яковлев. Используя весь свой партийный опыт, он атакует Нину Андрееву с ленинских позиций: «Весь смысл статьи — и по духу, и по тону, и каждым своим положением — против Горбачёва… это манифест антиперестройки». Выступление Яковлева затягивается до самого вечера. После него Горбачёв предлагает разойтись по домам и продолжить разговор завтра.

На следующий день остальные члены политбюро, поняв, что надо брать пример с Яковлева, чтобы быть в фаворе у генсека, выступают намного более бодро и энергично: все за демократию, против Нины Андреевой. Начинает премьер Рыжков, продолжает министр иностранных дел Шеварднадзе, подхватывает даже глава КГБ Чебриков, который накануне говорил ровно противоположное.

Соглашаются все, правда, некоторые параллельно жалуются на журналистов. Министр обороны Язов, например, не может понять, почему в газетах превозносят покойного певца и поэта Высоцкого, а не солдат, воюющих в Афганистане: «Высоцкий… Какой подвиг он совершил?»

В итоге политбюро единогласно — как обычно — принимает решение: статью публично осудить, опубликовать разгромный материал в газете «Правда». Рыжков намекает, что надо отстранить Лигачёва от курирования идеологии. Но Горбачёв считает, что и так победил и не стоит добивать второго секретаря.

Разгромную статью в «Правду» пишет сам Яковлев. И есть некоторая ирония в том, что через 16 лет после выхода статьи «Против антиисторизма» тот же автор, опять же цитируя Ленина, разоблачает Сталина. Но в этот раз он уже говорит с позиции силы, потому что он власть, он занял место сталиниста Суслова и определяет государственную идеологию.

Выход этой статьи — момент окончательного разрыва отношений между Яковлевым и Лигачёвым. С того дня они уже не скрывают, что являются заклятыми идейными врагами.

Впрочем, руководители среднего звена пока не понимают, чья взяла. Скандальную молодежную программу «Взгляд», придуманную Яковлевым, возвращают в эфир, но ведущих меняют — на более умеренных, чтобы не злить Лигачёва.

Здоровые силы

За следующий после погрома в Сумгаите месяц положение дел и в Армении, и в Азербайджане обостряется. В обеих республиках полностью подорван авторитет местных партийных чиновников, но увеличивается влияние оппозиционных движений. Самое заметное среди них — комитет «Карабах», образованный лидерами протестных акций в Ереване. Следом в Нагорном Карабахе возникает националистическое движение «Крунк» («Журавль»), его видный член — молодой функционер компартии Роберт Кочарян.

Горбачёв негодует. По его мнению, все это — происки врагов перестройки, он двигает страну по пути реформ, а националисты на местах губят его начинания. Поэтому он полон решимости с ними бороться. Его помощник Черняев пишет в дневнике, что у Горбачёва есть две темы, которые совершенно выводят его из себя: Нагорный Карабах и Ельцин.

Политбюро обсуждает, что делать с армянскими оппозиционерами. Звучат предложения ввести в Армении дополнительную цензуру, отключить для Армении международную телефонную связь, запретить иностранным журналистам посещать регион и даже задержать активистов комитета «Карабах».

Однако Горбачёв опасается, что арест может сделать из них героев. Вместе с этим генсек рассуждает о большей открытости и вовлечении «здоровых сил» в общественную дискуссию — это очень популярный советский штамп: «здоровыми силами» в СССР всегда называют марионеточные организации, которые действуют под четким руководством Кремля и КГБ.

Тем временем популярность комитета «Карабах» растет и за пределами Армении. Московские перестроечные СМИ, вроде журнала «Огонек», пусть и с запозданием, но очень активно рассказывают о произошедшем в Сумгаите. Симпатии столичной интеллигенции очевидно склоняются на сторону армян. 21 марта Андрей Сахаров пишет письмо Горбачёву в поддержку требований армянского населения Нагорного Карабаха.

Елена Боннэр и Андрей Сахаров принимают близко к сердцу новости из региона. Знакомые из Армении присылают им по почте тридцать свидетельств о смерти жертв сумгаитского погрома. Боннэр переплетает их — делает книжечку, которую носит с собой.

Уже в январе 1989 года Сахарова пригласят на встречу московской интеллигенции с Горбачёвым. Боннэр туда, конечно, не зовут. Когда речь заходит о Карабахе и Горбачёв говорит с трибуны, что, мол, власти опоздали на три часа, Сахаров вскакивает, бежит к столу президиума и, размахивая свидетельствами из Сумгаита, кричит: «Вы не на три часа, на трое суток опоздали, вы должны признать это!»

Два посланника из Москвы

Чтобы сделать ситуацию

То, что в решающий момент Горбачёв не может сделать выбор между консерватором Лигачёвым и либералом Яковлевым, — очень характерная его черта. В политбюро они по-прежнему делят важнейший пост главного идеолога страны, несмотря на недавнее столкновение из-за Нины Андреевой. То, что именно им вдвоем поручено решать проблему на Кавказе, еще более нелепо.

Лигачёв — сторонник сохранения статус-кво, его естественное желание — противиться любым новшествам. Поэтому в Баку он говорит, что никаких перемен не будет, границы союзных республик останутся прежними.

Яковлев — провозвестник перемен. Он не считает, что советская система оптимальна, он полагает, что реформы необходимы и к требованиям людей надо прислушиваться. Поэтому в Ереване он говорит о том, что только аккуратное и поступательное движение может привести к нужному результату. Он убеждает армянское руководство отказаться от требований немедленно передать им Нагорный Карабах, но обещает, что в дальнейшем возможны изменения. Яковлев даже выступает на митинге в армянской столице.

Иными словами, оба посланца Москвы говорят то, что считают правильным, и то, во что верят. И ровно то, что от них ожидают услышать их собеседники в Баку и Ереване. Но их тезисы — прямая противоположность друг другу. Очевидно, не доверяющие друг другу Лигачёв и Яковлев не координируют свои действия и даже не общаются друг с другом, а только отчитываются перед генсеком.

После окончания переговоров Яковлев связывается с Горбачёвым, чтобы рассказать об успехах. Как только он вешает трубку телефона, вновь раздается звонок. «Вы нас обманули, мы не верим вам», — кричит ему один из армянских активистов. Это по телевизору как раз сообщили об обещаниях, сделанных Лигачёвым в Баку, о том, что Нагорный Карабах навсегда останется в Азербайджане.

После этого неудачного миротворчества напряжение в регионе только растет. В руководстве комитета «Карабах» происходят изменения. До этого на первых ролях были выходцы из самого Нагорного Карабаха, теперь же создается общеармянский комитет «Карабах» во главе с известными ереванскими интеллектуалами.

Идейным лидером комитета становится 43-летний востоковед Левон Тер-Петросян, специалист по древнесемитским языкам. Его отец был одним из основателей коммунистической партии Сирии и Ливана, он переехал в СССР вместе со своей семьей в 1946 году. Тер-Петросян не радикал, однако он и не член коммунистической партии и не испытывает священного трепета, рассуждая о «нерушимом Советском Союзе». Так неожиданно именно Армения оказывается первой республикой СССР, в которой возникает мощное оппозиционное движение. Но там, конечно, пока и подумать не могут о борьбе за независимость — это просто не приходит им в голову.

В Азербайджане таких настроений пока нет. Но националистическое движение растет, и во главе его тоже оказывается интеллигенция. В январе 1989 года историк Зия Буниятов, президент республиканской Академии наук, напишет статью «Почему Сумгаит?». В ней он сделает вывод, что армяне сами спланировали погромы, чтобы дискредитировать Азербайджан и подстегнуть армянское националистическое движение.

Гамлет Горбачёв

В начале 1988 года, когда война между двумя советскими республиками — Арменией и Азербайджаном вот-вот вспыхнет, один человек остается в стороне, сознательно игнорируя нарастающую волну взаимной ненависти. Это Сергей Параджанов, непризнанный гений советского кино. Армянин по происхождению, Параджанов находится в Баку, снимает фильм на азербайджанском языке, экранизируя древнюю тюркскую сказку. Для армянина в конце 80-х шаг более чем неожиданный. Подобный выбор вызывает массу критики среди армянской интеллигенции. Но он отмахивается от критики своей фирменной фразой: «За ненависть я отомщу им любовью».

В феврале 1988 года происходит чудо: к Сергею Параджанову, изгою, которому запрещено жить в Москве, Ленинграде, Киеве и Ереване, вдруг приходит слава. Его новый фильм «Ашик-Кериб» приглашают на Роттердамский кинофестиваль, а советские власти дают ему разрешение на выезд.

Параджанову 64 года, и это его первая поездка за границу. Из-за непогоды он три дня не может вылететь из Тбилиси, но отказывается уезжать из аэропорта, опасаясь пропустить самолет. Друзья прямо туда привозят ему еду и делают ему уколы инсулина: в тюрьме у него начался диабет.

Аэропорт переполнен, а у Параджанова с собой несколько огромных баулов — он везет с собой подарки: курдские юбки, тюки с восточными шалями, огромные мешки с пачками грузинского чая. «Кому ты собираешься это дарить?» — спрашивают у него. «Найду кому. В крайнем случае буду просто кидать в толпу», — серьезно отвечает режиссер.

В Роттердаме он вдруг чувствует себя звездой. Журналисты выстраиваются в очередь, чтобы взять у него интервью. Одному из них он говорит, что просидел в ГУЛАГе 15 лет. «Сережа, мало тебе, что ли, твоих шести лет? Откуда ты взял столько?» — спрашивает друг, документалист Василий Катанян. «Откуда надо, оттуда и взял!» — ворчит Параджанов.

У него начинается новая жизнь. Ему предлагают снимать в Италии, Германии, США. Параджанов везде нарасхват. В ноябре 1988-го он выдвинут на премию Европейской киноакадемии в номинации «лучший режиссер», но проигрывает Виму Вендерсу, который награжден за фильм «Небо над Берлином».

Параджанова часто спрашивают, что он думает о перестройке: «Я ее приветствую хотя бы потому, что увидел Горбачёва. Приглядитесь к нему — это же идеальный актер на роль Гамлета. А вместо Эльсинора для съемок можно использовать Кремль!» — говорит он в интервью французской Libération.

Жулики и воры

Стараясь подражать Ленину, Горбачёв наконец решается реформировать советскую экономику по той модели, которая работала в СССР в 1920-е годы. Тогда, в последние годы жизни Ленина, большевики вынуждены были перейти к так называемой новой экономической политике, то есть, несмотря на стремление к коммунизму, все же разрешили предпринимательскую деятельность в ограниченных масштабах. Сталин положил этому конец, а Горбачёв планирует вернуться к «ленинской экономике» и дать зеленый свет кооперативам, то есть мелкому частному предпринимательству. Но в целом экономика должна остаться прежней — плановой и полностью под контролем государства.

26 мая 1988 года Верховный Совет принимает, наверное, самый важный в истории перестройки закон — «О кооперации в СССР».

Все сразу идет не так — возможно, дело в психологии. Все предыдущие 60 лет Советское государство учило, что любое предпринимательство — это преступление, в Уголовном кодексе есть статья «за спекуляцию» — так называется извлечение прибыли. До закона «О кооперации» в СССР существовала теневая экономика, цель нового закона — легализовать предпринимательство. Но на деле получается немного иначе.

Все государственные предприятия торгуют по ценам, которые установлены правительством. Например, фабрика, производящая трусы, обязана продавать их по рублю. Но теперь у директора этой фабрики есть возможность открыть свой кооператив и продать все произведенные трусы своему кооперативу. Кооператив может нарисовать на трусах цветочек (а может этого и не делать) и продавать эти трусы в кооперативном магазине за десять рублей. И граждане все равно будут покупать, потому что никаких других трусов в продаже просто нет. Государство получит свой рубль, а остальные девять рублей достанутся директору фабрики, то есть кооператору.

Молодые советские экономисты спорят об этом законе. «Я воспринимал этот закон

Более того, разные кооперативы имеют разные права. У кооперативов, созданных сотрудниками КГБ, почти безграничные возможности. Они могут торговать даже цветными металлами. Свои кооперативы создают молодые комсомольцы — и у них есть привилегии. Например, они без проблем находят помещения для своих компаний и легко получают разрешения. Многие комсомольцы торгуют компьютерами — это очень прибыльный бизнес, потому что персональных компьютеров, сопоставимых по характеристикам с западными, СССР не производит. Так начинают свою бизнес-карьеру многие будущие олигархи. Одного из комсомольцев, который начинает торговать компьютерами, зовут Михаил Ходорковский, ему 24 года.

Обычным советским гражданам намного тяжелее: их мучают проверками, они бьются, чтобы найти помещение, провести себе телефон и доказать милиции, что они не нарушают закон. При этом, прежняя убежденность власти и общества, что все предприниматели — жулики, никуда не делась. Просто теперь нет коммунистической морали, которая это запрещает, а с проверяющими органами можно договориться.

Впрочем, новые порядки помогают тем предпринимателям, которые раньше считались преступниками и находились под угрозой уголовного преследования. Многие из них впервые в жизни начинают легальный бизнес. 42-летний заведующий лабораторией в Институте проблем управления Борис Березовский, прежде подрабатывавший тем, что его сотрудники писали диссертации на заказ, начинает торговать автомобилями жигули. 41-летний Борис Александров, отсидевший год в тюрьме по статье «Частнопредпринимательская деятельность», будущий производитель глазированных сырков, начинает издавать дефицитные в СССР детективы Агаты Кристи. А 24-летний инженер-металлург Михаил Фридман создает кооператив, занимающийся доставкой продуктов и мытьем окон.

С закона о кооперации начинается формирование советской и в то же время капиталистической идеологии: любой бизнес по своей природе преступен, и ничего страшного в этом нет, такова жизнь, главное — не попасться. В этой системе ценностей нет табу: коррупция является не пороком, а просто законом природы. Именно таким станет будущая циничная идеология путинской капиталистической России.

«Мемориал»

Лев Пономарёв работает в Институте теоретической и экспериментальной физики. Он доктор наук, но все равно не чувствует удовлетворения от своей деятельности: «В теоретической физике либо ты в первых рядах, открываешь какие-то новые направления, либо ты постепенно понимаешь, что ты ремесленник», — размышляет он. Именно поэтому он выбирает себе необычное хобби: он помогает диссидентам. То есть и здесь он далеко не в первых рядах. Все меняется, когда начинается перестройка: «Я понял, что наступило мое время». В 45 лет он осознаёт, что еще не поздно начать новую жизнь. И его прельщает вовсе не возможность заняться бизнесом.

Он решает написать письмо в советский фонд культуры, а еще киргизскому писателю Чингизу Айтматову. В его романе «И дольше века длится день» есть очень мощный образ манкурта — человека, который был превращен в раба, потому что его лишили памяти. Пономарёв полагает, что нужно возвращать память о жертвах сталинских репрессий, и уверен, что Айтматов поймет его мысль. Но ни писатель, ни фонд культуры не отвечают.

Потом он читает в журнале «Огонек» короткую заметку о том, что в Москве есть группа людей, которые хотят восстановить память о жертвах ГУЛАГа. И Пономарёв звонит в журнал, чтобы разыскать их контакты. Спустя несколько месяцев он знакомится с активистом, геологом Юрием Самодуровым. Они вместе решают начать сбор подписей под письмом Горбачёву с целью раскрыть архивы и обнародовать, сколько все-таки человек погибло от политических репрессий в СССР: миллион или миллионы.

Сначала они стоят на Арбате, а потом, после того как милиция начинает проявлять к ним повышенное внимание, договариваются с несколькими театрами: им позволяют заходить в фойе в антракте и собирать подписи там. Уже в 1988 году они придумывают собираться около редакции популярной демократической газеты «Московские новости» на Пушкинской площади — там на стенде вывешивают саму газету, которую трудно купить в киосках, поэтому собирается много народу, чтобы почитать. Постепенно и цель меняется: возникает идея создания общественной организации.

К лету 1988 года они понимают, что набрали уже 50 тысяч подписей — с адресами и телефонами. Тогда они обсуждают, что создаваемую общественную организацию пора легализовать, но власти противятся. Как вспоминает помощник Горбачёва Черняев, идеологический отдел ЦК пишет донос, обвиняет учредителей будущего «Мемориала» в попытке создать «альтернативную политическую структуру».

Следующая идея: собрать деньги на памятник жертвам политических репрессий. Тогда Пономарёв и Самодуров инициируют опрос: «Кому вы могли бы доверить сбор денег на мемориал?» Никаких вариантов ответа нет, каждый прохожий вписывает любую фамилию. На первом месте оказывается главный редактор «Огонька» Коротич, на втором — Сахаров, на четвертом — Ельцин. В списке также есть филолог и академик Дмитрий Лихачёв, литераторы Евгений Евтушенко, Юрий Карякин, Алесь Адамович и Александр Солженицын. Всем им предлагают войти в совет создаваемого общества «Мемориал».

Пономарёв сам приходит ко всем живущим в Москве представителям ВИП-списка, и, как правило, все соглашаются — его до сих пор это удивляет: «Мне-то было в кайф с ними всеми знакомиться. А они же вообще не знали, кто я! Может, я вообще агент КГБ?» На научной конференции в Тбилиси Пономарёв подходит к Сахарову и Боннэр — и они сразу дают согласие.

Солженицыну отправляют официальное письмо, его подписывают четыре человека, которые уже согласились быть сопредседателями «Мемориала»: Сахаров, Евтушенко, Карякин и Адамович. Солженицын отвечает отказом. «Немножко высокомерное письмо, — вспоминает Пономарёв, — что-то типа: я и есть «Мемориал». Я в истории всю жизнь, а кто вы такие, я не знаю, не очень понятно, нужно ли это».

Благодаря «Мемориалу» происходит знакомство Сахарова с Ельциным. Нового главу Госстроя тоже уговаривают посетить одно из заседаний совета «Мемориала». «Я помню, как осторожно Ельцин туда собирался. Он не пришел на первый совет. Были разговоры по телефону, он присылал помощника. А потом все-таки пришел на второе заседание совета. Там они с Сахаровым впервые увидели друг друга. И при мне пожали друг другу руки. Это важно, они теперь стали доверять друг другу как-то по-человечески», — рассказывает Пономарёв.

Сахаров же максимально включается в процесс. В июне 1988 года «Мемориал» проводит первый митинг, в парке Дружбы на северной окраине Москвы. Сахаров произносит речь, кроме него выступают глава Союза кинематографистов Элем Климов и ректор историко-архивного института Юрий Афанасьев. Эти трое стремятся помочь зарегистрировать организацию — Афанасьев даже пытается поговорить с Горбачёвым во время партийной конференции. Но власти регистрировать «Мемориал» не хотят.

В октябре 1988 года в Доме кино пытаются провести учредительную конференцию общества «Мемориал». Но накануне раздается звонок из ЦК, партийные чиновники запрещают учреждать что-либо. В итоге конференция все же проходит — в Москву со всей страны уже собрались 338 делегатов. Но ее называют «подготовительной».

Одной из первых громких акций «Мемориала» становится так называемая Неделя совести в Доме культуры электролампового завода с 19 по 26 ноября 1988 года, которую посетило 33 тысячи человек. Это

Истина в виски

В Нью-Йорке БГ и его продюсер Кенни Шаффер идут к главе компании CBS Records Уолтеру Йетникоффу. В тот момент это один из самых влиятельных людей в американской музыкальной индустрии. Он возглавляет лейбл с 1975 года и за это время привел к успеху таких исполнителей, как Майкл Джексон, Барбра Стрейзанд и Билли Джоэл.

Известна история: в 1983 году телеканал MTV не хотел показывать клип «Billie Jean» Майкла Джексона, объясняя это тем, что музыка чернокожих исполнителей не вписывается в концепцию канала как ориентированного на рок. В ответ Йетникофф пригрозил забрать из эфира вообще всех своих музыкантов — и победил. Это произвело революцию в поп-музыке.

Год спустя, в 1984-м, на церемонии «Грэмми» Майкл Джексон, получая свою награду, попросил Йетникоффа подняться на сцену и назвал его «лучшим президентом звукозаписывающей компании в мире».

И вот теперь этот человек сидит напротив Гребенщикова. У него есть личные причины проявить особое внимание к первому в США артисту из Советского Союза: родители Йетникоффа — эмигранты из Одессы, хотя сам он родился уже в Нью-Йорке. Но, как будет вспоминать Гребенщиков, при первой встрече они обсуждают вовсе не русские корни и даже не музыку. Уолтер предлагает Борису виски — и тот вдруг говорит ему, что Glenmorangie, которым собирается его угостить глава лейбла, вовсе не так хорош, как Macallan. «Ты что, разбираешься в виски?» — поражен Йетникофф. По словам певца, именно это оказывается решающим аргументом. Глава компании поворачивается к присутствующему продюсеру Кенни Шафферу и говорит: «Ну давай сюда контракт». Тот спрашивает, не хочет ли Йетникофф сначала послушать какие-то композиции, узнать историю жизни русского музыканта. Но тот якобы отвечает, что ему и так все понятно: «Человек в виски разбирается, и меня это вполне устраивает».

Потом БГ наконец знакомится со своим кумиром Дэвидом Боуи: Джоанна просит ущипнуть ее, когда видит их вдвоем. Но в тот момент у Гребенщикова уже другое увлечение: он любит группу Eurythmics и хочет работать с ее солистом и автором Дэвидом Стюартом. И действительно, имея контракт с CBS Records и благословение Йетникоффа, БГ может себе ни в чем не отказывать. Короткий телефонный разговор — и Стюарт согласен быть продюсером нового альбома, который пишет еще вчера не известный ему русский музыкант. Он будет называться «Radio Silence».

На родине успехи Гребенщикова в Америке воспринимаются неоднозначно. В феврале 1988 года, когда в Ленинграде погибает 27-летний музыкант Александр Башлачёв — он выходит в окно. Гребенщиков на похороны не приходит. Нет его и на масштабном мемориальном концерте памяти Башлачёва в ноябре 1988-го в московских «Лужниках» — он работает над новым альбомом в Америке. В Ленинграде многие относятся к этому очень категорично: «Боб, ты предатель», — повторяют некоторые поклонники «Аквариума».

«Потеряли Афганистан»

В апреле 1988 года Советский Союз наконец приближается к тому, чтобы вывести войска из Афганистана. В Женеве проходит несколько раундов переговоров: формально диалог ведут между собой Афганистан и Пакистан, а СССР и США — только наблюдатели. Но на самом деле ясно, что договариваются именно они, ведь это их прокси-война. Советский Союз соглашается вывести войска, а американцы — прекратить военную помощь моджахедам.

Финальные документы в Женеве должны быть подписаны 14 апреля, и перед этим, чтобы соблюсти правила приличия, Горбачёв решает лично встретиться с президентом Афганистана Наджибуллой, сменившим Кармаля.

На заседаниях политбюро, обсуждая продолжающуюся войну, Горбачёв твердит как заклинание фразу «нам из Афганистана драпать нельзя». Но в его картине мира вывод советских войск — вовсе не позорное бегство, а достойное завершение бессмысленной военной авантюры. Он часто повторяет, что с подписанием Женевских соглашений у СССР появилось юридическое обоснование для таких действий — мол, у США, когда они уходили из Вьетнама, такого не было.

Встреча с Наджибуллой происходит в Ташкенте, столице Советского Узбекистана. Во-первых, Горбачёв считает, что так проявляет уважение к афганскому лидеру: он не заставил его ехать в Москву, а назначил переговоры примерно посередине и даже ближе к Кабулу. Во-вторых, Горбачёв решает сделать реверанс в сторону узбекского общества. Он хочет-таки оставить в прошлом расследование, которое в советской прессе называют узбекским делом. «Весь народ не виноват», — заявляет он в Ташкенте, что вызывает вздох облегчения у собравшихся.

Поначалу афганский лидер воспринимает новость стоически и уверяет Горбачёва, что сможет удержаться у власти без советских войск. Потом, правда, он неоднократно меняет свою позицию. Просит не забирать у него его «мозговой центр» — политического советника из Москвы Виктора Поляничко. Предлагает нереализуемые проекты: например, чтобы сразу три страны — СССР, Индия и Афганистан — объявили войну Пакистану. Но Горбачёв в своей голове уже перевернул эту страницу истории. При этом он отдает себе отчет в том, что Наджибулла не удержит власть без советских войск.

С одной стороны, вывод войск — это консенсус среди советского руководства. С другой — многие военные не находят ответа на вопрос, а ради чего же тогда они сражались.

В какой-то момент, уже после подписания Женевских соглашений, даже глава МИД Шеварднадзе присоединяется к требованиям военных и предлагает политбюро выводить не все войска, а оставить хотя бы 10–15 тысяч человек. Но Горбачёв неумолим: он устраивает министру настоящий разнос в присутствии остальных членов политбюро: «Ястребиный клекот Шеварднадзе я считаю безответственным», — распекает его генсек.

Постепенно его риторика становится окончательно антивоенной: «Я слышу и такие разговоры: потеряли Афганистан. Будто мы его раньше нашли, — рассуждает он на встрече с писателями в мае 1988-го. — Считают, много или мало потеряли людей, сравнивают с потерями в Отечественной войне. Позор, когда так рассуждают! Каждая жизнь дорога! И это что — мало, когда 13 тысяч погибли и 43 тысячи ранены? И больше миллиона человек прошли через этот кошмар. Я уж не говорю об экономике: шесть миллиардов в год выкладываем. Со всех точек зрения — и человеческой, и экономической — мы должны выбраться оттуда. <…> И в самом деле, подумайте, с кем же мы там воюем?»

Золото и «Огонек»

В апреле 1988 года в здании Генеральной прокуратуры открывается уникальная выставка: экспонируют золото и деньги, конфискованные у чиновников в Узбекистане. Экскурсию для генпрокурора и журналистов проводит сам Тельман Гдлян. Это, пожалуй, его звездный час. Репортаж о выставке показывают в программе «Время», потом о ней говорят все советские СМИ, Гдлян превращается в одного из самых популярных людей в СССР. Его фамилию знают все. Газеты захлебываются похвалами, повторяя, что Гдлян вернул государству восемь миллионов рублей.

В начале июня 1988 года следователи Гдлян и Иванов приходят к главному редактору «Огонька» Виталию Коротичу «как к самому вольнодумному редактору» — так они ему говорят. И жалуются, что их расследование застопорилось: им чинят препятствия из Москвы. В заключение встречи они просят опубликовать статью под названием «Противостояние».

Этот текст больше похож на политический манифест, чем на заметку советских юристов. Два советских комиссара Каттани искренне полагают, что они народные

Главный смысл статьи: Гдлян и Иванов намекают, что коррупционеров в СССР намного больше, чем кажется. Они не только в Узбекистане — «в Казахстане, Таджикистане, Туркмении, в трех закавказских республиках, Молдавии, в Краснодарском крае, на Украине, в Москве». И мешают расследованию именно московские покровители узбекских расхитителей. Их имен они пока не называют, но обещают в скором времени их обнародовать.

Коротич никогда раньше не видел легендарных следователей, но, конечно, наслышан об их достижениях. Чтобы убедить редактора, Гдлян везет его в Генпрокуратуру и показывает протоколы и видеозаписи допросов. Коротич в шоке. Он видит, например, показания бывшего управделами Рашидова, который говорит: «Товарищ Рашидов приказал мне принести ему полмиллиона рублей наличными в чемоданчике, но ничего не говорить об этом его жене».

Обычно публикации такого рода Коротич согласовывает со своим покровителем Яковлевым. Но тут понимает, что идеолог перестройки может испугаться, поэтому лучше не спрашивать. «Махнул рукой, сказал: «Будь что будет!» и подписал в печать, — вспоминает Коротич. — Уже наступило время цензурного ротозейства, Главлит пропустил и согласовывать в ЦК не потребовал».

Статья выходит 26 июня, а через день должна начаться 19-я Всесоюзная партийная конференция.

Революция Горбачёва

За первые два года руководства страной Горбачёв окончательно убеждается в том, что доставшаяся ему в наследство система функционирует неправильно и ее надо реформировать. Однако и он, и его ближайшие советники вроде юриста Анатолия Лукьянова остаются убежденными коммунистами. Горбачёв не зря на досуге перечитывает Ленина. Он свято верит, что только в возвращении к некоему чистому ленинскому коммунизму лежит путь к спасению. Ленина, правда, Горбачёв читает очень избирательно: он будто бы не замечает всех людоедских пассажей лидера большевиков, зато внимательно выписывает себе все гуманистические и демократические идеи. И приходит к искомому выводу: Сталин извратил учение Ленина, именно поэтому оказались возможные репрессии, ГУЛАГ и диктатура. Но все это можно поправить: СССР станет демократической страной, если просто соблюдать ленинские заветы.

Главное, за что цепляется Горбачёв, — за лозунг Октябрьской революции 1917 года «Вся власть Советам». Тогда, в 1917-м, Советы рабочих и крестьянских депутатов были самозванными и самоназначенными органами, они выступали как противовес Временному правительству и фактически расшатали буржуазно-демократическую республику в России. Для Ленина лозунг «Вся власть Советам» был лишь прикрытием, потому что большевики до сентября 1917-го на самом деле не контролировали советы.

Придя к власти, они немедленно забыли про свой лозунг и установили диктатуру. Однако даже в первой конституции, которую большевики приняли в 1918 году, было прописано, что власть в стране принадлежит Советам, которые периодически собираются на съезд. И именно этот съезд — высший орган управления страной. Он должен выбирать постоянно действующий парламент и правительство. Коммунистическая партия ни в конституции 1918 года, ни даже в первой советской (1924 года) не упоминалась. То есть на бумаге до 1930-х СССР выглядел как демократическое государство. В реальности все было совершенно иначе. Например, в 1918 году России как цельного государства не существовало, шла Гражданская война, правительство во главе с Лениным контролировало лишь центральную часть страны, а параллельно с ними на ныне российских территориях действовало больше десятка разных правительств.

Однако Горбачёв принимает за основу именно этот вариант государственного устройства: он полагает, что единственный способ что-то поменять в стране, — это ссылаться на Ленина. И искренне верит в то, что все получится.

По его заказу несколько месяцев юрист Лукьянов пишет новые статьи Конституции, полностью меняющие политическую систему в СССР. Основная идея реформы: ввести всенародные выборы, дать возможность людям влиять на власть.

Вообще-то выборы в Советском Союзе проходят, но они странные. В бюллетенях всегда одна фамилия. Ее определяет партийное начальство. А потом в назначенный день избиратели приходят на участки и ставят одну галочку в одном квадратике. Это никого не смущает — уже выросли поколения, которые даже не помнят, что выборы могут быть альтернативными. Но в СССР у выборов иная функция, чем обычно: это что-то вроде народного праздника, когда все вместе совершают некое церемониальное действие. Все осознают, что это лишь ритуал, но большинство населения все равно в нем участвует.

Рецепт Горбачёва — сделать выборы альтернативными. Он вовсе не собирается ломать систему, он уверен, что так укрепит ее. На первом этапе, считает он, должности глав местных советов будут занимать первые секретари локальных организаций коммунистической партии. А если избиратели окажутся ими недовольны, они выберут других. И таким образом, старые первые секретари, лишившись народной поддержки, должны будут уйти, их заменят новые. Этим способом, думает он, ему будет проще поменять стариков в партийной верхушке, и им на смену придут более юные сторонники перестройки. Он совершенно не сомневается в том, что молодежь точно будет его единомышленниками. А еще он уверен, что все они будут коммунистами. Мысль о том, что активные политики могут появиться за пределами коммунистической партии, ему просто не приходит в голову.

Окружение Горбачёва рьяно поддерживает его реформу. Теперь, чтобы ее осуществить, нужно быстро поменять законодательство. Как можно внести поправки в Конституцию? Для этого достаточно решения Верховного Совета. Но по заведенной традиции надо, чтобы перемены благословила коммунистическая партия. Созвать внеочередной съезд — это значит напугать партийную элиту, дать ей понять, что в стране происходит что-то экстраординарное, революционное. Этого Горбачёв не хочет, он привык скрывать свои мысли от посторонних. Даже став генеральным секретарем, он боится, что старики — коммунисты-тяжеловесы, партийный бетон — раскроют его план и взбунтуются. Лукьянов предлагает выход: раньше существовал такой формат, как партийная конференция (правда, их не проводили с 1941 года). Съезд может (и должен) принимать какие-то решения, обязательные для исполнения. А конференция — это просто площадка для дискуссий. Но если конференция порекомендует Верховному Совету изменить Конституцию, тот явно не ослушается.

Все это, конечно, советская казуистика. В стране нет традиции следовать законам и уважать права. Единственное святое правило — подчиняться руководству. Поэтому никто даже не думает о том, чтобы ослушаться Горбачёва, ведь он высший начальник.

Обсуждая новую систему с помощниками, он признаётся, что надо уйти от коллективного управления: старики из политбюро слишком ненадежны. Ему нужно стать президентом, то есть сместить престарелого Громыко с поста председателя Президиума Верховного Совета. Ближний круг согласен: другого выхода нет, вся надежда на Горбачёва.

Конверт с компроматом

Горбачёв открывает партийную конференцию и смело объявляет о том, что планирует осуществить «коренную реформу политической системы». Он объясняет ее, как обычно, заветами Ильича. Ленин хотел, чтобы в стране было «общественное самоуправление», а Сталин извратил его учение, насадив «чрезмерное огосударствление общественной жизни». Как результат — «всевластие Сталина и его окружения, волна репрессий и беззакония».

Любой диссидент мог бы позавидовать смелости, с которой Горбачёв описывает советскую действительность: «демократические принципы на словах и авторитарность на деле»,

По поводу ленинского принципа «Вся власть Советам» никаких разногласий в зале нет — все помнят этот лозунг со школы, хотя никто не понимает, что это значит. Многих смущает другое предложение Горбачёва, а именно ограничение количества сроков для руководителей: «два пятилетних срока — третий в исключительных случаях». По этому поводу начинаются споры.

Еще одно революционное нововведение этой партконференции: ее транслируют в прямом эфире по телевидению. Благодаря этому советские граждане впервые видят на экране зачатки политической борьбы.

В первый день конференции главная тема для обсуждения — статья Гдляна и Иванова в «Огоньке». В тексте следователи прямо пишут, что среди высокопоставленных делегатов конференции сразу четверо являются подозреваемыми во взяточничестве. Среди партийных боссов переполох — все думают: «А что, если речь обо мне?»

На второй день конференции к ответу призывают Виталия Коротича, главного редактора «Огонька». Он, зная, что ему придется выступать и оправдываться, звонит Гдляну: «Вы меня в это дело впутали, я вам верил и продолжаю верить, но мне нужны доказательства».

За несколько минут до начала очередного заседания на служебной «Волге» к Боровицким воротам Кремля подъезжает Иванов — и передает Коротичу большой конверт из плотной бумаги с сургучными печатями и грифом «Совершенно секретно». И надпись: «М. С. Горбачёву. Вскрыть лично».

Заседание начинается. Коротич вспоминает, что рядом с ним в зале сидит старый большевик из Ленинграда, весь увешанный медалями и орденами, и свистящим шепотом сообщает редактору: «Будь моя воля, расстрелял бы тебя на месте».

Горбачёв вызывает Коротича на трибуну.

«Есть ли делегаты среди подозреваемых?» — кричат ему из зала.

«Я не могу назвать их имена, в данном случае даже не хотел бы. Существует презумпция невиновности, — многозначительно говорит Коротич. — Но справку Прокуратуры СССР я отдаю Михаилу Сергеевичу Горбачёву». И на глазах у всей страны — а трансляция продолжается — протягивает генсеку запечатанный сургучом пакет. «Давай, давай», — торопит его Горбачёв.

Спустившись с трибуны, главный редактор «Огонька» решает не возвращаться в зал к ненавидящим его делегатам. Он выходит из Кремля на Красную площадь. Она со всех сторон оцеплена и превращена в прогулочный двор для участников конференции. Коротич до этого момента никогда не был в мавзолее Ленина и решает воспользоваться случаем, чтобы зайти и посмотреть на труп основателя Советского государства. За мавзолеем, вдоль Кремлевской стены, похоронены остальные священные чудовища советской истории: Сталин, Брежнев, Суслов — они же постоянные герои разоблачений, публикуемых в «Огоньке».

«Возле бюстов вождей у Кремлевской стены лежали по две одинаковые красные гвоздики под одинаковыми углами», — вспоминает он. И признаётся, что подумал: «Казенная забота, а по собственной инициативе хоть бы цветочек кто принес».

Позже он будет считать этот поход в мавзолей крайне символичным: «Каждый отвечает сам за себя. <…> Государство не может и не имеет права отпускать грехи никому. Ленин отвечает за свои решения, Сталин — за свои, Троцкий — за собственные. Ответственны за дела свои Сахаров, Ельцин, Горбачёв, вы, я — любой из живших и живущих на свете. Я снова вспомнил каменные лица в зале Дворца съездов и вдоль Кремлевской стены. Хорошо, что страх ушел от меня и пришел к ним».

Через несколько дней Коротич позвонит Горбачёву по правительственной связи и спросит, что тот собирается делать с полученными документами. «Знаешь, не раскачивай лодку!» — ответит генеральный секретарь.

Между тем произошедшее на конференции порождает массу слухов. По всей стране обсуждают, что в конверте, переданном Горбачёву, страшный компромат на членов политбюро. Гдляна все чаще сравнивают уже не с комиссаром Каттани, а с героем советского фильма «Место встречи изменить нельзя» капитаном Жегловым, которого сыграл Высоцкий. В финале картины главный герой арестовывает главаря банды — преступника по кличке Горбатый. Популярна шутка, что и Жеглову-Гдляну предстоит так же расправиться с главарем — Горбатым-Горбачёвым.

Спустя несколько месяцев Коротич узнает от Гдляна, что в том секретном пакете была информация не о чиновниках-тяжеловесах из Москвы (а именно этого ожидали все читатели «Огонька»), а о четырех партийных руководителях из Узбекистана, включая преемника Рашидова, бывшего главу республики Инамжона Усманходжаева. «Гора родила мышь» — так прокомментируют произошедшее осмелевшие перестроечные журналисты.

В своей книге «Кремлевское дело» Гдлян и Иванов напишут, что Чурбанов будто бы говорил им во время допросов, что Горбачёв в курсе всей системы приписок в Узбекистане. Он не мог не знать об этом, потому что был секретарем ЦК по сельскому хозяйству. Впрочем, до выхода этой книги в 1994 году Гдлян и Иванов на это ни разу публично не намекнут и никогда Горбачёва ни в чем не обвинят.

На фоне скандала с конвертом суть партийной конференции остается почти незамеченной. Только один депутат осмеливается возразить против реформы Горбачёва — это его советник, физик Роальд Сагдеев. Ученому кажется, что предложения генсека недостаточно демократичны, нужно максимально разделить партийные и государственные органы. Горбачёв скептически смотрит на своего советника и спрашивает: кто готов проголосовать «за формулировку товарища Сагдеева»? Ее поддерживают около 200 человек, остальные несколько тысяч делегатов голосуют за проект Горбачёва, включая новое избирательное законодательства. Большинство, очевидно, даже не задумывается о том, чем это обернется.

Главный редактор газеты «Известия» Иван Лаптев позже будет вспоминать такой эпизод: «Боже! — говорит один из партийных секретарей другому на выходе из зала — До меня только сейчас дошло, за что мы проголосовали полчаса назад!» Очевидно, это скорее исключение из правил. Большая часть делегатов, конечно, не поняла, чтó одобрила, ни во время конференции, ни сразу после, ни полгода спустя. Именно поэтому многие будут искренне удивлены и возмущены, когда эти реформы начнут реализовываться.

Сагдеева после конференции вычеркивают из списка участников официальной делегации, которая летит с Горбачёвым в Польшу. Больше он не будет сопровождать генсека в зарубежных поездках.

Политическая реабилитация

Впрочем, делегатам было, конечно, не до чтения длинных документов, потому что перед ними разворачивалось настоящее шоу. Второй, и еще больший политический скандал партконференции — это возвращение Бориса Ельцина, персонажа, о котором уже полгода говорит вся страна.

Ельцин тоже один из делегатов конференции. И он очень хочет выступить. Он придумывает интересный ход. Одна из самых важных тем для обсуждения в обществе в этот момент — сталинские репрессии и реабилитация жертв, расстрелянных или убитых в ГУЛАГе. Журнал «Огонек» еженедельно публикует новые расследования о том, как Сталин уничтожал своих врагов, а политбюро регулярно выпускает решения о реабилитации очередной группы государственных деятелей, казненных в 1930-е. Ельцин же считает, что поскольку с момента его изгнания из политбюро уже прошло достаточно времени — больше полугода — и никакого реального преступления он не совершил, то в соответствии с политической модой он тоже может требовать реабилитации, но не после смерти, а при жизни.

Однако среди участников конференции много желающих выступить — и фамилию Ельцина в список спикеров не вносят. К тому же Горбачёв говорил,

«Когда я дошел до середины огромного Дворца, зал всё понял. Президиум тоже. Выступающий… перестал говорить. В общем, установилась мертвая, жуткая тишина. <…> Каждый шаг отдавался в душе. Я чувствовал дыхание пяти с лишним тысяч человек, устремленные со всех сторон на меня взгляды» — так он опишет эту сцену в своей книге.

Подойдя к президиуму, он требует от Горбачёва дать ему слово. «Сядьте в первый ряд», — соглашается генсек. И действительно, вскоре приглашает его к микрофону.

Это первая публичная речь Ельцина-политика. До сих пор за него — словами, выдуманными журналистом Полтораниным, — говорил несуществующий Ельцин. Это же дебют Ельцина-оппозиционера, тест, насколько он будет соответствовать тому мифу, который сложился вокруг него за предыдущие полгода.

И он ведет себя как совершенно новый человек — как политик: выносит сор из избы, то есть делает то, чего ни один руководитель до этого в Кремле себе не позволял.

Сначала жалуется на преследования и рассказывает, что «Московские новости» и «Огонек» не опубликовали его интервью. Потом вспоминает историю своего увольнения: «Я был тяжело болен, прикован к кровати, без права, без возможности встать… Меня накачали лекарствами… Я сидел, но что-то ощущать не мог, а говорить практически тем более».

Следом комментирует предложения Горбачёва по политической реформе — и критикует за то, что они недостаточно демократичны: »[Выборы] должны быть общими, прямыми и тайными, в том числе секретарей, Генерального секретаря ЦК, снизу доверху… Это должно касаться и Верховного Совета, профсоюзов и комсомола. Без всяких исключений… ограничить пребывание на выборной должности двумя сроками. На второй срок избирать только при реальных результатах работы за предыдущий период. Ввести четкие ограничения в этих органах, в том числе и в политбюро, по возрасту до 65 лет».

Это очевидный популизм — и явный вызов Горбачёву. До сих пор все считали, что именно глава СССР — главный демократ в стране. Но и это еще не все: Ельцин переходит к беспощадной критике руководства страны.

Он критикует членов политбюро, которые раньше молчали: «Сейчас получается: в застое виноват один только Брежнев. А где были те, кто по 10–15—20 лет и тогда, и сейчас в политбюро? <…> Почему выдвинули больного Черненко?» (К началу партконференции в политбюро осталось только три человека, которые были его членами с брежневских времен: Громыко, Щербицкий и сам Горбачёв.)

Дальше Ельцин фактически обвиняет в коррупции члена политбюро Соломенцева, возглавляющего комитет партийного контроля: »[его] либерализм… по отношению к взяточникам-миллионерам вызывает какое-то беспокойство». Выступает против шикарного образа жизни партийной верхушки: «Строятся роскошные особняки, дачи, санатории такого размаха, что стыдно становится». И наконец, употребляет самое модное в том сезоне слово — «мафия»: «Загнивание, видимо, глубже, чем некоторые предполагают, и мафия, знаю по Москве, существует определенно».

В финале он просит о «политической реабилитации при жизни», потому что «свобода критики» и «терпимости к оппоненту» теперь разрешены.

Ельцин сходит с трибуны под аплодисменты. Все понимают, что это объявление войны. Изгнанный с позором, он вернулся. И его реальная речь оказывается намного злее и опаснее, чем вымышленная, написанная Полтораниным.

«Борис, ты не прав»

Объявляется перерыв — и после него уже никаких выступлений не запланировано, должно начаться голосование за итоговые документы. Но после перерыва на трибуну поднимается Лигачёв. Ему поручено держать ответ — дать отпор Ельцину.

В воспоминаниях Ельцин напишет, что политбюро готовилось к такому сценарию, но очевидно, что это не так. Судя по тому, насколько косноязычен второй человек в партии, он явно набрасывал тезисы своего выступления в перерыве. Никакой стратегии у него нет — он просто верит в собственный начальственный авторитет.

«Нельзя молчать, потому что коммунист Ельцин встал на неправильный путь. Его энергия оказалась не созидательной, а разрушительной. Ты, Борис, не сделал правильных политических выводов» — такими словами Лигачёв начинает свое наступление на противника.

Дальше он сравнивает свой жизненный путь с достижениями Ельцина, ведь они оба недавно были первыми секретарями в регионах: Ельцин — в Свердловске, а Лигачёв — в Томске. «В годы застоя я жил и работал в Сибири. И когда меня спрашивают, что я там делал, я с гордостью отвечаю, что я строил социализм. И таких были миллионы, — после этих слов зал взрывается аплодисментами, — трудились без оглядки. Может, потому что знали: дальше Сибири не пошлют».

Удивительный случай — это Лигачёв так шутит. Но зал не знает, как реагировать: смеяться неприлично, хлопать тоже странно. Лигачёв специально делает паузу, но аудитория молчит.

Тогда он козыряет тем, что Томская область благодаря его умелому руководству смогла обеспечить себя всем необходимым, а после Ельцина в Свердловской области начался кризис: «А ты, Борис, посадил область на талоны!»

Лигачёв выдает еще пару шуток: «Политикой заниматься — это, извините за резкость, не щи хлебать. <…> У нас развелось очень много людей, о ком в народе говорят: слов на мешок, а дел на вершок».

Впрочем, помимо Ельцина, у Лигачёва есть еще несколько врагов. Он не называет их поименно, но очевидно, что это недавно выходивший на трибуну Коротич и его покровитель Яковлев.

«Разве можно согласиться с тем, что в некоторых средствах массовой информации советские люди представлены как рабы, которых якобы кормили только ложью и демагогией. Отдельные редакторы газет поняли гласность как возможность своеволия. Они используют газеты для сведения личных счетов и поддержки недостойных людей», — говорит Лигачёв.

Ельцин в собственных воспоминаниях описывает речь Лигачёва очень драматично: «Я сидел неподвижно, глядя на трибуну сверху с балкона. Казалось, вот-вот я потеряю сознание от всего этого. Видя мое состояние, ко мне подбежали ребята, дежурившие на этаже, отвели к врачу, там сделали укол, чтобы я все-таки смог выдержать, досидеть до конца партконференции. Я вернулся, но это было и физическое, и моральное мучение, все внутри горело, плыло перед глазами. <…> Я чувствовал: они довольны, они избили меня, они победили. В тот момент у меня наступило какое-то состояние апатии».

Неясно, насколько правдивы слова Ельцина о его физических мучениях. Однако уже в соседнем абзаце он (или писавший за него книгу журналист Юмашев) дает весьма точный политический анализ речи Лигачёва: «Каких только ярлыков он на меня не повесил, чего он только про меня не насочинял. Несмотря на все его бурные старания, это было мелко, пошло, бескультурно. Мне кажется, именно после этого выступления успешно подошла к концу его политическая карьера. Он сам себе нанес такой сокрушительный удар, что оправиться от него уже не сможет никогда. Ему надо было бы после партконференции

Публичная перепалка между Ельциным и Лигачёвым — это, по сути, первые в российской и советской истории телевизионные дебаты. И Ельцин их бесспорно выигрывает. Лигачёв выглядит малограмотным и чересчур самоуверенным. Более того, произошедшее — это и удар по Горбачёву, который вместо того, чтобы поспорить с бывшим руководителем Москвы самостоятельно, выпустил на ринг своего заместителя. Это абсолютный триумф Ельцина. По нему бьет тяжелая артиллерия в лице Лигачёва, но так неумело, что отныне ему гарантирована роль главного оппозиционера страны.

После гневной речи Лигачёва снова объявляют перерыв. Члены политбюро уходят пить чай. По словам Черняева, Горбачёв в своей заключительной речи вовсе не планирует говорить о Ельцине — текст выступления написан заранее. Но вдруг в комнату отдыха заходит Раиса Горбачёва. Она в ярости от слов Ельцина и требует: «Это нельзя так оставлять!» Эмоции жены впечатляют Горбачёва, и он не остается равнодушным. В заключительном слове он обрушивается на Ельцина, фактически присоединяясь к Лигачёву.

В ожидании заговора

Готовя партийную конференцию и революционные изменения в законодательстве, Горбачёв, конечно, периодически пытается представить себе сценарий провала. Впрочем, его воображение рисует один вариант: консерваторы бунтуют, организуют заговор против него, пытаются его свергнуть, но народ на его стороне.

Еще в апреле 1988 года он даже рассказывает приближенным о таком случае. Будто бы его зятя, врача в Первой градской больнице, остановил недавно гаишник и стал спрашивать, куда пропал генсек. «Где Михаил Сергеевич? Ты не виляй. Говори. Мы же знаем. Три дня уже его машины не идут в город! Слухи ходят, что его уже сняли… Если так, скажи. Народ вокруг заведен, люди грозят, что, если сняли, выйдем на улицу с оружием!» — якобы слышит врач от офицера.

Неясно, правдива ли именно эта история или так Горбачёв проверяет сотрудников, но в тот момент он действительно очень часто говорит о возможном заговоре и об отставке. Впрочем, на работе он на самом деле отсутствовал три дня: проходил медобследование.

Еще, например, тогда он пугает членов политбюро тем, что «не держится за кресло» и готов уйти в любой момент, но «пока он генсек, будет отстаивать идеалы перестройки». Как ни странно, этот аргумент всегда действует на партийных боссов, они полностью теряют волю.

Тем не менее после статьи Нины Андреевой Горбачёв решает, что ему нужно радикально реформировать партийный аппарат. Но он понимает, что не может просто уволить всех начальников старшего поколения: их слишком много и их некем заменить. Поэтому он решает провести реструктуризацию: радикально сократить аппарат, ликвидировать отделы с дублирующими функциями, отправить на пенсию максимальное число сотрудников, достигших карьерных высот при Брежневе, то есть потенциальных заговорщиков.

Впрочем, ему сложно уволить тех, кто был с ним с самого начала и помогал приходить к власти. Например, Лигачёва. Он придумывает рокировку: Лигачёв и Яковлев больше не заведуют идеологией. Первый становится куратором сельского хозяйства, а второй — международных отношений. Это должно лишить их возможности конфликтовать. А еще он как бы повышает главу КГБ Виктора Чебрикова, делая его секретарем ЦК.

С одной стороны, Чебриков, как и Лигачёв, давно помогает ему. С другой — он явно человек других ценностей: все еще считает предателями Сахарова и Солженицына, противится освобождению политзаключенных, хвалил статью Андреевой. Перевод его из КГБ на Старую площадь — это, конечно, пенсия, всем это ясно.

Но кто заменит генерала Чебрикова? Преемника Горбачёв и Яковлев подбирают вместе. Достойным кандидатом им кажется Владимир Крючков, шеф внешней разведки, бывший помощник Андропова. Архитекторам перестройки он кажется хорошо образованным и прозападным. А еще он сопровождал Горбачёва в ходе его предыдущего визита в США. И во время делового ужина с заместителем главы ЦРУ Робертом Гейтсом и советником президента по национальной безопасности Колином Пауэллом Крючков немало удивил американцев: когда ему предложили виски Johnnie Walker Red Label, он улыбнулся и сказал, что пьет только Chivas Regal.

Горбачёв реализует план масштабной чистки в ЦК. Он собирает пленум, и руководство партии единогласно утверждает все предложенные им изменения. Консерваторы безропотно уходят в отставку по собственному желанию. Спорить с начальником никто из них еще не научился.

Пожалуй, единственный человек, кто не стесняется критиковать Горбачёва в глаза, — это 65-летний маршал Ахромеев, начальник Генерального штаба. Планомерное сокращение военных расходов его возмущает. «Пойдя на огромные жертвы, мы построили первоклассные военные заводы, которые не уступают американским. И что нам теперь делать? Останавливать производство и выпускать вместо танков кастрюли и сковородки?» — чуть не плачет маршал. В конце года он даже демонстративно подаст в отставку в знак протеста. Правда, уважающий его Горбачёв попросит Ахромеева остаться на должности советника по военным вопросам.

Два русификатора

Перед открытием партийной конференции происходит событие, которое остается практически незамеченным большинством советских граждан: Горбачёв смещает еще одного крупного партийного руководителя.

С того момента как он стал генсеком, он сменил большинство глав союзных республик. Но на своих местах остаются первые секретари компартий Эстонии и Латвии, Карл Вайно и Борис Пуго. Они люди разных поколений (Вайно 65 лет, а Пуго только 51 год), но их биографии очень похожи. Вайно — этнический эстонец, а Пуго — латыш, но оба говорят на родном языке намного хуже, чем на русском. Оба родились в России, в семьях фанатичных коммунистов.

Отец Пуго был так называемым латышским стрелком, то есть воевал на стороне большевиков еще во время Гражданской войны в 1918 году, а потом работал в НКВД. Отец Вайно в 1917 году устанавливал советскую власть в Сибири, воевал там в Гражданскую войну, а потом осел в Томске.

Семьи Вайно и Пуго жили в СССР в тот момент, когда в 1940 году все три балтийских государства вошли в состав Советского Союза. В учебниках истории в СССР это описано так: во всех трех странах произошли революции и они добровольно присоединились к Советскому государству. Это официальная версия, и ее запрещено подвергать сомнению.

Только после окончания Второй мировой, когда Красная армия освободила Эстонию и Латвию (так написано в советских учебниках) и сделала их советскими республиками, молодые Карл Вайно и Борис Пуго отправились каждый на свою историческую родину делать карьеру — и добрались до высших ступеней. Естественно, оба имеют репутацию русификаторов: эстонский и латышский для них не родные языки. Кстати, их республики объединяет и то, что в них увеличивается число русскоговорящих жителей, переезжающих из России.

Политические взгляды обоих консервативные — и довольно жесткие. К примеру, Карл Вайно выдал свою дочь замуж за сына Всеволода Кочетова, писателя-сталиниста, автора романа «Чего же ты хочешь?».

Горбачёв впервые приезжает в балтийские республики в феврале 1987 года: сначала в Ригу, потом в Таллинн. В столицу Эстонии его пригласили на съезд местного комсомола. Свое выступление там он начинает словами: «Сердечно приветствую молодежь Советской Латвии!» Потом он еще несколько раз в своей речи путает Эстонию и Латвию,

Примерно с этого момента в Эстонии растут антисоветские настроения. Студенты собираются на демонстрации под самыми разными, поначалу довольно скромными лозунгами: экология, охрана исторических памятников, потом выяснение исторической правды о том, как страны Балтии вошли в состав Советского Союза.

Одну из таких молодежных акций 2 февраля 1988 года в Тарту Карл Вайно приказывает жестко разогнать. Москве это не нравится — к тому же вскоре случается погром в Сумгаите, — и Горбачёв требует от всех местных начальников не провоцировать население и не применять насилие без крайней необходимости.

В Латвии 1–2 июня 1988 года проходит пленум творческих союзов — разрешенное властями мероприятие. На нем присутствует глава республики Борис Пуго. Слово берет 70-летний журналист, профессор кафедры марксизма-ленинизма Академии художеств Маврик Вульфсон. И вдруг, к удивлению всех участников, он заявляет, что советская версия истории — ложь, никаких революций в балтийских странах в 1940 году не было, они просто были оккупированы Сталиным в результате сговора с Гитлером. Присутствующие в шоке.

После заседания первый секретарь Пуго подходит к Вульфсону и говорит ему: «Ты только что убил Советскую Латвию».

Это одна из самых больших фигур умолчания в СССР: на самом деле в 1939 году Сталин заключил секретное соглашение с Гитлером (оно вошло в историю под названием «Пакт Молотова — Риббентропа»), по которому договорился поделить с ним Восточную Европу. 1 сентября в соответствии с этим договором Третий рейх напал на Польшу — и именно с этого началась Вторая мировая война. А Советский Союз вскоре оккупировал три балтийские республики. В Польше еще в 1987 году об этом начинают говорить публично, но в советских Эстонии, Латвии и Литве об этом упоминать запрещено, ведь этот факт делает незаконным само присоединение трех балтийских республик к СССР и означает, что они вполне могли бы легально восстановить собственную независимость. Кремль, впрочем, отрицает существование каких-либо секретных протоколов к пакту Молотова — Риббентропа, в которых определялась судьба балтийских республик.

В начале июня 1988 года в Таллинне проводят музыкальный фестиваль. Больше ста тысяч человек собираются на Певческом поле — самой большой концертной площадке города под открытым небом. Исполняют народные песни. КГБ докладывает, что это не просто культурные событие, а антисоветская политическая манифестация под видом концерта.

Карл Вайно требует от Москвы применить силу и разогнать молодежь. В Таллинн обсудить ситуацию даже приезжает министр обороны Дмитрий Язов. Однако Горбачёв вовсе не готов к этому. К тому же эстонские коммунисты жалуются на то, что Вайно — противник перестройки. Вместо того чтобы устроить выборы делегатов партийной конференции, столь важной для Горбачёва, он хочет всех их назначить самостоятельно. Этого Горбачёв, конечно, простить не может. Он предлагает 65-летнему первому секретарю Эстонии уйти на пенсию. И меняет его по заведенной традиции на своего бывшего товарища по комсомолу — действующего посла СССР в Никарагуа.

Вайно подчиняется. 16 июня 1988 года он уходит в отставку и вскоре переезжает в Москву. Его дети уже давно живут там. Его внуку Антону в тот момент, когда дед, всесильный хозяин Эстонии, вдруг лишается власти, 16 лет. Спустя годы именно он, Антон Вайно, станет главой Администрации Президента России Владимира Путина.

Кстати, Борис Пуго тоже ненадолго задержится в Риге. Его Горбачёв вскоре, в сентябре 1988-го, заберет в Москву, на повышение.

Война законов

Политическая борьба в Москве такая острая, что у членов политбюро не хватает времени следить за регионами — например, за тем, что происходит вокруг Нагорного Карабаха. Между Арменией и Азербайджаном как раз накануне партийной конференции начинается «война законов». Сначала 15 июня Верховный Совет Армении принимает резолюцию, которая формально одобряет идею присоединения Нагорного Карабаха к этой советской республике. «Это мы заставили наш Верховный Совет принять этот закон, они не хотели, — вспоминает тогдашний лидер комитета «Карабах» Левон Тер-Петросян. — Огромный был митинг в этот день».

А через два дня, 17 июня, Верховный Совет Азербайджанской ССР принимает контррезолюцию, в которой вновь подтверждено, что Нагорный Карабах — часть Азербайджана.

Еще год назад это было бы совершенно невозможно: все понимали, что верховные советы в республиках, как и вообще любая региональная власть, играют лишь номинальную роль, главные решения принимаются в Москве, в Центральном комитете партии.

Но сейчас ЦК занят, никому нет дела до того, что Азербайджан и Армения фактически вышли из подчинения и ведут себя — по крайней мере на словах — как независимые государства. В июле протестующие в Ереване занимают аэропорт — в тот момент, когда из Москвы с партийной конференции возвращается армянская делегация. В итоге самолет первого секретаря не может приземлиться. В республику направляют войска, демонстрантов избивают и вытесняют из здания аэропорта, но в ходе перестрелки погибает один человек. Тем временем лозунги становятся еще более антисоветскими.

12 июля областной совет в Степанакерте голосует за односторонний выход из состава Азербайджана и за переименование Нагорного Карабаха в Арцахскую Армянскую автономную область.

«Вы меня не испугаете вашими демонстрациями, я видел Чехословакию», — кричит член политбюро Анатолий Лукьянов во время встречи с представителями Армении. И Кремль пытается разрешить кризис по сценарию, отдаленно напоминающему тот, который использовался в 1968 году в Праге. В мятежный регион назначают управленца. В Нагорный Карабах направляется советник Горбачёва (в прошлом — помощник Андропова) Аркадий Вольский. Его должность называется «представитель ЦК и Верховного Совета», он напрямую подчиняется Москве. Иными словами, по сути, Горбачёв соглашается с тем, что Нагорный Карабах де-факто вышел из подчинения Азербайджану.

Правда, Верховный Совет СССР уже принял решение, что официально автономная область — часть Азербайджана, то есть все требования армян отвергнуты. Горбачёв выступает на сессии и, как учитель в школе, журит делегатов от Армении за то, что они ведут себя нескромно, мол, представители Азербайджана проявляют больше самокритики. Во всех его речах сквозит только одна мысль: он лично обижен на Армению за то, что она мешает ему проводить в СССР перестройку. У него и так много проблем в стране, а его заставляют отвлекаться на мелочи.

Но решение Верховного Совета — водораздел. Члены комитета «Карабах» приходят к выводу, что нужно менять стратегию.

«По всему Союзу уже шло демократическое движение, гласность, прекрасные новые люди и новые идеи, — вспоминает Тер-Петросян. — Мы сказали: «Чисто националистическая повестка не получит никакой поддержки» и взяли курс на демократизацию, по сути, скопировали требования, которые были у всех остальных, особенно российские, потому что в Прибалтике была националистическая платформа. Конечно, демократизация — это инструмент, чтобы добиться решения национальных проблем».

Члены комитета «Карабах» формируют мощную оппозиционную партию, которая получает название «Армянское общенациональное движение». Одновременно происходит процесс окончательного выдавливания азербайджанского меньшинства из Армении и армянского меньшинства из Азербайджана.

Появление в Карабахе наместника из Москвы не предотвращает насилия. 18 сентября случается новое столкновение между армянами и азербайджанцами неподалеку от селения Ходжалы. По меньшей

Народные фронты

Летом 1988 года по всему Советскому Союзу возникают оппозиционные движения. До этого момента реально действующая группа противников общего политического курса существовала только в Армении. Теперь же создается Народный фронт Эстонии, потом «Движение за перестройку» в Литве — эта организация будет известна под своим литовским названием «Саюдис». Следом такие народные фронты появятся в Латвии, в Москве, в Ленинграде и в Молдавии.

Как правило, технология схожа — и очень напоминает армянский сценарий. Всякий раз инициаторами выступают опытные и уважаемые интеллигенты: писатели и ученые. Они формируют общественную организацию под лозунгами «За перестройку» и «За Горбачёва». И размещают ее штаб в здании республиканского Союза писателей или Академии наук (и, что удивительно, союзы писателей и академии наук нигде не возражают).

Ясно, что все это в большой степени срежиссировано: эти организации появляются при непосредственном участии КГБ. Дело в том, что такова часть плана Горбачёва. Он хочет, чтобы по всей стране зарождались общественные организации в поддержку перестройки, ему требуется противовес партийному бетону из политбюро, ему нужно опираться на широкую народную поддержку в следующий раз, когда появится очередное «письмо Нины Андреевой». Именно глава КГБ Владимир Крючков наиболее активно рапортует генсеку о том, что население СССР в едином порыве поддерживает перестройку, поэтому именно ему поручают создать сеть организаций в поддержку перестройки по всему Союзу. Основатели всех этих общественных организаций — это, конечно, местные представители творческой интеллигенции. Многие из них как в странах Балтии, так и в Москве являются агентами спецслужб или, по крайней мере, информируют КГБ о своих действиях. Впрочем, нет сомнений в том, что все эти организации довольно скоро выходят из-под контроля. КГБ, конечно, остается в курсе того, что обсуждают народные фронты.

В странах Балтии идеи свободы и независимости пользуются невероятной популярностью. Дело в том, что политическая культура во всех трех республиках очень сильно отличается от той, которая существует в остальной части СССР. Даже в конце 1980-х многие жители этих советских республик еще помнят времена независимости. К тому же они чувствуют поддержку Запада, который никогда не признавал советской оккупации стран Балтии.

В Эстонии идея создать Народный фронт впервые звучит по телевидению во время дебатов — ее выдвигает сотрудник республиканского Госплана Эдгар Сависаар. Реально Народный фронт будет сформирован только осенью, но уже в летом в Таллинне собираются демонстрации: люди в эйфории — и это явно не входило в планы КГБ.

24 июня 1988 года в столице Литвы, Вильнюсе, проходит первый массовый митинг, организованный «Саюдисом». Участвует около 20 тысяч человек. Власти одобряют этот митинг: его темой объявляют проводы делегатов на партийную конференцию в Москву.

Слово берет музыковед Витаутас Ландсбергис. Он заявляет первому секретарю литовской компартии, что тот, конечно, не является настоящим представителем республики, как и остальные посланцы, потому что народ их не выбирал. Но если они будут отстаивать интересы народа, то могут заслужить право стать его представителями. Секретарь местной компартии Альгирдас Бразаускас решается ответить: он выступает на митинге и обещает добиться провозглашения литовского языка государственным, а также прекратить строительство нового энергоблока АЭС (чернобыльского типа) в Литве.

Это начало удивительного противостояния: в течение следующих лет Ландсбергис и Бразаускас будут двумя важнейшими политическими фигурами в Литве и двумя главными противниками.

Лучше, чем где-либо, эффект от действий Народного фронта заметен в Латвии. Организация начинает выступать против строительства метро в Риге. Дело в том, что население столицы Латвии приближается к миллиону человек, а по советским нормам в городах-миллионниках положено прокладывать метро. Уже готовы проекты станций первой линии, однако активисты Народного фронта организуют несколько массовых демонстраций протеста. Причины таковы: чтобы строить метро, в Ригу приедет очень много трудовых мигрантов из России, а значит, доля русских в республике увеличится, а доля латышей уменьшится. К протестующим прислушаются, и проект рижского метро никогда не будет реализован.

23 июля группа азербайджанских писателей и ученых знакомится с назначенным только что первым секретарем компартии Абдурахманом Везировым. Новый глава республики выглядит крайне ограниченным и консервативным — «даже не застойным, а дозастойным», как говорит участница встречи историк Лейла Юнусова. Визитеры шокированы, они не понимают, что дальше делать с таким руководителем. Они выходят из здания бакинского ЦК, покупают торт и грустно идут в гости к Юнусовой. Пока они пьют чай, ученый-арабист Зардушт Ализаде предлагает создать оппозиционное движение «Народный фронт Азербайджана». По сути, эта созданная интеллектуалами националистическая партия, противостоящая коммунистической, — аналог комитета «Карабах». Правда, в качестве образца они используют устав Народного фронта Эстонии, оттуда же заимствуют название.

Естественно, как и в других республиках, члены азербайджанского Народного фронта подчеркивают, что они — за Горбачёва и перестройку. «На первом собрании ведущий говорит: «Товарищи, если среди вас есть коммунисты, прошу поднять руки» и сам поднимает руку. И ползала тоже поднимает», — вспоминает один из участников.

Выступление в обеденный перерыв

В Москве в 1988 году возникает много разных политических кружков, и некоторые из них называют себя партиями. Бэкграунд новоявленных политических активистов очень разный.

Вот, к примеру, Валерия Новодворская. Ей не было и тринадцати, когда она прочитала «Один день Ивана Денисовича» Солженицына и возненавидела советский строй. Была возмущена вторжением советских войск в Чехословакию в 1968-м — она тогда училась на переводчика в Московском институте иностранных языков и даже рассталась с молодым человеком, услышав от него про «консолидацию нашего общества после Чехословакии». В 1969 году написала стихотворение, прославляющее Виктора Ильина, солдата советской армии, который пытался совершить покушение на Брежнева:

Свобода в исступленье боя

Традиций разорвать кольцо

И выстрелить с глухой тоскою

В самодовольное лицо.

А затем пришла в Кремлевский дворец съездов на праздничный вечер, посвященный Дню Конституции (в тот день там давали оперу Вано Мурадели «Октябрь»), и разбросала с балкона в партер 100 антисоветских листовок. «Уходите скорее!» — уговаривала ее пожилая смотрительница. Но 19-летняя Новодворская дождалась, когда ее арестовали сотрудники КГБ.

Сначала она сидела в одиночной камере в «Лефортове» и на допросах пыталась читать лекции сотрудникам КГБ о том, что они ведут страну к революции. Потом ее отправили в психиатрическую больницу и поставили распространенный тогда диагноз «вялотекущая шизофрения». А она заявила врачу — полковнику КГБ, что он «инквизитор, садист и коллаборационист, сотрудничающий с гестапо».

В больнице под видом лечения ее пытали: сверлили бормашиной здоровые зубы, вводили подкожно газообразный кислород, перед сном давали вызывающий депрессию галоперидол. Новодворская два года провела на принудительном лечении, после чего вышла, при помощи подложных документов поступила на вечернее обучение в педагогический институт — и продолжила борьбу.

На одном из первых собраний появляется 42-летний Владимир Жириновский, человек с очень странной для Советского Союза биографией: выпускник Института восточных языков, проходивший преддипломную практику в Турции и выдворенный оттуда, не состоявший в компартии, но работавший в Советском комитете защиты мира. Подобное резюме может означать, например, что он сотрудничает с КГБ.

Жириновский выступает с речью, предлагает ввести в партии единоначалие, избрать лидера и выдвигает себя на эту роль. Слушатели отвергают его предложение и изгоняют его со съезда.

Активист другого рода — 23-летний студент-историк Андрей Исаев. Он член комсомольской организации, но по убеждениям — анархо-синдикалист. Он даже дипломную работу пишет о классике русского анархизма Михаиле Бакунине. С разрешения комсомольского начальства он с двумя десятками единомышленников в мае 1987 года создает историко-политический клуб «Община».

28 мая 1988 года Исаев и его товарищи организуют шествие от Большого театра до Пушкинской площади. Формально любые массовые мероприятия в Москве должны быть согласованы с властями, но Исаев игнорирует эти правила и готов доказывать, что они противоречат идеям Ленина. Активисты «Общины» следуют маршем мимо здания МХАТа под анархистским — черным с красной звездой — флагом. «Докатились, пираты по улицам ходят», — говорит им вслед кто-то из прохожих. В финальной точке — на Пушкинской площади — все поют «Интернационал».

5 июня в Московском дворце молодежи собирается разрешенная властями (и очевидно, курируемая КГБ) конференция неформальных политических клубов. Впечатленный новостями из Эстонии, Исаев предлагает создать Московский народный фронт. Его идея поддержана с большим энтузиазмом.

На следующую конференцию участники будущего Московского народного фронта собираются спустя неделю — они обсуждают предстоящую 19-ю партийную конференцию. Неожиданно к председательствующему Исаеву подходит неизвестный ему молодой человек. Он представляется членом партии «Демократический союз» Владимиром Жириновским и просит слова.

Исаев отвечает, что все желающие выступить записались заранее, но Жириновский может взять слово во время перерыва на обед — вдруг кто-то заинтересуется, задержится на своем месте и выслушает его. Жириновский охотно соглашается и, действительно, выступает перед почти пустым залом. Спустя несколько месяцев именно он — при помощи КГБ — станет лидером первой в СССР зарегистрированной партии, помимо КПСС, а вскоре и одним из самых известных политиков в стране.

Папино кино

В мае 1988 года «Кино» выступает в Таллинне, а в газете «Молодежь Эстонии» выходит большое интервью с Цоем. В нем он жалуется, что, несмотря на народную славу, его не пускают на телевидение, а концерты периодически запрещают. «У власти стоят «отцы», то есть люди другого поколения, которым непонятно и неблизко то, что волнует, тревожит, будоражит «детей»», — рассуждает он. Он говорит, что является голосом нового поколения, сравнивая себя с Высоцким: «Странно, когда ты знаешь, что можешь работать, что ты живой, а тебя не замечают и делают вид, что тебя в природе нет. <…> Вот это, я думаю, в другой стране было бы невозможно. <…> И ведь множество людей в результате от этого сильно пострадало. Мы ведь молодые, и мы еще как-то успели. А были и постарше, которые не успели — и сломались, и ушли, даже из жизни ушли. Тот же Высоцкий — яркий пример».

В сентябре в Одессе, на кинофестивале «Золотой дюк», должна состояться премьера «Иглы». Цоя приглашают туда как гостя — они едут вместе с Наташей Разлоговой. Еще в начале года он работал кочегаром, а теперь он среди главных звезд: специальный гость фестиваля Марчелло Мастроянни, председатель жюри живой классик советской сатирической комедии Эльдар Рязанов, президент фестиваля Станислав Говорухин — злодей из «Ассы», присутствует и главред «Огонька» Виталий Коротич.

Но и это вовсе не радостная встреча. Во время фестиваля Витя и Наташа дают очень показательное интервью журналисту Сергею Шолохову.

— Как ты развлекался во время фестиваля? — спрашивает Шолохов.

— Очень на троечку, — говорит Цой.

— Мы здесь на чужой вечеринке, — добавляет Наташа.

— Вы чувствуете себя здесь на чужом пиру? Почему? — допытывается журналист. — По-моему, у вас здесь больше всего берут интервью.

— На самом деле эта компания… совсем не наша… — с улыбкой говорит Виктор. — Хотя мне было любопытно провести социологическое исследование о состоянии дел в советском кино.

После этого Наталья Разлогова берет инициативу на себя: «Фильм «Игла» — нового образца, а все, что здесь представлено, — старого образца. Более того, все люди здесь присутствующие, все в возрасте от 40 и выше. Поэтому, когда здесь появляются люди до 30, они выглядят как наши кооперативные джинсы — вроде сделаны только что, а все равно мода устарела на пять лет. Поэтому мы здесь на чужой вечеринке. Здесь всё старого образца, включая молодых людей. Поэтому компанию себе по интересам подобрать невозможно, поэтому [«Игла»] фильм будет смотреться довольно необычно на всем этом папином фоне».

Дальше Наталья Разлогова рассуждает о том, что существует традиционное «папино кино», а есть «молодое поколение, которое изъясняется на другом языке, которому не нужна вся эта логика, проработанный сюжет, драматургия, завязка-кульминация-развязка».

«Возможно, люди будут чувствовать, что за этим будущее, и потому хвалить, — уверенно говорит она, — как Соловьёв, который сделал картину на базе рок-музыки не потому, что она ему нравится, а потому, что он чувствует, что за этим будущее, потому что это язык, который понимает основная масса зрителей».

Разлогова — киновед, специалист по французской новой волне, поэтому она и употребляет термин «папино кино», бывший в ходу во французской прессе еще в 60-е, но многие советские кинематографисты не знают этого и обидятся.

Впрочем, большинству режиссеров во время фестиваля в Одессе совершенно не до Цоя. У них другая битва. Политическая ситуация в стране очень накалена, поэтому кинодеятели решают написать воззвание в поддержку перестройки, против антисемитизма, общества «Память» и против консерваторов.

Свои подписи под письмом ставят все присутствующие звезды, кроме двух человек. Первый — режиссер Никита Михалков, сын автора советского гимна. Он говорит, что привык ставить свою подпись только на кредитных картах (удивительный эпатаж: в мире кредитные карты редкость, а в Советском Союзе в 1988 году их вообще никто еще не видел). Второй — Виктор Цой.

Но это только начало. Областной комитет партии запрещает кинематографистам зачитывать это воззвание на закрытии фестиваля, и президент фестиваля Говорухин соглашается. Для большинства киношников это шок: они-то думали, что больше не живут в СССР и могут свободно высказываться (причем в поддержку генсека), а оказалось, что мелкого чиновника из регионального отделения компартии достаточно, чтобы сбить спесь со столичной богемы.

Особенно убивается председатель жюри Рязанов: «Я раб сталинизма и брежневизма. В этом трагедия нашего поколения. Мы написали абсолютно советское, абсолютно

Популярнее Льва Толстого

Летом 1988 года ведущих программы «Взгляд»: Сашу Любимова, Влада Листьева и Диму Захарова, — отлученных от эфира в марте, вдруг возвращают обратно. Это шок и для них, и для зрителей. Как будет рассказывать Любимов, на телевидение все это время поступали мешки писем с вопросами, куда делись любимые ведущие. Многие почему-то думали, что их посадили или даже расстреляли за смелость. Начальство в какой-то момент даже решило показать их сидящими в колл-центре и принимающими звонки в студию, чтобы аудитория знала, что опальные ведущие живы. Но того, что их вернут в эфир, не ожидал никто. Теперь они чередуются с другими журналистами.

«Мы вернулись и закусились, — будет вспоминать Любимов. — До этого мы осторожничали. По-настоящему серьезного политического контента у нас не было. Так, музычку ставили и про судьбы людей рассказывали. А тут у нас уже проявилась злость. Раз эта партия такая слабая, значит, надо ее ебать».

Ведущих периодически вызывают к начальству и отчитывают, и там они разыгрывают ролевые игры: Листьев изображает правоверного коммуниста, Захаров — демократа, который занудно и последовательно излагает свои аргументы, а Любимов — юного и эмоционального бунтаря. Они такие же разные и в эфире: как Винни-Пух, Кролик и Тигра. У каждого из них возникают армии поклонников, особенно у юного плейбоя Любимова. Впрочем, общий настрой программы очевиден.

К примеру, взять обычный октябрьский выпуск «Взгляда». Он начинается с сюжета о судебном процессе в Москве: коммунист-пенсионер подал иск о защите чести и достоинства против газеты, которая назвала Сталина преступником. Суд отклонил его иск. «Этот процесс уже показателен тем, что он состоялся. Он продемонстрировал то, что мы постепенно движемся к созданию правового государства, — так комментирует сюжет ведущий Захаров. — Иным людям мучительно трудно расставаться с былыми иллюзиями».

Следом идет интервью с юристом из Верховного Совета, который рассказывает о новых горбачёвских изменениях в Конституции. «Насколько гарантированы права, провозглашенные Конституцией СССР, не являются ли они просто декларативными?» — с такого вопроса начинает разговор Любимов.

Наконец, еще один сюжет — о создании Народного фронта Эстонии, а также интервью с его лидером Марью Лауристин. «Наш лозунг — «Вся власть Советам»», — говорит она. А после сюжета ведущий Листьев поднимает тему прав некоренных жителей балтийских республик. «Односторонние права одних — это не права, а привилегии, а негарантированные права других — это пустые декларации», — говорит он.

Популярность «Взгляда» бьет все рекорды. Руководитель программы Анатолий Лысенко говорит одному из ведущих Владимиру Мукусеву: «Ты должен одну вещь понимать: ты популярнее Льва Толстого. Толстого читало десять миллионов, а тебя каждую неделю видят сто, хотят они или нет».

Вандея перестройки

3 июня 1988 года газета «Літаратура і мастацтва» («Литература и искусство»), выходящая в Минске на белорусском языке, публикует статью «Куропаты — дорога смерти». Ее написал молодой историк Зенон Позняк. Даже для смелых перестроечных времен этот текст — очень мощное журналистское расследование. Автор рассказывает о том, что неподалеку от белорусской столицы существует никому не известное захоронение, где погребены десятки тысяч жертв сталинских репрессий.

Впервые про урочище Куропаты аспирант Института этнографии, искусствоведения и фольклора Позняк узнал еще в 70-е годы. Он начал опрашивать жителей окрестных деревень, и оказалось, что очень многие, будучи детьми, видели, как сотрудники НКВД ежедневно привозили в лес большие группы людей, расстреливали их и хоронили в братских могилах.

«Ставили в ряд, затыкали каждому рот пробкой и завязывали тряпкой (чтобы не выплюнул кляп). Убийцы были в форме НКВД. Они стреляли из винтовок сбоку в голову крайнего, чтобы прошить пулей двух человек. Настреляли одну партию, немного присы́пали штабель, поправили, чтобы ровно было, и подводили следующую партию. Настреляв доверху, яму присыпали песком и заравнивали» — так записал рассказ одного из очевидцев Позняк.

В 70-е молодой историк решил никому об этом не рассказывать, опасаясь, что власти будут все отрицать и уничтожат доказательства. Но в 1988 году гласность и перестройка подтолкнули его. Предисловие к статье «Куропаты — дорога смерти» предлагают написать Василю Быкову — самому известному белорусскому писателю, ветерану войны, лауреату всех возможных премий и члену Верховного Совета Белорусской ССР. Это становится своеобразным оберегом для публикации — цензоры не решаются ее трогать.

Через полторы недели прокуратура республики возбуждает уголовное дело — но не против авторов, а из-за обнаруженных захоронений. Создается правительственная комиссия, в которую включают Василя Быкова. Следствие подтверждает верность выводов Позняка.

Публикация является абсолютным шоком для белорусского общества. Если до этого республика считается одной из самых спокойных и даже консервативных в СССР, то теперь и тут начинает бурлить общественная жизнь. Создается Белорусский народный фронт за перестройку «Возрождение», его соучредителями становятся 44-летний историк Позняк и 64-летний классик Быков.

В середине октября литератор Алесь Беляцкий, тогда — лидер молодежной литературной группы «Тутэйшыя», будущий лауреат Нобелевской премии мира, предлагает провести 30 октября акцию «Дзяды» («Деды»): поминальное шествие из центра Минска до Куропат, в память о жертвах сталинского террора. Его идею поддерживают и Зенон Позняк, и Василь Быков.

Руководство белорусской компартии не может разрешить это шествие: как раз 29 октября 1988 года в СССР отмечается 70-летие комсомола. Все знают, что Горбачёв — бывший комсомольский активист, для него лично это важная дата. Глава Советской Белоруссии Ефрем Соколов очень боится расстроить генерального секретаря и твердо отказывает в проведении митинга.

Впрочем, никто не может представить, какими будут последствия. «Народные фронты за перестройку» по всей стране растут как грибы, никто не препятствует их деятельности — наоборот, Москва наказывает тех региональных руководителей, кто тормозит демократизацию.

27 октября в газетах «Советская Белоруссия» и «Вечерний Минск» выходит статья «Пена на волне перестройки». В ней говорится, что «неформалов», которые пытаются организовать какие-то митинги, — единицы, зато есть «сотни молодых людей, которые сегодня не только говорят о перестройке, а творят ее созидательным трудом и научно-техническим поиском». Среди этих молодых людей упоминается и 34-летний директор совхоза «Городец» Александр Лукашенко. Про него говорится, что он, возглавив «самое убыточное в Могилевской области хозяйство», практически за год сумел внедрить новые перестроечные принципы управления, благодаря чему его совхоз получил «миллионную прибыль». Поэтому «молодого директора пригласили на совещание в ЦК КПСС, где с ним беседовал Михаил Сергеевич Горбачёв».

Впрочем, эта официозная пропаганда ни на кого, конечно, не производит впечатления. 30 октября в центре Минска собирается несколько тысяч человек — и они пешком через весь город идут к Восточному кладбищу. Именно во время этого марша впервые поднимают бело-красно-белый флаг, который станет на многие годы символом борьбы белорусов за независимость.

Впрочем, на кладбище митингующих не пускают — там их встречает милиция и пожарные с брандспойтами.

Разгон митинга в Минске — прецедент для Советского Союза. Но эта новость сразу же теряется среди десятков других. В Москве считают, что это «перегибы на местах» и вина вовсе не Горбачёва, а республиканских властей. Один из соучредителей «Мемориала», белорусский писатель Алесь Адамович назовет после этих событий свою родную республику «Вандеей перестройки» — в этом французском регионе в ходе Великой французской революции в 1793 году вспыхнул мятеж против республиканского правительства в Париже, слово «Вандея» для советских граждан являлось символом контрреволюции.

Убежденный демократ Адамович иронично намекает, что именно в Белорусской ССР демократизация споткнется и авторитаризм возьмет верх — удивительно, но это пророчество начнет сбываться только через шесть лет.

Поющая революция

В августе 1988 года Александр Яковлев по поручению Горбачёва посещает Латвию и Литву. В обеих республиках уже идут митинги. Самый либеральный член политбюро встречается с местной интеллигенцией и приходит к выводу, что задавить начавшийся процесс невозможно, так что стоит попытаться его возглавить. Дело в том, что большая часть жителей республик выступает за суверенитет — правда, «в составе СССР». Этот тезис содержит в себе некоторое противоречие, но именно таков предел мечтаний самых смелых граждан СССР летом 1988 года.

Вернувшись в Москву, Яковлев предлагает членам политбюро подумать о превращении СССР в конфедерацию, в которой у Литвы, Латвии и Эстонии особый статус. Это, конечно, революционная идея — и остальные ее совсем не понимают. Никакого дальнейшего обсуждения нет.

11 сентября 1988 года на Певческом поле в Таллинне собирается 300 тысяч человек — это почти треть населения республики. У всех максимальное воодушевление: хотя люди просто поют, всем ясно, что это сугубо политическое мероприятие.

1 октября открывается учредительный конгресс Народного фронта Эстонии. Вскоре съезды движений за независимость проходят в Литве и Латвии.

В Вильнюс на учредительный съезд «Саюдиса» в октябре 1988-го приезжает поэт Андрей Вознесенский. Лидером движения становится тот самый музыковед, профессор консерватории Ландсбергис. Популярность ему приносит его умение говорить то, что он думает, и не стесняться самых резких выражений. Хотя организация формально и называется «Движением за перестройку», Ландсбергис не скрывает, что это лишь ширма. «Перестройка по существу, по содержанию должна означать перемены, — будет объяснять он позже. — Мы так и понимали, мы все хотели перемен, потому что знали, что советский строй изжил себя и обанкротился. Нам нужны были перемены по всем швам, по всем измерениям. Не только как-то поправить экономику, и надуть Запад, и еще насосать денег от Запада, как это представлял себе Горбачёв».

Как раз во время съезда первый секретарь Бразаускас, который явно вступает в борьбу за народные симпатии, принимает решение передать католической церкви кафедральный собор Вильнюса. До этого в республике, как и во всем СССР, было запрещено отмечать любые религиозные праздники, включая Рождество. Актриса Ингеборга Дапкунайте вспоминает, что учителя в школах часто нарочно спрашивали у детей 25 декабря, какие подарки они получили. Это была проверка — нужно было притворяться, что Рождество не празднуют, никаких подарков нет, их будут дарить только на разрешенный «светский» Новый год.

Однажды, будучи еще школьницей, Дапкунайте попалась в эту ловушку и призналась учительнице, что в их семье отмечали Рождество. Ее родителей после этого вызывали в школу, а отцу, работавшему дипломатом, пригрозили исключением из партии. Но теперь это в прошлом: с 1988 года праздновать Рождество можно.

Круглый стол

В 1988 году в Польше события разворачиваются в точности по сценарию восьмилетней давности. Снова экономический кризис, снова забастовки, одно за другим встают крупнейшие предприятия страны, включая Гданьскую судоверфь. Правда, тогда бастовали сотни предприятий, а в этот раз только десятки, но у властей, очевидно, нет сил на подавление протестов. Наконец, снова, как и в 1980 году, во главе процесса — незарегистрированный профсоюз «Солидарность» и символ протеста Лех Валенса.

В 1980-м забастовки привели к переговорам с властями, за ними последовала официальная регистрация «Солидарности», а потом, год спустя, — введение военного положения и арест всех оппозиционеров. Все очень хорошо помнят эту последовательность событий — и тем не менее сценарий повторяется. Глава МВД Польши Чеслав Кищак, правая рука президента Ярузельского, предлагает Валенсе переговоры и признаётся ему, что партийный бетон очень против этого. Валенса напишет в воспоминаниях, что верит ему в этот момент. Кстати, это тот самый Кищак, которого сидящий в тюрьме Михник еще недавно называл свиньей, тот самый шеф польской полиции, который руководил репрессиями против «Солидарности» несколько лет назад.

21 августа 1988 года Валенса на многотысячном митинге объявляет, что готов пойти на диалог с властями. 28 августа пленум правящей партии санкционирует начало переговоров. 3 сентября по просьбе Леха Валенсы заканчивается всеобщая забастовка.

Партийный бетон волнуется: не будет ли слишком много уступок? Глава государства Ярузельский успокаивает политбюро: мол, эти переговоры нужны Валенсе больше, чем Кищаку.

Начинается серия встреч, которая изменит историю Польши, а может быть, и всего мира. Бóльшая часть этих бесед проходит под Варшавой, в конференц-центре МВД в деревне Магдаленке. Вообще-то все, что там происходит, — это классика. Протоколы этих переговоров — очень характерный пример диалога между слабеющей, но все еще авторитарной властью и обществом, еще не осознавшим свою силу.

Представители правящей партии категорически против того, чтобы в переговорах участвовали интеллигенты: Адам Михник и его друг Яцек Куронь: «Мы были для них как два дьявола», — будет вспоминать Михник. «Солидарность» настаивает.

Потом Кищак и его коллеги отказываются обсуждать вопрос о повторной регистрации независимого профсоюза. Затем они предлагают собрать круглый стол, в котором, помимо коммунистов и «Солидарности», участвовали бы и другие, то есть марионеточные, общественные организации. «Мы бы предпочли, чтобы он [стол] был квадратным, а не круглым», — шутит представитель «Солидарности» Тадеуш Мазовецкий.

Представителям оппозиции очевидно, что власти пытаются закопать в тексте соглашения как можно больше хитростей и ловушек.

«Вы постоянно поднимаете новые вопросы в последнюю минуту», — жалуется Кищак. «Какого подвоха вы еще ждете, господа?» — вторит ему молодой партийный функционер Александр Квасьневский, в этот момент глава Национального олимпийского комитета. «Да какого угодно», — отвечает один из лидеров «Солидарности» Бронислав Геремек.

У представителей власти есть ощущение, что они держат ситуацию под полным контролем. «Игра заключается в том, чтобы поглотить ее [оппозицию], сделать ее частью нашей системы», — самоуверенно объясняет Войцех Ярузельский суть начатых переговоров чехословацкому лидеру Милошу Якешу.

Генерал Кищак тоже во время заседаний политбюро старается убедить партийный бетон, что он ведет дело к победе. «Для нас самое

Интересно, что Кищак старается, чтобы все встречи проходили в дружелюбной и непринужденной атмосфере. Всякий раз перед переговорами накрывают роскошный стол, подают множество алкогольных напитков. Участников встреч регулярно фотографируют — всех вместе и по отдельности, Кищак, например, просит, чтобы его сфотографировали вдвоем с Валенсой. Оппозиционерам обещают, конечно, что ничего из этого не будет публиковаться без их согласия. Представители «Солидарности», очевидно, даже не понимают, что сами дают в руки своим противникам существенный компромат. И спустя несколько месяцев коммунистическая пресса будет использовать эти фотографии, чтобы доказать, что Валенса — мнимый, марионеточный оппозиционер.

Переговоры продолжатся всю осень, зиму и весну следующего года. И с самого начала они вызовут немало критики — в первую очередь среди самих оппозиционеров. Диссидент Анджей Гвязда, тот самый, который считал Валенсу стукачом спецслужб и хотел убить его, начинает говорить, что налицо сговор: лидеры «Солидарности» предают интересы народа.

Удивительная рифма к переменам в Восточной Европе — события, которые происходят на другом конце земли, в Латинской Америке. 5 октября 1988 года в Чили проводится референдум о продлении на восемь лет полномочий президента Аугусто Пиночета. Все предыдущие годы чилийский режим пользовался максимальной поддержкой США, экономические реформы проводились под личным руководством экономиста Милтона Фридмана, основоположника «чикагской школы». Но к концу 1980-х, особенно на фоне демократизации в СССР, диктатура Пиночета в глазах мирового сообщества выглядит все хуже. Даже американские звезды присоединяются к грандиозной кампании «Нет» — против Пиночета агитируют Джейн Фонда, Стинг и исполнитель роли Супермена Кристофер Рив. В итоге движение «Нет» побеждает на референдуме — 56% против 44%. Диктатор заявляет, что чилийцы совершили большую ошибку, однако обещает подчиниться воле народа и оставить президентский пост.

«Разоружиться перед партией»

В октябре 1988 года Горбачёв наконец дает согласие на арест Усманходжаева, бывшего первого секретаря узбекской компартии, — этого требует прокуратура. И дальше случается неожиданный поворот. Бывший глава Узбекистана дает показания, и в них звучит все больше неожиданных фамилий. Так, он утверждает, что привозил дипломаты с деньгами самому Егору Лигачёву. Помимо него, он упоминает еще нескольких московских партийных функционеров.

Один из членов бригады Гдляна, следователь Евгений Мысловский, будет объяснять, что Усманходжаев был воспитан как коммунист сталинской закалки. Он хорошо знал, как положено вести себя, когда на тебя обрушивается гнев начальства. Так делали все коммунисты, включая репрессированных в 1930-е: они «разоружались перед партией», брали всю вину на себя и ни в коем случае не спорили, потому что партия не может ошибаться. Так и Усманходжаев решает «разоружиться перед партией» — признаёт себя виновным во всем. Но почему он клевещет на Лигачёва? Может, эту фамилию ему настойчиво подсказывают следователи?

Показания против Лигачёва не могут быть правдой. Он искренний коммунист, догматик и аскет, он партийный фанатик, его можно обвинить много в чем, но точно не в коррупции. В воспоминаниях он с гордостью напишет, что переехал в Москву с одним чемоданом. Коротич вспоминает, что среди партийных функционеров настоящий фурор произвело то, как Лигачёв однажды устроил публичную выволочку руководителю Украины Щербицкому. Тот по-свойски — как раньше, при Брежневе, — прислал главному партийному кадровику ящик с деликатесами из Киева. Но Лигачёв счел, что такие подарки недопустимы.

Позже в своих воспоминаниях Лигачёв приведет письмо, якобы полученное им от Усманходжаева: «Прошу тысячу раз извинить меня за все то, что произошло со мной. <…> Это нужно было следователям Гдляну и Иванову, и они добились своего. Я стал жертвой политических интриганов Гдляна и Иванова, пытавшихся сфальсифицировать обвинение в несуществующем преступлении ряда крупных советских партийных деятелей. В результате их незаконных действий — шантажа, угроз расстрелом меня и арестами членов семьи и родственников — я, спасая честь семьи и родственников, боясь за их судьбы, в каком-то невменяемом состоянии был вынужден вешать на нить оговора ни в чем не повинных людей, в том числе самого себя. В последующем я, опомнившись, буквально через несколько дней отказался от своего ложного показания о даче взятки вам и другим».

Арестованный 19 октября в Москве Усманходжаев 23-го числа дает показания против работников аппарата ЦК КПСС, а через день и против Лигачёва, но 1 ноября на допросе уже без участия Гдляна признаётся в оговоре Лигачёва. А в марте 1989 года отказывается и от показаний в отношении московских партийных чиновников. В Генпрокуратуре для проверки показаний Усманходжаева допрашивают как самого Лигачёва, так и его бывшего охранника и других сопровождавших Лигачёва в командировке в Ташкент.

Впрочем, никакие доказательства невиновности Лигачёва не будут иметь никакой ценности в глазах общественности. С одной стороны, она осуждает сталинскую практику считать признания обвиняемых «царицей доказательства вины», но с другой — приписывает все самые худшие черты непопулярному Лигачёву.

Парад суверенитетов начинается

В начале декабря 1988 года, как и было решено на 19-й партийной конференции, Верховный Совет СССР должен принять решение об изменении советской Конституции — туда должны внести новые положения о выборах. Так задумывал Горбачёв. Но прежде чем эти поправки вступят в силу, их должны одобрить парламенты всех союзных республик. В Москве считают, что это чистая формальность. Но и в Таллинне, и в Вильнюсе, и в Риге начинают всерьез обсуждать, что изменение Конституции нарушает права республик. Звучат предложения объявить о суверенитете.

КГБ докладывает, что ситуация вышла из-под контроля, и политбюро отправляет в три столицы трех своих членов — Медведева, Слюнькова и Чебрикова. Все трое в ужасе. Они докладывают в Москве, что их пикетировали с плакатами «Русские, убирайтесь вон!», «КГБ, МВД, советская армия — в Москву!», «Долой диктатуру Москвы!», «Немедленный выход из Союза!», «Полный суверенитет!».

Бывший глава КГБ Чебриков рассказывает коллегам, что побывал в Эстонии на конкурсе красоты. И во время выхода в бикини одну из участниц спросили, что бы она сказала Чебрикову, если встретила бы его на улице. «Оставьте нас в покое!» — ответила она. Члены политбюро в шоке — и от дерзости девушки, и от самого факта, что в Эстонии проводится — о ужас! — конкурс красоты и в нем участницы выходят на сцену — это еще страшнее! — в купальниках.

Помощник Горбачёва Черняев, присутствующий на заседании политбюро, констатирует, что во всех трех республиках наблюдается национальный консенсус: все хотят независимости. «Грядет Чехословакия 1968-го или… Финляндия 1918 года… М. С. [Горбачёв] должен делать выбор. И то и другое очень опасно, — размышляет Черняев, имея в виду, что Чехословакию Москва подавила, а Финляндию отпустила. — Но первое — гибель перестройки и нового мышления. А русский шовинизм плюс консерватизм во втором варианте можно, пожалуй, и выдержать…»

Почти сразу после визита трех высоких гостей из Москвы во всех трех республиках проходят голосования по вопросу о суверенитете. В Латвии и Литве коммунистические руководители оказываются достаточно сильны и авторитетны, чтобы отговорить депутатов. К примеру, в Вильнюсе Бразаускас ставит на кон свою репутацию, лишь бы не бросать вызов в Москве. В качестве компромисса он соглашается признать литовский язык государственным и восстановить флаг и гимн независимой Литовской Республики, существовавшие до присоединения к СССР. Такие же решения приняты и в Латвии. И лишь в Эстонии парламент принимает Декларацию о государственном суверенитете, в которой закрепляется

Это шок для всех в Москве. Никто не понимает, что это значит. Может, это какое-то недоразумение?

Внук красного командира

Примерно в это время в газете «Советская Латвия» выходит статья с резкой критикой Народного фронта и обвинением его активистов в национализме. Это довольно неожиданно, потому что раньше СМИ не осмеливались осуждать народные фронты. Всем было известно, что эти организации создаются по воле Горбачёва и под патронажем КГБ. Но еще удивительнее даже не тон статьи, а фамилия ее автора — Алкснис.

На заре СССР был известен один человек с такой фамилией. Яков Алкснис — один из первых советских военачальников, он активно участвовал в Гражданской войне на стороне большевиков, даже Троцкий критиковал Алксниса за чрезмерную жесткость. Был главкомом ВВС Красной армии, под его руководством произошел качественный и количественный скачок советской авиации. Когда Сталин начал репрессии против военачальников, в 1937 году Алкснис вошел в группу обвинителей первого суда — над маршалом Тухачевским и другими армейскими начальниками. Однако после того, как Тухачевский был расстрелян, начался второй процесс, и уже Алкснис сел на скамью обвиняемых. Под пытками он признался, что давно был латвийским шпионом. В 1938 году его расстреляли.

Семью Якова Алксниса выслали в Сибирь, там родился его внук Виктор. Родным языком Виктора был, конечно, русский. После реабилитации Якова Алксниса в 1957 году семья вернулась в Латвию. Как и дед, Виктор стал военным, в 1988-м он подполковник советской армии.

Реабилитированный посмертно красный командарм Яков Алкснис — звезда в Латвии, его именем назвали улицу в Риге, военное училище и теплоход. Поэтому, когда его внук Виктор Алкснис пишет резкую статью против Народного фронта, ее все замечают — и все понимают, из какой семьи происходит автор.

Как вспоминает Виктор Алкснис, он проснулся знаменитым. Вскоре его приглашает побеседовать коллега — полковник из контрразведки Прибалтийского военного округа.

«Виктор, ты молодец, что ты выступил по этому поводу. Ситуация очень тревожная. КГБ Латвийской СССР прекратил свое существование, он раскололся по национальному признаку: есть русская половина КГБ Латвии и латышская половина КГБ Латвии. Точно так же развалились прокуратура и ЦК компартии Латвии, — так Алкснис вспоминает слова офицера особого отдела. — По всем структурам государственным пошел раскол по национальному признаку, латыши поголовно пошли в Народный фронт».

Поэтому, рассказывает офицер, принято решение создать противовес Народному фронту — так называемый Интерфронт Латвии. Причем, поскольку доверия к КГБ больше нет, эта миссия возложена Москвой на контрразведку Прибалтийского военного округа. Алкснису, как новой звезде латвийской политики и проверенному, надежному советскому офицеру, предлагается присоединиться к Интерфронту. Он, конечно, подчиняется.

Такие же интерфронты создаются и в других республиках: Эстонии, Литве, Молдавии.

«Что ты меня пугаешь, Егор?»

В конце сентября 1988 года «Литературная газета» публикует очерк Аркадия Ваксберга под названием «Бурные аплодисменты». Это история честного азербайджанского генпрокурора, который пытался бороться с коррупцией в республике во время правления Гейдара Алиева, а потому лишился работы и, более того, был изгнан из Азербайджана. Публикация производит много шуму — всем очевидно, что, видимо, теперь настала очередь еще одного громкого процесса. «Копаем. И дело вроде образуется почище рашидовского», — пишет в дневнике помощник Горбачёва Анатолий Черняев.

В любом случае статья, очевидно, должна стать предупреждением команде Алиева, все еще очень сильной в Азербайджане, и показать ей, что не надо мешать новому руководителю республики Везирову. Но все получается наоборот: клан Алиева активизируется и начинает тайно поддерживать оппозицию.

17 ноября 1988 года на площади Ленина в Баку собирается колоссальная толпа. Первоначально активисты Народного фронта Азербайджана так же, как и их эстонские коллеги, протестуют против поправок к советской Конституции, считая вводимые Горбачёвым выборы не слишком демократичными. Другим поводом для протестов становится газетная публикация о том, что около Шуши, в Нагорном Карабахе, армяне собираются строить пансионат и для этого вырубить заповедную, священную для азербайджанцев рощу.

На площади создается палаточный городок, причем, по воспоминаниям одного из создателей Народного фронта Зардушта Ализаде, «в течение недели площадь снабжается дровами для костров, палатками, сигаретами и провизией, которая раздается бесплатно». На площади появляется флаг независимой Азербайджанской Республики, существовавшей в 1918–1920 годах. Ежедневно там собирается до сотни тысяч человек. Позже Ализаде выскажет предположение, что митинг провоцируют чиновники, близкие к бывшему первому секретарю Гейдару Алиеву, чтобы свалить действующего главу республики Везирова.

Одно из требований протестующих — «или предоставить азербайджанцам в Армении статус автономии, или отменить автономию для армян Карабаха». В ответ Армения начинает широкомасштабную депортацию азербайджанцев со своих земель. В течение следующих месяцев будут выдворены примерно 200 тыс. человек.

Первый секретарь Везиров боится ответственности, поэтому инициативу в свои руки берет новый второй секретарь республики Виктор Поляничко, о котором в республике говорят, что он не столько партийный работник, сколько генерал КГБ. Он рослый, мощный, с черными волосами и волевым подбородком — именно так в советских фильмах изображают крупных руководителей. Еще недавно он был приставлен в качестве смотрящего к главе Афганистана Наджибулле, но теперь его перевели в Азербайджан: на Афганистан политбюро плюнуло, ситуация на Кавказе кажется Кремлю более опасной. Поляничко использует проверенные методы и в последующие месяцы будет биться за то, чтобы Азербайджан остался в составе СССР. Он будто попытается преуспеть в том, что ему не удалось в Афганистане.

23 ноября Поляничко вводит в Баку чрезвычайное положение и комендантский час. Площадь блокирована. Число митингующих и ночующих постепенно убывает.

24 ноября политбюро обсуждает ситуацию в Азербайджане. По словам Черняева, КГБ докладывает, что там «жгут БМП, БТР и даже танки, военные грузовики и убили трех русских солдат, а в Баку ходят с зелеными флагами и портретами Хомейни, требуют устроить повсеместный Сумгаит армянам». (Это явное преувеличение.)

Лигачёв берет слово: «Я говорил еще в феврале: надо власть употребить, надо порядок навести, надо всем этим показать! Сколько можно терпеть? Распустили, все разболтались, развал начинается в государстве…» Горбачёв поначалу иронизирует, а потом взрывается: «Что ты меня все время пугаешь, Егор?! Что ты все время суешь под нос: вот, мол, твоя перестройка до чего довела! Куда, мол, идем! Что происходит! Но я был и буду за перестройку. И не боюсь того, что разворачивается. Если вы считаете, что так нельзя, что я делаю что-то не то, пожалуйста, идемте в соседнюю комнату, — он показывает пальцем на зал заседаний политбюро, — и я подаю в отставку. Тут же! Ни слова обиды или протеста. Выбирайте, кого хотите, и пусть ведет дела, как знает. Но пока я на этом месте, я буду вести эту линию и не отступлюсь ни за что!»

1 декабря, на десятый день азербайджанских митингов, Верховный Совет СССР утверждает изменения и дополнения к Конституции. Правда, Горбачёв соглашается на некоторые уступки.

В ночь на 5 декабря митинг в Баку жестко разгоняют. Более 500 человек задержаны, и двое погибли.

Уроженец Баку Гарри Каспаров в это время в Париже. Он участвует в показательном турнире и внимательно следит за новостями из СССР. В один из дней его знакомят с Милошем Форманом — режиссером, покинувшим Чехословакию после подавления Пражской весны. Они обедают вместе, обсуждают Горбачёва, перестройку и гласность. Каспаров говорит, что происходящие перемены необратимы. А Форман очень пессимистичен:

— Вы просто еще слишком молодой, вы не понимаете, что это все временный процесс. Может быть, это оттепель, но потом все вернется.

— Нет, я чувствую, что оно идет, — настаивает Каспаров.

— Ну хорошо, — смеется голливудский режиссер. — Скажите мне, как это может случиться?

— Не знаю… В один прекрасный день ты просыпаешься, открываешь окно — а их больше нет.

«Злобная, но талантливая штука»

Проблемы в балтийских республиках и на Кавказе отнимают у членов политбюро далеко не все рабочее время: 3 ноября они беседуют о литературе. Поднят вопрос, не вернуть ли Солженицыну советское гражданство. Но бывший глава КГБ Чебриков и новый секретарь по идеологии Медведев решительно против: он ведь «изменник родины», настаивают они. «Да, он враг, непримиримый и убежденный. Но идейный, а за убеждения в правовом государстве не судят. Состава же измены нет. И вообще нарушены все нормы, даже суда не было», — отвечает рассуждением Горбачёв.

Покраснев, Чебриков настаивает: «Он передавал», — имея в виду отправку текстов на Запад. То есть, мол, наказан не только за мысли.

Это обсуждение вовсе не случайно. Весь год в Москве в редакциях толстых литературных журналов обсуждают, можно ли публиковать Солженицына. Все тот же «Новый мир» предлагает сначала в декабре напечатать нобелевскую лекцию, а следом, с января 1989-го, начать «Архипелаг ГУЛАГ». Более того, октябрьский номер журнала готовится к печати с анонсом на обложке одной строкой: «В ближайшее время будет опубликовано неназванное произведение Солженицына» — никакой конкретики.

Одновременно разворачивается общественная кампания в поддержку Солженицына, причем силами именно московских интеллигентов, которые поддерживали его и писали письма в его защиту, пока он жил в СССР, и которых он так усиленно бичевал и обзывал «образованщиной». Союз кинематографистов, «Мемориал», Союз писателей обращаются в Президиум Верховного Совета с просьбой вернуть Солженицыну советское гражданство. На эти запросы власть пока не реагирует, а главного редактора «Нового мира» Сергея Залыгина вызывают в ЦК. Более того, дают указания остановить весь тираж, содрать и заменить обложки с крамольным анонсом. Однако происходит невероятное: противятся работники типографии. Они размышляют, куда бы им пожаловаться, и пишут в «Мемориал». Разгорается колоссальный скандал, и случается очередная битва писем. Несколько десятков писателей и академиков отправляют Горбачёву обращение с требованием немедленно печатать Солженицына. Но другая группа подписывает другое письмо — с призывом ни в коем случае не печатать, потому что он монархист, националист и враг демократии.

Все чаще выходят заметки, в которых Солженицына связывают с обществом «Память». Самого писателя такие спекуляции, конечно, возмущают. «Одни: вот Солженицын приедет и возглавит «Память» — и это приведет к диктатуре русского шовинизма в СССР. Другие: нет, он приедет — и обессилит ее, отнимет у нее умеренные здоровые элементы».

Солженицыну не доверяют и многие на Западе. К примеру, историк Ричард Пайпс, советник Рейгана по России, выступая в Гарварде, говорит, что если не поддержать Горбачёва, «то победит реакционное направление Солженицына».

Впрочем, главной угрозой нобелевский лауреат по-прежнему считает коммунизм, а не национализм и еще злится, что о нём говорят «как о политической игрушке, а не о писателе».

Члены политбюро, которые противятся возвращению Солженицына, почти никогда не обсуждают его творчество. А на Горбачёва некоторые его произведения производят колоссальное впечатление. Он признаётся Черняеву, что прочитал главу «Ленин в Цюрихе» из романа «Красное колесо» — о революции 1917 года. Ну конечно, генсеку было интересно, что Солженицын напишет про его, Горбачёва, кумира.

«Сильнейшая штука. Злобная, но талантливая», — с восхищением говорит он. Больше всего его поразило то, что, по словам Солженицына, у Ленина всего «одна четверть русской крови». Горбачёв заинтересовался, затребовал из архивов все данные о происхождении Ленина и, получив их, спрятал в дальний сейф. «На людей это ох как действует», — говорит Горбачёв Черняеву, повторяя тезис Солженицына о том, что среди предков вождя русской революции были евреи, шведы и калмыки.

В конце октября в Доме кино собирается всесоюзная конференция «Мемориала». Участники, конечно, вспоминают о Солженицыне и собираются проголосовать за обращение к властям с требованием вернуть ему гражданство. И тут вдруг на трибуну выходит заместитель главного редактора «Литературной газеты» по фамилии Изюмов со словами: «Может быть, я разглашаю редакционную тайну, но скажу: у нас уже набран материал, что Солженицын долгие годы сотрудничал с НКВД, и вот скоро газета напечатает разоблачение».

В этот момент к трибуне выбегает давняя подруга писателя Лидия Чуковская, дочь легендарного поэта Корнея Чуковского, вырывает у спикера микрофон и кричит: «Вон отсюда!»

Зал ее поддерживает. «Долой! Вон! Прочь! Негодяи!» — кричат со всех сторон. Тут же все голосуют за резолюцию: отменить все обвинения, вернуть гражданство СССР; издать «Архипелаг ГУЛАГ». В президиуме сидит Сахаров, который, конечно, тоже голосует за.

В начале декабря, 1988 года Сахаров звонит домой Солженицыну — это их первое общение за 14 лет.

Вот как пересказывает разговор Солженицын: «Чтобы все было сказано. Я очень обижен на вас за то, как изображена Елена Георгиевна [Боннэр] в «Теленке» [воспоминаниях Солженицына]. Она совсем другой человек», — якобы говорит академик. «Хотел бы верить, что это так», — вздыхает в ответ писатель. Он в этот момент, по собственным словам, хочет осыпать Сахарова упреками за то, что тот раскритиковал его «Письмо вождям», «не прочтя его внимательно, да и слогом не вовсе своим», и тем самым подорвал его позицию на Западе к выгоде КГБ и ликованию нью-йоркских радикалов.

Но вместо этого Солженицын интересуется здоровьем Сахарова. «В пределах моего возраста — удовлетворительно», — отвечает академик и прощается. Но через три минуты перезванивает — забыл, зачем звонил: поздравить Солженицына с 70-летием.

По словам Солженицына, он сидит после этого с тяжелым чувством: хотелось бы выяснить отношения. Но этого никогда не случится. Это их последний разговор.

Физики-туристы

Роальд Сагдеев, хоть уже и не советник Горбачёва, остается одним из самых известных ученых страны — и главным борцом за открытость науки. Он регулярно пишет статьи о том, что нужно разрешить свободный обмен знаниями и советские ученые очень проигрывают оттого, что им не позволяют общаться с западными коллегами.

Еще он пишет статью о том, что Сахарову нужно вернуть государственные награды. Вскоре после публикации в его кабинете раздается телефонный звонок —

Между тем Сюзан Эйзенхауэр продолжает приезжать в СССР на всевозможные конференции в защиту мира. Их роман с Сагдеевым продолжается. Правда, им приходится все время прятаться: он не может просто прийти в ее гостиничный номер, нужно, чтобы его не заметила дежурная по этажу, которая обязательно донесет в КГБ. Даже 55-летний академик не может себе позволить не прятаться — вдруг ему, директору Института космических исследований, запретят выезд за границу?

В конце октября 1988 года Горбачёв, не обращая внимания на протесты КГБ, разрешает поехать за границу самому Сахарову. Это историческое событие. Сагдеев будет вспоминать, что Александр Яковлев даже спорит с одним из членов политбюро на ящик коньяка: Яковлев ставит на то, что Сахаров обязательно вернется обратно, а его визави — что тот останется на Западе. (Яковлев, конечно, выиграет).

В ноябре Сахаров и Боннэр едут в США, а в начале декабря приезжают в Париж, куда их, а также лидера польской «Солидарности» Леха Валенсу на торжества по случаю 40-летия подписания Всеобщей декларации прав человека пригласил президент Франсуа Миттеран.

Сахарову и Боннэр выделен лимузин и шесть человек охраны. Но они применяют все свои горьковские навыки, чтобы убежать от секьюрити и спокойно пройтись по Парижу. И один раз им это удается — вдвоем они гуляют по городу и сидят в кафе.

Совершенно случайно они знакомятся с Каспаровым — он живет с ними в одной гостинице Concorde La Fayette. 25-летний чемпион мира рассказывает, что его вот-вот должны познакомить с Мариной Влади, вдовой его кумира Владимира Высоцкого.

Американский провал

Осенью 1988 года Сергей Курёхин, enfant terrible ленинградской рок-сцены, приезжает с гастролями в США. 13 ноября 1988 года в газете The Washington Post выходит крайне хвалебная статья под заголовком «Анархист за клавишами». Она анонсирует концерты в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Вашингтоне и Бостоне, участие в конкурсе Телониуса Монка, неделю работы в качестве приглашенного лидера со студенческим оркестром в Оберлинском колледже и участие в фестивале New Music America во Флориде.

«Большинство авангардистов не могут даже мечтать о возможностях, не говоря уже о приеме, который был оказан в Америке советскому пианисту-импровизатору», — пишет о нем журнал DownBeat. Но все русское в моде.

Поначалу все удается. Курёхин пытается повторить безумства в духе «Поп-механики», но уже с американскими джазовыми музыкантами, они стонут и жалуются, но все же выполняют странные команды русского дирижера.

Курёхин продолжает троллить американских интервьюеров точно так же, как он издевался над самиздатовскими журналистами в СССР, когда они с БГ только дурачились, изображая из себя звезд. «Я самый серьезный артист в советской культуре, — говорит он в эфире радиостанции WKCR в Нью-Йорке. — Возможно, я самый серьезный человек в мире после Ленина. Я нашел себе место в советской культуре. Оно в пятнадцати метрах левее Кремля и немного выше».

В этом глумливом и приподнятом настроении Курёхин приезжает в Вашингтон, на джазовый конкурс Телониуса Монка. «Я без первого места не вернусь», — самоуверенно говорит он в одном из интервью перед началом. Но все идет не по плану. Курёхина неожиданно очень раздражает пианист, который выступает перед ним, — и вместо того, чтобы исполнять задуманный номер, фаворит из СССР начинает пародировать предыдущего исполнителя. Жюри, наверное, понимает его шутку, но этого вовсе недостаточно, чтобы попасть в число призеров. Зато в топ-3 оказывается другая представительница СССР — юная студентка Бакинской консерватории Азиза Мустафа-заде.

Курёхин страшно зол. «Я единственный, кто заслужил аплодисменты зала. Все остальные были настолько беспомощные — еле трепыхались», — говорит он в интервью.

В Ленинград он возвращается страшно разочарованным. «Я прочитал тонны книг, много думал, я взращивал свой проклятый творческий потенциал. Теперь я узнал, что все это неважно на Западе», — жалуется он журналисту Артемию Троицкому. «Тогда он Америку и возненавидел», — будет вспоминать Троицкий.

Спустя несколько месяцев, во время гастролей «Поп-механики» в Ливерпуле выступает вроде бы прежний, но, с другой стороны, совсем уже другой Курёхин. Из репродукторов гремит русская народная «Из-за острова на стрежень» в исполнении дважды Краснознаменного ансамбля песни и пляски советской армии имени Александрова. А сцену украшает монструозный портрет Брежнева, который при этом еще и двигает глазами влево-вправо. Еще недавно Курёхин всеми силами боролся с советской эстетикой — атаковал советский мейнстрим при помощи западных панковских приемов. Теперь он бросает вызов западной массовой культуре, вооружившись советским «большим стилем».

«У нас была заветная мечта, чтобы Леонид Ильич Брежнев стал членом «Поп-механики», — будет троллить британского журналиста Курёхин. — Но, увы, ему не повезло, он умер. А вот с Энди Уорхолом произошла другая история. Он умер уже после того, как согласился стать членом «Поп-механики»».

Похожий разворот совершат и его друзья, ленинградские «новые художники» Тимур Новиков и Георгий «Густав» Гурьянов. Недавние фанаты Энди Уорхола обнаружат, что их новаторство на Западе вовсе не в новинку, и обратятся к недавно ненавистной им советской имперской эстетике.

Больше чем триумф

У Горбачёва амбициозные планы. В декабре 1988 года, пока в Баку разгоняют митинг, он завершает подготовку к поездке на Генеральную Ассамблею ООН. И генсек, и его помощники относятся к этому событию очень серьезно: выступление Горбачёва должно быть речью триумфатора. Год назад он был признан человеком года, теперь надо закрепить успех.

За несколько месяцев до этого он начинает заседание политбюро неожиданно: «Спрашивают, зачем нам такая большая армия? Людей давно беспокоит этот вопрос». Эту тему он заранее отрепетировал с Яковлевым, Шеварднадзе и помощниками, поэтому звучит очень убедительно: СССР тратит на военные нужды в два с половиной раза больше, чем США. Ни одно государство в мире не расходует столько в расчете на душу населения. Армии отдается все: «лучшие научно-технические силы, лучшие производственные фонды, безотказное снабжение». Общая численность советской армии составляет шесть миллионов человек!

«Если мы предадим гласности размеры наших расходов, все наше новое мышление и вся наша новая внешняя политика полетят к черту», — резюмирует генсек. Его поддерживает премьер: если не сократить военные расходы, «ни о каком подъеме жизненного уровня не может быть и речи».

Горбачёв доходит до главного: в ООН он намерен объявить об одностороннем сокращении армии, это будет очень сильным ходом. Все члены политбюро согласны. «Историческое событие», — пишет в своем дневнике помощник Горбачёва Черняев. Именно он автор главных международных речей генсека. Планируется, что также в ООН тот скажет о грядущем освобождении всех политзаключенных, праве граждан СССР на свободный выезд из страны, списании долгов государствам третьего мира и сокращении армии и советского контингента в Восточной Европе. «Сенсация будет», — уверен помощник.

На Горбачёва и его внешнюю политику работает достаточно узкий круг

Горбачёв тоже считает, что большая часть членов политбюро и других руководителей СССР интеллектуально не дотягивают до его уровня: «Потолок» — этим словом он описывает ограниченность людей, с которыми ему приходится работать. Так, например, он думает о Лигачёве, но все равно защищает его, говоря, что тот, может, и не блестяще образован, зато честный.

Впрочем, ругая политбюро и нахваливая самого Горбачёва, помощники создают у него превратное ощущение, будто бы народ от него без ума, а остальные руководители не пользуются никаким авторитетом. К примеру, помощник генсека и муж близкой подруги Раисы Горбачёвой Иван Фролов рассказывает начальнику такой анекдот. На трибуну партконференции выходит Иван Сусанин, за ним — Горбачёв и остальные члены политбюро. Сусанин подводит Горбачёва к его месту, а остальным говорит: «А вы, товарищи, проходите за мной». Все хохочут, включая Горбачёва. Он все больше верит в собственную исключительность и гениальность.

Журналист Владимир Познер, ведущий телемостов между США и СССР, сопровождает Горбачёва в поездке в Америку. Накануне выступления на Генассамблее ООН его приглашают на чай с генсеком. За большим столом буквой П сидят и другие журналисты, дипломаты и чиновники, все наперебой говорят, что Америка замерла в ожидании выступления Горбачёва, что он суперзвезда. Познер тянет руку.

«Михаил Сергеевич, вы знаете, я только что ездил по Соединенным Штатам с лекциями. Хочу вам сказать, что отношение к СССР действительно изменилось. Во-первых, из-за того, что вы вернули Сахарова. Во-вторых, потому что вы прекратили войну в Афганистане. В-третьих, потому что вы разрешили выезд для всех, а не только для евреев. Из-за этих трех вещей ваши акции прямо взлетели. Но представьте человека, который плотно сидел в кресле, и вот он начинает вставать, но еще не встал. В этом состоянии находится американский народ по отношению к вам. Если вы только скажете или сделаете то, что напоминает прошлое, все сразу сядут обратно. И все будет по-прежнему…»

«Больше меня ни на какие чаепития с Горбачёвым не приглашали», — будет вспоминать Познер.

Выступление в ООН действительно, по словам Черняева, удается на ура. «Такого все-таки не ожидал, — рассказывает помощник. — Час набитый зал не шелохнулся. А потом взорвался в овациях. И долго не отпускал М. С. [Горбачёва]. Ему пришлось вставать и кланяться, как на сцене. <…> Это было больше чем сенсация… Триумф, который не утихает…» — напишет в дневнике Черняев. Он вовсе не подхалим, просто именно таково его настроение — и вообще всех членов горбачёвской команды.

Но долго наслаждаться триумфом Горбачёву не суждено. Когда он выходит из зала Генассамблеи и садится в машину, его соединяют с премьер-министром Рыжковым, который сообщает: в Армении чудовищное землетрясение.

В то же время эту новость узнают в Париже Сахаров, Боннэр, Влади и Каспаров. Все говорят, что надо что-то срочно делать.

Землетрясение

Оно происходит 7 декабря 1988 года в 11:41 в районе армянского города Спитака. Он фактически стерт с лица земли, страшные разрушения и в соседнем Ленинакане, втором по величине городе Армении (сейчас он называется Гюмри). За считаные секунды погибает, по официальным данным, 24 817 человек.

Большая часть жилых домов разрушены, под руинами заживо похоронены тысячи людей.

Как раз в конце ноября из окрестностей Спитака были насильственно выселены все азербайджанцы. Вооруженные армянские банды вынуждали их уехать под страхом смерти, но, как оказалось, спасли им жизнь.

Впоследствии в Армении будут популярны конспирологические теории, будто бы землетрясение вызвано использованием некоего секретного оружия и цель всего этого — дестабилизировать республику.

Левон Тер-Петросян будет вспоминать, что он в тот день утром бреется у себя в квартире в Ереване, когда чувствует очень сильный толчок. Он знает, что при землетрясении надо встать в дверной проем — и там его настигает второй толчок. Восьмиэтажный дом качается. Тер-Петросян спускается во двор и видит, что он заполнен маленькими детьми с бабушками. Все перепуганы.

Тер-Петросян едет в здание Союза писателей — в офис комитета «Карабах». В первый же день они организуют сбор одежды, медикаментов и продуктов для пострадавших. Люди со всего Еревана несут сюда свои вещи. «Мы наших ребят послали на улицу, они останавливали рейсовые автобусы, высаживали всех пассажиров, пригоняли эти автобусы к Союзу писателей, тут мы их загружали и отправляли. В качестве сопроводительного документа давали им бумагу с моей подписью и печатью комитета «Карабах». И все водители подчинялись».

На следующий день после трагедии в Спитак прилетает советский премьер Николай Рыжков. Первоначально он планировал визит на два-три дня, но в итоге остается на два месяца. И фактически перестает работать главой правительства, а координирует разбор завалов. По его словам, едва ли не единственная сохранившаяся постройка в Спитаке — это открытый стадион. Именно туда ставят гробы с погибшими. Очень быстро они заполняют всю чашу стадиона. Их начинают ставить друг на друга, но они всё прибывают и прибывают.

Уже утром 8 декабря прилетели первые французские спасатели. Следом — самолеты из Великобритании, США, Швейцарии, Польши и так далее. По словам Рыжкова, ему приходится срочно со всего СССР собирать авиадиспетчеров, потому что ереванский аэропорт никогда не видел такого количества бортов. В какой-то момент ему сообщают, что оказать помощь готов Израиль. Рыжков просит соединить его с главой МИД Шеварднадзе, потому что у СССР в этот момент даже нет дипотношений с Израилем. «Да они уже летят над Турцией!» — говорят ему. «Господи! Тогда, конечно, принимайте!» — решает премьер.

Горбачёв узнаёт о землетрясении, будучи в Нью-Йорке. Поговорив с Рыжковым, он решает, что должен отменить визиты на Кубу и в Англию и отправиться в Армению. Еще до вылета представители разных стран предлагают ему свою помощь. В итоге это будет самое масштабное сотрудничество СССР и Запада с момента окончания Второй мировой войны.

США снарядят в Армению несколько самолетов с врачами и оборудованием. Бизнесмен Арманд Хаммер прилетит в Армению, привезя с собой один миллион долларов. В качестве волонтера полетит и сын вице-президента США, уже избранного президентом, Джеб Буш.

Особую активность проявляет армянская диаспора по всему миру. Французский певец армянского происхождения Шарль Азнавур создает благотворительный фонд Aznavour pour lʼArménie и спустя несколько дней записывает песню «Pour Toi Arménie» вместе с несколькими десятками французских звезд, среди которых Ванесса Паради, Патрисия Каас, Мирей Матьё и вдова Владимира Высоцкого Марина Влади. Еще один музыкальный проект в помощь пострадавшим Rock Aid Armenia появляется в США, в нем участвуют музыканты Deep Purple, Pink Floyd, Queen и других групп.

Группа «Кино» дает несколько концертов в помощь пострадавшим — например, они впервые

Землетрясение полностью меняет и политический ландшафт Армении. В руки комитета «Карабах» переходит значительная часть властных полномочий в республике. В то время как местные власти не могут и шагу ступить без согласования с Москвой, комитет «Карабах» руководит спасательными работами и оказанием помощи на месте. Вскоре это станет очень раздражать советских чиновников.

«Когда Советский Союз начал собирать деньги со всего мира на ликвидацию последствий землетрясения, мы сказали, что не доверяем СССР и пусть в европейской части эти деньги будут аккумулироваться у нашего французского певца, армянина Шарля Азнавура или в Соединенных Штатах у нашего губернатора Калифорнии, тоже армянина. Тогда Москва испугалась, что мы становимся на путь аккумулирования денег в Советском Союзе», — будет позже рассуждать член комитета «Карабах» Вазген Манукян.

На четвертый день после землетрясения в Армению прилетает Горбачёв. Это его единственная поездка на Кавказ за все время пребывания на посту главы Советского Союза. И он, и его жена Раиса ездят по Армении на обычном красном «Икарусе», на котором перемещается Рыжков. Они смотрят на разрушения — и не могут прийти в себя. Никогда они не видели ничего страшнее.

И тем не менее даже в Спитаке генсека то и дело спрашивают про Карабах. Горбачёва это очень раздражает. А еще — он будет вспоминать это через много лет — в те дни он слышал оскорбления в адрес Раисы: пострадавшие в землетрясении высказывают накопившуюся антипатию ей в глаза.

Из Спитака Горбачёв едет в Ереван и там по заведенной традиции идет на площадь общаться с народом в присутствии телекамер. «Мы не оставим вас один на один с вашей бедой, мы поможем вам», — говорит он. «А Карабах?» — спрашивает молодой парень из толпы. Горбачёв заводится: «Слушайте, я думал, что вы не будете снова поднимать карабахский вопрос в час национального бедствия. Я думаю, многие этого не поймут». Генсек надеется, что толпа окажется на его стороне, но почти всех на площади интересует Карабах. И Горбачёв чувствует, что ему не удалось завоевать симпатии народа. Наоборот, все против него.

Свое раздражение он выплескивает в телеинтервью армянскому телевидению. Он говорит, что карабахский вопрос эксплуатируется «недобросовестными людьми, демагогами, авантюристами, коррупционерами, чернорубашечниками», то есть фашистами. Кого же такими чудовищными эпитетами награждает Горбачёв? Конечно, членов комитета «Карабах».

10 декабря, в день приезда Горбачёва в Армению, здание Союза писателей Армении окружают войска. Внутрь, в кабинет руководителя, заходит мужчина в плаще.

— Ты Тер-Петросян? — спрашивает он. — Отправляй народ домой. Разгоните этот народ отсюда.

Глава комитета «Карабах» по-прежнему не понимает, с кем разговаривает.

— Слушайте, это ваш советский народ. Идите и поговорите с этим народом.

— Вы меня не поняли? — злится гость.

— Я вас понял. Это вы сейчас меня не понимаете, — отвечает Тер-Петросян. — Вы советский военный. А это советский народ. Поговорите со своим народом, объясните, что к чему. Может, он послушает вас.

— Ну, Тер-Петросян, я тебе покажу, — говорит неизвестный и выбегает из кабинета.

Через 20 минут появляются автоматчики и арестовывают всех членов комитета «Карабах». Они же объясняют Тер-Петросяну, что не представившимся гостем был военный комендант Еревана генерал-лейтенант Альберт Макашов.

Задержанных отправляют в Москву и сажают в следственный изолятор «Матросская Тишина». Тер-Петросяна месяц держат в одиночной камере.

А Горбачёв, вернувшись в Москву, заболевает и больше недели не ездит на работу в Кремль. По словам Черняева, именно этой зимой потрясенная увиденным в Армении Раиса Горбачёва спрашивает у него: может быть, пора уходить в отставку и писать мемуары?

«Отдайте им Нагорный Карабах»

Сахаров внимательно следит за новостями из Армении и Нагорного Карабаха. К нему приходят ученые из Института востоковедения, а вместе с ними Галина Старовойтова, с которой Боннэр только что познакомилась. Они пытаются выработать план урегулирования карабахского кризиса. Сахаров собирает все предложения и пишет программу действий: провести референдум в каждом населенном пункте Армении и Азербайджана, чтобы определить, как правильно провести границу. Он также добавляет требование немедленно освободить членов комитета «Карабах».

С этим планом Сахаров идет к Александру Яковлеву. Тот быстро читает текст и говорит, что это очень интересно, но совершенно неосуществимо. И выступает с встречным предложением: почему бы Сахарову самому не съездить в Баку и Ереван и не изучить ситуацию на месте? Во время их беседы Яковлеву звонит Горбачёв. Обсудив идею с ним, Яковлев сообщает, что генсек согласен с тем, что академику нужно побывать на Кавказе, но, по его мнению, никакие территориальные изменения в данный момент там невозможны. А еще Яковлев добавляет, что в судьбу комитета «Карабах» вмешиваться не может, мол, правоохранительные органы разберутся.

Дальше Сахаров меняет тему. Он спрашивает о новом избирательном законе, который приняла летом партийная конференция. «К чему такая спешка?» — удивляется академик и предлагает доработать поправки и принять их на всесоюзном референдуме. «Мы не можем тратить время на референдум. Если мы не будем спешить, нас сомнут!» — решительно отвечает Яковлев. Но он обещает, что в будущем систему еще нужно будет исправлять: впоследствии будет и двухпалатный парламент, и прямые выборы президента.

На следующий день после разговора на Старой площади Сахаров собирает делегацию для поездки на Кавказ. Едут Боннэр, Старовойтова и несколько экспертов-востоковедов.

Первая остановка — Баку. Их принимают в республиканской Академии наук. Один за другим местные академики и писатели говорят, что никакой проблемы Нагорного Карабаха не существует, ее выдумали. Слушать предложения Сахарова и его спутников о референдуме никто не хочет. Когда в разговор пытаются вмешаться женщины, Боннэр и Старовойтова, президент академии Буниятов бросает им: «Вас привезли сюда, чтобы записывать, так сидите и пишите, не встревая в разговор».

«Заткнись — я таких, как ты, сотни вытащила из-под огня», — резко отвечает Боннэр, имея в виду, что она, как и он, участница Великой Отечественной войны. Буниятов выходит из комнаты. Позже в курилке он будет говорить ей: «Хоть ты и армянка, но должна понять, что все-таки ты не права».

Потом гостей из Москвы везут общаться с беженцами-азербайджанцами. «Выступавшие, безусловно, были специально отобранные люди, — напишет позже Сахаров. — Запомнилась молодая женщина, которая кричала, как армяне резали на куски детей, и кончила торжествующим воплем: «Аллах их покарал» (о землетрясении!)… В целом, несмотря на явно подстроенный характер многих рассказов, у нас было несомненное впечатление большой, массовой беды множества людей».

Последняя встреча в Баку — с руководителем Азербайджана Везировым. Он уверяет гостей из Москвы, что никаких проблем нет, что все уже решено, что ошибки исправляются.

«Сейчас у армян огромная национальная трагедия. Тысячи людей лишились близких, всего необходимого. Восточные люди славятся

Дальше Сахаров и его спутники летят в Армению. Там программа та же: Академия наук, беженцы, первый секретарь, интеллигенция, в том числе давняя подруга Боннэр Сильва Капутикян. Впрочем, настроение там у всех куда более трагическое: люди потрясены землетрясением. Но все равно никто не хочет слышать о компромиссах и референдумах, Нагорный Карабах им нужен целиком.

Многие говорят также, что надо освободить комитет «Карабах», но первый секретарь Арутюнян утверждает, что его члены — экстремисты и враги народа.

Из Еревана Сахаров и остальные летят в Карабах. Там они знакомятся с присланным из Москвы временным управляющим Аркадием Вольским. Он говорит, что главное — это бороться с местной мафией: «Мафия интернациональна. Они легко находят друг с другом общий язык». Кроме того, он добавляет, что в Азербайджане капитал подпольной экономики составляет десять миллиардов рублей, а в Армении — 14 миллиардов.

Кто-то из местных жителей рассказывает Сахарову, что одна из проблем в том, что армяне будто бы хотят вырубить священную для азербайджанцев реликтовую рощу и построить на ее месте вредный химический завод. Москвичи едут проверить — и выясняют, что никакой рощи нет, а это место застроено дорогими дачами бакинской элиты.

«Все эти годы большие начальники (и академики в их числе) проводили тут свои отпуска. Это и была их заповедная роща, ради которой они готовы стоять насмерть (не свою, разумеется)», — пишет Сахаров.

Но самой тяжелой оказывается поездка в разрушенный землетрясением Спитак. Туда москвичи берут с собой Зория Балаяна. Прилетев на место, Сахаров видит, как крепкие мужчины оттесняют слабых и расхватывают гуманитарную помощь, как ненужное им детское питание выбрасывают на снег, а остальное складывают в грузовики и куда-то увозят. «Вас они еще стесняются. Бывают настоящие драки, — объясняет вертолетчик. — Нигде нет списков, кто остался в живых, кто в чем нуждается. Начальство растерялось или разбежалось и само ворует больше всех».

На обратном пути потрясенный увиденным Балаян плачет.

Вернувшись в Москву, Сахаров звонит Яковлеву и предлагает свою помощь в организации процесса распределения помощи, говорит, что готов снова ехать в Армению. Вскоре с ним связывается премьер-министр Рыжков, чтобы воспользоваться предложением Сахарова. Но потом руководство меняет свое мнение: «Возможно, под давлением Горбачёва передумал», — пишет в воспоминаниях академик.

Через месяц в Москву на конференцию московских демократов приезжает азербайджанский ученый Зардушт Ализаде. Он с единомышленниками как раз занят созданием демократической оппозиционной партии в Баку и хочет перенять российский опыт.

Но его диалог с московскими диссидентами сразу идет непросто. К примеру, с самого начала конференции Сахаров предлагает принять заявление с требованием освободить из-под стражи членов комитета «Карабах». Ализаде высказывает свою точку зрения: он полагает, что комитет «Карабах» надо осудить, потому что его деятельность принесла много страданий азербайджанцам. И в своей речи он приводит цитату из Достоевского о том, что никакое благое дело не стоит слезинки ребенка. Один из российских диссидентов возмущен: «Какое право имеете вы, азербайджанцы, говорить о слезах детей после Сумгаита?» «А вы что же, действительно думаете, что в сумгаитских погромах участвовал весь народ?» — спрашивает Ализаде.

Председательствующий Сахаров спрашивает у присутствующего на конференции Гарри Каспарова, что он думает о комитете «Карабах». Шахматист неожиданно поддерживает гостя из Азербайджана: «Они, когда начинали движение, совсем не думали о судьбе армян Баку. Баку — космополитический город. В нем люди живут без различия национальной принадлежности».

После заседания на станции метро «Кропоткинская» Зардушт Ализаде встречает академика Виктора Пальма, одного из создателей Народного фронта Эстонии. Они начинают прогуливаться по станции, и эстонский политик наставляет молодого азербайджанского коллегу: он советует избегать насилия, потому что оно выгодно только власти, а в насилии и провокации ей нет равных. Он говорит, что Советский Союз обречен, но власти могут запустить механизм кровавых войн и начнут наводить порядок при помощи армии. На прощание уже в вагоне метро физик говорит: «Вы должны сделать все возможное, чтобы не дать власти втянуть себя в силовое противоборство. В противном случае вы потеряете свободу. Ваша демократия погибнет».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Морская болезнь

Однажды, когда мне было восемь лет, на Новый год я подготовил праздничный концерт — это был подарок бабушке и нашей соседке Розе Борисовне. Я написал две песни на актуальную политическую тему и исполнил их перед новогодним застольем.

Первая песня была переделанным стихотворением Некрасова из школьной программы и буквально описывала события минувшего года:

Не ветер бушует над бором,

Не с гор побежали ручьи,

Борис обсуждают с Егором,

В какую сторонку идти…

Два съезда идут в стране нашей,

Глядит Горбачёв свысока.

Лукьянова он выбирает,

И Сахаров вдруг помирает,

Бориса бросают с моста…

Мой стих имел безусловный успех: и бабушка, и Роза Борисовна были в восторге. Хотя их политические взгляды были очень разными, но в каждой было многое от Елены Боннэр и Нины Андреевой: моя бабушка сочетала темперамент жены Сахарова и мировоззрения автора «Не могу поступиться принципами», а Роза Борисовна, наоборот, была крайне либеральна, но очень осторожна и дипломатична.

Тем не менее обе меня любили, воспитывали во мне политическое самосознание и поощряли мое творчество. Поэтому я решился исполнить вторую песню, в которой поначалу сомневался:

Ты посмотри по сторонам, там-там-тадам,

Всё это наше, это нам, там-там-тадам,

И радиация, и СПИД, там-там-тадам,

И этот вечный дефицит, там-там-тадам.

Что такое СПИД, я, разумеется, не знал, но о нем все время говорили по телевизору. Да и слово было короткое, поэтому использовать в песне его было легко. Второй куплет был целиком посвящен СПИДу:

А СПИД бушует и поет,

И жить спокойно не дает,

И быть счастливым не дает,

А перестройка пятый год!

И бабушка, и Роза Борисовна очень смеялись. При этом мне показалось, что бабушка посмотрела на меня с осуждением, будто я совершил что-то неприличное и постыдное. Еще хуже стало, когда Роза Борисовна посоветовала мне ни в коем случае не исполнять эту песню при родителях: «А то они подумают, что я тебя этому научила».

Они, конечно, не объяснили, что их смутило. Соседка быстро сменила тему: заговорила про готовящиеся еврейские погромы. Она всерьез их опасалась и то и дело обсуждала с бабушкой, как та будет ее прятать, «когда начнется».

Новый президент

20 января 1989 года в Вашингтоне проходит инаугурация нового президента США Джорджа Буша. «Мы продолжим развивать наши новые тесные отношения с Советским Союзом, — говорит он в своей речи, —

Это очень символичные слова, потому что в новой администрации бдительность немедленно берет верх над надеждой. Внешнеполитическая команда Буша полагает, что Рейган был слишком наивен, а госсекретарь Шульц и вовсе все время шел на ненужные уступки. Главный специалист по СССР в новой администрации — это Роберт Гейтс, известный своим недоверием к Горбачёву. Теперь он заместитель советника по национальной безопасности. Его начальник генерал Брент Скоукрофт в целом разделяет все предубеждения. Он уверен, что перестройка — это лишь операция прикрытия, на самом деле ветераны из политбюро по-прежнему крепки, они ждут лишь обновления системы и «вряд ли они ошибаются».

Буш, с которым Горбачёв недавно так мило общался во время своего визита в ООН, уклоняется от встречи и пишет генсеку письмо, которое в качестве почтальона отвозит в СССР Генри Киссинджер. В послании он предупреждает, что ему понадобится некоторое время, чтобы выработать свою новую внешнюю политику.

Горбачёв, который поначалу устанавливал дистанцию в отношениях с Рейганом, пишет Бушу очень откровенный ответ — как старому другу: «Я руковожу странной страной. Я пытаюсь вести свой народ в направлении, которого он не понимает, и многие не хотят идти в этом направлении. Когда я стал генеральным секретарем, я думал, что к настоящему моменту перестройка уже будет завершена. На самом деле экономическая реформа только началась».

Посол США Джек Мэтлок в своей депеше, которую отправляет в Вашингтон в феврале 1989 года, формулирует ту же мысль, но еще жестче: «Можно сказать, что Советский Союз фактически объявил о своем банкротстве, и это нельзя отыграть назад».

Буш никак не реагирует на откровенность Горбачёва — и осознавать это для советского лидера очень болезненно. Внешняя политика — это конек Горбачёва, единственная его отдушина, он уже привык быть популярным во всем мире. А тут новый президент США не отвечает ему взаимностью, а еще глава КГБ Крючков постоянно докладывает, что все это неслучайно: будто бы в ЦРУ создана специальная группа, цель которой — дискредитация перестройки и генсенка лично. И возглавляет эту группу давний критик Горбачёва Роберт Гейтс.

Мастер и аятолла

15 февраля 1989 года намечается историческое событие. Последний советский солдат должен покинуть Афганистан — СССР официально завершает вывод своих сил из страны. Эта война началась десять лет назад, и довольно скоро мусульмане во всем мире стали воспринимать противостояние с Союзом как религиозное: это джихад против атеистической советской империи.

Но накануне происходит другое событие, которое отмечает начало новой религиозной войны: между исламским миром и Западом. 14 февраля 1989 года духовный лидер Ирана имам Хомейни издает фетву с требованием убить любого, кто причастен к публикации романа «Сатанинские стихи», написанного британским писателем Салманом Рушди.

Рушди — иммигрант, но вовсе не из Ирана. Он родился в мусульманской семье в индийском Бомбее (сейчас Мумбай), когда эти земли еще были частью Британской империи. В 1961 году, когда Рушди было 14 лет, он переехал в Англию, учился в частной школе-интернате, потом — в Кембридже и работал копирайтером в рекламном агентстве Ogilvy.

В 1981 году Рушди получил всемирную славу — и Букеровскую премию за роман «Дети полуночи». Впрочем, он не просто литератор, а убежденный провокатор. Он считает, что писатель обязан быть антагонистом государства. В «Детях полуночи» он оскорбляет премьер-министра Индии Индиру Ганди, в следующем романе «Стыд» издевается над бывшими и нынешними руководителями Пакистана.

При этом он очень политизированный писатель с репутацией антизападника: поддерживает исламскую революцию в Иране, критикует американскую внешнюю политику, называет США «бандитом, который притворяется шерифом», а Маргарет Тэтчер — Mrs. Torture (Миссис Пытка).

У Рушди есть любимый русский писатель, и это вовсе не Александр Солженицын. Это куда менее известный на Западе Михаил Булгаков, автор романа «Мастер и Маргарита». Именно под влиянием этой книги Рушди пишет «Сатанинские стихи», о чем он сам многократно будет заявлять. Фактически это современное переложение «Мастера и Маргариты».

Действие романа Булгакова происходит в современной автору Москве 1930-х, куда заглядывает дьявол, и параллельно в Иерусалиме первого века, незадолго до распятия Иисуса Христа. В романе Рушди действие тоже разворачивается в двух временах и местах: в современном автору Лондоне, куда прибывают дьявол и ангел, и в Мекке седьмого века, в момент откровения пророка Мухаммеда. Для обоих авторов дьявол — это вовсе не абсолютное зло. Куда более страшное зло для них — это окружающая их реальность Москвы и Лондона.

Роман Булгакова не был опубликован при его жизни: автор умер, так и не завершив его. Сталин был очень внимательным читателем Булгакова и лично запрещал почти все его произведения, но «Мастера и Маргариту» он, к счастью, никогда не увидел.

Насколько проблемный объект для вдохновения выбрал себе Рушди, становится ясно сразу после публикации «Сатанинских стихов». Книга выпущена в Великобритании в конце сентября 1988 года и тут же запрещена в Индии, затем в Бангладеш, Судане, ЮАР, Шри-Ланке, Малайзии и Брунее. В конце февраля 1989 года книга должна выйти в США. 12 февраля в столице Пакистана Исламабаде собирается 100-тысячная демонстрация протеста. Митингующие атакуют Американский культурный центр и захватывают офис American Express, шесть протестующих погибают.

Через два дня аятолла Хомейни выпускает свою фетву: «Сообщаю всем храбрым мусульманам мира, что автор «Сатанинских стихов», текста, написанного, отредактированного и опубликованного против Ислама, Пророка и Корана, а также все редакторы и издатели, знавшие содержание, приговорены к смерти. Я призываю всех доблестных мусульман, где бы они ни находились, убить их безотлагательно, чтобы впредь никто не осмелился оскорблять веру мусульман». Иранский религиозный фонд обещает два миллиона долларов за голову Рушди. Следующие девять лет живущего в Великобритании писателя будет охранять британская полиция.

Аятолла вряд ли читал книгу — он просто реагирует на новости. Но это очень хитрый популистский демарш. Иран находится в международной изоляции, не так давно он фактически проиграл войну с Ираком, который заручился поддержкой Запада. Своим заявлением Хомейни демонстрирует готовность быть лидером всего радикального исламского мира. Но еще важнее то, что он сигнализирует о развороте этого исламского мира. Еще вчера мусульмане разных стран сообща боролись против безбожников-коммунистов, а теперь они возмущены западными богохульниками.

Салмана Рушди поддерживают интеллектуалы всех стран — кроме Солженицына, само собой: он верующий человек и предпочитает молчать. Впрочем, Рушди в глазах западного общества сам превращается в нового Солженицына — творца, который борется за свободу и поэтому рискует жизнью. Все последующие годы именно он будет самым ярким выразителем страхов Запада по поводу исламского мира, как когда-то Солженицын олицетворял неприязнь к коммунизму.

Фетва Хомейни совершенно заслоняет для всего мира факт вывода войск СССР из Афганистана. Проход последней колонны через границу по мосту Дружбы показывают только по советскому телевидению. Зато The New York Times выпускает удивленную статью о том, почему

«Когда у наших писателей не было свободы и их отправляли в тюрьмы, весь мир протестовал против этого», — осуждает коллег в интервью американскому изданию поэт Андрей Вознесенский. А главный редактор «Огонька» Виталий Коротич сравнивает Хомейни со Сталиным и при этом добавляет: «Мы живем во времена, когда никто не хочет портить отношения с другой страной из-за книги, которую никто в СССР не читал».

«Интердевочка»

В январе 1989 года в прокат выходит фильм режиссера Петра Тодоровского «Интердевочка». Он символизирует еще одну революцию, происходящую в СССР, — сексуальную. Это картина о жизни ленинградских секс-работниц, более того — валютных, обслуживающих иностранных клиентов.

По советским законам любые операции с иностранной валютой — это преступление, а проституция вообще является чем-то запредельным. Большинство советских зрителей не подозревали ни того, что в СССР есть секс-работницы, ни того, что о них можно снимать кино. При этом фильм почти даже не эротический — там нет откровенного секса, лишь одна из актрис обнажает грудь.

Одну из проституток играет 25-летняя литовская актриса Ингеборга Дапкунайте. «Когда я прочитала сценарий, я сразу поняла, что это будет бомба. Так и случилось — этот фильм стал русской «Красоткой». С учетом советской специфики, конечно», — вспоминает она.

Советского зрителя шокирует все. Три года назад жительница Ленинграда говорила по телевидению, что в СССР секса нет. Два года назад Алла Пугачёва жаловалась, что в ленинградской гостинице «Прибалтийская» «проститутки чувствуют себя вольготнее, чем артисты». И вот все сошлось: фильм снят именно в гостинице «Прибалтийская»

Главное, что определяет судьбу «Интердевочки», — то, что создатели картины регистрируют кооператив и выкупают несколько копий фильма, а значит, они могут самостоятельно организовывать прокат. Правда, в Советском Союзе фиксированные цены: билет в любой кинотеатр стоит 50 копеек. Но если на показ приходит кто-то из актеров, тогда это можно заявить как концерт и брать за билет в десять раз больше — по пять рублей.

Дапкунайте вспоминает, что ей предлагают поехать на гастроли с фильмом, обещая семь тысяч рублей за десять дней. Ее зарплата в театре в Вильнюсе в этот момент — 150 рублей в месяц.

«Можете выбрать любой город СССР», — предлагает продюсер. «А какой у вас самый далекий город?» — из любопытства спрашивает она. Самыми далекими оказываются Улан-Удэ, столица Бурятии, и Целиноград в Казахстане (будущая столица страны Астана). И Дапкунайте едет в оба города.

«Такого успеха я не видела никогда, — будет вспоминать актриса. — В Улан-Удэ у нас было по десять сеансов в день, залы были забиты битком, а еще люди приносили стремянки, ставили их в проходах и садились на них. В Целинограде сеансов было меньше, но там залы по пять тысяч человек».

На часть заработанных денег Дапкунайте покупает своей бабушке дом под Вильнюсом. Вскоре он спасет их семью: когда в 1990-е начнутся перебои с продуктами, родственники актрисы будут питаться овощами и фруктами, выращенными на бабушкином огороде.

Красная сотня

Зимой 1989 года в СССР стартует предвыборная парламентская кампания — это первые конкурентные выборы за много десятилетий, определяется состав первого съезда народных депутатов. Впрочем, правила для этих выборов, которые придумали Горбачёв и его команда, очень странные. С одной стороны, по всей стране в территориальных округах проходят альтернативные выборы. С другой — зарегистрироваться в качестве кандидата непросто. Каждый претендент на депутатское место должен быть утвержден неким «собранием избирателей», а значит, местные партийные власти имеют огромные возможности для манипуляции. Кроме того, большое число мест зарезервировано за общественными организациями: профсоюзами, союзами писателей и кинематографистов, Академией наук и так далее. Наконец, целых сто мест должна получить коммунистическая партия — эту квоту называют «красная сотня».

Удивительно, что еще вчера выборы были невозможны, а сегодня благодаря смелости Горбачёва они проводятся. Но правила вызывают у многих бурю возмущения (к примеру, в парламентах балтийских республик и Азербайджана). Почти никто не выражает благодарности генсеку. Более того, его реформы кажутся непоследовательными и половинчатыми. На местах региональный аппарат как может пытается вмешиваться в выборный процесс: отстраняет нежелательных кандидатов и подыгрывает своим. При этом нельзя делать это явно, ведь Горбачёв таких манипуляций явно не одобрит. Поэтому власти на местах пытаются максимально незаметно использовать административный ресурс, и почти всякий раз это приводит к скандалу, после чего региональные чиновники отступают. Уникальный случай в истории: авторитарная система очень боится проявить свою авторитарную суть и пытается выглядеть демократической, и все потому, что первое лицо хочет видеть ее такой. И все чиновники стремятся изображать из себя демократов и не позволяют себе никаких репрессивных мер, чтобы понравиться начальнику.

Больше всего нареканий вызывает пресловутая «красная сотня» — сто депутатских мест, зарезервированных за компартией. Яковлев пытается отговорить Горбачёва от этой нормы. Он считает, что все члены политбюро должны участвовать в альтернативных выборах. Горбачёв уверен, что он сам в таком случае ничем не рискует, но не хочет «оставлять на произвол судьбы» своих коллег: «Любой провал на выборах не будет заслуженным, ведь все они голосовали за перестройку и публично поддержали ее».

«Пусть все привыкают отвечать за себя, пусть едут по округам, доказывают свою необходимость быть в парламенте», — настаивает Яковлев и даже предлагает себя в качестве возможной «жертвы» свободных выборов, желая баллотироваться сам в каком-нибудь округе, чтобы проверить отношение к политике реформ. Горбачёв против. Он считает, что это будет воспринято другими членами политбюро как вызов.

10 января 1989 года пленум ЦК утверждает «сотню» депутатов от компартии. Надо сказать, что это голосование — формальность, список заранее сформирован Горбачёвым. И тем не менее последнее место среди сотни кандидатов занимает Егор Лигачёв, а предпоследнее — Александр Яковлев. Оказывается, лидеры двух лагерей — консервативного и либерального — самые непопулярные люди в партийной верхушке. Что, впрочем, неудивительно: члены партии воспитаны Сусловым и им противна мысль о том, что надо иметь собственное мнение, они привыкли поддерживать начальство. Хотя уже ощущается недовольство им: Горбачёв занимает пятнадцатое место в этом рейтинге.

Яковлев, кстати, в этот момент уже размышляет над тем, что Советскому Союзу нужно отходить от однопартийной системы. Он считает, что политическая конкуренция пойдет на пользу стране, но пока не осмеливается говорить об этом.

Кино и Диснейленд

В феврале 1989 года Виктор Цой и Юрий Каспарян впервые летят в Америку. В аэропорту Лос-Анджелеса их встречает Джоанна. Ради такого случая она арендует белый лимузин с шампанским. Они едут по городу, высовываются из окон и поют. Первая вожделенная остановка на их пути — это магазин гитар.

Они живут в пляжном домике родителей Джоанны в Малибу, гуляют по пляжу, смотрят на серферов в Венисе. По словам Джоанны, Вите явно нравится снова оказаться в месте, где его никто не узнает и у него не просят автографов. «Игла»

Но сейчас его намного больше волнует другое: они с Юрой и Джоанной едут в Диснейленд. «Мечта сбывается», — с детской улыбкой говорит Витя. Они так много раз обсуждали то, что он мечтает побывать в Диснейленде, будучи уверенным, что это совершенно невозможно и никогда не произойдет. Одну из фотографий из парка Цой оставляет Джоанне на память и подписывает: «Самое счастливое место на земле».

Музыканты «Кино» возвращаются обратно, и их ждет уже совершенно другая жизнь. У них появился продюсер — это новое, модное и мало кому понятное в СССР слово. Так называет себя их концертный директор Юрий Айзеншпис, который организует их гастроли. Теперь у них нет больше никаких проблем с площадками для выступлений. Они написали новый альбом «Звезда по имени Солнце», но специально придерживают его выход, чтобы не мешать продажам предыдущего. В интервью Цой называет жанр, в котором работает его группа, поп-музыкой: «Я занимаюсь поп-музыкой, она должна охватывать все, она должна, когда надо, смешить, а когда надо, заставлять думать. Музыка только не должна призывать идти громить Зимний дворец».

Депутат Сахаров

В марте 1989 года в СССР начинаются выборы первого съезда народных депутатов. Сахаров поначалу не планирует выдвигаться — он уверен, что его не допустят. Его жена тоже против: «Сахаров один, а этих депутатов две тысячи двести пятьдесят будет. И что ты будешь делать с этой толпой?» Но к ним все время приходят люди, в том числе из его родного Физического института Академии наук (ФИАН), которые настаивают, чтобы именно Сахаров стал их представителем. Напор очень силен. В итоге Сахаров выдвигает свою кандидатуру, но его фамилию даже не включают в список для голосования. От Академии наук депутатами должны стать 25 человек. Но самые известные ученые в их число не попадают: ни Андрей Сахаров, ни Роальд Сагдеев, ни филолог Дмитрий Лихачёв, ни экономист Гавриил Попов. Дело в том, что к участию в голосовании допускается только элита, то есть члены президиума академии и главы отделений, а рядовые сотрудники научных институтов права голоса не имеют. То есть Сахарова, например, выдвинули 60 институтов, но руководство Академии наук его заблокировало. Это становится причиной массового возмущения.

Лев Пономарёв договаривается с Домом кино и организует встречу инициативной группы «Мемориала», которая должна выдвинуть Сахарова кандидатом от Москвы. Это еще один способ стать депутатом. Пономарёв будет вспоминать: он выходит из станции метро «Белорусская» и почти сразу натыкается на очередь. «Я говорю: куда стоите-то? «Да мы в Дом кино, выдвигать Сахарова». Я говорю: ни хера себе» — так он понимает, что протиснуться сквозь толпу на им же самим организованное мероприятие будет непросто.

Сахаров тоже поражен размером толпы: «Это люди, выведенные из сна пассивности надеждами перестройки, рабочие и служащие, самая широкая масса интеллигенции. Меня узнали и бурно приветствовали». В этот день, по словам Сахарова, он получает «нравственный мандат на деятельность депутата».

Но не все так просто. Вскоре ему звонит Борис Ельцин — оказывается, он тоже планирует выдвигаться кандидатом от Москвы. Он предлагает Сахарову не переходить друг другу дорогу. «Я согласился с ним, но добавил, что окончательное решение, где баллотироваться, я приму только после того, как пройдут окружные собрания по всем округам, где я выдвинут, — пишет Сахаров в воспоминаниях. — Несколькими днями позже я сам, по совету Пономарёва, позвонил Ельцину и сказал, что готов выступить в его поддержку по тому округу, где он будет баллотироваться, с тем, чтобы он тоже выступил в мою поддержку. Это был, конечно, излишне политиканский шаг, и я скоро стал о нём сожалеть».

Действительно, академика выдвигают по двум московским округам и по двум подмосковным, по одному из ленинградских, на Камчатке, на Кольском полуострове и еще где-то. Решающий момент — 2 февраля. Около здания Академии наук собирается митинг. Его участники требуют, чтобы руководство аннулировало утвержденный руководством академии список кандидатов и устроило более честные выборы. И Академия наук идет навстречу требованиям: список кандидатов формируется заново, самые популярные ученые все же попадают в него. Сахаров отказывается от остальных вариантов и решает стать депутатом от Академии наук.

«Всеобщая эйфория — и они меня разоружили, — будет вспоминать потом Елена Боннэр. — Ошибка всей моей жизни, что я смирилась с тем, что Андрей избирается в депутаты».

Триумф Ельцина

Если Сахаров не планировал идти в политику, то для Ельцина эти выборы — уникальный шанс в нее вернуться. Ельцина выдвигают чуть ли не в 200 округах, но система требует, чтобы кандидатуру внесли в бюллетень, а это должно сделать некое собрание избирателей, которое на практике, как правило, контролируется чиновниками.

Сначала Ельцин едет на родину, на Урал, в город Березники. Он ожидает, что власти будут ему мешать, поэтому специально летит не обычным рейсом из Москвы, а на военно-транспортном самолете из Ленинграда, чтобы обком не знал о его приезде и не имел возможности его отсечь.

Впрочем, Урал для Ельцина — это запасной вариант. Наиболее престижно, считает он, баллотироваться по избирательному округу номер 1 — это вся Москва, именно по этому округу выдвигали Сахарова в Доме кино. Сахаров отказался от борьбы в этом округе, но остаются еще десять других претендентов. К тому же список фамилий для внесения в бюллетень утверждает собрание избирателей, и это самое страшное. Участники специально подготовлены и проинструктированы: из всех кандидатов надо оставить только двоих — директора автомобильного завода имени Лихачёва Евгения Бракова и космонавта Георгия Гречко.

Остальные претенденты, включая Ельцина, выступают, но всем ясно, что шансов у них нет, ведь никто не решится нарушить волю начальства. Однако в последний момент происходит неожиданное: космонавт Гречко просит слово и объявляет, что берет самоотвод, а затем призывает голосовать за Ельцина.

Это значит, что первоначальная схема больше не действительна, участникам собания избирателей не надо голосовать за Гречко и они получают возможность выбрать, кого захотят. И Ельцин получает больше половины голосов: вопреки всем инструкциям его официально выдвигают.

К этому моменту Ельцина выдвинули уже в нескольких других округах, но он решает идти именно в столице. «Делалось все, чтобы имя мое с каждым днем все явственнее приобретало ореол мученика, — так Ельцин будет описывать свою предвыборную кампанию в воспоминаниях. — Официальная пресса обо мне молчала, интервью со мной можно было услышать только по западным радиостанциям. Каждый новый шаг, предпринятый против меня, все больше и больше возмущал москвичей».

Самый яркий момент кампании — теледебаты в прямом эфире, оппозиционер Ельцин против кандидата от власти Бракова. Формат простой: ведущий по очереди задает кандидатам вопросы, присланные зрителями. Но, что удивительно, вопросы Бракову максимально доброжелательные и комплиментарные, а вопросы Ельцину — крайне злобные и неудобные. Через пару дней популярная программа «Взгляд» приглашает в качестве гостя журналиста Михаила Полторанина — того самого автора фальшивой ельцинской речи. Он рассказывает, что штаб кандидата провел расследование и выяснил, что людей, задававших Ельцину каверзные вопросы, в природе не существует. Полторанин объездил все адреса, которые были названы во время дебатов, и выяснил, что

На следующее утро на парковке «Останкина» наблюдается рекордное число так называемых членовозов — черных бронированных лимузинов, возивших членов политбюро. Высокое начальство заявляет, что «Взгляд» — «ярко выраженная антисоветская программа, сделанная в провокационном стиле». Сотрудники морально готовятся к увольнению, но в разгар предвыборной кампании решено не раздувать скандал еще больше.

Ельцин триумфально побеждает, получив 89,2% голосов при явке 83,5%. Это начало нового этапа не только в его жизни, но и во всей российской политике. Ельцин больше не гонимый народный герой. Теперь он официально самый популярный политик страны.

Спор на бутылку коньяка

Не менее острая борьба между властью и оппозицией происходит в Ленинграде. Демократические активисты создают объединение «Выборы-89» и формируют единый список кандидатов. Власти в ответ делают так, чтобы никто из этого списка не смог выдвинуться. Они используют разные уловки. Одному политику, например, не выписывают пропуск на завод, где проходит собрание избирателей.

Тогда клуб «Выборы-89» берется поддерживать малоизвестных кандидатов, которые сумели зарегистрироваться. Одна из таких темных лошадок — профессор Ленинградского университета Анатолий Собчак.

В начале 1989 года Собчак — далеко не звезда. Он не ученый, не диссидент и не общественный деятель. Он просто преподает хозяйственное право в Ленинградском университете. Поначалу у него и мысли не возникает, что он может выдвинуться на выборах. Он приходит на собрание преподавателей своего факультета скорее из любопытства. Начинается оно довольно по-советски. Председательствующий сообщает, что существует давняя традиция: Васильевский остров, где находится университет, обычно во всех советских органах власти представляет кто-то из рабочих местного Балтийского завода. Так что предлагается не тратить время, проголосовать в поддержку очередного рабочего и поскорее разойтись по домам. Но внезапно сотрудники университета проявляют упрямство. Они не хотят поддерживать неизвестного рабочего, они хотят своих кандидатов. Председательствующему приходится подчиниться.

Кто-то из молодых преподавателей выдвигает Собчака, и он воспринимает это как игру и возможность поупражняться в красноречии. В своем предвыборном выступлении он говорит о правовом государстве, о приоритете общечеловеческих ценностей. И неожиданно выходит в следующий тур. Потом еще одна речь — и вот уже за него голосует собрание университета. Но профессор Собчак все еще не относится к этому всерьез — до тех пор, пока в коридоре к нему не подходит один партийный функционер.

«Зачем вам это? Вы же должны понимать, что никаких шансов у вас нет. Депутатом будет рабочий с Балтийского завода. И не нужно напрасно терять время и силы».

И в этот момент Собчак, по собственным воспоминаниям, вдруг отвечает ему: «Давайте поспорим? На бутылку коньяка».

На окружное собрание Собчак приходит с заготовленной речью. По жребию он выступает последним. Его главный соперник — тот самый рабочий, который нескладно, но искренне говорит, что я, мол, за рабочих, буду защищать их интересы, а всякие профессора не знают, как мы живем.

Очередь Собчака подходит в половине двенадцатого ночи. Он поднимается на сцену, достает заготовленную речь о правовом государстве и рыночной экономике — и понимает, что, если начнет ее читать, все избиратели немедленно уснут. Сочинять некогда — он уже с микрофоном в руке.

Тут он вспоминает Мартина Лютера Кинга и его речь «У меня есть мечта» (I have a dream). И, по его собственным словам, «призывает на помощь тень великого американского правозащитника».

«Я мечтаю о времени, когда не будет никаких окружных собраний и предварительных отборов кандидатов; когда избиратели не будут толпиться у закрытых перед ними дверей, охраняемых нарядами милиции; о времени, когда продажные и некомпетентные министры перестанут доводить нашу жизнь до абсурда. <…> Я мечтаю о времени, когда наше государство станет правовым…»

Собчак занимает второе место, но в бюллетень решено внести сразу четырех кандидатов. Так он неожиданно становится политиком. Чтобы добраться домой, он голосует на дороге, останавливается машина. За рулем — его бывший студент, подрабатывающий частным извозом.

«Зачем вам это нужно? — расспрашивает он профессора по дороге. — Ведь все это игры. Все это вранье. И Горбачёв, и выборы. Хоть вы разбейтесь, все равно вам не свергнуть эту систему. Если вам стало скучно от профессорской жизни и вы хотите поиграть, я вас пойму. Если вы всерьез, мне вас жаль. Потому что система непоколебима и не профессора ее разрушат».

Тем не менее Собчак решает участвовать всерьез. Каждый день он стоит с мегафоном у станции метро и обращается к гражданам, спешащим на работу. Вскоре к его выступлениям привыкают. Вход на станцию «Василеостровская» превращается в своего рода уголок ораторов в Гайд-парке.

Собчаку помогают его студенты и аспиранты: они ездят по городу и расклеивают листовки. Один из них — 23-летний Дмитрий Медведев, будущий президент России. Но все решают телевизионные дебаты: Собчак обходит оппонента в красноречии и побеждает, набрав 76%.

Еще более удивительно, что во всех ленинградских округах проигрывают кандидаты, поддерживаемые компартией. Ни один партийный функционер не проходит в депутаты. Это самый скандальный результат в масштабе страны.

Бунт против «Вандала»

В целом по стране компартия, конечно, получает устойчивое большинство, хотя есть и еще регионы, где ее поражение очевидно, хотя и не столь масштабно. Всего на выборах проваливаются 33 из полутора сотен областных первых секретарей партии. В Литве, например, выборы заканчиваются полным триумфом оппозиции: первый секретарь местной компартии Бразаускас подорвал доверие к себе, убедив Верховный Совет республики не голосовать за суверенитет, — в итоге победу одерживает «Саюдис». Похожая ситуация в Латвии и Эстонии.

В Азербайджане, наоборот, политическое поле полностью зачищено, выборы проходят под жестким контролем партии и армии, ни один представитель Народного фронта не допущен в бюллетени. Группу победивших депутатов оппозиционеры в шутку называют «татаро-монгольская конница» — в первую очередь из-за того, что многие из новых избранников слабо говорят по-русски.

В Армении ситуация парадоксальная: все самые популярные политики, члены комитета «Карабах», арестованы. Кандидатом выдвигается набирающая популярность этнограф из Ленинграда Галина Старовойтова. Поначалу ее не регистрируют, однако выборы в ее округе не собирают нужной явки, и они признаются недействительными. Все начинается сначала, и со второй попытки Старовойтову допускают — она обходит даже нескольких местных знаменитостей-армян. Избиратели знают ее по статье в поддержку Карабаха в московской прессе и рассчитывают, что она будет эффективным лоббистом Армении на съезде народных депутатов.

Главный редактор «Огонька» Коротич баллотируется в Харькове и побеждает местного мэра, набрав 80,9%. В другом харьковском округе выигрывает поэт Евтушенко.

В Москве самый скандальный результат на юго-западе, в Брежневском районе (вскоре он будет переименован в Черемушкинский). Там проигрывают все партийные функционеры, а во второй тур проходят кандидат от Московского народного фронта и кандидат, поддержанный обществом «Память». Это очень драматичная гонка, которую даже называют гражданской войной в Черемушках, но побеждает демократ — историк Сергей Станкевич.

В 1989 году мелкие националистические организации действительно растут как грибы, «Память» теряет свою монополию. А Дугина и Джемаля из «Памяти» исключают — за нацизм и сатанизм.

«Хочешь быть свободным?»

Для следователей Гдляна и Иванова поход в политику — естественное дело. Из тех видеоматериалов, которые они показывали Коротичу, сотрудники прокуратуры монтируют документальный фильм. Интернета в тот момент еще не существует, поэтому они не могут выложить его на YouTube, а по телевидению его никто не покажет. Однако следователи организуют серию творческих встреч на заводах, фабриках, в организациях в том числе с работниками КГБ. На каждом таком мероприятии они показывают свой фильм и отвечают на вопросы из зала.

Все это выглядит как агитационная кампания оппозиционной партии. Но прокуроры так не считают. Наоборот, они уверены, что выполняют указание начальства. Они считают, что в стране нужно навести порядок, и следуют той линии, которую предложил Андропов и поддержал Горбачёв. Они уверены, что борются не против государства, а за него, даже если выступают против некоторых высших госчиновников. Старшему поколению в советских силовых органах, которое застало еще сталинские времена, близка идея, что даже среди высших руководителей государства могут затесаться некие «предатели» — и с ними надо бороться, невзирая на чины.

Гдляна выдвигают в депутаты в подмосковном Зеленограде, и он без труда выигрывает. В этот момент власть осознаёт его реальную опасность.

24 марта 1989 года ЦК создает специальную комиссию во главе с бывшим первым секретарем Латвии Борисом Пуго. Ей поручено проверить следственную группу Гдляна — не нарушали ли они закон и права человека, когда работали в Узбекистане. Пуго, естественно, находит много нарушений. Партийное руководство медлит с какими-либо мерами, рассчитывая, видимо, что следователь воспримет сигнал и остановится. В апреле Горбачёв демонстративно реабилитирует Йоханнеса Хинта — эстонского изобретателя, которого еще в начале 1980-х Гдлян посадил в тюрьму на 15 лет по обвинению в мошенничестве. Талантливый предприниматель вскоре умер за решеткой. Многие и раньше сомневались в виновности Хинта, но только сейчас об этом деле напоминают, чтобы использовать его в качестве орудия против Гдляна.

Одна из самых парадоксальных кампаний разворачивается в Свердловске, на родине Ельцина. Там все ждут, что легендарный земляк приедет баллотироваться, и специально держат для него место. Но когда он выбирает Москву, в бюллетень попадают два человека с максимально нерусскими именами: начальник отдела института «УралпромстройНИИпроект» Арно Яковлевич Эпп и замдиректора Института повышения квалификации Министерства цветной металлургии Геннадий Эдуардович Бурбулис — потомки попавших на Урал немца и литовца соответственно.

Эпп и Бурбулис встречаются, чтобы обсудить перспективы, и выясняют, что у них нет друг к другу никаких претензий. Более того, они друг другу даже симпатизируют. Тогда они решают воздержаться от конфронтации и проводить максимально миролюбивые кампании.

В последнюю неделю перед голосованием они даже общаются с избирателями совместно, чтобы тем было проще определиться с выбором.

Одна из встреч проходит во Дворце культуры Горного института. Оба кандидата рассказывают о себе. Профессиональный лектор, в прошлом преподаватель марксизма-ленинизма Бурбулис говорит больше о политике, демократии и многопартийности. Строитель Эпп — о том, как улучшить невыносимые жилищные условия.

Через два часа с места поднимается дедушка: «Слушайте, вы что устроили? Меня дом послал, чтобы я вас послушал и объяснил, за кого голосовать. А вы друг друга хвалите, друг другу улыбаетесь, в принципе говорите нормальные интересные вещи, но за кого голосовать-то? Что я должен сказать моим соседям?» — так вспоминает Бурбулис. Все обескуражены, включая кандидатов.

Тут поднимается другой слушатель, тоже в возрасте: «Ты что, сам думать не можешь? Я тебе скажу, за кого надо голосовать. Если ты хочешь быть свободным — голосуй за Бурбулиса, если хочешь жить лучше — голосуй за Эппа».

Через три дня на выборах побеждает Бурбулис, набрав 52,3%. Желающих быть свободными на Урале оказывается больше.

Саперные лопатки

Вчерашние диссиденты становятся популярными по всему СССР. Так, в Советской Грузии одной из новых звезд становится поэт и переводчик Звиад Гамсахурдия. Он родился в очень известной семье, его отец Константин Гамсахурдия — классик грузинской литературы. В 1910-е он дружил с Томасом Манном, в 1920-е отбывал ссылку на Соловках, в 1930-е переводил на грузинский Данте и Гёте, стал любимым писателем Берии и живой легендой: получил два ордена Ленина и госпремию. Старший сын Звиад пошел по стопам отца: он филолог, увлекается поэзией Андрея Белого, а еще больше — Шота Руставели, он перевел на грузинский язык «Ромео и Джульетту», «Короля Лира» и другие произведения Шекспира, а также Оскара Уайлда.

Лучший друг Звиада — его одноклассник Мераб Костава. Главное дело их жизни — это борьба с советской властью. Впервые они были арестованы КГБ еще школьниками, Звиад даже провел шесть месяцев в психиатрической больнице за распространение антисоветской литературы. Но и после этого оба продолжают свою протестную деятельность: часто ездят в Москву и Ленинград, дружат с тамошними диссидентами, распространяют самиздат. Звиад и Мераб — основатели Грузинской Хельсинкской группы, сотрудничают с Amnesty International.

В Грузии при Шеварднадзе порядки, возможно, и либеральнее, чем в некоторых частях Советского Союза, однако в 1977 власти начинают новое дело против местных диссидентов. Гамсахурдия и Костава в очередной раз обвинены в антисоветской деятельности. Но тут их судьбы расходятся.

Гамсахурдия под давлением КГБ соглашается выступить с покаянием: его заявление снимают и показывают по грузинскому телевидению. За это он получает мягкий приговор: два года ссылки в Дагестан. Костава от покаяния отказывается — он проведет в уральских и сибирских лагерях следующие десять лет. Его выпустят только стараниями Сахарова в 1987 году.

Но в 1989-м оба, и Гамсахурдия, и Костава, — признанные лидеры грузинского национального движения. «Мераб Костава был удивительно великодушным, Гамсахурдия не был таким. Костава был готов простить даже своим тюремщикам любой момент. Это был удивительный человек. Они оба всем пожертвовали в жизни, всем абсолютно. Когда Костава сидел в лагере, его сын покончил с собой, его никуда не принимали. Звиад вообще издерганный всю жизнь: всю жизнь под наблюдением», — описывает их один из ближайших сторонников, Акакий Асатиани. Ему в тот момент 35 лет.

В апреле 1989 года она собирают огромный митинг в центре Тбилиси

Жители Абхазии в 1989 году, конечно, очень впечатлены действиями в Нагорном Карабахе — ведь по сути, тамошние армяне добились де факто отделения от Азербайджана и прямого подчинения Москве. Абхазы решают следовать этому примеру.

18 марта 1989 года на поляне в селении Лыхны, собирается 36 тысяч человек. Это так называемый народный сход абхазов, и они пишут письмо в Москву с просьбой повысить статус республики. Абхазия — автономная республика в составе Советской Грузии, но участники схода хотят, чтобы она стала одной из союзных республик — наравне с Грузией или Россией. Они уверяют, что именно таков был статус Абхазии с марта 1921 года по февраль 1922-го, то есть при жизни Ленина. Письмо подписывают и руководители республики во главе с первым секретарем Абхазского обкома партии. То есть это уже второй случай, после Нагорного Карабаха, когда кавказские народы требуют поменять внутрисоветские границы.

В ответ протестовать выходят грузины, живущие в Абхазии, а 4 апреля акция солидарности с ними разворачивается и в Тбилиси напротив здания правительства Грузии.

«Гамсахурдия и я повели людей, одна колонна пошла со стадиона, другая влилась около Тбилисской филармонии. И набрались десятки тысяч людей, — рассказывает Асатиани. — Вопрос стоял: отменить решение в Абхазии. Но в какой-то момент лидеры поняли, что Москве до лампочки на Абхазию. Если мы потребуем независимости, то это больше подействует, чем требовать: угомони Абхазию… Ясно было, что Москва всегда воду мутила и всегда этим пользовалась».

Лозунги, которые поднимают протестующие, поражают своей радикальностью: «Прекратить дискриминацию грузин в Грузии!», «Оккупационные войска, убирайтесь из Грузии!», «Упразднить Абхазскую республику!», «Требуем полной независимости Грузии!», «Долой Российскую империю!», «Нет — Российской коммунистической империи!», «СССР — тюрьма народов!», «Русские захватчики, убирайтесь домой!». До весны 1989 года такого еще не было нигде — даже в балтийских республиках.

«Один мой дед был расстрелян в 1937-м, другого тоже арестовали, и он погиб в лагерях. Бабушки так меня воспитали, что я люто ненавидел советскую власть, — вспоминает Асатиани свое тогдашнее настроение. — Даже во всех видах спорта болел против СССР. Единственное — хоккеисты были симпатичные, они правда здорово играли и вообще были какие-то другие. Ну и еще болел за космонавтов, люди все-таки в космосе. А остальных русских лютой ненавистью ненавидел».

Несколько молодых людей объявляют голодовку и разбивают палаточный лагерь на площади Ленина. Руководство Грузии реагирует довольно нервно: первый секретарь Джумбер Патиашвили сначала рапортует в столицу СССР, что всё под контролем, но на третий день протестов начинает паниковать, звонит в Москву и просит прислать в Тбилиси войска.

«Патиашвили не разобрался. Он человек был довольно ограниченный. Был бы на его месте Шеварднадзе, он бы сразу разобрался, что к чему, как во время предыдущих митингов в 1978-м он, кстати, поступил. А остальные вообще ничтожества, кто их набирал? Откуда их брали вообще? Специально подбирали, что ли, людей без инициативы?» — рассуждает Асатиани. Впрочем, по его словам, и лидеры протестующих тоже не справляются: «Процесс вышел из-под контроля, масса уже управляла, иногда с ней уже не совладаешь».

На четвертый день в городе появляются войска, направленные из Армении и Азербайджана. По проспекту Руставели мимо митингующих проходит бронетехника, над центром города на очень низкой высоте пролетают боевые вертолеты. Многие жители Тбилиси ждут, что сейчас военные начнут стрелять. Чтобы предотвратить насилие, горожане отправляются на площадь: в первую очередь это семьи голодающих, потом к ним присоединяются многие известные в Грузии представители интеллигенции.

Группа женщин собирается у дома первого секретаря Патиашвили — они требуют, чтобы тот вышел к народу и пообещал, что власти не будут разгонять митинг с помощью оружия. Но Патиашвили до поздней ночи не появляется — и женщины отправляются на площадь к митингующим.

«В гуще там было много женщин, они не ушли, — вспоминает Асатиани. — Я человек такой спокойный всегда, лидеры мне сказали: постарайся, ты можешь убедить, чтобы женщины ушли. Я ходил и говорил: «Ну давайте, идите домой. Ничего не произойдет». «А, если ничего не произойдет, — отвечают женщины, — тогда мы останемся». Тогда я начал пугать, что произойдет. Они: «Тем более останемся»».

Около четырех часов утра армия начинает разгонять собравшихся.

«Надо признать, что мы сами полезли на рожон после первого удара. А солдаты ведь не знают, как митинги разгонять. Драка была жуткая, вообще-то… — рассказывает Асатиани. — Сто солдат, кстати, ранения и увечья получили. В них камни бросали. Я ломал, например, деревья в саду школы номер один. Отрывали доски от садовых скамеек. Оружия у нас, конечно, не было. Но отнимали у солдат, кстати. Там каратисты и регбисты на моем фланге…»

Наутро все рассказывают, что военные были вооружены саперными лопатками и избивали ими женщин.

На следующий день, 10 апреля, в понедельник, по всей стране подводят итоги выборов. В Ленинграде рано утром просыпается Анатолий Собчак и включает радио. Он уже знает, что победил: ему сообщили еще ночью. Но он рассчитывает услышать новости об итогах голосования по радио, однако узнаёт о том, что случилось накануне в Тбилиси, столице Советской Грузии.

Там погибло 19 человек, из них 16 женщин. Собчак еще не подозревает, что именно ему совсем скоро придется расследовать это дело и выяснять, кто приказал разогнать митинг.

Кровопролитие в Тбилиси — шок для всех, потому что это очень сильно контрастирует со всеми заявлениями Горбачёва, в которых он ратовал за ненасильственные методы. Но на деле все иначе. Общественность задается вопросом: могло ли решение о применении силы быть принято без ведома Горбачёва? Или он все знал?

«Если до 9 апреля кто-то в Грузии еще сомневался, мол, Гамсахурдия — радикал или не радикал, получится у него или нет, то после 9 апреля это стало уже всеобщим настроением. Только отделение от Советского Союза. Сомнения 9 апреля здесь кончились», — говорит Асатиани.

Так воспринимает произошедшее не только он. Жена министра иностранных дел СССР Эдуарда Шеварднадзе, Нанули, уже через месяц после трагедии в Тбилиси, принимая у себя дома госсекретаря США Джеймса Бейкера и его жену, скажет им: «Грузия должна быть свободной!»

Политбюро тоже пытается сделать какие-то выгоды. Грузия — уже пятая по счету республика, наряду с тремя балтийскими республиками и Арменией, где власти очевидным образом себя дискредитировали. «Россия должна перестать быть империей. А кем, как она может стать? Кто в состоянии повести ее в другое состояние?» — размышляет в своем дневнике помощник Горбачёва Анатолий Черняев.

Ленин, покер и Тбилиси

После трагедии в Тбилиси один из ведущих «Взгляда» Саша Любимов отправляется в Грузию снимать репортаж. Но телевизионное начальство отказывается ставить его в эфир — слишком рискованно.

Вместо этого в студию «Взгляда» приглашают звездного гостя — это знаменитый театральный и кинорежиссер Марк Захаров. По идее он должен говорить о творческих планах

Режиссер вовсе не критикует Ленина. Наоборот, он говорит, что превратить основателя советского государства в мумию — это злодеяние Сталина, нарушение воли покойного и его семьи, называет это «созданием искусственных святых мощей», утверждает, что это безнравственно и требует мучительного осмысления. «Мы не вправе лишать человеческое тело захоронения, подражая древним язычникам», — говорит режиссер.

Впрочем, разговор об истории для него напрямую связан с современностью. «Для меня гениальность Ленина — в его политике. Это гениальный политик, который нам сейчас необходим, для нашей перестройки. Решительность, смелость поворотов, необыкновенная обратная связь с народом, удивительная самокритичность, умение признавать свои ошибки…» — говорит Захаров, явно перечисляя свои пожелания к Горбачёву.

Никогда на советском телевидении не было сказано ничего более скандального. Предложение вынести тело Ленина из мавзолея — это близко к святотатству для любого советского гражданина. При этом Марк Захаров, человек, произнесший столь крамольную мысль, — легендарный, любимый в народе кинорежиссер, к тому же народный депутат. Поэтому весь гнев коммунистического руководства обращается не против него, а против программы «Взгляд» и его ведущих, в частности Владимира Мукусева, который ведет этот выпуск.

«Раиса Максимовна рассказывала мне, как смотрел «Взгляд» Горбачёв, — будет вспоминать он позже. — Он ненавидел меня, у него кровью наливалось лицо, он швырялся тапочками в телевизор. Горбачёв мог одним звонком запретить нас, но не делал этого. Почему? Потому что понимал, что для реализации огромных задач по реформированию страны нужно сильное телевидение, сильные СМИ».

Вскоре после эфира начинается очередной партийный пленум. Любимов будет вспоминать, что он открывает газету «Правда», читает выдержки из речей, произнесенных на пленуме, и понимает, что едва ли не треть всех выступавших говорили про «Взгляд» — о том, что совсем эти телевизионщики распоясались, пора их приструнить.

«Я понимаю, что это момент истины и, как известный покерист и мошенник со своим сюжетом из Грузии, я, конечно, должен этим воспользоваться», — будет рассказывать он.

Сотрудники «Взгляда» обсуждают, что делать, и решают сыграть на повышение — сам Горбачёв еще не высказывался, значит, надо рискнуть. И сюжет из Тбилиси выпускают в эфир как раз через неделю после речи Захарова. «Это было очень дерзко, но, видимо, именно поэтому создало ощущение у многих наших критиков, что «Взгляд» пользуется политической поддержкой на самом верху. И никаких последствий не было. Михаил Горбачёв пытался балансировать между консервативным крылом политбюро во главе с Егором Лигачёвым и либеральным во главе с Александром Яковлевым. Ситуация менялась постоянно, но инструкций о «количестве свободы» партийным функционерам никто сверху не давал», — будет вспоминать Любимов.

Литовская актриса Ингеборга Дапкунайте смотрит сюжет из Грузии по телевизору вместе со всей семьей: «Мы просто не могли поверить, что мы это видим, что по нашему телевидению такое могут показывать».

Китайский салон демократии

15 апреля в 7:56 утра в одной из пекинских больниц умирает бывший генсек компартии Китая 73-летний Ху Яобан. Он потерял пост партийного лидера еще два года назад из-за того, что поддержал требования студентов, протестующих против коррупции. А реальный руководитель Китая Дэн Сяопин тогда не пошел на поводу у демонстрантов — и Ху Яобан лишился должности, хотя и сохранил свое место в политбюро.

О смерти бывшего генсека-реформатора объявлено в вечерних новостях. Сразу после этого в так называемом Треугольнике перед Большой столовой Пекинского университета собираются студенты: многие считают либерала Ху Яобана своим заступником.

17 апреля после обеда около 500 студентов и преподавателей Китайского университета политики и права идут на площадь Тяньаньмэнь, чтобы возложить венок к подножию Памятника народных героев — в память о Ху Яобане. По пути толпа разрастается до пяти тысяч человек. Вообще-то это нарушение правил проведения массовых манифестаций, которые приняли в 1986 году, но никто студентов не останавливает.

Тогда их примеру следуют студенты Пекинского университета во главе с Ван Данем — он учится на историческом факультете и руководит так называемым университетским салоном демократии. Придя на площадь к полуночи, студенты понимают, что их акция останется незамеченной, а к утру венки уберут. Поэтому они решают остаться до утра.

Этой ночью на площади Тяньаньмэнь они формулируют свои претензии к властям — пишут «Петицию из семи пунктов студентов Пекинского университета». С появления этого документа их акция фактически превращается в политический протест. Основные требования: реабилитация Ху Яобана и признание его заслуг, разрешение независимой прессы и свободы слова, публикация деклараций о доходах высших чиновников и членов их семей, разрешение митингов в Пекине, увеличение государственных расходов на образование и повышение зарплат интеллигенции.

Не стоит думать, что это студенческое движение за демократию: главные тезисы студентов совсем другие. Уже десять лет в стране идут экономические реформы, начатые Дэн Сяопином, страна становится все более капиталистической, растут инфляция и коррупция. Многие аспекты новой экономической политики не нравятся студентам, но они протестуют именно против социальной несправедливости, ставшей следствием рыночных реформ.

Утром Ван Дань вручает рукописную петицию одному из охранников Дома народных собраний — резиденции Всекитайского собрания народных представителей, такого же псевдопарламента, как и Верховный Совет СССР. Получив от него расписку о получении документа, Ван Дань отправляется в общежитие отсыпаться.

Впрочем, не всем студентам кажется, что этого достаточно. Несколько групп пытаются вручить бумагу еще кому-то из высших чиновников, чаще всего называют имя премьера Ли Пэна, которого считают главным врагом реформ. Но все безуспешно: охрана, конечно, не пускает студентов в правительственную резиденцию.

19 апреля Ван Дань проводит традиционный салон демократии уже не в одной из аудиторий, как это было раньше, а в Треугольнике. Собираются около трех тысяч человек, и они решают создать первый в стране независимый студенческий профсоюз.

Вечером еще одна группа учащихся идет к правительственной резиденции. Снова происходит перепалка с охраной. В толпе выделяется Оркеш Дёлет (Уэр Кайси) — 21-летний студент факультета педагогики Пекинского педагогического института, уйгур по национальности, единственный, кто не боится назвать охранникам свое реальное имя и адрес, после чего многие воспринимают его как лидера движения.

На место подъезжают несколько десятков автобусов. Полицейские призывают студентов разъехаться по кампусам. Те отказываются, и их заталкивают в автобусы силой. Всех отвозят к общежитию Пекинского университета и отпускают.

На следующий день возмущенный Уэр Кайси возглавляет марш студентов кампуса Пекинского педагогического института к площади Тяньаньмэнь — за ним следуют несколько тысяч человек. Они достигают площади к полуночи, и власти им не препятствуют. На этом настаивает 69-летний Чжао Цзыян — генсек, сторонник курса на либерализацию экономики и политической жизни. Он считает, что политбюро не может монополизировать право отдавать почести товарищу Ху Яобану.

22 апреля на площади Тяньаньмэнь начинается официальная похоронная церемония.

В этот день Лю Сяобо, в прошлом литературный критик, а теперь преподаватель в Колумбийском университете (и будущий нобелевский лауреат), сидит в своей нью-йоркской квартире и смотрит новости. Его настолько поражает студенческая демонстрация, что он решает немедленно ехать домой в Китай — там происходит что-то судьбоносное.

23 апреля генсек китайской компартии Чжао Цзыян, посчитав, что студенческие волнения завершились, уезжает с официальным визитом в Пхеньян. Его обязанности в Пекине исполняет премьер Ли Пэн.

На следующий день, 24 апреля, в Пекинском университете из громкоговорителей звучит речь одного из преподавателей. Он требует «забрать все нелегальные доходы у коррупционеров и спекулянтов и потратить их на образование». Эта идея очень популярна и у студентов. Они объявляют о бессрочной забастовке и перестают ходить на занятия.

Тем временем в отсутствие генсека собирается заседание политбюро. Студенческое движение на заседании называют «организованным и тщательно спланированным политическим заговором». Решено на следующий день доложить о ситуации Дэн Сяопину — формально он занимает пост председателя Центрального военного совета, однако всеми воспринимается как высший авторитет в стране.

И действительно, 84-летний Дэн Сяопин соглашается с коллегами и предлагает расставить все точки над i — запустить кампанию против «антипартийной, антиправительственной смуты». Перво-наперво в правительственной газете «Жэньминь жибао» печатают максимально жесткую редакционную статью. Текст выходит 26 апреля:

«Цели этой кучки людей заключались не в том, чтобы почтить память покойного товарища Ху Яобана, способствовать процессу социалистической демократизации или выместить свою обиду. Их цель — под знаменем демократии разрушить демократическую систему, посеять смуту в сердцах людей, повергнуть страну в хаос, уничтожить политическую обстановку стабильности и сплоченности.

Это спланированный заговор и смута. Его суть — свержение руководства коммунистической партии и социалистической системы. Если мы проявим терпимость к этой смуте, в стране наступит хаос».

Лю Сяобо как раз на пересадке в Токио по пути в Пекин, когда узнаёт о передовице «Жэньминь жибао». Он в ужасе от этой риторики — и понимает, что возвращаться больше незачем, студенческое движение обречено, ехать в Китай опасно. Но в этот момент объявляют посадку на его рейс, и он, махнув рукой, решает все же наудачу полететь.

Студенты шокированы и возмущены публикацией в официальной газете. Никто из них не воспринимает свои протесты так, как там описано. На следующий день почти 200 тысяч человек выходят на демонстрацию, которая проходит мимо Тяньаньмэнь. На самой площади стоят военные, но они никак не препятствуют шествию студентов.

30 апреля в Пекин возвращается генсек-либерал Чжао Цзыян — и обрушивается с критикой на коллег-консерваторов. Казалось бы, хрестоматийная ситуация, совсем недавно в СССР было то же самое: в отсутствие Горбачёва Лигачёв опубликовал текст Нины Андреевой, но генсек вернулся и все поправил. Однако в Китае есть одна особенность: с либеральным подходом генсека не согласен не только его заместитель (в данном случае премьер Ли Пэн), но и вышестоящий верховный лидер Дэн Сяопин. В СССР такой фигуры нет. Но Дэн Сяопин молчит и не вмешивается.

«Критическая передовица 26 апреля в сочетании с успехом несанкционированной демонстрации 27 апреля создали гремучую смесь: студенты перестали чего-либо бояться, они увидели, что слова власти ничего не значат, а кроме того, потеряли уважение к Дэн Сяопину», — напишет в мемуарах Чжао Цзыян.

1 мая он собирает политбюро и объясняет, что «передовица 26 апреля» осложнила обстановку, симпатии народа на стороне студентов, поэтому нужно сбавить градус репрессивной риторики и пойти на диалог, то есть выполнить требования учащихся. Дэн Сяопин в этом заседании не участвует и вообще отказывается встречаться с Чжао Цзыяном, сославшись на плохое самочувствие. Дело в том, что через две недели в Китай должен прилететь Михаил Горбачёв — и Дэн Сяопин хочет отдохнуть, чтобы быть в хорошей форме к приезду советского лидера.

Протестующие проводят пресс-конференцию для иностранных журналистов. Их позицию озвучивает Ван Дань. Требования: организовать диалог между властями и студентами, отказаться от формулировок передовицы 26 апреля.

4 мая по китайскому телевидению показывают встречу генсека Чжао Цзыяна с главами делегаций Азиатского банка развития. Он говорит, что беспокойства студентов по поводу коррупции обоснованны, а само движение по своей природе патриотическое.

В тот же день в Китае отмечают государственный праздник — годовщину легендарных студенческих протестов 1919 года, которые начались как раз на площади Тяньаньмэнь. И вот спустя 70 лет на улицы выходят 100 тысяч человек. Полиции почти нет. После заявления генсека многие считают, что студенческое движение достигло своих целей. Представители всех вузов, кроме Пекинского университета (там, где учится Ван Дань) и Пекинского педагогического института (в нем учится Уэр Кайси), объявляют, что прекращают забастовку и возвращаются в аудитории.

«Горбачёва ждет провал»

Волнения в Китае пока еще не становятся важнейшей новостью в мире — на первом плане демократические выборы в СССР. Впрочем, отношение к ним очень разное. 28 апреля на телеканале CNN выходит интервью с министром обороны США Диком Чейни. И это самое резкое высказывание за все время перестройки.

«Я бы предположил, что в конечном итоге он провалится, — говорит Чейни о Горбачёве. — Он не сможет реформировать советскую экономику и превратить ее в эффективное, современное общество. И когда это произойдет, его, скорее всего, заменит кто-то куда более враждебный Западу».

Через два дня глава аппарата Белого дома Джон Сунуну заявляет, что это вовсе не точка зрения президента США, а сам Буш говорит: «Мы хотим, чтобы перестройка была успешной».

Уже через неделю, 10 мая, новый госсекретарь США Джеймс Бейкер прилетает в Москву. Глава МИД Эдуард Шеварднадзе приглашает его к себе домой и откровенничает за ужином, как не было принято в прежние годы: рассказывает о неэффективности советской экономики, черном рынке, повальной коррупции. А еще, по воспоминаниям Бейкера, признается, что в момент прихода Горбачёва к власти «никто из его команды не понимал, что происходит с экономикой».

На следующий день случается очередная неловкость. На встрече с Горбачёвым в Кремле один на один Бейкер признаётся: в Америке есть люди, которые считают, что если перестройка провалится, то Советский Союз станет слабее и США от этого выиграют. Но администрация Буша, уверяет он, не разделяет этого мнения.

Потом они выходят к своим сопровождающим, и Бейкер представляет делегацию. Первым он называет заместителя советника президента по национальной безопасности Роберта Гейтса, о котором Горбачёв уже наслышан. «Насколько я понимаю, Белым домом создан специальный отдел, задача которого — дискредитировать Горбачёва. Я слышал, что возглавляете его вы, мистер Гейтс, — не скрывает своих эмоций генсек и, обращаясь к Бейкеру, добавляет: — Возможно, если мы найдем пути решения наших проблем, мистер Гейтс останется без работы».

Любопытно, что примерно в эти самые дни в газете The Washington Post выходит текст под

В целом впечатление от знакомства с новым госсекретарем у команды Горбачёва гнетущее. «Американская концепция: нам, СССР, все равно некуда деваться, дело идет к распаду, поэтому госсекретарь приехал ни с чем», — пишет в дневнике Черняев. И сам же констатирует, что предстоящий распад — это вовсе не преувеличение: «Исчезает социализм в Восточной Европе. <…> Рушатся компартии в Западной Европе. <…> Распадается экономика; распадается облик социализма; идеологии как таковой нет; распадается федерация-империя; рушится партия, потеряв свое место правящей и господствующей, и в общем-то репрессивной, наказующей силы; власть расшатана до критической точки».

Правда, очевидно, что Черняев пишет это в момент расстройства. Большая часть его записей 1989 года намного спокойнее. Горбачёв пессимизма своего ближайшего помощника, конечно, не разделяет.

Советский Уотергейт

14 мая проходят довыборы в Ленинграде, где недавно скандальное поражение потерпели городские партийные руководители. Выдвигаются больше 30 кандидатов, но неожиданно становится понятно, что главный фаворит — следователь Николай Иванов, заместитель Гдляна.

Он не ленинградец, он единственная на довыборах звезда всесоюзного масштаба. Против него борются все городские власти. Но ему, очевидно, подыгрывают некоторые чиновники на местах. В конце концов, он не оппозиционер, а действующий сотрудник Генпрокуратуры СССР.

Иванов будет вспоминать, что его пытаются не допустить до выборов. Центральная избирательная комиссия отклоняет его кандидатуру со странной формулировкой «ввиду нецелесообразности». И только под давлением общественности его все же регистрируют.

Демократическая оппозиция, в том числе Сахаров, поддерживает вовсе не Иванова, а геолога Марину Салье. Они даже распространяют листовки, в которых говорится, что избрание Иванова нарушит принцип разделения властей: депутат Иванов не сможет контролировать деятельность следователя Иванова. Очевидно, причины глубже: ленинградская интеллигенция с неприязнью и недоверием относится к людям из органов, в том числе к следователю. Это очевидный для диссидентов водораздел: они — те, кого сажают, Иванов — тот, кто сажает.

Однако поддержка Сахарова картины не меняет: следователь — народный герой, любимец горожан. Ключевой момент — 12 мая, телевизионные дебаты, которые транслируют в прямом эфире на всю страну (ленинградское телевидение показывают даже в Москве). В самом начале эфира кандидат Иванов, отвечая на вопрос ведущего, в чем причина всех бед, говорит, что у советской мафии есть покровители в Кремле. Но тут время, отведенное на ответ, заканчивается. Иванов обещает, что назовет фамилии, когда очередь вновь дойдет до него, а пока даст высказаться соперникам. Миллионы у телевизоров замирают: совсем скоро они услышат имена главных злодеев.

Однако на часах 21:00. В это время в СССР в эфир выходят вечерние новости — программа «Время», поэтому дебаты прерывают. Через час шоу возобновляется, но трансляции на Москву больше нет, столичное телевизионное начальство решает показать художественный фильм. Зрители в бешенстве.

Тем временем на дебатах Николай Иванов, когда очередь доходит до него, говорит, что в материалах дела о коррупции «мелькает фамилия» Егора Лигачёва — второго человека в СССР. Он рассказывает, что Лигачёв возглавляет в политбюро «реакционную группу», которая противится перестройке и замышляет заговор против Горбачёва.

Еще Иванов в числе вероятных коррупционеров упоминает бывшего главу Ленинграда Романова, экс-члена политбюро Соломенцева и главу Верховного суда СССР Теребилова.

Москвичи названивают знакомым из Ленинграда с вопросом: «Кого же назвал Иванов?» На следующий день вся страна обсуждает, что следователь по телевидению обвинил Лигачёва, но партийная мафия попыталась отключить его от эфира и скрыть правду.

Это объявление войны. Еще спустя сутки газета «Правда» публикует заявление Президиума Верховного Совета: Гдляна и Иванова обвиняют в клевете и нарушении тайны следствия. Другая газета — «Московские новости» — назовет происходящее «нашим доморощенным Уотергейтом».

14 мая Иванов триумфально побеждает в Ленинграде, набрав 61%. И его не снимают с выборов. Только на следующий день оскорбленный Лигачёв обращается в прокуратуру и называет обвинения клеветой и политической провокацией.

В своих воспоминаниях Иванов напишет, что едва он возвращается в Москву, как прокурорское начальство предлагает ему немедленно сдать личное оружие и предъявить для осмотра содержимое сейфа, а он отказывается. По его словам, за ним и Гдляном в открытую следят сотрудники КГБ, однако уволить их не решаются.

20 мая 1989 года в подмосковном Зеленограде проходит митинг в поддержку Гдляна и Иванова. Туда приезжает выступить Ельцин.

На следующий день — другой митинг, уже в Москве, в Лужниках. Его организовывают «Мемориал» и Московский народный фронт. Он посвящен предстоящему съезду и позиционируется как встреча депутатов-оппозиционеров с избирателями. Это самая массовая протестная акция в Москве за все время существования Советского Союза — участвуют 100 тысяч человек. На одной трибуне стоят новые звезды политики Гдлян, Иванов, Ельцин и Сахаров. Некоторые ораторы под аплодисменты толпы предлагают избрать Ельцина Председателем Верховного Совета СССР, а Гдляна — генеральным прокурором страны.

Один из депутатов-демократов, писатель Юрий Карякин, заходит в Кремль поболтать с приятелем Анатолием Черняевым и рассказывает ему про идею выдвинуть Ельцина: «А что. И выдвинут такое предложение на съезде. И чем черт не шутит!» «Но это же гибель всего дела», — отвечает Черняев.

Еще Карякин рассказывает, что Ельцин и Сахаров, мол, распускают слухи, будто в «кровавом воскресенье» в Грузии виноваты не только Чебриков, Язов и Лигачёв, но и Горбачёв. «Бросьте уж всё-то на него клеить, его вообще в Москве не было», — горячится Черняев.

«Я-то верю, но…» — Карякин разводит руками

«Попытка правового путча»

24 мая 1989 года в «Литературной газете» появляется разоблачительная статья писательницы-правозащитницы Ольги Чайковской под названием «Миф». Начинает она с того, как сложно было ей добиться публикации антигдляновского материала: общественное мнение на стороне следователя, поэтому газеты боятся писать о нем что-либо негативное.

Далее Чайковская обвиняет Гдляна и Иванова в том, что они в ходе следственных действий пытали людей, в том, что месяцами, если не годами, держали в заключении невиновных, в том, что они разрушили судьбы тысяч, а возможно, кого-то и убили.

«Один еженедельник [«Московские новости»] поместил статью о Гдляне, где среди прочего было рассказано, как арестовывали одного из ближайших к Рашидову лиц, секретаря Кашкадарьинского обкома Р. Гаипова. Окружили его особняк, вошли и сели пить чай. То есть как это «сели пить чай»? Кто сел? Сотрудники прокуратуры. Странное процессуальное действие, не так ли? Тем не менее они сели пить чай, а ближайший к Рашидову человек ушел в соседнюю комнату и там зарезался. «Когда Тельман Хоренович вбежал в спальню, Гаипов уже успел нанести себе тринадцать (!) ножевых ран». Нет, это как же внимательно нужно было пить чай… Автор статьи, который заведомо не глупее нас с вами, этих диких

В своем тексте она ссылается на протоколы допросов, на письма подследственных, хотя, конечно, это вовсе не бесстрастное журналистское расследование. Эмоции зашкаливают.

«Есть люди, которые считают, будто с коррупцией надо бороться любыми, пусть и беззаконными методами (опаснейшая мысль: фашизм шел к власти именно под лозунгом внесудебной борьбы с преступностью и коррупцией). Но и тут все неладно. Гдлян по-настоящему с коррупцией не боролся, — возмущается Чайковская. — Нет, я думаю, не борьба с преступностью, а шумный «политический» процесс (зять — Чурбанов! Генералы! Секретари ЦК!) и вслед за ним взлет собственной карьеры — вот что было его главной целью».

Обвинив Гдляна в том, что все его расследование — это лишь самореклама ради повышения, она выносит ему приговор: «По существу, мы имеем дело с попыткой правового путча, попыткой реставрации практики внесудебных расправ».

Ольга Чайковская известна еще с 1960-х, она помогала заключенным и отстаивала их права, оказывала поддержку Солженицыну и Сахарову, то есть ее журналистская репутация безупречна. Она на самом деле правозащитница, коих в Советском Союзе единицы, а не пропагандистка на службе у режима. «В его [Гдляна] распоряжении был могучий рычаг — тюрьма. Если человек вину отрицал, его вообще переставали допрашивать многие месяцы. Подсудимые на суде рассказывали об ужасных условиях заключения в Узбекистане: многие упорно твердили о каких-то подвалах, — пишет Чайковская. — Только от одного из выпущенных узнала я, что это такое: сырые липкие подземелья, где невозможно дышать. Подследственных надолго помещали в одну камеру с рецидивистами, это ад, рассказывали люди, это ад, и мы шли на любые показания, чтобы из него вырваться!»

Тем не менее ее разоблачение убеждает немногих. Во-первых, на следующий день после публикации, 25 мая, Генеральная прокуратура СССР возбуждает против Гдляна и Иванова дело по обвинению в «нарушении социалистической законности». То есть для советских граждан все ясно: власть начала преследовать следователей-правдоискателей. А во-вторых, многие граждане СССР действительно считают, что с мафией нельзя бороться в белых перчатках, все средства хороши. Не зря же Гдлян ассоциируется у многих не с итальянцем Каттани, а со сталинским следователем Жегловым.

Пекин в ожидании Горбачёва

На 15 мая назначен визит в Пекин Горбачёва — это историческое событие, ведь так много лет отношения между двумя странами были заморожены.

Но китайские руководители накануне визита в ужасе: студенческие волнения кажутся им позором. Они очень боятся «ударить в грязь лицом» перед гостем из Москвы, ведь ситуация в СССР выглядит намного более устойчивой. Протестную акцию в Грузии власти недавно подавили при помощи армии, а в Москве протестных движений, подобных пекинским, и вовсе нет. Уже обсуждается вопрос, что делать с программой визита, отменять ли традиционную церемонию встречи высокого гостя на площади Тяньаньмэнь. Однако Горбачёв настолько популярен во всем мире, что на него хочется произвести впечатление.

О визите Горбачёва думают и студенты. Лидер перестройки — очень популярная в их среде фигура. Они считают, что приезд советского генсека — отличная возможность надавить на китайские власти, которые не решатся разгонять протестную акцию на глазах у московского гостя.

За три дня до начала визита студенты собираются на площади Тяньаньмэнь и решают провести там громкую акцию. Ван Дань предлагает голодовку, но большинство голосует против. Тогда они пишут открытое письмо Горбачёву — под ним ставят подписи больше трех тысяч человек:

«Вы повели советский народ на осуществление самой великой, самой глубокой, самой всесторонней за всю историю СССР перестройки общества. В процессе перестройки Вы проявили удивительное мужество и ум…

Верим, что Ваш визит не только сможет положить конец 30-летнему ненормальному состоянию китайско-советских отношений, но и принесет китайскому народу новые представления и идеи относительно осуществления реформ и строительства в социалистическом государстве. Даст нам ценный опыт проведения социалистической реформы».

И вдруг — по просьбе Ван Даня — с эмоциональной речью выступает 23-летняя аспирантка психфака пединститута Чай Лин: «Правительство лгало нам, игнорировало нас. Все, чего мы хотим, — это чтобы правительство начало диалог с нами и сказало, что мы не предатели. Мы, дети, готовы умереть. Мы, дети, готовы принести нашу жизнь в жертву правде». Она плачет и призывает к голодовке.

Ее слова производят впечатление на многих, и на следующий день около сотни человек начинают голодать на площади. Студенты в Пекине, скорее всего, ничего не знают о недавней голодовке в центре Тбилиси и о том, чем она закончилась. Но почти все уверены, что эта акция завершится к началу визита Горбачёва, потому что китайские власти пойдут на уступки.

Впрочем, голодают не только студенты. Прилетев из Нью-Йорка, преподаватель Лю Сяобо приходит на площадь — и присоединяется к акции.

На следующее утро с представителями студентов встречаются два высокопоставленных партийных чиновника. Они просят прекратить акцию протеста и передать требования через них, гарантируя, что они будут рассмотрены на самом высоком уровне. Чай Лин, которая считается лидером голодающих, отсутствует на встрече, и предложение не принимается. В результате власти приходят к выводу, что организовать церемонию на площади Тяньаньмэнь, как того требует протокол, невозможно.

Известие о том, что Горбачёв не придет на площадь и власти не пойдут на уступки, — большой шок для студентов. Единственная возможность начать диалог с властями перед приездом Горбачёва упущена.

«Закрыть прошлое, открыть будущее»

Горбачёв прилетает 15 мая, как и запланировано. Вечером в его честь дают официальный банкет в Доме народных собраний — это прямо на площади Тяньаньмэнь. Выглядит как классическая сцена из литературы: во дворце пируют вожди, а за окном на холоде сидят простые люди. Вторые хотят быть услышанными первыми, но их не замечают.

Количество голодающих стремительно увеличивается. К вечеру их уже около двух тысяч человек. На следующий день — уже три тысячи, окруженные десятитысячной толпой сочувствующих.

На второй день Горбачёв встречается с Дэн Сяопином. Это самый важный момент для советского генсека, ведь еще десять лет назад китайский лидер всерьез готовился к войне с СССР.

«Теперь мы можем официально объявить о том, что китайско-советские отношения нормализованы, — объявляет Дэн Сяопин. — Сегодня у вас состоится беседа с Генеральным секретарем ЦК КПК Чжао Цзыяном. Это означает, что отношения между нашими партиями также нормализованы».

Горбачёв улыбается, и тут китайский лидер вдруг говорит: «Хочу сказать несколько слов о марксизме и ленинизме». «Для меня это было довольно неожиданным. Разговор шел о переменах в сегодняшнем мире, наших отношениях с Китаем, и вдруг такой поворот» — будет потом рассказывать Горбачёв.

Дэн Сяопин вспоминает свою полемику с Сусловым и, по сути, объясняет, почему он реформирует китайскую экономику вовсе не по канонам марксизма: «Со времени зарождения марксизма прошло более 100 лет. В мире произошли крупные перемены, которые дали толчок формированию новых условий в разных странах.

Потом Дэн Сяопин предлагает вспомнить о проблемах, которые в прошлом существовали между Китаем и СССР. Горбачёв сопротивляется: «Следует подвести черту под прошлым, обратив свои взоры в будущее». Но Дэн Сяопин в ответ читает Горбачёву лекцию по истории Китая: объясняет, какие державы в прошлом нанесли его стране наибольший ущерб.

Начинает он с Великобритании и Португалии, которые первыми оккупировали китайские территории и создали концессии, переходит к Японии и царской России. Он говорит, что Россия по неравноправным договорам получила более чем полтора миллиона квадратных километров китайской территории, а уже после Октябрьской революции, в 1929 году, Советский Союз захватил острова под Хабаровском. А еще Советский Союз помог создать независимое монгольское государство — Дэн Сяопин называет его «Внешняя Монголия» и тоже считает украденной у Китая территорией.

По его словам, в 1950-е главная угроза исходила от США, а в 1960-е — снова от СССР. Он вспоминает свой последний визит в Москву в 1960 году: «Именно тогда произошел разрыв между нашими странами. Вопрос не в идеологических разногласиях. Мы тоже были не правы. Если вас это интересует, то можете посмотреть протокольную запись переговоров, в частности почитать мою речь. <…> Ее лейтмотив: Советский Союз неправильно представлял себе место Китая в мире. <…> Суть всех проблем состояла в том, что мы были в неравном положении, подвергались третированию и притеснению».

Горбачёв внимательно слушает и в ответ говорит, что нельзя изменить прошлое: «Это уже относится к истории. Сколько перемен произошло на многих землях! Сколько исчезло государств и появилось новых! Историю не перепишешь, ее заново не составишь. Если бы мы встали на путь восстановления прошлых границ на основе того, как обстояло дело в прошлом, какой народ проживал и на какой территории, то, по сути дела, должны были бы перекроить весь мир. Это привело бы ко всемирной схватке! Принцип нерушимости границ придает миру стабильность, сохраняет его».

Дэн Сяопин, кажется, соглашается: «Пусть ветер сдует эти вопросы. И после нашей встречи мы уже не будем возвращаться к этой теме».

Но в целом Горбачёв шокирован беседой. Ему кажется, что Дэн Сяопин «оперирует понятиями и терминами, характерными для ушедших времен» — так напишет он в своих воспоминаниях. Уже в 1990 году сын Дэн Сяопина скажет в интервью: «Мой отец считает, что Горбачёв идиот».

Пока советский генсек находится в Пекине, в СССР происходит событие, которое остается почти без внимания. Верховный Совет Литвы принимает декларацию о суверенитете республики. В ноябре прошлого года аналогичное решение принял эстонский парламент, и в Москве был скандал. Верховный совет СССР собирался, чтобы аннулировать постановление. Теперь на это закрывают глаза.

«Демократия — наша общая мечта»

Визит Горбачёва в Пекин освещают множество иностранных журналистов. Все они также ходят на Тяньаньмэнь, где сидят голодающие студенты. У учащихся есть плакаты и на русском, например «Демократия — наша общая мечта».

Протестующие, конечно, ждут, что Горбачёв придет на площадь или выступит в Пекинском университете — и поддержит их. Но он, само собой, не планирует этого делать. Примерно год назад в Москву приезжал Рональд Рейган, и тогда Горбачёв был страшно оскорблен желанием американского президента встретиться с советскими диссидентами. Для него сама мысль об этом неприемлема. Он приехал по приглашению правительства, поэтому согласно его картине мира встречаться с оппозицией просто неприлично.

Впрочем, во время туристической части своей программы после посещения Великой Китайской стены он по обыкновению приказывает водителю затормозить на улице посреди толпы. Но конечно, никакого общения не получается: «Мы остановились, вышли из автомобилей, обменялись рукопожатиями. Порядок демонстранты соблюдали образцовый», — будет вспоминать Горбачёв. Впрочем, как расскажет потом переводчик советского генсека Павел Палажченко, даже «в посольстве произошло резкое разделение дипломатов по возрастному принципу: старшее поколение считало студентов «агентами Америки», более молодые студентам симпатизировали». Один из членов делегации решается сходить на площадь посмотреть, чтобы составить свое впечатление, и возвращается с такими словами: «Ребята симпатичные, но невнятные какие-то. Все время повторяют слово «коррупция»».

Последний день визита Горбачёва — это пик протестов. Люди стекаются на площадь Тяньаньмэнь, по некоторым оценкам, их число достигает миллиона человека. Голодающих около 2000 человек, у них начинаются обмороки, нескольких лидеров, включая Уэр Кайси, отправляют в больницу.

В городе транспортный коллапс. Советская делегация едет в аэропорт переулками, чтобы избежать больших магистралей, которые все запружены людьми. По пути член советской делегации замглавы МИД Игорь Рогачёв замечает в окно автомобиля несколько транспарантов «Долой Дэн Сяопина». «Это они зря, — говорит он переводчику Горбачёва Палажченко. — Может плохо кончиться».

Премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю испытывает те же эмоции, когда смотрит телерепортаж о событиях в Пекине: «Я почувствовал, что эта демонстрация закончится слезами. В истории Китая еще не было императора, который, будучи подвергнут осмеянию, продолжал бы править страной».

Горбачёв и космос

После возвращения из Китая Горбачёв звонит Ельцину и предлагает ему встретиться. Они долго обсуждают разные проблемы, но главный вопрос, который интересует генсека: какие у Ельцина планы, что он собирается делать дальше. В целом он хочет наладить отношения. «Все решит съезд», — говорит ему новоявленный оппозиционер. Горбачёву такой ответ не нравится. Он решает, что тот что-то скрывает. И продолжает настоятельно выпытывать: может, Ельцин хотел бы поработать в Совете министров? Но тот твердит: все решит съезд. Горбачёв раздражается: ему ясно, что Ельцин не идет на контакт и, по сути, отвергает предложение помириться.

В это время в здании прокуратуры — на рабочем месте у новоизбранных парламентариев Гдляна и Иванова — за несколько дней до начала съезда собирается группа депутатов-демократов, чтобы обсудить тактику поведения. Выдвигать ли своего кандидата на должность главы Верховного Совета? С одной стороны, шансов на победу над Горбачёвым очень мало. С другой — надо заявить себя как политическую силу. Как вспоминает участник этой встречи депутат Бурбулис, решение принято такое: Ельцина в качестве альтернативного Горбачёву кандидата выдвинут, но поскольку шансов победить у него нет, то он снимет свою кандидатуру.

Несколько консультаций с новоявленными депутатами перед съездом проводит юридический советник Горбачёва Анатолий Лукьянов. Он обещает, что заседания съезда будут транслироваться на всю страну в прямом эфире. Но через несколько дней советские газеты публикуют программу передач на следующую неделю — и никаких трансляций там нет. На очередной встрече с Лукьяновым Ельцин устраивает ему скандал. И, как рассказывает присутствующий при этом Сахаров, «Лукьянов и партийный аппарат как бы вынуждены отступить». «Но я до сих пор не знаю, было ли это действительно вынужденное отступление или перед нами был разыгран спектакль, а на самом деле Горбачёв хотел, чтобы страна увидела все», — будет задавать себе вопрос Сахаров.

Накануне съезда новоявленных депутатов собирает Горбачёв — и обращается к ним с приветственной речью.

Наконец тот заканчивает говорить, Бурбулис бежит, но успевает вымолвить только: «Михаил Сергеевич, пожалуйста, на минуточку…» — и тут из-за спины генсека появляется первая женщина-космонавт Валентина Терешкова и отпихивает уральского просителя: «Ну что вы, что вы хотите от Михаила Сергеевича? Вы видите, он напряжен, он очень устал…» Пока они пререкаются, Горбачёв уходит.

«Сражаться до последнего человека!»

В ночь после отлета Горбачёва из Китая нескольких студентов — лидеров протестов, среди которых голодающие Ван Дань и Уэр Кайси, заводят внутрь Дома народных собраний. Вскоре туда приходит премьер Ли Пэн.

Он пытается что-то сказать, но Уэр Кайси, одетый в больничную пижаму, довольно резко перебивает его: «У студентов есть требования, которые необходимо выполнить. Иначе они не покинут площадь!» Беседа очень быстро выливается в довольно грубую перепалку. Студенты отказываются считать эту встречу «диалогом», которого они так давно требуют. Самое удивительное, что кадры этой встречи транслируют телеканалы по всему миру. «В этих теледебатах студенты победили Ли Пэна с большим перевесом», — констатирует один из зрителей, премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю.

Ли Пэн и консерваторы крайне недовольны и считают, что сделали все возможное. Собирается заседание высшего китайского руководства — всю ночь они спорят, что делать. Ранним утром 19 мая, еще до рассвета, на площадь выходит Чжао Цзыян, китайский Горбачев, со свитой. Он выглядит растерянно. Очевидно, он противник применения силы, но остался в меньшинстве. Его появление на площади — это попытка предотвратить кровавую развязку.

Он заходит в один из автобусов, где ночуют голодающие, пожимает всем руки, спрашивает, как дела. Призывает прекратить акцию протеста — у него спрашивают, что власти сделают в ответ в случае отказа. И он не говорит ничего конкретного.

После неожиданного визита Чжао Цзыяна по площади идет слух, что власти приняли решение ввести чрезвычайное положение — и сейчас начнется разгон.

Наутро под впечатлением от прошедшей ночи Чай Лин и другие лидеры объявляют об окончании голодовки. Многие покидают Тяньаньмэнь, но на площади остается несколько тысяч участников «сидячего протеста».

Вечером Ли Пэн объявляет о введении чрезвычайного положения и вводе войск в столицу Китая. Генсек Чжао Цзыян отстранен от власти.

На следующее утро в город входят колонны грузовиков с солдатами. Неожиданно их продвижение очень осложнено сопротивлением горожан. Тысячи людей выходят на улицы и останавливают технику, устраивают братания с солдатами, приносят им еду, воду и сигареты, но не позволяют ехать дальше. Военным приказано не применять силу.

На площади тем временем продолжают ждать штурма. Говорят о том, что войска вот-вот прорвут живой щит из горожан и устроят на площади кровавую бойню. В ночь на 22 мая на площадь из больницы возвращается Уэр Кайси, он перевозбужден и ведет себя не вполне адекватно. Прорвавшись к микрофону, он кричит, что всем надо срочно бежать с площади и спасаться в иностранных посольствах. Потом прямо у микрофона он падает в обморок, поэтому большая часть слушателей уверена, что он сошел с ума, и не принимает его слова близко к сердцу.

Впрочем, армия не двигается, студенты и горожане полагают, что опасность миновала, и митинги на площади Тяньаньмэнь возобновляются. К этому моменту в Пекин съехались уже несколько десятков тысяч иногородних активистов — им попросту некуда больше идти, поэтому именно иногородние составляют теперь основную часть людей на площади.

24 мая войска разворачиваются и уходят из города. На площади эйфория, на основе «штаба голодовки» создается «штаб обороны площади Тяньаньмэнь». Лидером избрана Чай Лин. «Я буду защищать республику и площадь Тяньаньмэнь своей молодой жизнью. Головы, быть может, падут, кровь прольется, но площадь мы не оставим. Мы будем сражаться до последнего человека!»

Ван Дань зачитывает декларацию, пафосно озаглавленную «Последняя битва Света и Тьмы»: «Нам некуда отступать, и мы будем занимать площадь Тяньаньмэнь, пока не падет режим Ли Пэна». На площади строят палаточный лагерь, который в шутку называют Тяньаньмэньской Народной Республикой.

Съезд в прямом эфире

25 мая в Кремле открывается Первый съезд народных депутатов. По сути, это первая демократически избранная (пусть и отчасти) группа народных представителей в стране с того момента, как в 1918 году большевики разогнали российское Учредительное собрание.

Но еще важнее то, что Горбачёв разрешает транслировать все заседания съезда по телевизору и радио. Он, конечно, не может предположить, что там начнутся настоящие политические дебаты и вся страна будет больше недели прикована к телевизорам и радиоприемникам.

Еще накануне открытия на собрании депутатов-демократов встает Сахаров и объясняет, что тактика может быть только одна: любым способом прорываться на трибуну и говорить правду, обращаясь не к тем, кто в зале, а к тем, кто смотрит телевизор. «Если мы так продержимся хотя бы неделю, у нас будет другая страна» — так вспоминает его слова Сергей Станкевич.

«На какое-то время депутаты затмили и телезвезд, и футболистов, и теноров, и законодателей мод, — будет вспоминать Анатолий Собчак. — В святая святых кремлевской власти звучали слова, за которые вчера полагался лагерный срок или психбольница».

С первой секунды все идет не так, как обычно на привычных советских мероприятиях. На них члены политбюро выходили в президиум, весь зал вставал и аплодировал. Сейчас же, как отмечает Черняев, «никто даже не пошевелится, когда Горбачёв из той же угловой двери, из которой выходило, бывало, все ПБ во главе с генсеком, появляется в зале и идет к центру президиумного стола. Это уже перемена в психологии».

Первое заседание по закону ведет глава Центризбиркома, он должен формально огласить итоги выборов. Но он председательствует очень вяло, медлит, перебирает лежащие перед ним бумажки, и тут к микрофону подбегает депутат из Латвии и предлагает почтить вставанием память жертв тбилисских событий 9 апреля. Все встают. После минуты молчания он продолжает выступление и требует выяснить, «кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов в городе Тбилиси 9 апреля 1989 года и применении против них отравляющих веществ».

Как будет вспоминать Собчак, у этого демарша есть предыстория. Накануне, во время обсуждения повестки дня, политбюро отвергло идею объявлять минуту молчания в память о Тбилиси: «Если мы по каждому поводу и всех будем вспоминать, то не придется ли нам все начало съезда простоять?»

Поэтому случившееся начало очень символично. И дальше все идет не по тому плану, который придумал Горбачёв. Видя, что глава Центризбиркома не справляется с ведением заседания, генсек берет инициативу в свои руки и пытается следовать утвержденному сценарию. Это нарушение закона, на что ему немедленно указывают депутаты, но он с улыбкой

Тбилисские события — и вообще вопрос о допустимости применения насилия — становятся главной темой съезда. Многие требуют расследования, грузинская делегация открыто протестует против того, что командующий «военной карательной акцией» генерал Игорь Родионов тоже депутат от Грузии и присутствует в зале.

Генерал выходит на трибуну и не только не оправдывается, но и, наоборот, страстно доказывает, что все сделал правильно, потому что на митинге, который он разогнал, «день и ночь раздавались гнусные призывы к физической расправе с коммунистами, разжигались антирусские и националистические настроения». И зал устраивает ему овацию.

Сам Горбачёв впервые публично высказывается о трагедии. Во-первых, он соглашается создать независимую парламентскую комиссию, которая проведет собственное расследование разгона митинга в Тбилиси. Это тоже прецедент: в СССР никогда раньше не было полноценного парламента, и тем более невозможно было представить себе парламентское расследование, не контролируемое государством.

А во-вторых, он снимает с себя ответственность: «О том, что произошло в Тбилиси, мы узнали в десять часов утра на следующий день. Накануне, в субботу, когда я вернулся в Москву после завершения визита, в аэропорту мне сообщили о ситуации в Тбилиси». По его словам, прямо в аэропорту он решил отправить главу МИД Эдуарда Шеварднадзе в Грузию. «Уже стоял самолет, чтобы лететь. Но позвонили из Тбилиси и сказали товарищу Шеварднадзе, что необходимости в его приезде нет, обстановка вроде бы нормализуется. <…> А в воскресенье я узнал, что произошло» — такова версия Горбачёва.

Вскоре, однако, станет известно, что Горбачёв вернулся из Лондона вовсе не в субботу, 8 апреля, а в пятницу, 7 апреля. То есть он то ли специально, то ли случайно обманул съезд. Вопрос о том, знал ли он о предстоящем силовом разгоне, встает еще острее.

Токарь Оболенский

В первый же день съезда депутаты должны выбрать нового председателя Верховного Совета, то есть де-юре главу государства, взамен ушедшего на пенсию Громыко. В принципе, победитель известен заранее — им должен стать Горбачёв. Однако весь вопрос в том, будут ли выборы альтернативными, ведь в Советском Союзе было принято выбирать одного из одного. Рискнет ли теперь кто-то нарушить обычай?

На съезде с самого начала возникает альтернативный лидер: на трибуну поднимается Сахаров и предлагает полностью пересмотреть повестку. Он предлагает поменять всю политическую систему в стране, объявить съезд единственным законным органом управления и принять специальный декрет о власти. По его словам, в стране происходит революция, и это надо зафиксировать. Всем ясно, что таким образом он хочет лишить власти коммунистическую партию, которая де-факто управляет государством уже 72 года. Это первое появление академика на советском телевидении. Его имя знает вся страна, но до этой секунды никто его не видел.

Позже Сахаров сам будет удивляться тому, что Горбачёв дал ему слово по первому требованию: «Он ведь выпустил меня на трибуну одним из первых. Даже, кажется, совсем первым, как бы «коверным», выражаясь на языке цирковой жизни. И сразу возникла конфронтация с залом».

В своем первом выступлении Сахаров протестует против автоматического утверждения Горбачёва: «Всегда существует порядок: сначала обсуждение, представление кандидатами их платформ, а затем уже выборы. Мы опозорим себя перед всем нашим народом, если поступим иначе». При этом он говорит, что «не видит другого человека, который мог бы руководить нашей страной», кроме Горбачёва, но его «поддержка носит условный характер» и любые выборы должны быть альтернативными.

Но кто? Кто рискнет бросить вызов Горбачёву, если даже сам Сахаров его поддержал? Официально кандидатуру генсека выдвигает киргизский писатель Чингиз Айтматов, и после этого десятки депутатов бросаются прославлять и восхвалять лидера партии как в брежневские годы.

И тут на трибуне появляется токарь с Кольского полуострова Александр Оболенский и заявляет, что готов баллотироваться на пост главы Верховного Совета. Зал в недоумении.

«Два слова о том, почему я оказался на этой трибуне. Ведь я не дурак, простите, и прекрасно понимаю, что шансов в борьбе с Михаилом Сергеевичем у меня никаких. Я хочу, чтобы в нашей истории возник прецедент проведения выборов.

Пусть это и не совсем альтернативная основа, но это выборы! Этого требуют те избиратели, которые меня избрали. Я им обещал, и я выполняю свое обещание».

Почти всем токарь Оболенский кажется каким-то шутом, его поддерживают только несколько человек, в том числе юрист Собчак. Он говорит, что со времен Сталина все должности в стране всегда занимали члены компартии, эту традицию надо сломать и записать в новой конституции право каждого, в том числе и беспартийного, получать любые посты. Он требует включить фамилию Оболенского в бюллетень для голосования. Но Собчак с Оболенским в явном меньшинстве: депутаты голосуют против.

Потом Геннадий Бурбулис, как и было запланировано, выдвигает кандидатуру Ельцина. Но Ельцин выходит на трибуну — и берет самоотвод. Горбачёв побеждает безальтернативно.

Тем не менее идею Сахарова о том, что надо сначала обсуждать, а потом голосовать, иначе — позор, неожиданно поддерживает делегация из Литвы. Лидер «Саюдиса» Витаутас Ландсбергис говорит, что депутаты «не вправе выбирать людей практически неизвестных, голосовать «в темноте»». Поэтому члены «Саюдиса» вообще отказываются выбирать Верховный Совет. Переубедить их не получается — и Литва де-факто обособляется от всех остальных советских республик и не участвует в выборах парламента страны.

Другой скандал учиняет представитель Латвии подполковник Виктор Алкснис — тот самый внук красного командарма, избранный от одного из районов Риги. Он выступает против своей же делегации. С трибуны съезда подполковник заявляет, что выборы в Латвии были недемократическими, поскольку избирательные округа были нарезаны неправильно — в американской политической системе такой трюк называется gerrymandering. В сельских районах было очень мало избирателей, а в городских много, но сельские получили преимущество по числу представителей. В выигрыше, говорит он, оказались активисты Народного фронта, потому что именно они победили в населенных латышами деревнях. А русскоязычное городское население было ущемлено.

Алкснис требует отменить итоги и провести голосование заново. Это настолько шокирующее требование, что его просто все игнорируют: съезд уже идет, прервать и отложить его уже невозможно.

Центральная Азия за Ельцина

Депутаты начинают выборы Верховного Совета — постоянно действующего парламента, который будет работать в перерывах между съездами, — по той схеме, которую придумал Анатолий Лукьянов и которую критикуют Сахаров и Ландсбергис. И тут случается новый скандал. Практически никто из демократов не набирает достаточного числа голосов, и они остаются за бортом. Это выглядит как месть Горбачёва. Но вдруг никому не известный депутат из Сибири, Алексей Казанник, встает с места и объявляет, что, поскольку его избрали в Верховный Совет, он отказывается от своего мандата в пользу Ельцина. С юридической точки зрения это очень странно: мандат нельзя подарить. Однако ни Горбачёв, ни его главный юридический советник Лукьянов не протестуют — и Ельцин попадает в Верховный Совет.

Но этого мало, и депутаты-демократы пытаются бороться за власть. Раз Ельцин попал в Верховный Совет, надо пролоббировать его избрание

Среди сторонников Ельцина много известных ученых, они приходят именно к Акаеву и просят: «Аскар, есть проблема, мобилизуй как можно больше среднеазиатских депутатов».

Акаев — доктор наук, президент Академии наук Советской Киргизии, но до этого значительную часть жизни он прожил в Ленинграде. Многие столичные физики для него — безусловные авторитеты, его бывшие научные руководители. Он глубоко уважает академиков-демократов и не может им отказать.

При этом, Акаев довольно молодой депутат — ему всего 44 года. Но у него есть особые рычаги влияния: он один из самых грамотных среди многих своих коллег. Дело в том, что депутатами от республик Центральной Азии часто становятся пастухи-чабаны, хлопкоробы, шахтеры или представители других рабочих специальностей. «Они ко мне часто приходили, наши депутаты-чабаны: если надо было писать какие-то бумаги в министерства, например. Я им всегда помогал, подсказывал, что как написать, редактировал, — будет вспоминать Акаев. — Потом потянулись с соседних республик: из Таджикистана, Узбекистана, Казахстана, — я и их тоже консультировал, сидел с ними в перерывах. Так мы и подружились».

Три дня подряд Акаев обходит гостиничные номера депутатов из соседних республик и объясняет им, как надо голосовать. Они, конечно, привыкли все делать только по инструкции из ЦК, но он убеждает, что голосование тайное и никто никогда не догадается, что именно центральноазиатские республики массово поддержали Ельцина.

План работает — к невероятному удивлению Горбачёва, Ельцина вдруг избирают председателем комитета по строительству и архитектуре. И это будет новым шагом в его политической карьере.

Митинг в Лужниках

В конце первого дня съезда на Пушкинской площади собирается митинг. На него приходит Сергей Станкевич — единственный депутат, избранный от Московского народного фронта. Он видит, что площадь заполнена милицией, которая теснит народ и готова начинать задержания. Он подходит к милиционерам и, демонстрируя свое удостоверение, заявляет, что он депутат, пришел встречаться со своими избирателями и отчитываться перед ними.

«Было примерно около двух тысяч человек. Они стояли на площади, их очень плотно окружала, действительно, милиция», — будет рассказывать Станкевич.

В толпе — Валерия Новодворская, которая предлагает демократам уйти со съезда, создать свой альтернативный орган власти. Станкевич объясняет, что участвовать в съезде важно, чтобы рассказывать правду телеаудитории.

На следующий день депутат-социолог Татьяна Заславская, а вслед за ней Андрей Сахаров и Сергей Станкевич требуют от съезда отменить действующие в Москве запретительные правила проведения массовых мероприятий.

На трибуну вызывают министра внутренних дел, чтобы он объяснил, что случилось. Он уверяет, что митинг был, но милиция не вмешивалась, никого не арестовывала, и только когда протестующие уже после полуночи решили отправиться к Кремлю, их остановили и шествию помешали.

«Мне позвонила девочка с этого митинга. Она плакала, потому что люди были окружены милицией», — рассказывает Сахаров. Академик вчера вечером плохо себя чувствовал и поначалу не хотел ехать, но потом все же заставил себя отправиться на Пушкинскую: «Это был очень хороший, содержательный разговор о проблемах съезда, вообще о вещах, которые волнуют людей. Это наша молодежь, наше будущее, люди, которые активно интересуются съездом, активно интересуются всем. И они просили нас приходить к ним на эту площадь, на это же место каждый день после окончания съезда».

Горбачёв ставит на голосование вопрос о приостановке закона о массовых акциях на время съезда, и большинство депутатов голосуют против. Но сам генсек все же хочет пойти на уступки: он говорит, что московские власти должны дать возможность избирателям ежедневно общаться с депутатами в Лужниках.

Услышав об этом по телевизору, Лев Пономарёв немедленно идет в Моссовет и подает заявку на ежедневное проведение митингов от имени «Мемориала». В итоге массовые акции проводятся каждый день до окончания съезда, в Лужниках.

Конец богини демократии

В Пекине тем временем продолжается стояние на площади Тяньаньмэнь. Но между лидерами — в первую очередь Уэр Кайси и Чай Лин — возникает все больше разногласий.

27 мая протестующие обсуждают, до какого момента им оставаться на площади, не могут же они там жить вечно. Две самые популярные точки зрения: разойтись 30 мая или дождаться 20 июня, когда состоится сессия Всекитайского собрания народных представителей, и добиться отставки Ли Пэна.

Большинство склоняется к тому, чтобы разойтись уже 30 мая. Лю Сяобо, будущий лауреат Нобелевской премии мира, выступает с призывом избрать харизматичного лидера наподобие Леха Валенсы в Польше, который будет руководить движением, когда протестующие разойдутся по домам. Он предлагает Уэр Кайси, и тот, естественно, за. Но категорически против лидер «штаба обороны» Чай Лин.

Она заявляет, что никуда с площади 30 мая не уйдет, а продолжит бороться как минимум до 20 июня. Так план организованно разойтись проваливается. На следующий день Чай Лин дает интервью «Би-би-си»: «Студенты все время спрашивают меня: что мы должны делать дальше? Мне грустно, что я не могу им сказать, что все, что нас ждет впереди, — это кровопролитие. Когда правительство достанет нож и начнет им кромсать людей. Я думаю, тогда и только тогда, когда кровь потечет рекой по площади Тяньаньмэнь, люди в Китае смогут понять, что к чему, и объединиться.

Я надеюсь, я смогу уцелеть. Я также надеюсь, что следующая революция начнется сразу же после этого. Когда это произойдет, я вернусь в борьбу. Пока я жива, моей целью будет сбросить это бесчеловечное правительство и построить новое правительство — правительство народной свободы», — говорит она.

30 мая студенты Пекинской академии искусств устанавливают на площади статую богини демократии — она как раз напротив Врат Небесного Спокойствия с портретом Мао Цзэдуна. На площадь съезжаются десятки тысяч человек, вокруг скульптуры проводятся фотосессии.

1 июня войска вновь начинают стягиваться к центру Пекина, но на этот раз мало кто обращает на это внимание. 2 июня рок-музыкант Хоу Дэцзянь дает на площади импровизированный концерт, его слушают около 100 тысяч человек.

3 июня премьер Ли Пэн проводит совещание с несколькими членами политбюро, руководством Пекина и командованием армии. Они принимают решение, что военные должны сегодня же в 21:00 начать операцию по зачистке площади и завершить ее к 6:00 утра следующего дня. Более того, «войска имеют право использовать все доступные способы для устранения препятствий в выполнении поставленной задачи».

В «подавлении контрреволюционного бунта» задействовано как минимум 180 тысяч военнослужащих при поддержке бронетехники, причем 28 тысяч бойцов, используя подземные туннели, скрытно окружают площадь уже к 2 июня. Часть солдат просачивается в город переодетыми в штатское, оружие им должны доставить на автобусах. Однако горожане — в основном это не студенты, а пекинские рабочие — сопротивляются, забрасывают армейские колонны коктейлями Молотова, техника

Лидеры протестов на площади не знают, как реагировать. Чай Лин плачет, у Уэр Кайси снова случается припадок, и его увозят в больницу. На Тяньаньмэнь царит растерянность. ⓘ

Армия подходит к площади около 1:30 ночи. Через громкоговорители студентов убеждают разойтись. Около трех часов ночи Лю Сяобо ⓘ и несколько других преподавателей пытаются увести протестующих, но многие поначалу отказываются, ссылаясь на принятое решение «оставаться на площади до последнего убитого». Однако вскоре все же соглашаются — и организованно уходят в общежития. В пять часов утра военная техника уничтожает палаточный городок и статую богини демократии.

Достоверно известно лишь о пяти погибших на площади, но общее количество жертв по городу никто не знает до сих пор. По разным данным, это от 300 до 2600 человек.

К 5 июня столкновения прекращаются: единственное исключение — это знаменитый tank man, человек, в одиночку пытающийся преградить путь танковой колонне и заснятый американским телеоператором. Он будет несколько минут сдерживать танковую колонну, а потом скроется. То есть весьма вероятно, что этот человек не пострадал и выжил.

Запад осуждает произошедшее, руководство СССР, наоборот, выступает в поддержку китайского руководства. В Советском Союзе уже давно царит гласность, но СМИ совершенно не интересуются ситуацией в Китае. Вот что пишет на следующий день газета «Известия»: «Ассоциация студенческого самоуправления раздавала населению ножи и серпы, говорила о свержении правительства. Экстренное сообщение квалифицирует происходящее как контрреволюционный мятеж».

9 июня Дэн Сяопин впервые появляется на публике: он общается с военнослужащими, которые участвовали в зачистке лагеря на площади. Встреча символизирует завершение военной операции.

События на площади Тяньаньмэнь — это до сих пор табуированная тема в Китае. В литературе они обычно называются «инцидент 6–4», то есть 4 июня ⓘ.

«Идем на бойню как овцы»

Как раз 4 июня в Польше проходят долгожданные парламентские выборы, о которых так долго вели переговоры представители правящей партии и «Солидарности». В результате долгих дебатов стороны все же пошли на несколько компромиссов: о проведении свободных выборов, создании двухпалатного парламента, введении поста президента. Коммунисты, правда, зарезервировали для себя право на 65% в сейме — нижней палате парламента, но по некоторым важным моментам пошли на уступки: легализовали независимый профсоюз «Солидарность» и пообещали свободу слова и честные выборы.

Как и бойня на площади Тяньаньмэнь, польский круглый стол тоже станет символом. Он очень непросто начинался, но скоро будет восприниматься как образец для подражания. Не раз в последующие годы в СССР будут раздаваться призывы о проведении круглого стола наподобие польского для обеспечения транзита власти. Но нигде больше этого не удастся повторить.

Самое удивительное, что за время переговоров их участники поменяли мнение друг о друге. К примеру, Михник будет вспоминать, что во время встреч понял, что с Квасьневским, как и со многими другими представителями противоположной стороны, можно иметь дело. Позже он даже простит Ярузельского.

«Он не был убежденным коммунистом, — будет размышлять журналист, — он был честным польским военным, который понимал, что после Второй мировой войны Польша может сохраниться на политической карте, только если будет просоветской». А глава МВД Кищак, наоборот, за время круглого стола потерял былую уверенность. «Мы надеваем на себя петлю, идем на бойню как овцы», — говорил он на заседании секретариата ЦК.

8 мая вышел первый номер Gazeta Wyborcza — независимой польской газеты, которая фактически нарушила прежнюю государственную монополию на СМИ. Ее главным редактором стал Михник. У оппозиции появилась возможность вести полноценную предвыборную кампанию.

Результаты голосования 4 июня — это шок и для коммунистов, и для оппозиции. Правящая партия полностью проваливается, ни один ее кандидат не набирает достаточного количества голосов, чтобы пройти в парламент уже по итогам первого тура. Зато «Солидарность» обеспечивает себе все 35% мандатов, зарезервированные за беспартийными, и получает 99 мест из 100 в верхней палате, сенате. Это триумф, которого оппозиционеры даже не могли предвидеть, и многие этого еще не понимают.

Но для всего мира сенсационные выборы в Польше остаются на втором плане, потому что их заслоняет кровавый разгон на площади Тяньаньмэнь. Все сравнивают Пекин и Варшаву, называя их двумя лицами коммунизма, а польские оппозиционеры опасаются, что и их ждет судьба китайских студентов: вдруг Ярузельский отменит результаты выборов?

Оскорбление чувств воюющих

Как раз в тот момент, когда в Пекине начинается бой между армией и протестующими, страшная трагедия происходит в СССР. Неподалеку от столицы Башкирии, Уфы, взрываются два пассажирских поезда: Адлер — Новосибирск и Новосибирск — Адлер. Причиной взрыва стала утечка газа на проложенном неподалеку от железной дороги трубопроводе. Мощность взрыва, по некоторым оценкам, сопоставима с ядерным взрывом в Хиросиме. По официальным данным, гибнет 575 человек — спящих людей, которые ехали или в отпуск в Сочи, или обратно из отпуска. Очередная невероятная катастрофа, в которой как бы некого обвинить, но в массовом сознании вина падает на Горбачёва, ведь это после его прихода к власти в СССР все посыпалось, все стало ломаться, взрываться или тонуть: Чернобыль, теплоход «Адмирал Нахимов», теперь поезда, идущие по Транссибу. С каждой новой аварией панические настроения в обществе нарастают.

В тот же самый день в Кремле на заседании съезда начинается легендарное словесное противостояние почти как в Китае: армия против диссидентов. На трибуну съезда поднимается 31-летний Сергей Червонопиский, ветеран войны в Афганистане, бывший комендант кабульского аэропорта, подорвавшийся на мине и лишившийся обеих ног.

Он зачитывает обращение к Горбачёву от имени воевавших в Афганистане: «На каком основании или по чьему поручению народный депутат СССР Сахаров дал интервью журналистам канадской газеты «Оттава ситизен» о том, что будто в Афганистане советские летчики расстреливали попавших в окружение своих же советских солдат, чтобы они не смогли сдаться в плен? Мы до глубины души возмущены этой безответственной, провокационной выходкой известного ученого и расцениваем его безличностное обвинение как злонамеренный выпад против Советских Вооруженных Сил. Рассматриваем их дискредитацию как очередную попытку разорвать священное единство армии, народа и партии. Мы восприняли это как унижение чести, достоинства и памяти тех сыновей своей Родины, которые до конца выполнили ее приказ…»

В конце речи Червонопиский провозглашает лозунг: «Держава. Родина. Коммунизм». Зал устраивает ему стоячую овацию. «Весь зал встает, ему пять минут рукоплещут, просто фантастика, в такой момент удержаться в кресле и не встать — это психологически очень тяжело, — вспоминает депутат Аркадий Мурашёв, — но мы сидим».

Сахаров немедленно идет к трибуне, чтобы ответить: «Я меньше всего желал оскорбить советскую армию… — зал шумит, мешает ему говорить. На съезде уже появилась традиция «захлопывать» ораторов, многим спикерам не дают выступать, заглушая их слова аплодисментами. Но Сахаров продолжает: — Я глубоко уважаю советскую армию, советского солдата, который защитил нашу Родину в Великой Отечественной войне. Но когда речь идет об афганской войне… Сама война в Афганистане была преступной авантюрой, предпринятой неизвестно

Сахаров запинается, ему очень трудно говорить. Из зала выкрикивают какие-то грубости. Председательствующий Лукьянов встает, но не решается перебить академика. Сахаров, срывающимся голосом, продолжает: «Это на нас лежит страшным грехом, страшным упреком. Мы должны смыть с себя именно этот позор, который лежит на нашем руководстве. <…> Я выступал против введения советских войск в Афганистан, и за это был сослан в Горький. (Шум в зале.) И я горжусь этим, я горжусь этой ссылкой в Горький как наградой, которую я получил».

А еще он поясняет, что в интервью канадским журналистам основывался на информации о секретных приказах советского командования об уничтожении собственных солдат «с целью избежать пленения».

«Сейчас этот вопрос расследуется. И до того, как этот вопрос будет прояснен, никто не имеет права бросить мне обвинение в том, что я сказал неправду, — он говорит слабым и тихим голосом, но очень твердо. — Я не приношу извинений всей советской армии, я ее не оскорблял. Я не советскую армию оскорблял, не советского солдата.(Шум в зале, аплодисменты.)Я оскорблял тех, кто дал этот преступный приказ послать советские войска в Афганистан».

После этого на съезде начинается что-то невероятное. На трибуну один за другим выходят депутаты, которые клеймят Сахарова как предателя. Еще в третий день съезда один из депутатов-демократов, ректор историко-архивного института Юрий Афанасьев, употребил выражение «агрессивно-послушное большинство». И именно против Сахарова оно обращает свой максимальный гнев. Травля академика — это самый драматичный эпизод съезда. И самое наглядное свидетельство раскола в советском обществе. Для большинства в зале, как, возможно, и для большинства в стране, признать свою вину — или вину государства — немыслимо, слишком унизительно, слишком болезненно.

Бывший начальник Генштаба, советник Горбачёва маршал Ахромеев заявляет: «Ни одного подобного приказа в Генеральном штабе и Министерстве обороны не издавалось, ни одного указания от политического руководства нашей страны мы не получали такого изуверского, чтобы уничтожать своих собственных солдат, попавших в окружение. Все это чистая ложь».

«Товарищ академик! Вы своим одним поступком перечеркнули всю свою деятельность. Вы принесли оскорбление всей армии, всему народу, всем нашим павшим, которые отдали свою жизнь. И я высказываю всеобщее презрение вам. Стыдно должно быть!» — кричит учительница из Ташкентской области.

Впрочем, звучат и редкие голоса в поддержку Сахарова: «Мы так все свои святыни можем вообще-то стереть. <…> Не надо шуметь. Это было бы и с Высоцким, если бы он сегодня здесь появился. Это люди, это совесть нашей нации», — говорит депутат, избранный Союзом дизайнеров СССР.

После окончания заседания Елена Боннэр ждет мужа у входа в Кремль. «Может, поедем домой? Я что-нибудь сварганю, — предлагает она. — И вообще, можешь не ходить на вечернее заседание». Он возражает: «А что я такого сделал? Я украл что-нибудь?» И уверенно заявляет, что обязательно пойдет на съезд вечером. Тогда они идут вдвоем обедать в гостиницу «Россия». Остальные депутаты шарахаются от них, как от чумы. Позже он скажет: «Я чувствовал себя морально совершенно неуязвимым».

Депутат Бурбулис в это время находится в своем номере в гостинице «Москва» — встречается с группой избирателей из Свердловска. Но в номере, конечно, включен телевизор. Он видит обструкцию, которой подвергли Сахарова, извиняется перед земляками, выбегает из отеля и через Красную площадь несется в Кремль. Заседание уже закончилось, депутаты расходятся, и, когда Бурбулис достигает Спасских ворот, он видит идущих ему навстречу Сахарова и Боннэр. Бурбулис бросается к Сахарову со словами: «Андрей Дмитриевич, дорогой, пожалуйста, извините нас, извините их, во-первых, что такое произошло…» Сахаров очень добродушно отвечает: «Ну что вы, я на них не обижаюсь, они же не виноваты в том, что у них такие чувства. Они же не понимают».

Вечером в номере у Бурбулиса раздается телефонный звонок. Это незнакомая ему женщина из Свердловска, она представляется Людмилой Васильевной. Говорит, что не может уснуть, и просит записать стихотворение, которое она только что сочинила, и на следующий день отдать его Сахарову. Бурбулис смотрит на часы — в Москве 11, значит, в Свердловске уже час ночи: «Диктуйте».

Людмила Васильевна читает:

Солдат России, человек, сынок!

Отмой глаза от злой афганской пыли.

Ты ад прошел, тебя лишили ног.

Но главное — бесстыдно ослепили.

И вот с друзьями вы пришли на съезд,

Где, как злые дети, оплевали

Того, кто добровольно принял крест,

Чтоб вас на той войне не убивали.

Для Сахарова это только начало — с этого момента он начинает получать огромное количество писем: «Большей частью ругательные…» — с иронией констатирует он.

Спасение в тюрьме

Левон Тер-Петросян вместе со своими сокамерниками — бывшим первым секретарем Ташкента, который арестован по «хлопковому делу», и коллекционером произведений искусства, обвиненным в контрабанде, — не отрываясь, как и все советские граждане, в тюрьме «Матросская Тишина» в Москве слушает по радио трансляцию из Кремля. Вдруг один из депутатов на съезде задает вопрос: «Когда вы отпустите членов комитета «Карабах»?» «Скоро, скоро. Скоро будут на свободе», — отвечает председательствующий Анатолий Лукьянов. Сокамерники начинают поздравлять Тер-Петросяна.

В поддержку комитета «Карабах» уже давно идет колоссальная международная кампания. Ее координируют Сахаров и Старовойтова, подпитывает армянская диаспора из разных стран. Группа нобелевских лауреатов пишет письмо в защиту комитета. 11 французских городов «усыновляют» каждого из 11 арестованных членов комитета и проводят регулярные акции в поддержку их освобождения. К примеру, Тер-Петросяна опекает Париж и лично его мэр Жак Ширак.

Действительно, на следующий день после слов Лукьянова на съезде всех членов комитета сажают в самолет и везут из Москвы в Ереван. Там их чествуют как героев — каждого освобожденного качают на руках.

За время заключения Тер-Петросян сильно похудел: до заключения он весил 78 килограммов, а после — 62. Его отправляют в больницу на обследование, где обнаруживают опухоль позвоночника, о которой он никогда раньше не знал. После этого его срочно отправляют на операцию в Париж — туда, где он уже хорошо известен как узник совести. Его встречает лично мэр Жак Ширак, администрация Франсуа Миттерана берет на себя расходы по лечению.

«Получается, Горбачёв меня спас, посадив, — иронизирует Тер-Петросян. — Если бы он меня не посадил, жить бы мне оставалось шесть месяцев».

4 ноября 1989 года съезд Армянского освободительного движения, выросшего из комитета «Карабах», объявит, что главная цель его деятельности — добиваться независимости.

Выключенный микрофон

Последний день съезда. До окончания заседаний остается совсем немного — и тут Горбачёв сообщает депутатам, что академик Сахаров настоятельно просит дать ему возможность выступить, причем просит 15 минут. Зал возмущается. Депутат Станкевич вспоминает, что рядом с ним сидит женщина-космонавт Терешкова и все время произносит про Сахарова какие-то гадости.

Горбачёв немного издевательски отмечает, что

«Как получится, товарищи, — скрипучим голосом начинает Сахаров. — Это не всегда удается. Я концептуально не выступал. И я должен сказать, что мое положение все-таки несколько исключительное, я даю в этом себе отчет и чувствую на себе ответственность. Поэтому я буду говорить, как я собрался говорить».

С этих слов начинается, наверное, самая легендарная речь в истории Советского Союза — в ней академик предложит свой проект радикальной политической реформы.

Сахаров начинает с критики работы съезда и Горбачёва: «По действующей Конституции Председатель Верховного Совета СССР обладает абсолютной, практически ничем не ограниченной личной властью. Сосредоточение такой власти в руках одного человека крайне опасно, даже если этот человек — инициатор перестройки. При этом я отношусь к Михаилу Сергеевичу Горбачёву с величайшим уважением, но это не вопрос личный, это вопрос политический. Когда-нибудь это будет кто-то другой».

Дальше он констатирует, что в стране грядут экономическая катастрофа, трагическое обострение межнациональных отношений и всеобщий кризис доверия народа к руководству страны. Сахаров только заканчивает вводную часть речи, когда Горбачёв предупреждает: «Одна минута».

После этого академик сообщает, что написал проект «Декрета о власти», принять который он предлагал еще в первый день съезда. И начинает его зачитывать.

Он требует отменить шестую статью Конституции, в которой прописана ключевая роль коммунистической партии. Все высшие должностные лица страны, включая главу правительства, генпрокурора, главу КГБ и руководителя телевидения, должны избираться съездом. «Функции КГБ ограничиваются задачами защиты международной безопасности СССР».

Ради разрешения межнациональных проблем он предлагает предоставить всем «национально-территориальным образованиям вне зависимости от их размера и нынешнего статуса» равные права с сохранением теперешних границ.

«Все-таки заканчивайте, Андрей Дмитриевич. Два регламента уже использованы», — перебивает его Горбачёв. «Я заканчиваю. Опускаю аргументацию. Я пропускаю очень многое», — торопится Сахаров. Горбачёв явно в нерешительности. Он видит, с какой ненавистью смотрят на Сахарова большинство депутатов, и они явно не понимают, почему генсек терпит его на трибуне.

«Всё. Ваше время истекло. Прошу извинить меня. Всё», — смущенно говорит Горбачёв.

«Я настаиваю…» — отвечает Сахаров, но дальше его уже не слышно: Горбачёв отключил ему микрофон. «Всё, товарищ Сахаров. Товарищ Сахаров, вы уважаете съезд? Хорошо. Всё», — уговаривает Горбачёв. Сахаров еще несколько минут продолжает говорить в выключенный микрофон — его никто уже не слышит. «Заберите свою речь, пожалуйста! Прошу садиться», — Горбачёв становится всё смелее и дает слово депутату в зале.

«Почему мы должны сейчас слушать товарища Сахарова? Почему ему разрешают с трибуны этого съезда обращаться к народу Советского Союза? Не слишком ли много он берет на себя?» — вопрошает депутат. Ему аплодируют.

Позже Сахаров напишет, что именно в тот момент, когда Горбачёв отключил ему микрофон, «в один час я приобрел огромную поддержку миллионов людей, такую популярность, которую я никогда не имел в нашей стране». С ним согласен и Солженицын, который смотрит съезд по телевизору из Вермонта: «Сахаров в ходе съезда завоевал себе роль фактического главы оппозиции, не упускал многих важных вопросов, приходилось ему и перекрикивать шум зала, и подвергаться гневному гулу и обструкции. И популярность эта сохранилась во все последние месяцы его жизни… народ зримо увидел своего гонимого заступника».

На этом съезд заканчивается.

«Я еще раз хочу поблагодарить вас, народных депутатов СССР, за тот огромный вклад, который вы внесли, — такими словами закрывает Горбачёв заседание. — Мы с вами все согласились с этим, и я в данном случае отвожу негативные суждения депутата Сахарова, направленные на то, чтобы принизить съезд, принизить его роль и этапное значение в судьбе нашей страны». Зал аплодирует.

Двое перед пустым залом

Елена Боннэр смотрит последнее заседание съезда дома, по телевизору, вместе с фотографом Юрием Ростом. Оба курят — она прямо перед телевизором, он на балконе.

«Ты не мог бы встретить Андрюшу? Что-то я себя неважно чувствую», — просит Боннэр, когда съезд закрывается. Фотограф едет на Красную площадь, ждет там, прямо около храма Василия Блаженного, несколько часов. Мимо него проходят депутаты, но Сахарова среди них нет. Он начинает всерьез беспокоиться, когда вдруг, значительно позже всех, появляется академик.

Он не рассказывает Росту, почему задержался, но спустя годы об этом ему расскажет Горбачёв.

После закрытия съезда генсек долго сидит у себя в кремлевском кабинете и работает. Когда уже он собирается ехать домой, в приемной ему говорят: «Михаил Сергеевич, а вас там ждут». — «Кто ждет?» — «Сахаров». — «А почему вы не доложили?» — «Ну мы ему сказали, он говорит: ладно, пусть он закончит, я потом».

Горбачёв возвращается в зал заседаний и видит там, в уголке сцены, около занавеса, Сахарова. Помощники генсека дали ему чаю — и он ждет.

— Андрей Дмитриевич, вы что, тут ночевать решили? — удивляется Горбачёв.

— Нет, мне надо с вами встретиться, очень серьезный у меня разговор к вам.

Горбачёв берет себе стул и садится рядом с ним. И вот они вдвоем на сцене, перед ними — огромный, темный пустой зал Кремлевского дворца.

— Ну как у вас впечатления от съезда? — спрашивает генсек.

Сахаров, по воспоминаниям Горбачёва, отвечает так:

— Да вот видите, какой зал, такой консервативный…

— Да, — соглашается генсек, — но представьте себе, это же первый такой у нас съезд, Андрей Дмитриевич, и такое происходит на глазах у всей страны, у всего мира! Вообще невероятно же, мы вовлечены с вами, мы еще не понимаем, что происходит…

— Я боюсь, как бы эти консерваторы… — аккуратно подбирает слова академик. — Видно, их не устраивает, что на съезде происходит и как происходит. Они могут вас заставить, так сказать, отступить от своей линии.

— Окажись вы на моем месте, вы бы занимались тем, что надо управлять залом, всем этим процессом надо управлять.

— Я о другом, — объясняет Сахаров. — Вот говорят, что у правых там есть какие-то компрометирующие вас данные, что они могут воспользоваться, чтобы изменить ход съезда.

— Ну тогда, — говорит Горбачёв, — Андрей Дмитриевич, идите спите спокойно. Я взяток не брал никогда, и я уверен, что не возьму.

«И расстались мы по-хорошему» — так будет описывать этот разговор много лет спустя Горбачёв.

Но самым главным Сахаров считает «пробуждение политического чувства миллионов людей»: «Выяснилось, что народ вовсе не пассивен внутренне. У него просто не было поля приложения своих сил. А когда такое поле появилось, то и возникла реальная политическая активность».

Спустя годы почти все участники того съезда будут согласны с этой оценкой. «13 дней съезда изменили страну, — уверен депутат Станкевич. — Начинала смотреть его одна страна, а закончила — уже совсем другая».

Новый февраль

У окружения Горбачёва куда более мрачные настроения. Его ближайший помощник Анатолий Черняев, как это ему свойственно, все больше боится переворота.

«Политбюро может спросить с М. С. — куда ты всех нас завел?! Не пора ли тебе убираться? А эту публику (интеллектуалов) мы без тебя обуздаем в два счета, — так размышляет он в дневнике в дни съезда. — И серая масса, и интеллектуалы отвергают внутреннюю, особенно экономическую политику М. С. Первые — за пустые полки магазинов и кооперативные цены, вторые — за некомпетентность».

Ситуация в стране напоминает ему период Временного правительства — между Февральской и Октябрьской революциями. «Афанасьев и Ко — типичные «меньшевики», которые упиваются своим интеллектуальным превосходством и над серой массой, и над начальством, включая Горбачёва. Нахально это демонстрируют. И думаю, проиграют, как и их предшественники в 1917 году. Ибо не учитывают, что мы (и они!) имеем тот народ, который имеем… Но кто сыграет роль большевиков? Кто скажет: есть такая партия! И захочет прорваться к власти? Провинциалы, которые показывают и энергию и ораторство, а главное — ненависть к Москве в целом? А кто сыграет корниловцев? Лигачёв, Воротников и Ко?»

Аналогичную параллель вскоре проведет следящий за съездом по телевизору из Вермонта Солженицын: «Мне — страшно смотреть на эти катящие события. Что я могу? <…> Так и хочется остеречь Горбачёва: «Не пори, коли шить не знаешь». <…> Как же это все мне знакомо из Февраля Семнадцатого! И бескрайний восторг общества. И пьянящий туман надежд. И эта безоглядность выражений. Сколько счастливого долгожданного упоения!..»

Он признаётся, что специально торопился написать часть своей эпопеи «Красное колесо» под названием «Март Семнадцатого» в качестве предупреждения: «Во взрыве вашей радости только не повторите февральского заблудия! только не потеряйтесь в этой ошалелой круговерти!» И сокрушается, что, хотя его книгу и передавали по «Радио Свобода», никакого влияния на советских граждан она не оказала: «Теперь люди заняты другим: на их глазах совершается ходсегодняшнейрусской истории. Так что — все мои старания пошли под откос, зря. «Март Семнадцатого» — опоздал-таки кновому Февралю».

Колдуны на экране

Летом 1989 года министру обороны Дмитрию Язову приносят доклад о том, что в американской армии существует специальное подразделение под названием «Звездные врата», которое изучает паранормальные явления. Язов, конечно, коммунист, атеист и не очень верит в сверхъестественные силы, но, как говорил маршал Устинов, «американцы ведь не дураки» — значит, нам такое тоже нужно.

Но главное, у Язова есть давний друг, который очень интересуется НЛО и инопланетянами. Этот друг — начальник советского Генштаба генерал Михаил Моисеев. И министр обороны поручает Моисееву во всем разобраться.

Начальник Генштаба относится к заданию серьезно: он создает новое подразделение под названием «Войсковая часть 10003», которое и должно заниматься изучением сверхъестественного. Вскоре советские военные придумают термин «пси-война» — они не могут понять, почему Советский Союз проигрывает американцам, не воюя. Их вывод простой: дело в том, что американцы, видимо, используют что-то магическое.

В Министерство обороны устремляется толпа всевозможных экстрасенсов, магов и колдунов, готовых помочь отечеству. На эти исследования будут потрачены огромные деньги. Только в первый год и только на «философское направление» войсковой части 10003 из бюджета Минобороны будет потрачено пять миллионов рублей (около полумиллиона долларов по реальному курсу на тот момент).

Паранормальные явления в СССР становятся все популярнее: многие люди потеряли почву под ногами, веру в завтрашний день, потрясены основы их мироздания, поэтому им нужны какие-то объяснения. Как раз после Первого съезда народных депутатов руководители государственного телевидения обсуждают проблему: общество слишком возбуждено, его надо чем-то успокоить. Эта миссия возложена на двух экстрасенсов: им выделяют время на телевидении, и они начинают лечить население СССР с телеэкрана. Один из них — 54-летний бывший спортивный журналист, а ныне целитель Аллан Чумак. Он появляется на телевидении по утрам, молча пристальным взглядом смотрит в камеру и машет руками. Миллионы телезрителей в этот момент семьями усаживаются у экранов. Еще Чумак призывает ставить около телевизоров стеклянные банки с водой — он заряжает воду позитивной энергией. Он седой и добродушный, поэтому зрители считают его «белым магом».

Но главная новая звезда советского телевидения — 50-летний психотерапевт Анатолий Кашпировский. Его шоу проходят в вечерний прайм-тайм. Он выступает в забитом до отказа зале телецентра «Останкино», тоже машет руками, но при этом что-то кричит. Зрители в телестудии впадают в транс, шатаются из стороны в сторону, крутят головами. Миллионы телезрителей ждут, что Кашпировский излечит их от всех болезней. Он черноволосый и агрессивный, поэтому за ним закрепляется репутация «черного мага», а значит, он намного популярнее Чумака.

Атмосфера всеобщего безумия в стране, которая еще вчера проповедовала материализм и категорическое неприятие всего неземного, сгущается невероятными темпами.

Последняя исповедь

В июне 1989 года Сергей Параджанов начинает снимать новый фильм. Он называется «Исповедь». Режиссер говорит, что это будет автобиографический фильм. Правда, он странный: по сценарию в самом начале фильма главный герой, сам Параджанов, умирает еще в детстве.

Начинаются съемки. В первый день работают над сценой похорон девочки-соседки. Вечером режиссеру становится хуже — он начинает кашлять кровью. Ему диагностируют рак легких, в октябре в Москве делают операцию.

Уже в больнице Параджанову попадается в руки журнал, где публикуется книга про Владимира Маяковского. Вдруг он обнаруживает там описание того, что муза Маяковского Ляля Брик в глубокой старости будто бы была безнадежно влюблена в режиссера Параджанова и из-за неразделенной любви покончила собой.

Возмущенный, он пишет письмо в редакцию: «Лиля Юрьевна — самая замечательная из женщин, с которыми меня сталкивала судьба, — никогда не была влюблена в меня, и объяснять ее смерть «неразделенной любовью» — значит безнравственно сплетничать и унижать ее посмертно». Впрочем, это письмо так и не будет опубликовано.

Это типичный для Параджанова случай: большая часть написанных им сценариев

Режиссеру становится все хуже. Президент Франции Франсуа Миттеран предлагает ему лечение в Париже. Но он долго отказывается — скорее из суеверия: несколько лет назад как раз в этом городе умер от рака его близкий друг Андрей Тарковский. «Не спасли Андрея — не спасут и меня», — говорит он.

Перед смертью он часто вспоминает ушедших друзей, например Высоцкого: «Вы все знаете его как крикуна и горлопана, а он был совсем другим человеком, очень глубоким человеком был, он умел гениально молчать. Молчал он гениально… И умер гениально — вовремя. Это надо уметь — уйти вовремя… Как и Гагарин, кстати».

Объединенная Европа

Почти сразу после окончания съезда, 12 июня, Горбачёв впервые едет в Западную Германию. И это для него отдушина: повсюду его встречают толпы восторженных немцев, которые скандируют «Горби, Горби!», он снова чувствует себя рок-звездой.

Отношения с канцлером ФРГ Гельмутом Колем до этого были натянутыми, но в этот раз лед наконец-то сломан. Они вдвоем гуляют вдоль Рейна, и Коль сравнивает разделение Германии с плотиной на реке: рано или поздно вода перельется через дамбу. Генсек предпочитает не спорить. Они расстаются почти друзьями — Коль даже передает подарок матери Горбачёва.

Парадоксальная ситуация: советскому лидеру искренне симпатичны его западные партнеры и в то же время его раздражают восточноевропейские союзники, особенно глава Восточной Германии Эрих Хонеккер (в разговоре с Черняевым он называет его мудаком) и президент Румынии Николае Чаушеску.

С коллегами по Восточному блоку Горбачёв встречается 7 июля 1989 года на саммите Организации Варшавского договора. Он проходит в Румынии, хозяином выступает как раз Чаушеску, которого Горбачёв считает безумным диктатором. Горбачёв хочет начать новую главу в отношениях с Восточной Европой и заявляет, что никогда больше СССР не будет навязывать им свою точку зрения: события, аналогичные чехословацким 1968 года или венгерским 1956-го, больше не повторятся, Советский Союз никогда не применит силу, что бы ни случилось. Позже официальный представитель МИД СССР назовет это доктриной Фрэнка Синатры: «У него была песня «My Way». Поэтому каждая страна самостоятельно решает, каким путем идти».

Лидера ГДР Эриха Хонеккера с саммита в Бухаресте срочно увозят в Берлин: у него случается приступ желчных колик.

Выступая в Бухаресте, Горбачёв, конечно, уже знает, что еще с мая Венгрия постепенно демонтирует укрепления на границе с Австрией, потому что, по словам венгерского премьера Миклоша Немета, «они служат только для того, чтобы ловить граждан Румынии и ГДР, пытающихся незаконно перебежать на Запад через Венгрию».

Иными словами, в железном занавесе уже появилась щель, и все лето и осень она будет увеличиваться.

Межрегиональная депутатская группа

В первые же дни съезда депутаты демократического толка решают организовать что-то вроде оппозиционной фракции в рамках съезда. Поначалу собирается группа тех московских депутатов, которые участвовали в первом митинге в Лужниках, потом к ним присоединяются делегаты со всей страны. Один из активных организаторов этого объединения экономист Гавриил Попов будет вспоминать, что поначалу договориться очень трудно, потому что два очевидных лидера оппозиции — Сахаров и Ельцин — совершенно несовместимые люди. Когда обнаруживается, что политические взгляды у многих депутатов различны, даже полярны, Сахаров предлагает: «Не искать то, что нас позитивно объединяет. На это годы уходят. <…> Выделить только то, что нас объединяет в отрицании. Все мы против власти КПСС, — напишет в воспоминаниях Попов, — вот такую объединительную идею мы и выдвинули. Нет шестой статье Конституции. На этой базе объединили всех: монархистов, анархистов, левых коммунистов, социал-демократов…»

Попов на третий день заседаний выдвигает предложение о создании фракции с трибуны съезда — это слово приводит многих коммунистов в ужас. Для них единство — это святое, а слово «фракция» считается максимально ругательным еще со времен Троцкого.

Первая в советской истории оппозиционная фракция получает название «Межрегиональная депутатская группа». У них, конечно, нет большинства: во фракцию входят всего 388 из 2250 депутатов съезда. Однако члены группы хорошо заметны: они часто выступают.

По словам Сахарова, «эта группа основана на стремлении сохранить право на инакомыслие», «мнение меньшинства не было бы механически подавлено».

Вскоре после съезда группа собирается на свою первую конференцию. Демократы решают, что лидера среди них не будет, и выбирают пять сопредседателей: это Сахаров, Ельцин, запомнившиеся своими яркими выступлениями на съезде москвичи экономист Гавриил Попов и историк Юрий Афанасьев, а также представитель Эстонии, химик Виктор Пальм. Но реальные лидеры, конечно, Сахаров и Ельцин. Первый — авторитет моральный, а второй — политический.

В координационный совет группы входят новые демократические звезды советской политики: Гдлян, Собчак, Станкевич, Бурбулис и даже токарь Оболенский — несостоявшийся соперник Горбачёва.

«Мы решительные противники любых диктатур, — провозглашает Попов на конференции. — Нам не нужна диктатура Горбачёва, нам не нужна диктатура Лигачёва. Но мы против диктатуры Афанасьева, Ельцина или Попова. Мы не для того начинали перестройку, чтобы вообще какая-то диктатура была: демократическая или консервативная».

Основные цели группы: отмена шестой статьи Конституции СССР о руководящей роли КПСС, демократизация избирательной системы, свобода слова, частная собственность на землю и, наконец, реформирование всей страны — новый союзный договор между республиками.

Национал-большевики на Кавказе

В июне на Кавказе назревает еще один конфликт: между грузинами и живущими в Грузии азербайджанцами. Группа активистов из Азербайджанского народного фронта едет примирять стороны. Зардушт Ализаде вспоминает, что во многом страсти накаляются из-за непримиримой националистической риторики Звиада Гамсахурдии. Он заявляет, что пришлые кочевники-тюрки, осевшие в Грузии, должны покинуть республику и переселиться в Азербайджан. У него уточняют, когда именно эти тюрки пришли на грузинскую землю. «При Шахе Аббасе», — отвечает Гамсахурдия, имея в виду правителя иранской империи конца XVI — начала XVII века. Легендарный грузинский диссидент Мераб Костава занимает куда более умеренную позицию, и именно его авторитет помогает охладить страсти.

Активисты Азербайджанского народного фронта возвращаются домой: на июль намечены выборы лидера их организации. Несмотря на то что изначально фронт создавался как исключительно демократическая организация, на роль руководителя теперь претендует националист Абульфаз Алиев, которого можно назвать азербайджанским Гамсахурдией.

Абульфаз Алиев — один из самых известных азербайджанских диссидентов. Он был арестован в 1975 году, когда республикой руководил его однофамилец Гейдар Алиев, и обвинен в антисоветской

Абульфаз Алиев выигрывает выборы лидера Народного фронта, хотя Зардушт Ализаде открыто говорит о том, что это стало результатом фальсификации. В течение года организация становится все более националистической и вождистской. Как будут говорить основатели фронта Ализаде и Юнусова, власть захватывают «национал-большевики».

Абульфаз Алиев считает, что все жители Азербайджана — тюрки, азербайджанского языка не существует, это изобретение Сталина; он мечтает о том, чтобы этот разделенный народ воссоединился, имея в виду иранскую провинцию Азербайджан.

Уже в конце лета 1989 года Народный фронт организует серию забастовок по всей республике и блокирует железную дорогу, которая среди прочего является важнейшим путем, связывающим Армению с остальным Советским Союзом. Активисты добиваются ликвидации комитета Аркадия Вольского. Они считают, что Нагорный Карабах должен вернуться под управление Баку. В результате забастовки обе республики — и Армения, и Азербайджан — практически парализованы.

В Баку уверены, что московская власть покровительствует армянам (несмотря на то, что члены комитета «Карабах» только что вышли из тюрьмы). Одно из популярных объяснений этого — будто бы армянская диаспора дала огромную взятку чете Горбачёвых, а именно американские армяне якобы подарили Раисе бриллианты, поэтому она и лоббирует передачу Нагорного Карабаха Армении.

Блокада транспортных путей становится эффективным рычагом давления. 23 сентября Верховный Совет Азербайджана под давлением Народного фронта принимает закон о суверенитете, в котором говорится о приоритете местных законов над союзными. Первый секретарь Везиров и его «визирь» Поляничко сопротивляются до последнего, но в решающий момент активисты Народного фронта, приглашенные на заседание парламента, отталкивают главу республики с трибуны, и один из них начинает кричать, глядя прямо в камеру, ведущую прямую трансляцию по телевидению: «Везиров предает Азербайджан, и, для того чтобы защитить Карабах, нам необходимо прежде всего добиться его отставки. Я буду призывать народ к бессрочной забастовке до тех пор, пока Везиров не подаст в отставку…» Это такой шок для всех, что и первый секретарь, и депутаты соглашаются на требования Народного фронта.

Таким образом, Азербайджан становится четвертой республикой СССР и первой после балтийских, объявившей о собственном суверенитете. Вскоре власти официально регистрируют Народный фронт.

Примерно то же самое происходит и в соседней Грузии: назревает конфликт между радикальной оппозицией во главе со Звиадом Гамсахурдией и самыми известными представителями грузинской культурной элиты. Они исповедуют куда более умеренные взгляды, оттого их презрительно обзывают красной интеллигенцией.

В июле в Тбилиси собирается учредительный съезд собственного Народного фронта. Один из его участников — Мераб Мамардашвили. Когда-то он был однокурсником Раисы Титаренко, будущей Горбачёвой, а теперь он уже философ с мировым именем. Он яростно критикует националистов: «Истина выше, чем Родина. Потому, что мы иногда считаем интересами Родины то, что на самом деле ими не является. <…> Грузия не может быть фетишем. В христианстве вообще не существует идолов и фетишей» — и зал негодует. Философа едва ли не прогоняют с трибуны. «Да как вы смеете!» — кричат ему.

Заседание Народного фронта демонстрирует, что популярность Гамсахурдии и его сторонников растет, а голоса его критиков становятся все слабее.

13 октября происходит автокатастрофа, которая, очевидно, еще сильнее меняет направление политического развития Грузии. На горной дороге по неизвестной причине переворачивается машина Мераба Коставы, легендарного правозащитника, друга Гамсахурдия и единомышленника Сахарова. Он умирает в больнице. Авария многим кажется подозрительной. Обвиняют, как и во всех подобных случаях, КГБ.

Гамсахурдия безутешен: «Зачем он это сделал? Может ему жить надоело? Грузия в таком ужасном состоянии. Как же я один буду?», — говорит он на похоронах.

«Я думаю, что не случайно все-таки, — будет потом рассуждать Акакий Асатиани. — Очень странная история. Главное, что это произошло в такой момент, что без Мераба все сразу приняло другой оборот. Если бы он был жив, то и движение бы не раскололось, не разошлись бы наши пути. Он был связующим звеном, нельзя было с ним спорить. Он был абсолютный авторитет, причем он был всегда прав. Он не допустил бы конфликта и с абхазами, и с осетинами. Он говорил: «Братья, настанет момент, вы поймете, что эта свобода и для нас, и для вас». Он Звиада учил: «Понимаешь, когда мы освободимся, мы должны их всех, понимаешь, не только милиционеров, но и кагэбэшников всех обнять и примириться с ними». «Ты что, — кричал Звиад, — они негодяи и предатели». «Товарищ Звиад, они тоже наши», — спокойно отвечал Мераб».

«Президент ваш, премьер наш»

В начале июля 1989 года в Москве должен открыться международный кинофестиваль. Председатель его жюри — польский режиссер Анджей Вайда, с недавних пор член польского сената от «Солидарности». Он зовет составить ему компанию и Адама Михника, знатока русской культуры и главного редактора Gazeta Wyborcza. И тот в качестве только что избранного депутата польского парламента едет в СССР.

Увиденное превосходит все его ожидания. «Это была фантастика — полная свобода», — будет рассказывать Михник. Он попадает на совещание Межрегиональной депутатской группы в Дом кино, знакомится с Ельциным, Афанасьевым, Поповым, разговаривает со своими давними друзьями — поэтами Евтушенко и Вознесенским.

Прямо из Москвы он звонит в Варшаву своему другу, ближайшему советнику Валенсы Брониславу Геремеку и говорит: «Надо брать власть! В Москве заняты своими делами, им совершенно не до Польши, они не будут вмешиваться». Многие товарищи не верят Михнику, говорят, что нельзя верить словам русских. «Вы не понимаете, — убеждает он, — там как будто снова отменили крепостное право».

И журналист Михник пишет статью «Президент ваш, премьер наш», в которой предлагает новую формулу конфигурации власти в Польше после выборов: Войцех Ярузельский может остаться главой государства, но правительство возглавит представитель «Солидарности». В целом это нарушение соглашений, достигнутых на круглом столе, ведь оппозиционеры не планировали еще брать власть в свои руки. Некоторые из них этого и не хотят. Например, один из лидеров «Солидарности» Тадеуш Мазовецкий пишет в ответ статью «Поспешай медленно», в которой возражает Михнику. О считает, что у оппозиции пока нет экономической программы, которая могла бы вывести Польшу из кризиса.

Президент Ярузельский назначает премьером генерала Кищака, добившегося соглашения с «Солидарностью», но тот не может сформировать правительство, парламент отказывается его утверждать. И тогда большинство склоняется к предложению главного редактора Gazeta Wyborcza.

Валенса изначально хочет, чтобы премьером стал его советник Геремек, но у того есть минусы: он бывший член компартии и к тому же еврей, будет вспоминать Михник. На должности премьера должен быть кто-то, кого примет

Должность вице-премьера и министра финансов в нем получает Лешек Бальцерович, который предлагает свой план реформирования польской экономики. Он войдет в историю как «шоковая терапия».

Молоко, мыло, конституция

Восстание на броненосце «Потемкин» в 1905 году началось с того, что матросов пытались накормить тухлым мясом. Шахтерские забастовки в СССР летом 1989 года начинаются с того, что 8 июля в столовой на шахте имени Шевякова в Междуреченске в Кемеровской области еду приготовили на прокисшем молоке.

К этому моменту у шахтеров уже накопилось. Еще в декабре 1988 года работники шахты имени Шевякова отправили письмо на телевидение в программу «Прожектор перестройки» с жалобами на условия труда. Но на письмо никто не отреагировал. В июне они написали новое обращение и передали его в приемную Верховного Совета СССР. В основном требования касались зарплаты и условий: например, шахтеры просили выдавать им мыло после рабочей смены. А еще по закону шахтеры должны были получать премии за работу в ночную смену, но директор предприятия говорил им, что денег нет и требовать их у Москвы — утопия. А руководитель профсоюза из Москвы и вовсе убеждал шахтеров, что все это их проблемы.

Но после прокисшего молока в столовой работники шахты имени Шевякова решают действовать — бастовать.

Один из лидеров — Александр Ковалёв ⓘ, человек с крайне неуживчивым характером и всегда говорящий начальству правду в глаза, оттого у него совершенно невероятная карьера. Когда-то он был старшим научным сотрудником в Кузнецком научно-исследовательском угольном институте. Но, разругавшись с начальством, он потерял работу и пошел в шахту. Там его взяли начальником участка, потом понизили до заместителя начальника, а потом еще раз понизили — теперь он мастер участка.

10 июля Ковалёв работал в ночную смену. В девять утра он вместе с товарищами отказывается сдавать оборудование, а шахтеры утренней смены присоединяются к протесту и не спускаются в забой. Вместо этого они идут на площадь Ленина в Междуреченске. Они отказываются вступать в переговоры с местным начальством, а требуют, чтобы к ним приехал министр угольной промышленности СССР. А еще многие шахтеры верят, что сейчас к ним приедет Горбачёв и решит их проблемы.

Они посылают делегатов на соседние шахты, идут на местную железнодорожную станцию и блокируют пути на десять минут, чтобы рассказать о своих требованиях шахтерам в поезде.

Министр угольной промышленности СССР Михаил Щадов приезжает уже на следующий день. Он три часа выступает перед шахтерами, обещая повысить зарплату, но остальные реформы он осуществить не в состоянии. «Раз он ничего не может, пусть уезжает. Пусть приезжает Рыжков, с ним будем решать…» — говорит один из шахтеров.

Щадов несколько раз уходит с площади, чтобы позвонить в Москву. Когда в очередном разговоре с Советом Министров ему советуют заявить шахтерам, что Москва больше не будет им ничего предлагать, министр зло отвечает: «Пусть приедут и сами попробуют».

Власти хотели бы, чтобы информация о забастовке не просочилась в СМИ. Но это уже невозможно: через три года после Чернобыля атмосфера в стране кардинально изменилась, почти ничего скрыть невозможно.

Начинается заседание правительства СССР, которое к утру 12 июля решает выполнить все требования шахтеров Междуреченска, чтобы забастовка не распространилась на другие угледобывающие города, но все упирается в вопрос экономической самостоятельности шахт. Наконец, к вечеру 13 июля министр Щадов подписывает соглашение с междуреченскими шахтерами. «Забастовка окончена. Всё!» — объявляют в микрофон, и площадь Ленина быстро пустеет.

Казалось бы, все завершилось, но на самом деле наоборот. Протесты, как пожары, распространяются по всей стране. На следующий день прекращают работать почти все шахты Кузбасса — и министру Щадову приходится ехать в Новокузнецк. А еще через несколько дней бастовать начинают шахтеры в Воркуте, Донбассе и Караганде.

По словам слесаря Вячеслава Голикова, во время одного из митингов к нему подходит сотрудник КГБ и говорит: «Для того чтобы опутать эту площадь колючей проволокой, достаточно семи минут…» Но этого не происходит. «Власть настолько растеряна, что даже не предпринимает попыток подавить забастовки», — говорит Голиков. Рабочие избирают забастовочный комитет, и, по сути, к нему переходит власть в Междуреченске и некоторых других городах области.

«Все развивалось так быстро, что практически сразу экономика стала неотделима от политики. Было очевидно, что советская экономика просто уже не могла функционировать. И поначалу выдвигались экономические требования, например о самостоятельности предприятий. Но почти сразу стало ясно, что в рамках существующей политической системы реализовать эти требования невозможно. Систему надо менять», — будет рассказывать Голиков.

17 июля в Кузбасс приезжает правительственная комиссия во главе с членом политбюро Николаем Слюньковым. Шахтеры выбирают областной забастовочный комитет, его председателем становится Теймураз Авалиани, известный хозяйственник, который в 1980 году написал письмо Брежневу и предложил генсеку подать в отставку в интересах партии и народа. Теперь он народный депутат и даже член Межрегиональной депутатской группы. Однако самое сложное для него — это разобраться во всех требованиях, которые приходят с разных шахт. По словам очевидцев, перед ним гора бумаг с предложениями, он читает их одно за другим. Те, с которыми он согласен, кладет в стопку, те, с которыми не согласен, выкидывает.

После долгих переговоров Слюньков и Авалиани выступают на центральной площади Прокопьевска — это новая столица забастовки в Кузбассе — и призывают протестующих разойтись по домам. Они говорят, что договоренность достигнута, их речи передают по радио. Но шахтеры уже перестали верить как властям, так и своим представителям, и никто не расходится, забастовка продолжается еще несколько дней. Многие требуют приезда Горбачёва.

Свои особые требования формулируют и шахтеры из других регионов СССР: например, в Воркуте один из главных запросов — политический, отмена шестой статьи Конституции. Налицо влияние Сахарова — на тот момент он единственный политик, который говорил об этом публично, на съезде.

Наконец, 23 июля Горбачёв дает интервью центральному телевидению именно на тему шахтерских забастовок. Он говорит, что практически все требования выполнены, шахты в Кузбассе уже снова работают, а договоренность с Донбассом скоро будет достигнута.

К осени шахтерский кризис утихает, однако он производит колоссальное впечатление на очень многих в СССР. «После мощнейших шахтерских забастовок я понял, что Советский Союз точно развалится, — рассказывает Левон Тер-Петросян. — До этого все эти движения были только в республиках. Было ясно, пока Россия не поднимется, ничего не получится. А тут началось и в России».

Балтийский путь

В августе 1989 года исполняется 50 лет со дня подписания пакта Молотова — Риббентропа, тайной сделки между Гитлером и Сталиным. И у этой даты есть не только мемориальное, но и практическое значение.

Советские власти отрицают, что к договору прилагались какие-либо секретные протоколы, предусматривавшие советскую оккупацию Латвии, Литвы и Эстонии. Если же выяснится, что такие протоколы существовали, это будет означать, что присоединение Латвии, Литвы и Эстонии к СССР нелегитимно, а все законы, изданные

Горбачёв на съезде народных депутатов говорит, что оригиналов документов нет, что дело темное, но, конечно, в нем надо разбираться. Съезд сформировал комиссию. В нее вошли журналист Виталий Коротич, писатель Чингиз Айтматов, митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (будущий патриарх Алексий II), а ее председателем стал Александр Яковлев.

Вскоре после окончания съезда, 28 июля 1989 года, Верховный Совет Латвии принимает решение, за которое уже проголосовали парламенты Эстонии и Литвы, — объявляет о суверенитете. В Москве это больше не вызывает нервной реакции, потому что никто до сих пор не понимает значения этого действия.

Приближается 50-летие пакта. 15 августа газета «Правда» публикует статью, в которой говорится, что жители балтийских республик попали под влияние экстремистов и впали в истерию, поэтому руководствуются «узкими националистическими интересами», а не высшими устремлениями всего Советского Союза.

18 августа в той же «Правде» выходит интервью с членом политбюро Яковлевым, который по заданию съезда ищет оригиналы секретных протоколов. Он признаёт факт существования сделки между Сталиным и Гитлером, осуждает ее, но уверяет, что пакт Молотова — Риббентропа никак не повлиял на присоединение балтийских республик к СССР. То есть настаивает на официальной советской версии: в трех странах произошли революции, их правительства сами попросили принять их в Союз.

Через пять дней, 23 августа, в день 50-летия пакта, в трех республиках проходит впечатляющая акция. Почти два миллиона жителей Эстонии, Латвии и Литвы выстраиваются в живую цепь длиной 670 километров — она соединяет Таллинн, Ригу и Вильнюс, столицы трех республик. Над людьми летает самолет-кукурузник и сбрасывает на участников акции цветы. Это очень яркое свидетельство того, что граждане вовсе не подверглись истерии и не попали под влияние экстремистов.

Комиссия Яковлева продолжает работу. Но в том-то и проблема, что доказательств нет. Из Берлина присылают найденную копию протоколов, но советские специалисты говорят, что это может быть фальшивка. Яковлев подключает самых разных людей, чтобы найти следы документов в советских архивах. В какой-то момент ему даже улыбается удача. В МИДе обнаруживается акт о передаче документов из одного департамента в другой.

Яковлев будет заниматься этим вопросом больше шести месяцев — доклад комиссии будет готов только к декабрю 1989-го. И только спустя годы он узнает, что все это время оригинал секретных протоколов лежал в сейфе у Горбачёва.

«Зачем хитрить на пустом месте? — будет недоумевать в воспоминаниях Яковлев. — Никак не могу уловить логику его мысли. А в легкомыслие верить не хочется».

Впрочем, Яковлев не уверен, видел ли сам Горбачёв эти документы. Не исключено, что руководитель аппарата Горбачёва Валерий Болдин просто предпочел ему их не показывать. Начиная с 1989 года зависимость Горбачёва от тех людей, которые приносят ему документы, неуклонно растет. У него не хватает времени, он устает и, очевидно, все больше полагается на тех, кого считает заслуживающими доверия источниками информации. Таких людей двое: глава партийной канцелярии Валерий Болдин и глава КГБ Владимир Крючков.

Radio Silence

Гребенщиков заканчивает писать свой первый англоязычный альбом — и его лейбл начинает кампанию раскрутки. Американские СМИ начинают брать у Гребенщикова интервью. Крайне комплиментарный сюжет о нем выходит на NBC. В нем БГ рассказывает, что пытается изучать американскую культуру и внимательно смотрит телеканал MTV — и ему очень не нравится чрезмерное использование сексуальных женских образов: «Я вижу секс, но не вижу любви».

Потом интервью с ним публикует журнал Interview. В нем БГ говорит, что Америка совершенно не отличается от Советского Союза: «Потому что люди те же. Может, оформление зданий разнится, да и то не сильно. Случаются моменты, когда я не могу определить, где нахожусь — в Москве, Ленинграде или Нью-Йорке. Пока у людей совпадают способ коммуникации и мысли в голове, все останется равноценным».

Но самое скандальное его выступление — это программа Дэвида Леттермана 14 июля 1989 года, самое популярное шоу на американском телевидении на этот момент. Сначала Борис исполняет заглавную песню из своего альбома «Radio Silence».

— Русские вообще знают, что вы здесь? — спрашивает Леттерман.

— Нет, это секрет, — иронизирует БГ.

— Вы зарабатываете много денег? — развивает тему Леттерман.

— Неа, — улыбается Гребенщиков.

— Потому что в Соединенных Штатах и других местах успешные звезды рок-н-ролла зарабатывают огромные суммы денег.

— Может быть, поэтому рок-н-ролл тут такой скучный?

Аудитория издает прямо-таки стон изумления.

— Нуууу… — оценивающе смотрит на гостя ведущий.

— Но это правда! — настаивает Гребенщиков.

— Зато у нас есть друзья по всему миру, — поворачивается Леттерман к залу, — и из-за перестройки мы должны выслушивать это.

Самые популярные рок-группы в 1989 году — это U2, Aerosmith, REM, Cure, Bon Jovi, Gunsʼn«Roses и Metallica. Зрители явно не согласны с высокомерным русским в том, что американская музыка скучная.

У Гребенщикова начинается тур по Америке. «Играли мы по клубам — самым разным, от приличных до таких, которые похожи на средних размеров столовую, — так будет описывать это Гребенщиков, — то есть люди там при этом выпивают, закусывают… Описать это сложно… Столики, перед сценой — площадка, где кто хочет — танцует. В общем, все настолько скучно, что не хочется об этом говорить».

В сентябре большой текст под названием «Достаточно ли хорош этот Борис?» публикует Rolling Stone. Это тоже очень хвалебный очерк: его называют «русским Бобом Диланом», прирожденной рок-звездой и «религиозным фанатиком, в основе рок-н-ролльной религии которого — радость».

«Я тридцать лет испытывал радость, — говорит он. — Даже в самые мрачные дни моей жизни какой-то наблюдатель внутри меня спрашивал: «Ага, теперь ты и в самом деле в отчаянии. Тебе нравится это?» — и я отвечал: «Да!»»

Журналист, конечно, спрашивает его про Горбачёва. Вот что отвечает Гребенщиков: «Мы не верили им прежде, мы не верим им сегодня, мы не поверим им и впредь. Я имею в виду: кому охота им верить?»

В целом журнал прогнозирует Гребенщикову большое будущее: «Похоже, Гребенщиков доволен своим американским дебютом, но очевидно и его желание двигаться дальше. «Когда мы записывали это, мне говорили: это для тебя огромный шанс, ты не должен его проморгать, — говорит он. — А я отвечал: какого черта, это лишь первый альбом. Я еще только учусь»».

«В два раза свободнее»

Политическая карьера Ельцина завершена — уверено окружение Горбачева после окончания съезда, на котором бывший глава Москвы был не очень заметен. «Ельцин, думаю, накрылся, —

Но Черняев, конечно, выдает желаемое за действительное. На самом деле слава Ельцина растет. Осенью 1989-го его приглашают в США — он едет прочитать несколько лекций в американских университетах. Но при этом организаторы обещают ему и встречи с руководителями государства. Впрочем, поездка складывается сложно.

9 сентября Ельцин прилетает в Нью-Йорк. Никто из официальных лиц его, разумеется, не встречает. Но он этим очень недоволен. Потом он видит программу визита и сердится на помощников: «Что вы тут мне напланировали?! Сплошные выступления и интервью! По десять в день! <…> Нашли себе, понимаешь, Аллу Пугачёву! — так вспоминает реакцию политика сопровождающий его в поездке журналист «Комсомольской правды» Павел Вощанов. — В общем… половину мероприятий исключить! Вы меня поняли?»

Чтобы успокоить Ельцина, помощники предлагают ему выпить. Через день сразу в нескольких американских газетах выходят заметки о приезде гостя из Москвы, демагога и популиста, а главное — любителя выпить. «В некоторых из них в подтверждение сказанного приводится свидетельство безымянного работника нашего отеля, поведавшего журналистам, как остановившийся у них Ельцин с помощниками пропьянствовали всю минувшую ночь — выпили несколько бутылок виски, разливая благородный напиток в туалетные пластиковые стаканчики, предназначенные для полоскания зубов», — рассказывает в своих воспоминаниях Вощанов.

По словам журналиста, с этого случая начинается американское фиаско Ельцина: «По какой-то неведомой причине выпивка всегда и всюду оказывалась у него под рукой. У кого бы мы ни гостили… общение неизменно начиналось с вопроса: мистер Ельцин, не желаете ли чего-нибудь выпить? Если это и гостеприимство, то не без коварства». Именно это обсуждают помощники Ельцина во время поездки: некоторым кажется, что американцы специально норовят напоить Ельцина, потому что они все за Горбачёва.

Программа визита же тем временем действительно очень напряженная. Ельцину приходится очень много говорить, и его собеседники в большинстве не очень вдохновлены. Во-первых, некоторые не понимают, чем плох Горбачёв и за что Ельцин его так нещадно критикует. Во-вторых, большая часть ответов Ельцина — клише, он в какой-то момент сам понимает это и даже смеется над собой: «Меня столько лет били по голове «Кратким курсом истории ВКП (б)», что теперь не так просто отказаться от старого мышления!»

Впрочем, Ельцин делает несколько политических заявлений, которые шокируют американских журналистов и оказываются на первых полосах. Он предсказывает, что Горбачёву осталось меньше года, а скорее всего шесть месяцев. Он считает, что балтийским республикам надо дать независимость. Наконец, он говорит, что в СССР 48 миллионов человек живут за чертой бедности.

Небольшая развлекательная часть программы впечатляет Ельцина. Он облетает статую Свободы на вертолете. Рядом сидит журналистка — Энн Купер из NPR. Она пытается задавать ему вопросы, но он молча смотрит в иллюминатор и только в конце полета выдает: «Я два раза облетел вокруг статуи Свободы и стал в два раза свободнее!»

Позже, когда Аллу Пугачёву попросят в эфире программы «Взгляд» прокомментировать эти слова, она скажет, что всегда была свободной и ей никогда не надо было облетать статую Свободы.

На обеде у Дэвида Рокфеллера Борис Ельцин произносит тост: «Я надеюсь, демократически избранный президент Америки найдет время для встречи со мной. Нам есть что сказать друг другу! Это в интересах наших стран и народов». Аудитория в недоумении.

Одно из самых неловких мероприятий поездки — короткое выступление Ельцина перед журналистами в Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе.

Впрочем, ничего сверхъестественного: Ельцин, по словам Вощанова, пил всю ночь и отвечает на вопросы журналистов с похмелья. На следующий день, 12 сентября, в газете The Washington Post появляется статья «Ударный день Ельцина. Борис заключает капиталистов в пьяные медвежьи объятья». Это совершенно уничижительный текст.

«Казалось чудом, что он вообще мог стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы быть убедительным. Дело было не только в том, что он спал всего два часа. Причиной было количество виски из Теннесси, которое он влил в себя за ночь. Водка? Окей. Но Jack Danielʼs Black Label в стране свободы? Да, и не меньше полутора литров. Это подтвердили те, кто видел бутылки. И это были не горничные. Это были высокопоставленные чиновники Университета Джонса Хопкинса. Борис Ельцин, советский народный политик, несравненный выпивоха, радикальный законодатель и член Верховного Совета, ироничный разрушитель системы, вчера, покачиваясь, притопывая, бубня басом, корча рожи, раздавая объятия и пророча гибель, промчался по аэропорту Балтимор-Вашингтон».

Впрочем, этой статьи Ельцин никогда не увидит, поэтому и не расстроится. О том, что эту пресс-конференцию снимают на камеру и эта видеозапись позже наделает много шума, команда Ельцина еще не подозревает.

Самым большим потрясением для него в ходе поездки, как и для всех советских граждан, попадающих на Запад, становится посещение супермаркета. В Хьюстоне, штат Техас, он долго ходит между полками совершенно потрясенный. В ответ на предложение Вощанова сосчитать сорта колбасы Ельцин неожиданно переходит на «ты», что для него несвойственно: «Ты мне сейчас ничего не говори! Не надо ничего говорить! — и с минуту, а то и больше в задумчивости стоит у мясного прилавка. — А этот, наш, понимаешь, какую-то там продовольственную программу придумал. Вот она, продовольственная программа, на прилавке!»

Ключевой момент поездки — Вашингтон. Ельцина везут в Белый дом, на встречу с советником президента по национальной безопасности Брентом Скоукрофтом. Заранее известно, что в его кабинет как бы невзначай зайдет президент Джордж Буш. Ельцин по дороге упирается: «Какой, понимаешь, советник?! Не буду я ни с каким советником встречаться! Не мой уровень! Встреча с президентом предполагается? Если нет, поворачиваем назад!»

Его еле-еле уговаривают. У входа его встречает молодая сотрудница Кондолиза Райс, и ее он тоже спрашивает, каков план. Вот что рассказывает в своих воспоминаниях помощник Ельцина Лев Суханов. «Президент намерен встретиться со мной? — угрожающе спрашивает Ельцин. — Я шага больше не сделаю, если мне не гарантирована встреча с президентом!» «Господин Ельцин, если вы не желаете говорить с советником президента по национальной безопасности, вы вправе вернуться в отель», — улыбается в ответ Кондолиза Райс. Он уступает.

Наконец, Брент Скоукрофт приветствует Ельцина фразой: «Добро пожаловать в Белый дом, господа! Мистер Ельцин, а зачем вы, собственно, сюда приехали? Что вы хотите?» «Мне интересно посетить вашу великую страну и познакомиться с вашим трудолюбивым народом…» — отвечает Ельцин. И в этот момент в кабинет входит президент Буш.

По словам помощника Суханова, обнаружив, что они с президентом одного роста, Ельцин говорит ему: «Мы стóим друг друга». Переводчик предпочитает эту реплику не переводить. Буш сразу извиняется, что у него мало времени — он должен записывать телеобращение о проблемах наркомании, — и спрашивает у Ельцина: «Каково ваше мнение о событиях в СССР?» После этого Ельцин довольно долго и пространно критикует Горбачёва и вручает Бушу свой план реформ из десяти пунктов. Ровно через 12 минут Буш встает, извиняется и со словами «Передавайте от меня привет Михаилу Горбачёву» прощается. Но не проходит и нескольких минут, как ему на смену приходит вице-президент Дэн Куэйл. А после визита в Белый дом Ельцин едет на встречу с госсекретарем

«Правда» и пьянство

Ельцин возвращается в Москву, и на следующий день, 19 сентября, «Правда» перепечатывает статью из итальянской газеты La Repubblica. В ней говорится, что всю поездку Ельцин вел себя непотребно, пьянствовал, клеветал на родину и требовал за это баснословные гонорары. В тексте есть и подробности, которые мог знать только кто-то из ближнего круга (они в основном касаются выпивки). Вероятно, один из сопровождавших Ельцина работает на КГБ.

Но все же основная часть текста — вымысел. Дело в том, что во всех интервью Ельцин рассказывает, что на гонорары, полученные за лекции в США, он купит миллион одноразовых шприцев — в СССР их практически нет, зато СМИ часто пишут о случаях заражения пациентов СПИДом. Но журналист итальянской газеты утверждает, что никаких шприцев не будет, потому что Ельцин все деньги уже потратил: «Он купил новую одежду и обувь, полные коробки белых рубашек, наборы видеокассет с трехсерийными фильмами «Рэмбо», «Инопланетянин», «Звездные войны» и две видеосистемы. Он носился по супермаркетам с той же энергией, с которой вошел в советскую историю 1980-х. «Запиши на счет, запиши на счет», — летая между прилавками, приказывал Ельцин бухгалтеру фирмы, который аккуратно записывал расходы. Пусть больные СПИДом в России не обольщают себя надеждами».

Статья в «Правде» становится главной темой для обсуждения в стране — несмотря на то, что как раз в эти дни начинается железнодорожная война между Арменией и Азербайджаном. Между тем симпатии общества на стороне Ельцина — все понимают, что он и правда любитель выпить, но всем отвратительна травля, начатая главной официальной газетой страны.

Депутаты Гдлян и Иванов даже организуют митинг в Зеленограде, особом удаленном районе Москвы, где живут ученые, в защиту Ельцина, а также самих себя от нападок Советского государства. «Реакция москвичей и многих-многих людей со всех уголков страны была однозначной. Я получил тысячи телеграмм с поддержкой в свой адрес. Провокация на этот раз не удалась», — напишет потом Ельцин в воспоминаниях.

Но вместе с Ельциным в США летал журналист «Комсомольской правды», и он должен изложить свою версию событий на страницах газеты. Вощанов долго колеблется, как ему написать, чтобы не прослыть лжецом и лицемером. В какой-то момент ему звонит сам Ельцин: «Павел! Я хочу, чтобы вы поступили так, чтобы не навредить России. Вы меня понимаете? Чтобы не навредить России!» — раскатистым басом просит он. И Вощанов пишет текст, в котором полностью опровергает все опубликованное в La Repubblica и «Правде». Скандал приобретает такой масштаб, что 21 сентября официальная газета Советского Союза приносит Ельцину извинения.

Это не конец. Советская пропагандистская машина, очевидно по команде Горбачёва, продолжает и дальше как может атаковать Ельцина. 1 октября по центральному телевидению показывают длинный сюжет о поездке Ельцина в США, центральная часть которого — та самая видеозапись выступления в Университете Джонса Хопкинса. Ничего особенно постыдного Ельцин не делает: просто сильно жестикулирует и иногда растягивает слова. Видно, что он немного пьян, хотя дело происходит утром.

Вот как Ельцин объяснит эту ситуацию в воспоминаниях: «В Америке у меня был сумасшедший график, плюс смена временных поясов, усталость, недосыпание — все это накопилось до такой степени, что однажды ночью, чтобы хорошо уснуть, я выпил пару таблеток снотворного и моментально провалился… А в шесть утра меня уже принялись будить… Я чувствую, что не смогу подняться, совершенно разбитый. Прошу отменить встречу. Мне говорят — это невозможно, будет скандал, хозяева этого не переживут. <…> Так вот именно эту передачу из десятков возможных показало наше телевидение советским телезрителям, причем получив техническую запись неизвестно откуда. <…> К тому же специальные мастера произвели с видеопленкой особый монтаж: где надо замедляя на доли секунды изображение, а где надо — растягивая слова, буквы. Об этом мне сообщили видеоинженеры из «Останкина»».

Впрочем, этот телесюжет совершенно не повредит репутации Ельцина.

Падение с моста

Советские граждане еще продолжают обсуждать американское турне Ельцина, как он попадает в новую передрягу. 29 сентября 1989 года в 23:10 член Верховного Совета Борис Ельцин в мокрой одежде приходит к посту охраны правительственных дач.

До сих пор нет нормального объяснения, что с ним произошло в тот день. По его версии, он направлялся на дачу к своему другу Сергею Башилову. Но в какой-то момент захотел прогуляться пешком и отпустил шофера с машиной. Тут на него неожиданно напали неизвестные, надели на голову мешок, посадили в машину и потом сбросили с моста в Москву-реку. Однако ему удалось спастись, выбраться из реки и снять с себя мешок, после чего он, мокрый, и пришел за помощью к милиционерам.

Как рассказывает в воспоминаниях помощник Ельцина Лев Суханов, милиционеры согревают Ельцина чаем и сушат его одежду, вскоре приезжает его верный охранник Александр Коржаков, вслед за ним жена, дочь и зять политика, его забирают домой. А затем Ельцин звонит министру внутренних дел Вадиму Бакатину и просит спустить «дело о покушении» на тормозах. Иными словами, всем понятно, что Ельцин историю про похищение и падение с моста сочинил и не хочет давать ход расследованию.

Тем не менее слухи множатся, многие перестроечные газеты пишут о случившемся, сам Ельцин раздает комментарии, намекая на то, что это была провокация КГБ и покушение.

16 октября на заседании Верховного Совета вдруг эту тему поднимает сам Горбачёв: «Сегодня днем собрались члены Президиума и послушали информацию по вопросу, который сейчас интересует уже не только общественность Москвы, но и страны. Так или иначе, нельзя уклоняться, на него нужно дать ответ. Я имею в виду вопрос о так называемом покушении на члена ЦК КПСС, члена Президиума Верховного Совета СССР товарища Ельцина Бориса Николаевича. Многие депутаты, и не только они, уже и лично ко мне обращаются, да и интервью, которые дал нескольким газетам товарищ Ельцин, требуют внести ясность».

Горбачёв вызывает на трибуну министра внутренних дел Бакатина, и тот докладывает о проведенном расследовании: мол, несмотря на просьбу Ельцина сохранить происшествие в тайне, милиционеры все же информировали о нем начальство. Был допрошен водитель Ельцина, который уверял, что не высаживал его заранее, а довез прямо до проходной дачного поселка, причем пассажир вышел с двумя букетами цветов. Еще, по словам Бакатина, версия Ельцина не выдерживает никакой критики и по такой причине: упасть с указанного им моста и выжить невозможно, так как высота моста — 15 метров, а глубина реки под ним — всего полтора метра.

Ельцина вызывают на трибуну следом, и он смущенно говорит: «никакого факта нападения на меня не было, никаких письменных заявлений я не делал, никуда не обращался, никаких претензий к органам внутренних дел не имею».

Горбачёв иронизирует, что Ельцин, видимо, пошутил. Чтобы добить Ельцина, стенограмму этого заседания публикует газета «Известия». Но бесполезно — даже эта нелепость идет ему в плюс, а Горбачёву — в минус.

Уже спустя несколько дней Ельцин говорит на митинге: «Специально в КГБ собрали совещание, чтобы дать указание распространять слухи, что Ельцин где-то напился, где-то с женщинами

Вскоре в самиздате появляется популярное стихотворение, автор которого неизвестен до сих пор. Оно построено по принципу английской народной песни «This Is the House That Jack Built», хорошо известной в СССР в переводе Самуила Маршака как «Дом, который построил Джек». Вот как начинается новая версия этого стихотворения — про Ельцина:

Вот мост через тихую местную реку,

С которого сбросить нельзя человека,

Поскольку, по данным замеров, река

Под этим мостом чрезвычайно мелка.

А вот и Борис, что с моста сброшен в реку,

С которого сбросить нельзя человека,

Поскольку, по данным замеров, река

Под этим мостом чрезвычайно мелка.

В последующих куплетах рассказывается и о выступлении главы МВД Бакатина на заседании Верховного Совета:

А вот и министр, который так странно

Поверил в нелепые байки охраны

И даже измерил тот мост через реку,

В которую сбросить нельзя человека,

Поскольку, по данным замеров, река

Под этим мостом чрезвычайно мелка.

В следующих куплетах появляются и другие герои: «шеф, самый главный Большого Совета, который все знает про то и про это», то есть Горбачёв; «высокий чиновник Егорий — герой криминальных и прочих историй, который превыше законов и прав, который Борису сказал: «Ты не прав!»», то есть Лигачёв.

Но истинной виновницей всего происшедшего стихотворение называет «известную даму Раису, которая шутку сыграла с Борисом», то есть первую леди Раису Горбачёву. Какое она имеет отношение к истории, никак не объясняется. Тем не менее очевидно, что в советском фольклоре Раиса Горбачёва — это нечто вроде Миледи из «Трех мушкетеров» Александра Дюма. Она интриганка и тайная вдохновительница всех самых ужасных заговоров.

Юбилей ГДР

В начале октября Горбачёву надо ехать на празднование 40-летия ГДР. Он очень не хочет: его раздражает Хонеккер, кроме того, новости совсем не радостные. В Восточной Германии, в Лейпциге и Дрездене, начались массовые акции протеста, одновременно толпы беженцев из ГДР пытаются вырваться на Запад, а еще европейские СМИ рассуждают о возможном воссоединении Германий — ждут, что берлинцы будут штурмовать Стену едва ли не в присутствии Горбачёва. К тому же Раиса рассказывает, что ее знакомые из Советского фонда культуры только что съездили в ГДР и описали атмосферу там как «без пятнадцати двенадцать».

Помощник генсека Черняев, который всю жизнь занимался отношениями с иностранными компартиями, так рассуждает в своем дневнике: «Идет тотальный демонтаж социализма как явления мирового развития. И наверное, это неизбежно и хорошо. Ибо речь идет о единении человечества на основах здравого смысла. И процесс этот начал простой ставропольский парень».

Горбачёв все-таки летит и на месте сразу ощущает себя триумфатором. Его встречает Хонеккер, но десятки тысяч людей кричат: «Горби, Горби», а на главу ГДР вообще никто не обращает внимания.

Вечером организовано факельное шествие по главной улице Восточного Берлина Унтер-ден-Линден. Горбачёв опишет происходящее так: «Играют оркестры, бьют барабаны, лучи прожекторов, отблеск факелов, а главное — десятки тысяч молодых лиц».

Все участники заранее отобраны компартией, однако, проходя мимо трибуны, где стоят Горбачёв, Хонеккер и остальные лидеры стран Восточного блока, они скандируют: «Перестройка», «Горбачёв! Помоги!».

Хонеккер, по воспоминаниям Горбачёва, «словно в трансе». После этого мероприятия глава польской компартии Мечислав Раковский подходит к советскому генсеку и шепчет: «Это конец!»

На следующий день Горбачёв встречается с членами политбюро ГДР — и он в присутствии подчиненных начинает выговаривать Хонеккеру, что его партия отстает, она должна соответствовать требованиям времени, иначе она обречена. «Того, кто отстает, наказывает история», — назидательно говорит советский лидер. Но глава ГДР вовсе не готов терпеть такие нравоучения. В ответ он рассказывает, что недавно был в СССР и видел там пустые магазины, в них не было даже мыла и спичек. «Свою страну развалили, но нас будут учить», — тихо, но отчетливо произносит он.

Заместитель Хонеккера и его потенциальный преемник Эгон Кренц говорит после этого бывшему советскому послу в ФРГ, а теперь помощнику Горбачёва Валентину Фалину: «Ваш начальник сказал все, что было нужно. Наш ничего не понял». «Остальное зависит от вас», — отвечает Фалин. Все понимают, что советский лидер благословил ГДР на свержение Хонеккера. Через две недели, 17 октября 1989 года, политбюро компартии ГДР отправляет престарелого лидера в отставку, его место занимает Кренц.

Конституция Сахарова

В августе 1989 года Сахаров и Боннэр посещают Стэнфорд и Беркли, потом гостят у друзей на юге Франции. Хозяева и гостья купаются в бассейне, а гость сидит рядом в шезлонге и сочиняет свой вариант Конституции СССР. Он начал писать его в своем блокноте еще во время заседания первого съезда и продолжает работу все лето.

Однажды вечером они едут в Монте-Карло. Сахаров быстро проигрывает свои 25 франков и просит у жены еще денег. Играет снова и снова, но удача против него. Они уезжают, но Сахаров очень огорчен и потом все время порывается заехать в Монте-Карло еще на денек: говорит, что сделал все необходимые расчеты и придумал схему, по которой можно выиграть сразу много. Но в Монте-Карло они больше не попадут.

По возвращении в Москву Сахаров с головой уходит в оппозиционную работу. Лев Пономарёв в какой-то момент предлагает ему создать собственную партию, которая стала бы альтернативой КПСС. «Лёва, какая партия, я уже старый. Делайте без меня!» — смеется Сахаров. Пономарёв действительно начинает заниматься созданием новой, не зарегистрированной пока партии на базе Межрегиональной депутатской группы. Вскоре ее назовут «Демократическая Россия». Но и Сахаров на самом деле полон желания бороться — например, против шестой статьи Конституции.

В октябре Сахаров отправляет Горбачёву свой проект конституции нового государства. Он называет его «Союз Советских Республик Европы и Азии». В конце ноября Сахаров передаст ему обновленную и исправленную версию — с требованием опубликовать и обсудить на съезде народных депутатов.

Даже многие единомышленники называют идеи академика утопическими. Вторая статья сахаровской конституции гласит: «Цель народа Союза Советских Республик Европы и Азии и его органов власти — счастливая, полная смысла жизнь, свобода материальная и духовная, благосостояние, мир и безопасность для граждан страны, для всех людей на Земле независимо от их расы, национальности, пола, возраста и социального положения».

У описанного Сахаровым государства есть довольно много отличий от СССР. Каждая союзная республика максимально самостоятельна — центральное правительство занимается только обороной, внешней политикой и межрегиональным транспортом. В этом Союзе запрещена смертная казнь, а спецслужбы не имеют права работать внутри страны — только заниматься разведкой. Наконец, сахаровская конституция запрещает экспансию и мессианство.

Столицей государства не должна быть Москва. Россия является одной из республик — правда, из нее выделены все автономии, а еще она «разделена на четыре экономических района»: Европейская Россия, Урал, Западная Сибирь, Восточная Сибирь. Каждый район имеет полную экономическую самостоятельность.

У этого государства есть явный социалистический уклон — одна из статей предусматривает, что «никто не должен жить в нищете».

Группа «Союз»

Если в политбюро на конституцию Сахарова не обращают никакого внимания, то депутат Алкснис, ознакомившись с ней, впадает в панику. «Я его считаю великим человеком, великим ученым, но он никудышный политик и никудышный государственный деятель, — говорит он. — Я прочитал его проект Конституции, я инженер и политического образования почти не имел, но для меня прекрасно понятно, что это чушь. Да, она вроде красиво звучит, но это же уничтожение вертикали власти. А еще я, как военный, крайне негативно воспринял его выступление о том, что расстреливали с вертолета своих военнослужащих в Афганистане. Это меня, конечно, очень расстроило и разозлило».

Будучи убежденным консерватором, Алкснис считает, что московское начальство совершенно некомпетентно, зато его противники — демократы — действуют намного более профессионально. «Некоторые члены политбюро производили отвратное впечатление — полный отрыв от реальности и неспособность. Казалось бы, политбюро, правящая партия, ты же видишь, твои оппоненты создают структуру, ну ребят, вы все создавайте что-то в противовес Межрегионалке. Используйте как-то свое агрессивно-послушное большинство съезда! У вас же есть рычаги, чтобы всех их загнать в единый строй. Но никаких позывов со стороны ЦК по созданию какой-то структуры, противостоящей Межрегионалке, не было, — сетует он. — Межрегионалка сразу начала создавать нормальную фракционную структуру, с определенной дисциплиной, с определенными правилами, а тут болото…»

Алкснис будет вспоминать, что в октябре 1989 года несколько депутатов — активистов интерфронтов (то есть противников республиканских Народных фронтов, борцов за единство СССР) собираются в номере гостиницы «Москва». «Давайте скажем, что мы отказываемся от -измов — капитализм, коммунизм и так далее, а наше дело — спасти страну. И поэтому давайте назовем нашу группу «Союз»», — предлагает Алкснис. Все соглашаются.

На декабрь намечен второй съезд народных депутатов: Сахаров на нем планирует добиваться отмены шестой статьи и обсуждения собственной конституции, а группа молодых консерваторов во главе с Алкснисом готовится дать ему бой.

Власти приглядывают за деятельностью активистов: к Алкснису приставляют офицера КГБ, который, с одной стороны, докладывает начальству обо всех его действиях, а с другой — иногда приносит своему подопечному компромат с Лубянки на политических противников.

Стена и виолончель

После отставки Хонеккера акции протеста в ГДР продолжаются — ясно, что начинать перестройку там уже поздно. Правительство Кренца не знает, что делать, но оно соглашается принять новые правила пересечения границы, разрешая «выезд на постоянное место жительство» из Восточной Германии. Фактически Берлинская стена перестает выполнять свою функцию. Правда, не все так просто: новые правила предполагают, что для отъезда понадобятся паспорт и виза.

9 ноября член политбюро компартии ГДР Гюнтер Шабовски направляется на пресс-конференцию. Эгон Кренц дает ему с собой проект новых правил и просит упомянуть об этом в разговоре с журналистами. Но пресс-конференция начинается почти сразу после окончания заседания политбюро ГДР, поэтому Шабовски не успевает подготовиться.

Он сам старается не затрагивать тему пересечения границы, но в самом конце пресс-конференции ему задают вопрос об этом.

«Новые правила для выезжающих за границу пока не приняты, это только черновик будущего документа. Насколько я знаю, сегодня было решено… что каждый гражданин Германской Демократической Республики <…> сможет покинуть ГДР <…> через любой пограничный пункт».

«Когда закон вступит в силу?.. Без паспорта?» — спрашивают у него.

Правила должны быть опубликованы только на следующий день, но Шабовски этого не знает. Он надевает очки, перебирает бумаги и импровизирует: «Понимаете, товарищи, мне сегодня сообщили, что этот документ <…> появился только сегодня, — находит нужное место и зачитывает: — «Переход в ФРГ на постоянное место жительства будет возможен на всех пограничных пунктах ГДР»».

«Когда закон начнет действовать?»

«Распоряжение вступает в силу, по моим сведениям, немедленно, то есть прямо сейчас», — фантазирует Шабовски.

Зал взрывается, журналисты хором выкрикивают вопросы.

«Я выражаюсь очень аккуратно, поскольку я не до конца осведомлен об этом вопросе. Я получил информацию перед тем, как пришел сюда», — честно говорит чиновник, не осознавая, что он только что сделал.

«Что теперь будет с Берлинской стеной?»

«Мне сообщили, что уже девятнадцать часов. Это был последний вопрос. Спасибо за понимание», — чиновник спасается от прессы бегством.

Через несколько часов, примерно в 23:45 по местному времени, жители Восточного Берлина плотным кольцом окружают пограничников у стены. Те открывают ворота, и поток людей направляется в Западный Берлин. Все происходит ровно так, как предсказывал в разговоре с Горбачёвым Гельмут Коль: плотину прорвало. Среди тех, кто в ту ночь переходит через границу, — молодая женщина, которая незадолго до этого выходит из сауны неподалеку, на Борнхольмер-штрассе. Ее зовут Ангела Меркель.

В Москве в этот момент уже 1:45, Горбачёв спит. Помощники решают его не будить — уж слишком противоречивая информация пока поступает из Берлина.

Виолончелист Мстислав Ростропович сидит в это время у себя дома в Париже и смотрит прямую трансляцию «Би-би-си» из Берлина. «Смотрел, пил и плакал», — вспоминает он.

«Думаю, что тайной мечтой Горбачёва было бы проснуться однажды утром и узнать, что Стена исчезла сама собой. В сущности, так и произошло», — напишет позже пресс-секретарь генсека Андрей Грачёв. Утром, когда Горбачёву сообщают новости, он говорит, что немцы поступили правильно. «Падение Стены не стало неожиданностью, на тот момент всем все уже было понятно», — будет вспоминать он позже.

«Рухнула Берлинская стена <…> Вот что наделал Горбачёв! — пишет в дневнике его помощник Черняев. — Действительно, оказался велик, потому что учуял поступь истории и помог ей выйти в естественное русло».

А Ростропович утром 10 ноября полон эмоций, он обзванивает своих друзей — и набирает Антуана Рибу, главу компании Danone. У того в этот момент заседание совета директоров, а Ростропович не очень хорошо говорит по-французски, поэтому бизнесмен поначалу не понимает, чего от него хочет музыкант: «Самолет, стена, срочно!» — кричит он. В итоге Рибу бросает все свои дела, берет свой самолет, и они с Ростроповичем летят в Берлин. Такси довозит их до пропускного пункта Чекпойнт-Чарли, из одного из соседних домов выносят стул — Ростропович садится и начинает

Вскоре на месте оказываются тележурналисты — и снятые ими кадры станут одним из символов момента: лишенный советского гражданства музыкант играет на виолончели у бывшего КПП.

Москва молчит

Совсем иначе все это выглядит из Дрездена, охваченного антикоммунистическими демонстрациями. Именно там, в резидентуре КГБ, все еще работает Владимир Путин.

Его жена Людмила будет вспоминать, что новость о падении Берлинской стены она воспринимает с ужасом, как личную трагедию: «Когда рушилась Берлинская стена и стало уже понятно, что это конец, было такое ужасное чувство, что страны, которая стала тебе почти родной, больше не будет».

Сам Путин в это время очень занят: он и его коллеги должны сжечь все документы, все улики. «Мы все уничтожили, все наши связи, контакты, все наши агентурные сети. Я лично сжег огромное количество материалов. Мы жгли столько, что печка лопнула. Жгли днем и ночью. Все наиболее ценное было вывезено в Москву», — будет рассказывать он.

Еще он признается потом, что самый страшный момент — когда в Дрездене штурмуют местное управление Штази: «Мы опасались, что могут прийти и к нам».

«Я из толпы наблюдал, как это происходило. Люди ворвались в управление МГБ. Какая-то женщина кричала: «Ищите вход под Эльбой! У них там узники томятся по колено в воде!» Какие узники? Почему под Эльбой? Там было помещение типа следственного изолятора, но не под Эльбой, конечно, — будет рассказывать Путин. — Я понимал этих людей, они устали от контроля со стороны МГБ, тем более что он носил тотальный характер. Общество, действительно, было абсолютно запугано. В МГБ видели монстра».

Путин будет утверждать, что однажды толпа собирается и вокруг резидентуры КГБ. По его словам, он выходит и спрашивает у пришедших, чего они хотят, и поясняет им, что здесь советская военная организация. Из толпы звучит вопрос: «Что же у вас тогда машины с немецкими номерами во дворе стоят? Чем вы здесь вообще занимаетесь?» Он говорит, что по договору им разрешено использовать немецкие номера. «А вы-то кто такой?» — кричат они. Путин отвечает, что он переводчик, и быстро возвращается в здание. Звонит в штаб группы войск, а ему говорят: «Ничего не можем сделать без распоряжения из Москвы. А Москва молчит». Этот момент — самый страшный в воспоминаниях Путина: «Москва молчит». Через десять лет он опишет свои тогдашние чувства так: «У меня тогда возникло ощущение, что страны больше нет. Стало ясно, что Союз болен. И это смертельная, неизлечимая болезнь под названием паралич. Паралич власти».

Министерство, подожженное с трех сторон

За два дня до падения Берлинской стены, 7 ноября 1989 года, в СССР отмечают главный государственный праздник — очередную годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Торжества проходят не только в Москве, но и в столицах союзных республик. В этот день ЧП происходит в Кишинёве — столице Молдавской ССР, которая до тех пор казалась центру одной из самых спокойных.

Руководители местной компартии во главе с первым секретарем Семеном Гроссу стоят на трибуне на главной площади города и машут колоннам демонстрантов. Они ждут военного парада. Но на подступах к площади несколько молодых девушек в черном со свечами перегораживают дорогу военной технике, которая должна участвовать в параде. Милиционеры пытаются их оттащить, но протестующих становится больше — завязывается потасовка. В итоге бронемашины никуда не едут.

Зато на главной площади, напротив трибуны, где стоит партийное начальство, появляются молодые люди, которые начинают выкрикивать оскорбления прямо им в лицо. Они кричат «Долой мафию!», «Долой коммунистическую диктатуру!».

Первый секретарь Гроссу потрясен — он немедленно уходит с трибуны, за ним следует свита. Милиции дана инструкция задержать зачинщиков акции. А еще Гроссу говорит, что участников протестных митингов надо «выслать из республики», — он не верит, что это могут быть коренные жители Советской Молдавии.

Между тем в республике к тому моменту уже существует весьма активный Народный фронт. Как позже будет утверждать тогдашний глава МВД республики, будущий президент независимой Молдовы Владимир Воронин, молдавские националисты внимательно учатся у активистов из балтийских республик, перенимают их опыт борьбы: «Если в воскресенье в Вильнюсе или Риге проходил митинг на ту или иную тему, то через неделю под копирку это повторялось и в Кишинёве», — уверяет Воронин.

Глава МВД действительно отдает приказ задержать зачинщиков. Три дня спустя, 10 ноября, то есть на следующий день после падения Берлинской стены, в СССР празднуют День милиции. Владимир Воронин сидит на заседании правительства республики, когда ему докладывают, что перед министерством внутренних дел республики собирается митинг. Его участники требуют освободить задержанных товарищей.

Милиционеры вооружены только резиновыми дубинками — их называют «демократизаторами», — потому что глава МВД СССР Бакатин строго-настрого запретил применять какую-либо силу к участникам демократических митингов, в виде исключения стражам порядка можно использовать только резиновые дубинки.

Начинается новая потасовка. Демонстранты забрасывают милиционеров камнями и бьют их кусками арматуры. Появляются первые пострадавшие. В министерстве разбиты все окна. Здание поджигают с трех сторон. Но Воронин, следуя указаниям из Москвы, запрещает открывать огонь. В итоге обходится без жертв.

Уже затемно штурм МВД выдыхается. Министр будет вспоминать, что около двух часов ночи он идет домой и неожиданно видит на площади большую группу зачинщиков нападения на министерство. Он один, без охраны, они, конечно, узнаю́т его, но Воронин уже не может свернуть, показать, что он боится. При виде министра толпа замолкает. Он проходит через площадь в полной тишине — активисты, которые только что били стекла и кидали камни в милиционеров, даже пальцем не трогают главу МВД.

Москва почти не реагирует на сожженное здание в Кишинёве. По горбачёвской традиции первого секретаря Семена Гроссу отправляют в отставку — и все, больше никаких последствий, нет даже расследования произошедшего. У московского начальства просто руки не доходят разбираться со всем, что творится в разных концах страны, несмотря на всю беспрецедентность событий в Молдавской ССР.

В самой же республике сторонники независимости становятся все сильнее и популярнее. В СССР мало кто обсуждает, что Советская Молдавия, как и балтийские республики, была создана из-за пакта Молотова — Риббентропа. Дело в том, что в 1939 году Сталин и Гитлер договорились, что Москва оккупирует независимые Латвию, Литву и Эстонию, а также захватит части Польши и Румынии. И действительно, в 1940 году Красная армия заняла северо-восточную часть Румынии — Бессарабию. Эта территория была объединена с Молдавской автономной республикой, входившей в состав Советской Украины, — так в 1940 году и возникла Молдавская ССР.

До перестройки эта тема была совершенно табуирована. Но в 1989 году активисты Народных фронтов, как в Балтии, так и в Молдавии, говорят об этом открыто. Более того, контролируемый коммунистами Верховный Совет республики в августе 1989-го принимает новый закон о языке — молдавский язык объявляется государственным. Советская Молдавия переходит

Все распадается

В Москве на падение Берлинской стены, как и на погром в Кишинёве, почти не реагируют. Политбюро даже не собирается на экстренное заседание, чтобы обсудить произошедшее. Рушится все вокруг, ГДР — это лишь маленькая часть пазла, они не успевают реагировать на все.

На следующий день после падения Стены в Софии собирается политбюро болгарской компартии, которое решает отправить в отставку генерального секретаря Тодора Живкова. Он самый старый руководитель из всех генсеков стран Восточного блока, ему 78 лет, и 35 из них он руководит Болгарией. Судьбоносное заседание политбюро потом покажут по национальному телевидению — и зрителей шокирует поведение Живкова. У всех возникнет ощущение, что он просто не верит в происходящее с ним.

20-летний Христо Грозев в этот вечер на работе. Он синхронист, переводит англоязычные фильмы в кинотеатре. Как раз посреди киносеанса ему сообщают, что только что сняли Живкова. Он перестает переводить и объявляет зрителям, что у них есть выбор: или кино, или немедленно уйти, потому что только что Тодора Живкова отправили в отставку. Все до одного зрители встают и выбегают на улицу — праздновать.

11 ноября Горбачёв и Коль говорят по телефону. Канцлер уверяет, что не хочет переезда восточных немцев и дестабилизации ситуации в ГДР. Действительно, в течение первой недели после падения Стены около девяти миллионов восточных немцев, то есть большая часть населения страны, посещают ФРГ, и почти все возвращаются обратно. Они не хотят менять место жительства — они хотят объединить государства.

Удивительно, но Горбачёв все еще верит, что ГДР продолжит существовать, а все западные лидеры уверяют его, что они против воссоединения Германии. Так, об этом очень жестко ему говорила Маргарет Тэтчер, с которой он виделся в Москве в сентябре. Берлинская стена тогда еще не пала, но все понимали, что дело идет к тому. То же самое уже после падения Стены говорит ему по телефону Франсуа Миттеран.

Горбачёв понимает, что у него почти не осталось рычагов для давления на западных лидеров, кроме одного: он может угрожать им, что его свергнут более консервативные антизападные коммунисты.

Например, именно так он убеждает своих партнеров в необходимости не торопиться с объединением Германии. И в целом ему все верят. «Горбачёв никогда не согласится, иначе его сместят правые», — говорит во время переговоров президент Франции Франсуа Миттеран.

Наконец, Горбачёв уверен, что объединения Германии не допустят американцы. Еще в начале года экс-госсекретарь Киссинджер, приезжавший в СССР, чтобы передать письмо от Буша, говорил о необходимости создать советско-американский союз, чтобы усмирить европейский «авантюризм». А позже, в октябре, бывший советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский скажет Александру Яковлеву: «Будет Германия, единая и сильная. Это не соответствует ни вашим, ни нашим интересам». Ни тот ни другой не являлись сотрудниками администрации и не говорили от ее имени, но Горбачёв и его окружение верят, что именно такова позиция США.

Горбачёв думает, что ситуация под контролем, но на самом деле он не может контролировать даже своих помощников. Один из них, бывший посол в ФРГ Валентин Фалин, отправляет в Бонн два письма — для Хорста Тельчика, советника Коля по внешней политике. В одном излагается официальная позиция СССР: ФРГ и ГДР должны существовать параллельно. А во втором — мысли самого Фалина о том, что в перспективе может возникнуть германская конфедерация. Фалин, конечно, знает, что Горбачёв на это никогда не согласится, но тем не менее отправляет и второе письмо — без подписи, под заголовком «неофициальные размышления».

Получив письмо, Коль решает, что пришло время действовать. 28 ноября он выступает в бундестаге с планом воссоединения из десяти пунктов.

Горбачёв в шоке. 5 декабря, когда глава МИД ФРГ Ганс-Дитрих Геншер приезжает в Москву, генсек кричит на него. Разговор выходил «за всякие общепринятые рамки в общении между государственными деятелями такого ранга», — отмечает Черняев. Горбачёв считает, что Коль его обманул: «Он, видимо, уже считает, что играет его музыка, мелодия марша, и сам начал под нее маршировать». «Даже Гитлер не позволял себе подобного», — добавляет Шеварднадзе. Оказывается, что Горбачёв пока не похоронил еще для себя Организацию Варшавского договора: «Конфедерация предполагает единую оборону, единую внешнюю политику. Где же тогда окажется ФРГ — в НАТО, в Варшавском договоре? Или, может быть, станет нейтральной? А что будет значить НАТО без ФРГ? И вообще, что будет дальше? Вы все продумали? Куда тогда денутся действующие между нами договоренности?»

Ромео и Джульетта

Роальд Сагдеев и Сюзан Эйзенхауэр стоят перед сложным выбором. Недавно они обнаружили, что, когда они гуляют по Москве, их начинает преследовать черный автомобиль. Сюзан вспоминает, что такое бывало и в Вашингтоне.

В принципе, они давно уже перестали скрывать свои отношения: когда внучка 34-го президента США прилетает в СССР, академик всегда не таясь встречает ее в аэропорту с букетом. Даже многие сотрудники его института знают об их отношениях.

Но теперь надо что-то делать. И они решают, что пора сообщить об их отношениях двум лидерам — Горбачёву и Бушу. Впрочем, из-за своих частых критических выступлений Сагдеев утратил прямой доступ к генсеку, поэтому он просит помощи у знакомого — директора Института востоковедения Евгения Примакова. Они знакомы еще с молодости, когда оба учились в аспирантуре в МГУ.

Роальд и Сюзан встречаются с Примаковым и просят передать Горбачёву, что собираются пожениться. «Я думаю, что он не очень удивился, потому что он, в общем-то, видел, что мы как-то общаемся с Сюзан, и взялся за эту миссию», — будет вспоминать Сагдеев.

Ждать ответа приходится месяц. На фоне падения Берлинской стены и распада Восточного блока Примакову не сразу удается поговорить с главой государства о делах сердечных. «Ваша весть воспринята с пониманием, — сообщает гонец, — но не ждите оваций стоя».

После пара едет в Америку — настает черед американского президента. «Я должна обязательно сообщить их семье до того, как они узнают в прессе. Иначе это будет неприлично», — говорит Сюзан и звонит одному из братьев президента. Реакция Джорджа Буша совсем другая: он приглашает их на ужин в честь помолвки. «Буш и его помощники просто решили, что мне, наверное, придется там оправдываться, в России, против меня могут быть приняты какие-то санкции, — будет вспоминать Сагдеев, — поэтому решили протянуть руку помощи, показать, что они нас поддерживают».

Свадьба пройдет 9 февраля 1990 года в Москве, в резиденции американского посла Джека Мэтлока. Никто из советских официальных лиц не придет. Единственным высокопоставленным гостем будет Нанули Шеварднадзе, жена министра иностранных дел.

«Хуже ошибки, почти преступление»

Весь мир радуется тому, как без насилия меняется власть в Восточной Европе, а тем временем на самом краю этой Европы, в Советской Грузии, происходят процессы, которые делают насилие очень вероятным.

Джаба Иоселиани, вор в законе и крестный отец советского преступного мира, понимает, что вновь пора менять профессию. Он уже был гангстером, потом театроведом, потом начал создавать подпольную бизнес-империю, а теперь он понимает, что надо заниматься публичной политикой. В августе 1989 года он собирает на тбилисском стадионе «Динамо» группу молодых людей с криминальным прошлым — до этого они и так ему подчинялись как королю преступного мира. Но теперь они провозглашают себя вооруженным отрядом «Мхедриони» — в переводе с грузинского это значит «всадники». Так называли себя средневековые грузинские рыцари, сражавшиеся против османской и иранской армий. Новые «всадники» объявляют своей целью бороться за независимость Грузии от Советского Союза.

Впрочем, у бывшего гангстера Иоселиани очень скоро обнаруживаются покровители в силовых органах. Благодаря связям в МВД он добивается официальной регистрации своей военизированной группировки, она приобретает статус общественной организации. То, что у лидера мафии есть свои люди в МВД, неудивительно, ведь в 1982 году именно Джаба Иоселиани предложил всем ворам в законе Советского Союза заводить контакты с властью — и сам начал это делать. В тот момент руководителем Грузинской ССР был Эдуард Шеварднадзе, бывший глава МВД республики и знаменитый борец с коррупцией. Теперь он министр иностранных дел Советского Союза, и у него нет возможности сохранять контроль над своей бывшей вотчиной.

Удивительно, но Джаба Иоселиани питает личную ненависть к лидеру оппозиции Звиаду Гамсахурдии. Он всюду говорит, что тот предал своего товарища Коставу, раскаявшись после ареста в 1977 году, и продался КГБ. По словам Иоселиани, надо «убрать этого подонка, пока он не погубил весь народ».

Между тем, действительно, осенью 1989-го между радикальной грузинской оппозицией и КГБ республики вдруг возникает невероятное взаимопонимание. Звиад Гамсахурдия высказывает все более радикальные лозунги: в конце ноября он призывает своих сторонников отправиться маршем в сторону Цхинвали — столицы Юго-Осетинской автономной области, входящей в состав Грузинской ССР.

Сторонники грузинской радикальной оппозиции считают, что Южная Осетия — это историческая территория Грузии, поэтому проживающие там осетины должны или уехать в Россию, или стать грузинами.

Далеко не все оппозиционеры с этим согласны. Например, резко против выступает бывший единомышленник Гамсахурдии, молодой радикальный политик Георгий Чантурия. С этого начинается их конфликт и новый раскол в рядах грузинской оппозиции.

Однако новый глава республики, назначенный после трагедии 9 апреля, бывший шеф местного КГБ Гиви Гумбаридзе поддерживает вовсе не тех, кто призывает к миру, а сторонника радикальной линии Гамсахурдию. Более того, власти даже выделяют транспорт для того, чтобы организовать поход на Южную Осетию.

23 ноября из Тбилиси в сторону Цхинвали отправляется колонна автобусов и автомобилей, якобы чтобы провести митинг в поддержку единства Грузии на центральном стадионе. Все понимают, что вот-вот может начаться кровопролитие: столкновения между грузинами и осетинами. «Это было сумасшествие. Я был против, но тогда мой голос ничего не решал, — будет вспоминать Акакий Асатиани. — Это был единственный случай, когда я поддерживал Чантурию и был против Звиада».

Впрочем, Асатиани, правая рука Гамсахурдии на тот момент, уверяет, что эту идею лидеру оппозиции подкинули спецслужбы: «Кто-то подбил его, кто-то ему подбросил эту идею, из органов. А Звиад поддался, чтобы не считали, что он слабак. Это хуже ошибки, это почти преступление».

На подступах к Цхинвали выстраивается цепь из советских солдат и осетинских добровольцев. Они жгут покрышки и готовятся к обороне. Стояние продолжается целый день. Поразительно, что к колонне радикалов присоединяется и первый секретарь Гумбаридзе. Он приезжает к Цхинвали и пытается уговорить осетин расступиться, чтобы «дать возможность провести митинг».

Это очень странное событие: оно возникает почти без причины и заканчивается ничем. В итоге сторонники Гамсахурдии на время отступают. Впрочем, есть ощущение, что это всего лишь репетиция. Спустя несколько недель ровно то же самое произойдет в Азербайджане, радикальная оппозиция будет призывать к насилию и этническим чисткам, а республиканские власти и КГБ будут ей активно помогать. С этого момента часть московской бюрократической элиты делает ставку на самых радикальных оппозиционеров в регионах, полагая, что насилие и кровопролитие помогут как можно скорее железной рукой навести порядок в бунтующих регионах.

Всех тошнит

Эдуард Шеварднадзе, бывший руководитель Грузии, очень далек от того, что происходит на его родине. Он пытается разобраться с советско-американскими отношениями.

Для первого саммита Горбачёв и Буш выбирают Мальту — нейтральное государство в Средиземном море и, как будет жаловаться Кондолиза Райс, худшее место для встречи в декабре.

Горбачёв приезжает в отличном настроении. Перед этим он совершает визит в Италию, и там его принимают не просто как рок-звезду: он — новые The Beatles. «Оглушающий вопль: «Горби! Горби!» Полицию смяли. Охрана — в инфаркте», — описывает Черняев. По его словам, какой-то момент к Горбачёву прорвались женщины: «Со слезами, просто в истерике бросались на стекла машины, их отталкивали, они вырывались». Поэтому, конечно, именно он, а не Буш чувствует себя хозяином положения. При этом позиции сторон максимально неравны. «У нас ведь на виду, кроме прошлого и страха, что мы можем вернуться к тоталитаризму, ничего пока нет», — пишет накануне саммита Черняев.

Первоначально Буш хочет, чтобы переговоры велись на военных кораблях — так поступили Рузвельт и Черчилль перед вступлением США во Вторую мировую войну. Однако в море страшный шторм, у половины присутствующих разыгрывается морская болезнь. Единственное пригодное для переговоров место — пришвартованный в порту советский круизный лайнер «Максим Горький». Его качает немного поменьше, чем корабли.

Удивительная ирония: два лидера встречаются, чтобы положить конец холодной войне, и надо бы радоваться, но всех тошнит.

Никакие документы на саммите не подписаны, да и какие договоренности в такую погоду. Однако он становится легендарным потому, что оба лидера объявляют, что холодная война закончена. Впрочем, у Горбачёва нет выбора, он заложник своего имиджа, он миротворец, любимец всего мира. К тому же он понимает, что уже не может угрожать: у него нет рычагов.

Это первый саммит, когда окружение Горбачёва явно недовольно своим боссом. Тон задает маршал Ахромеев, уже не начальник Генштаба, но все еще член делегации. Он говорит, что Горбачёв проявил слабость: ему стоило более жестко выступать против объединения Германии.

Однако два лидера определенно проникаются взаимным доверием друг к другу. «Мир станет лучше, если перестройка увенчается успехом», — говорит Буш и обещает всячески помогать, например отменить поправку Джексона — Вэника, которая была принята в 1974 году и препятствовала торговле между США и СССР из-за того, что Советский Союз не давал эмигрировать евреям. Советский и американский лидеры впервые проводят совместную

Вокруг мальтийского саммита в России тем не менее возникнут потом несколько легенд. К примеру, тогдашний посол СССР в ФРГ Юлий Квицинский, который сохранит свои коммунистические убеждения и станет в скором времени ярым противником Горбачёва, будет утверждать, что генсек встречался с Джорджем Бушем и Джеймсом Бейкером один, без остальных членов делегации. Более того, во время этой встречи предложил распустить Варшавский договор без каких-либо условий.

Еще одна занятная легенда: будто бы перед началом переговоров охраны Горбачёва и Буша решили устроить нечто вроде гладиаторских боев — борцовский поединок между телохранителями. Победил охранник советского лидера.

Пока Буш и Горбачёв ведут переговоры на Мальте, продолжаются стихийные процессы в Восточной Европе. 10 декабря Густав Гусак, президент Чехословакии, пришедший к власти в 1968 году по решению Брежнева, после подавления Пражской весны, подает в отставку. Еще один некогда просоветский режим перестает существовать. Лидер Пражской весны Александр Дубчек будет избран главой парламента, писатель и диссидент Вацлав Гавел — президентом. Друг молодости Михаила Горбачёва Зденек Млынарж наконец может вернуться на родину из эмиграции.

Режиссер Милош Форман звонит Гарри Каспарову: «Привет, ты знаешь, ты был прав. Я открыл сегодня окно — а их нет». С того момента, как они обедали в Париже и Форман говорил, что все это временно и оттепель скоро закончится, прошел ровно год.

Отголосок волны «бархатных революций» в Восточной Европе слышен и в Латинской Америке. 14 декабря в Чили проходят первые после военного переворота Аугусто Пиночета свободные демократические выборы. Оппозиционер Патрисио Айлвин побеждает — спустя три месяца он сменит проамериканского диктатора на посту президента.

Возвращение Гребенщикова

Гребенщиков следит за новостями из СССР по CNN и американским газетам, у него ощущение, что там происходит что-то катастрофическое. Он, конечно, далек от политики и совершенно не следит за съездом народных депутатов и его последствиями, но ему все больше хочется назад, домой, но не потому, что он, как Лю Сяобо, хочет быть на родине в исторический момент. Он говорит, что ему скучно в Америке, он не вписывается в культурную среду.

Завершив тур, он приезжает обратно в СССР, и его возвращение — это грандиозное событие. В этот момент для большинства советских граждан выехать — это все еще проблема, возможность путешествовать имеют единицы. Очень многие мечтают о том, чтобы уехать из страны, заграница вообще и Америка в частности не просто желанна — ее боготворят. Кроме того, отъезд в Америку всегда считался поездкой в один конец. Оттуда еще никто не возвращался. Поэтому поступок Гребенщикова — это сверхъестественное событие.

«Когда я там, в Штатах, следил по газетам и телевизору за событиями здесь, я думал, все, гражданская война, на улицу страшно выйти, одна мафия в другую стреляет. А когда приехал, оказалось существует все это, и существует ночной Ленинград под луной, и он никуда не исчез. Просто можно воспринимать свое время, свою страну как нечто богом данное, а можно — как арену политической, денежной или другой тусовки. Я выбрал первое» — так он описывает свое настроение.

После возвращения он приезжает на дачу к своему давнему знакомому поэту Андрею Вознесенскому — и там дает интервью журналисту Артемию Троицкому, своему старому другу.

«С какими чувствами вы покидали Америку?» — спрашивает Троицкий.

«Как покидает зону человек, отмотавший долгий срок, приблизительно. Америка — страна прекрасная, но мне там просто надоело, — говорит БГ. — Американский шоу-бизнес и американская музыкальная система вообще очень мне напоминали фирму «Мелодия» в ее худшие застойные годы».

В своем новом статусе международной звезды, вернувшейся на родину, Гребенщиков пользуется огромной популярностью среди советских журналистов — ему даже организуют пресс-конференцию в пресс-центре МИДа. Он говорит, что США его разочаровали «своим непрофессионализмом» и он «научился гораздо больше ценить то, что происходит у нас здесь». При этом он повторяет старую мысль, которую еще в XIX веке сформулировал философ Петр Чаадаев, написавший, что Россия — пример для других стран, как жить не надо: «Мне представляется, что Россия в упрощенной модели избрана богом как экспериментальный полигон, — говорит БГ. — Это самая прочная страна. Никакая другая просто всего этого не выдержала бы». Чаадаева в XIX веке за подобные слова официально признали сумасшедшим, но советские журналисты в восторге от признаний Гребенщикова.

Постоянно ругая Америку во всех интервью, он тем не менее говорит, что планирует вернуться туда и записать еще один альбом, и признаётся, что ему очень трудно преодолеть внутренние противоречия внутри «Аквариума», но он хотел бы продолжать работать и с ними тоже. Он даже придумал рабочее название для нового альбома — «Будни гражданской войны».

Изменения в СССР, которые произошли за полтора года его отсутствия, его потрясают. «Я хожу по городу, и у меня впечатление, что он специально подготовлен к состоянию гражданской войны. Потому что в случае чего — никуда не проехать и не пройти, все перекопано, где можно и где не можно. Облака над городом и луна — как будто специально сняты с картины начала века. То есть декорации готовы. Я шел по улице и не мог понять, в каком я году, — так он описывает свои впечатления. — Когда я был в Москве, я понял, что если сегодня ночью кто-то, скажем общество «Память», решит провести акцию по уничтожению журнала «Огонёк», то об этом никто ничего не узнает. А если узнают, то многие еще и вздохнут с облегчением».

Смерть пророка

Второй съезд народных депутатов должен открыться 12 декабря. Члены Межрегиональной депутатской группы ежедневно собираются, чтобы обсудить общую стратегию. Сахаров — безусловный моральный лидер, но его предложения всем кажутся слишком радикальными. Он считает, что надо потребовать у съезда отменить шестую статью Конституции о руководящей роли коммунистической партии, а если съезд откажется, призвать к всеобщей забастовке.

По словам Сергея Станкевича, всеобщая забастовка всех пугает. Депутаты говорят, что это будет удар по Горбачёву, тем самым они сыграют на руку консерваторам в политбюро: те свергнут Горбачёва и покончат с перестройкой. И большинство в группе голосует против предложения академика. Сахаров говорит, что остается при своем мнении и что будет выступать на съезде с призывом к забастовке, но не от имени фракции, а от себя лично.

Незадолго до открытия съезда с Сахаровым произошла странная история. Елены Боннэр не было в Москве, она уехала в Америку к детям, а он был один дома и готовился к съезду. Однажды он позвонил журналисту Юрию Росту и позвал его к себе по важному делу. Рост немедленно приехал, Сахаров угостил его свежим миндальным печеньем — редкость по советским временам. «Откуда у вас такое роскошное печенье?» — пошутил Рост. «Купил в съездовском буфете. Теперь я подкупленный депутат», — ответил Сахаров.

И перешел к важному делу, ради которого позвал Роста: к нему должен прийти ветеран афганской войны, который сам был свидетелем истории с расстрелом советских солдат своими же, чтобы те не сдались в плен. Именно за обсуждение этого эпизода в интервью с иностранцами Сахарова травили на первом съезде

Солдат рассказывал, что ослеп из-за ранения. Сахаров долго его расспрашивал и даже оставил ночевать у себя. Наутро, попрощавшись с новым знакомым, он прокрутил в голове их беседу и пришел к выводу, что гость его обманывал. Он, судя по всему, не слепой и, возможно, даже не бывал в Афганистане.

12 декабря открывается съезд. Он должен продлиться 12 дней — и за эти 12 дней мир полностью поменяется.

В первый же день между Сахаровым и Горбачёвым происходит перепалка. Академик предлагает отменить все статьи Конституции СССР, которые противоречат перестройке, имея в виду и пресловутую шестую.

— Нет, я думаю, это не годится. Ну ладно. Мы и это оставим, — недоволен Горбачёв.

— Что касается шестой статьи, передаю телеграммы, которые я получил… — убеждает Сахаров.

— Зайдите ко мне, я вам дам три папки, в которых тысяча таких телеграмм, — настаивает генсек.

— А у меня есть 60 тысяч. Я бы вам их передал.

— Не будем давить друг на друга, манипулируя мнением народа. Не нужно. Пожалуйста, — заканчивает Горбачёв.

14 декабря Сахаров возвращается днем со съезда. «Что-то я очень сегодня устал, Люсенька, — пообедав, говорит он. — Пойду посплю. Разбуди меня часа через два, и мы снова будем работать».

Поздно вечером Боннэр обнаруживает его мертвым на полу в кабинете. Сердечный приступ. «Ты меня обманул! — кричит она. — Ты же обещал мне еще три года!» Дело в том, что Сахаров был уверен, что проживет столько же, сколько и его отец, 72 года, а прожил 68.

Никто из близких не ставит под сомнение естественность смерти Сахарова. Усомнится в этом только Анатолий Собчак.

«Я не верю в естественность смерти Сахарова — слишком она была неожиданной и очень кстати для его политических противников, — напишет Собчак в статье, которая будет опубликована только после его собственной смерти. — На двадцатые числа декабря была намечена общесоюзная стачка шахтеров, которая сильно беспокоила власти, а Сахаров был одним из инициаторов и вдохновителей этого выступления. Кстати сказать, после смерти Сахарова эта акция прошла практически незаметной. <…> Естественно, что смерть Сахарова существенно ослабила позиции демократических сил, чем и воспользовалась правящая номенклатура». Кстати, сам Собчак умрет, как и Сахаров, от сердечного приступа при куда более странных обстоятельствах, в 2000 году.

Впрочем, нет сомнений, что Сахаров был нездоров, и ни у кого из близких не возникло никаких подозрений. Как и недавняя смерть Коставы в Грузии, смерть Сахарова изменила дальнейший ход событий.

Новый вождь

Прощание с Сахаровым проходит 17 декабря в Московском дворце молодежи. Люди подолгу стоят в очереди, доступ к гробу не закрывают до трех часов ночи.

18 декабря похороны. Погода в этот день отвратительная, идет мокрый снег, под ногами слякоть. На панихиду в здание Академии наук приезжают Горбачёв и члены политбюро. Генсек подходит к Елене Боннэр и спрашивает у нее, что он может сделать. У вдовы две просьбы. Во-первых, она просит освободить всех оставшихся в тюрьмах политзаключенных. А во-вторых — зарегистрировать «Мемориал», который все еще пребывает в неофициальном статусе. Горбачёв обе просьбы выполнит.

Когда члены политбюро уезжают, из Академии наук выдвигается траурная процессия. Она направляется в Лужники, к тому самому месту, где обычно проходят митинги оппозиции, на которых так часто выступал Сахаров.

Гроб везут в автобусе, возле гроба на лавке сидит Елена Боннэр.

За катафалком идет небольшая группа людей — полукругом, прочно сцепившись локтями. А уже за ними — вся толпа. А внутри этого полукруга, никем не толкаемый и не заслоняемый, шагает Борис Ельцин.

Это очень символичная картина. После смерти Сахарова Ельцин становится единственным абсолютным лидером оппозиции. Время моральных дилемм в прошлом, теперь он единственный и единый вождь.

Похороны превращаются в грандиозный митинг. Над толпой развеваются флаги не существующих пока государств: независимых Украины, Литвы, Латвии, Эстонии, Армении, России…

В какой-то момент даже возникает угроза давки. «Что вы делаете?! Не допустите, чтобы повторились похороны Сталина! Мы же повзрослели! — кричит в микрофон Боннэр. — Я прошу вас сделать десять шагов назад! Люди тут или звери?» Толпа действительно отходит назад.

Выступает Витаутас Ландсбергис, прилетевший из Вильнюса. Ждут Леха Валенсу. Но из-за снегопада его самолет сажают в Ленинграде. Зато успевает доехать Адам Михник.

Евгений Евтушенко читает стихи: «Забастовало сердце, словно шахта».

«За что вы нас расстреливаете?»

Пока в Москве прощаются с Сахаровым, в Румынии — самой тоталитарной стране Восточного блока — вспыхивают народные волнения. Румынский диктатор Николае Чаушеску довел страну до нищеты, при этом сумел построить абсолютный тоталитаризм северокорейского типа.

Старт протестам дают события в городе Тимишоаре. Там 16 декабря пытаются выселить из дома местного диссидента — венгерского пастора. Соседи берут его жилище в кольцо, чтобы защитить. К ним присоединяются все больше людей. Протесты разрастаются, и Чаушеску приказывает армии разогнать митингующих. Министр обороны Василе Миля отказывается применять силу, командование берет на себя его заместитель Виктор Стэнкулеску.

17 декабря протесты подавлены. По утверждениям свидетелей, армия не только использует водометы, но и открывает огонь на поражение. Сколько на самом деле жертв, неизвестно, но, по слухам, их десятки тысяч. (Позже станет известно, что погибли около сотни человек.)

Чаушеску полагает, что конфликт исчерпан: 18 декабря он уезжает с рабочим визитом в Иран, а на хозяйстве оставляет жену. Это нормальная для Румынии практика. Елена Чаушеску занимает пост первого вице-премьера, а пропаганда величает ее «мать нации». Но уже 20-го глава государства вынужден вернуться. Он приказывает свезти в столицу «отряды самообороны» — «отобранных пролетариев», которые при случае помогут подавить протесты.

21 декабря Чаушеску выступает с балкона своей резиденции в Бухаресте перед митингующими. Прямо во время его речи в толпе раздаются крики: «Долой», «Крыса» и «Тимишоара». Чаушеску пытается успокоить людей, но охрана заставляет их с женой уйти с балкона.

В городе волнения, на улицах танки. Чета Чаушеску ночует в президентском дворце. На следующий день, 22 декабря, супруги вместе с несколькими приближенными на вертолете покидают Бухарест — их забирают прямо с крыши здания ЦК.

Объявлено, что министр обороны покончил с собой. Вскоре возникнет легенда, что Чаушеску приказал

Впрочем, есть и другая версия: будто бы Стэнкулеску поменял свое отношение к диктатору не сразу, а после того, как получил сигнал из Москвы. Тогдашний глава МВД Советской Молдавии Владимир Воронин будет утверждать, что Чаушеску с женой уже долетел до границы с СССР и двигался в направлении Одессы — но тут из Москвы поступила команда не пропускать его вертолет, и ему пришлось развернуться. Такое решение мог принять только лично Горбачёв — и он действительно презирал румынского диктатора. Но было ли у него время заниматься его судьбой, успели ли ему доложить о событиях в Румынии? Сам Горбачёв будет утверждать, что узнал о свержении Чаушеску значительно позже.

Так или иначе, Чаушеску не удается никуда улететь. Пилот высаживает супругов неподалеку от города Тырговиште. Они останавливают попутку и приказывают водителю везти их. Но уже в Тырговиште рабочие местного предприятия встречают машину градом камней. В здание местного комитета партии их не пускают. В тот же день вечером они задержаны военными.

Но столкновения не утихают. События в Румынии совершенно не похожи на то, как недавно происходила смена власти в других странах Восточной Европы. В Польше, Венгрии, Чехословакии, Болгарии и ГДР прежние коммунистические руководители ушли мирно, не цепляясь за кресло. Румыния — первая страна, где революция сопровождается кровопролитием, причем противостояние не прекращается даже после того, как Чаушеску свергнут.

В Москве тем временем идет второй съезд народных депутатов. Каждое заседание начинается с того, что Горбачёв зачитывает присутствующим сводки о ситуации в Румынии. Как правило, точной информации нет, и он несколько дней подряд говорит, что точное местонахождение Чаушеску неизвестно. Депутаты спрашивают, почему СССР не вмешивается, а Горбачёв разводит руками: мол, западная пресса драматизирует, а что на самом деле происходит, непонятно.

У Горбачёва, действительно, в эти дни голова идет кругом. Как раз в разгар съезда литовская компартия отделяется от КПСС, а США вторгаются в Панаму. На самом съезде тем временем обсуждаются две самые важные темы последних лет: дело Гдляна и Иванова и парламентское расследование событий в Тбилиси 9 апреля.

23 декабря следователь Иванов, напарник Гдляна, заявляет: «Нас можно уничтожить физически, но нас никогда не поставить на колени перед мафией и ее покровителями. <…> Я абсолютно убежден в том, что достаточно скоро придет время, когда мы начнем привлекать к ответственности своих хонеккеров, своих чаушеску, своих живковых и наконец-то дадим оценку тем отцам застоя, которые довели сегодня страну до кризиса».

Румынская революция заканчивается на следующий день после завершения съезда в Москве. 25 декабря в городе Тырговиште, там, где в последние три дня в военном гарнизоне содержится чета Чаушеску, организуют очень странный суд. Он проходит очень быстро, больше похож на постановку, никаких адвокатов нет. Свергнутый диктатор говорит, что это все обман, и отвергает все обвинения. «Обман — то, что вы делали в течение 25 лет», — отвечает судья.

Николае и Елену Чаушеску приговаривают к смертной казни. Им говорят, что у них есть десять дней на апелляцию, но сразу же ведут на расстрел. Когда Чаушеску понимает, что его вот-вот убьют, он начинает кричать «Смерть предателям!» и потом запевает «Интернационал». «За что вы нас расстреливаете? Ведь я была вам матерью!» — восклицает Елена Чаушеску. Солдаты отвечают: «Да что ты за мать, если убивала наших матерей!»

Допеть «Интернационал» Николае Чаушеску не успевает. По ним с женой открывают огонь. Их тела будут сутки валяться на стадионе «Стяуа» в Бухаресте. Позже станет известно, что суд организовал все тот же замминистра обороны Стэнкулеску, который сам недавно расстреливал людей в Тимишоаре.

Литва и Панама

Как раз в эти дни самый главный конфликт в СССР разворачивается между Москвой и Вильнюсом. Лидер «Саюдиса» Витаутас Ландсбергис будет вспоминать, что он приезжает в Москву на съезд, но везде подчеркивает, что Литва — соседняя страна и он больше не участвует как депутат, потому что не считает себя гражданином СССР. Советские руководители смотрят на него как на сумасшедшего. «Вы должны понять, что ваша Красная армия — это не наша армия, и ей придется уйти», — говорит лидер «Саюдиса» министру обороны Язову. Тот «становится пунцовым от такого оскорбления», как вспоминает Ландсбергис.

В самой Литве первый секретарь местной компартии Альгирдас Бразаускас, видя, насколько популярны «Саюдис» и идеи независимости, осознаёт, что бороться с этим процессом невозможно, и придумывает план, как попытаться его возглавить. Он созывает внеочередной съезд литовской компартии, причем назначает его на 19–20 декабря — на те дни, когда Горбачёв будет занят собственным съездом.

Он объявляет в Вильнюсе, что литовская коммунистическая партия должна отделиться от КПСС. «Одна крайность — это независимость немедленно, несмотря на социально-экономические условия и последствия. Другая — не менять ничего», — говорит Бразаускас. И предлагает золотую середину — менять постепенно.

Значительная часть литовских коммунистов или уже являются членами «Саюдиса», или симпатизируют ему, поэтому они голосуют за предложение Бразаускаса. Но есть довольно большая группа упорных сторонников Москвы. В итоге компартия делится на две неравные части: большинство (примерно 86 тысяч человек) во главе с Альгирдасом Бразаускасом провозглашает создание независимой коммунистической партии, меньшинство (около 40 тысяч членов во главе с профессором кафедры научного коммунизма Вильнюсского пединститута Миколасом Бурокявичюсом) остается в КПСС.

Актриса Ингеборга Дапкунайте будет вспоминать, что раскол в компартии на нее производит огромное впечатление: «Я давно знала Ландсбергиса, потому что училась у него в консерватории. Его все любили, и его политическая позиция никого не удивляла. Но то, что так изменился Бразаускас, — вот это было шоком. То есть, если уже даже коммунисты начинают добиваться независимости, это вселяет надежду. Бразаускас готов отказаться от своего властного комфорта, потому что почувствовал дух времени. Это, конечно, всех поражает».

Горбачёв реагирует на события в Литве примерно так же, как и на новости из Румынии: он объявляет, что налицо «горестный для всех коммунистов страны факт», но пока у него нет никаких официальных документов, поэтому рано делать выводы.

В тот же самый день президент Джордж Буш объявляет о начале военной операции «Правое дело», то есть о вторжении в Панаму. Впервые с начала перестройки американцы развязывают военные действия. После окончания саммита на Мальте прошло чуть больше двух недель. План вторжения был утвержден министром обороны Диком Чейни, конечно, еще до Мальты, но Горбачёва там заранее не предупредили.

Панама — очень проблемная страна. Ею руководит Мануэль Норьега — один из самых карикатурных злодеев в мировой истории. За время своей политической карьеры он умудрился одновременно посотрудничать с ЦРУ, КГБ, Медельинским наркокартелем и Пабло Эскобаром, а также с режимом Фиделя Кастро на Кубе. В начале 1989 года в Панаме прошли выборы президента, но командующий армией Норьега отменил их результаты и назначил главой государства (номинальным, конечно) своего человека.

10 ноября он дал интервью

Горбачёв, конечно, не собирается заступаться за панамского диктатора-наркобарона. Однако все происходящее слишком сильно противоречит его логике: он всего полгода назад объявил об отказе от доктрины Брежнева, то есть пообещал не вмешиваться во внутренние дела соседей, и в результате везде случились революции, а в Румынии несколько дней назад вспыхнула гражданская война. США же тем временем движутся в прямо противоположном направлении.

Советский МИД выступает с официальным осуждением операции в Панаме. «Американцы не могли бы сделать ничего лучше для нашего ВПК, чем совершить агрессию в Панаме» — так комментирует ситуацию The Washington Post советник Горбачёва Георгий Арбатов. Действительно, консервативные депутаты на съезде хором говорят о том, что США по-прежнему ведут себя по законам холодной войны и что Америка не имеет права учить других правам человека и при этом бомбить маленькие страны.

Вторжение в Панаму, кстати, первая военная операция США, предпринятая под лозунгом защиты демократии.

Комиссия Собчака

Растерянность Горбачёва можно понять. И депутаты испытывают схожие чувства. Со всех сторон приходят апокалиптические новости, и они во многом отвлекают участников съезда от главной темы, то есть экономики. Первоначально планировалось обсудить на съезде экономическую реформу, которую предлагает правительство Николая Рыжкова. Межрегиональная депутатская группа готовится дать премьеру бой. Как вспоминает депутат Аркадий Мурашёв, демократы единодушны в том, что бывший директор завода Рыжков некомпетентен, не может заниматься вопросами экономики и должен уйти в отставку. Но коллапс одного восточноевропейского режима за другим пугает депутатов, и они не решаются снимать собственное правительство.

Второй съезд народных депутатов заканчивается выступлением Анатолия Собчака. Он докладывает об итогах парламентского расследования событий в Тбилиси 9 апреля.

Еще на первом съезде в июне была сформирована парламентская комиссия, которая должна была выяснить причины разгона митинга в грузинской столице. В нее вошли много знаменитостей: академик-лингвист Дмитрий Лихачёв, глава правительства Советского Казахстана Нурсултан Назарбаев, журналист Генрих Боровик, режиссер Эльдар Шенгелая, молодой историк из Московского народного фронта Сергей Станкевич и, наконец, малоизвестный пока юрист из Ленинграда Анатолий Собчак. Он несколько раз выступал на первом съезде и запомнился и телезрителям, и депутатам своим красноречием, а еще модным, совсем не советским клетчатым пиджаком. И если остальные участники съезда выступали плохо — говорили штампами, на трибуне волновались и стеснялись, то Собчак выглядел как опытный оратор. А поскольку он еще и юрист, его избрали председателем расследовательской комиссии. С этого и начинается его звездная политическая карьера.

Результаты работы комиссии Собчака беспрецедентны: они съездили в Тбилиси и допросили всех свидетелей той ночи. В частности, внимательно выслушали лидеров грузинской оппозиции.

Во время разговора с членами комиссии Звиад Гамсахурдия, как вспоминает Станкевич, провозглашает лозунг «Грузия для грузин». Собчак аккуратно интересуется: «А что же делать представителям остальных народов, которые живут в Грузии: русским, армянам, абхазам?» «У них будет выбор: или стать грузинами, или уехать», — отвечает Гамсахурдия. «Я понял, что у нас теперь две задачи, — говорит ему Собчак. — Во-первых, мы должны будем рассказать всю правду о произошедшем 9 апреля. А во-вторых, сделать так, чтобы вы никогда не пришли к власти».

Потом члены комиссии вернулись в Москву, а Собчак потребовал, чтобы им дали возможность допросить двух членов политбюро: второго секретаря Егора Лигачёва и бывшего главу КГБ Чебрикова. Те пытались уклониться, но Собчак несколько раз позвонил Горбачёву и пригрозил наконец: если они не явятся, мы сообщим съезду что комиссия не смогла завершить работу.

И два всемогущих члена политбюро подчинились и пришли отчитываться перед депутатами. «Думаю, что именно в этот момент они подумали, что все это заходит слишком далеко», — полагает член комиссии Станкевич.

В итоге комиссии удалось восстановить картину событий. Вот какова она, по версии парламентской группы.

В тот момент, когда в Тбилиси собирался митинг, Горбачёв находился в Лондоне — с тем самым визитом, который он отменил полугодом ранее из-за землетрясения в Армении. В отсутствие генсека 7 апреля Лигачёв провел расширенное заседание политбюро с участием министра обороны Язова и главы КГБ Крючкова. К этому моменту грузинский первый секретарь уже несколько раз звонил в Москву и требовал, чтобы в Тбилиси прислали войска. В итоге политбюро во главе с Лигачёвым санкционировало переброску военных в грузинскую столицу — правда, как он настаивал потом, им была дана четкая инструкция применять силу только в крайнем случае.

Поздно вечером того же дня в Москву из Лондона прилетели Горбачёв и Шеварднадзе. В аэропорту генсеку доложили о последних новостях из Тбилиси, и он решил отправить главу МИД — бывшего руководителя Грузии — на место, чтобы все урегулировать. Но первый секретарь Патиашвили вдруг заявил, что ситуация налаживается, нужды отрывать Шеварднадзе от дел в Москве нет.

На следующий день, 8 апреля, Лигачёв уехал в заранее запланированный отпуск. А в Тбилиси тем временем состоялось заседание партийного руководства. Когда в зал зашли прилетевшие из Москвы генералы, грузинские партийные чиновники устроили им овацию. Именно в этот момент в городе провели демонстрацию бронетехники и военных вертолетов. Генералы рассчитывали, что это напугает протестующих и они разойдутся по домам. Но случилось обратное: на площадь устремились еще люди — защищать голодающих там.

Грузинское партийное руководство потребовало, чтобы военные положили конец митингу. Операцию возглавил командующий Закавказским военным округом генерал Игорь Родионов. Он решил, что подразделения внутренних войск и десантники выйдут на площадь в тот момент, когда там будет меньше всего людей, — в четыре утра, и просто вытеснят всех.

А потом всё пошло не по плану. Утром военные обнаружили, что на площади вовсе не 200 человек, как они рассчитывали, а десять тысяч. Но Родионов не отменил приказ. Наоборот, военные выполняли его любой ценой. Десантники были вооружены саперными лопатками, солдаты внутренних войск — резиновыми дубинками. А еще они применили слезоточивый газ «Черемуха». Случилась паника и давка.

Генерал Родионов на первом съезде утверждал, что экстремисты из числа протестующих собирались захватывать государственные учреждения. Комиссия Собчака заявила, что никаких доказательств этому нет — митинг был мирным.

Собчак завершает доклад о результатах работы следственной комиссии и после этого зачитывает записку, полученную от Лигачёва, в которой говорится, что решение отправить в Тбилиси армию было правильным, иначе повторился бы Сумгаит, но сам Лигачёв не несет ответственности за случившееся, потому что он был в отпуске. Собчак, иронично улыбаясь, комментирует эту позицию так: «Если политический или государственный деятель принимает какое-то решение, то он несет ответственность за результаты этого решения независимо от того, где он узнал об этих результатах — находясь в отпуске или в своем служебном кабинете».

По итогам доклада Собчака съезд официально осуждает насилие против демонстрантов. Однако наказан никто не будет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Моя мама и старшая сестра вернулись из Анголы на полгода раньше моего отца. За то время, пока их не было рядом, он влюбился в жену своего начальника. Прилетев в Москву, он почти сразу объявил маме, что полюбил другую женщину и они должны развестись.

У всех членов семьи была разная реакция. «Чтобы ноги его больше в этом доме не было, — бушевала бабушка. — Ни копейки у него не возьмем. Одной гречкой будем питаться, но от него, кобеля, ничего не надо. И детей он больше не увидит!»

Мама была в прострации. Однажды поздно вечером она быстро оделась и мы с ней куда-то пошли. Я не сразу понял, что мы отправились следить за отцом: как он едет к любовнице. Зачем? Мне было не очень понятно. И мне это было даже не очень интересно — я, кстати, совершенно не помню, следили ли мы за ним до конца и устроила ли мама ему сцену на пороге чужого дома или, наоборот, мы развернулись на полпути и вернулись домой.

Я был погружен в свой воображаемый мир, и он мне был куда интереснее, чем реальность родителей. Отца за все предыдущие годы я видел нечасто. А когда он был рядом, это не то чтобы делало меня счастливым. Когда еще мы жили в Анголе, например, он днем приходил домой с работы обедать и после этого укладывал меня, пятилетнего, спать. Родители знали, что дети обязательно должны спать после обеда, а я всякий раз не хотел засыпать. Отец старался угомонить меня побыстрее с армейской эффективностью: заставлял лежать без движения. А если я шевелил чем-то, он меня бил. Если я шевелил рукой, то по руке. Если ногой, то по ноге.

Новость о том, что отца снова не будет рядом, я воспринимал, конечно, как избавление. Я видел, что мама и бабушка очень переживают, очень им сочувствовал, но совершенно не понимал, что их так расстраивает.

Доктрина Лукьянова

23 декабря 1989 года румынская революция еще не завершена, на трибуну второго съезда народных депутатов СССР поднимается Виктор Алкснис, лидер группы «Союз». Он начинает с предупреждения: «Товарищи, еще раз обращаю ваше внимание, что прибалтийские республики встали на путь выхода из состава СССР!» Он продолжает крайне миролюбиво: «Никто не собирается их пугать танками, автоматами и пулеметами, то есть подавлять их право на самоопределение», — и предлагает разработать закон о порядке выхода республик из состава СССР. В этом законе, по замыслу подполковника, должны быть прописаны все условия — например, какие отступные обязана выплатить республика в союзный бюджет: «Узбекские женщины и дети собирали на отравленных полях хлопок, и он практически по дешевке отправлялся в Ригу и на латвийских текстильных предприятиях обрабатывался. За счет этих детей строились текстильные предприятия. И получалось, что мы во многом жили за счет этих узбекских женщин и детей», — размышляет он. Он, конечно, не беспокоится о том, что Узбекистан захочет выйти из Союза. Он хочет предотвратить выход Латвии.

После этого выступления на Виктора Алксниса обращает внимание московское начальство: его приглашает познакомиться Анатолий Лукьянов, заместитель Михаила Горбачёва.

На встрече Алкснис объясняет, что в Конституции, увы, с ленинских времен существует тезис о том, что любая республика может выйти из СССР, но «процедура выхода не оговорена», как и не обозначена «судьба союзной собственности», не регламентирована «судьба армии, которая на этой территории находится, судьба людей, которые не относятся к коренной национальности этой республики». Лукьянов согласен.

Алкснис продолжает. В Латвии, например, 52% — латыши, а 48% — так называемое русскоязычное население. А в Риге его вовсе 60%. «А почему не прописать в законе норму, что выход из состава СССР возможен только через референдум, при этом результаты референдума учитываются отдельно по местностям и территориям…» Тогда, говорит он, Латвия, если захочет уйти, уйдет без Риги и без всей восточной части страны, где большинство составляют русские.

«Какая интересная мысль!» — одобряет Лукьянов. Алкснис напоминает, что регионы с преобладающим русским населением есть во всех республиках. В Эстонии это северо-восток, в Литве это польские районы, возле Вильнюса и так далее.

Лукьянов предлагает Алкснису войти в состав рабочей группы, которая разработает такой проект документа «О невыходе союзной республики из состава СССР», как в шутку называет его депутат. Через несколько месяцев Верховный Совет его практически единогласно примет в виде закона.

Тер-Петросян будет вспоминать, что позже, на одной из встреч, Лукьянов заявит: «По нашему закону о выходе из СССР, который мы приняли, только одна республика теоретически может это осуществить. Это Армения, потому что большинство населения — армяне и там нет автономных областей».

С этого закона начинается сотрудничество между Алкснисом и Лукьяновым. Уже в 1990 году депутаты из группы «Союз» развивают следующую идею. Они решают, что с сепаратизмом по всему СССР надо бороться контрсепаратизмом, выбивать клин клином: «Как тушат большие пожары — навстречу пускают другой пожар». По их мнению, нужно от союзных республик откалывать те регионы, которые не хотят отделяться от СССР. Они привлекают к себе депутатов из Абхазии и Южной Осетии — автономий, входящих в состав Грузинской ССР, а также активистов из Молдавии — вернее, из той ее части, которая находится на левом берегу Днестра и где есть русскоязычное большинство.

Всего несколько недель назад сторонники Гамсахурдии предприняли марш на Цхинвали — сама эта акция, очевидно, была спровоцирована КГБ, но и оборона Южной Осетии тоже была организована Москвой. Для Лукьянова, Алксниса и их единомышленников это показательный кейс — именно пример Южной Осетии вдохновляет их продолжать в том же духе.

«Но как члены парламента мы наиболее активно контактировали с Анатолием Ивановичем Лукьяновым. Он был нашим духовным отцом. Министерство обороны и КГБ тоже оказывали посильную помощь», — уверяет Алкснис. Эта тактика борьбы с сепаратизмом позже получит название «Доктрина Лукьянова», хотя сам Лукьянов ее, конечно, не разрабатывал.

«Что с ними стало? Надо выпить»

25 декабря, в тот день, когда в Румынии расстреливают чету Чаушеску, Горбачёв собирает внеочередной пленум ЦК, чтобы решить, что делать с отколовшимися литовскими коммунистами. Он уверяет всех, что «нынешнее партийное, государственное руководство не допустит распада союзного государства». Но потом все же выдвигает неожиданное предложение: не отменять решение литовской партии, а поручить генсеку, то есть ему самому, Горбачёву, съездить в Литву и убедить местную компартию отказаться от стремления к независимости — «со всем уважением к литовскому народу». Многие участники пленума настаивают, что пора применить силу, иначе распадется СССР. «Рубить дрова не буду — ни в партии, ни в государстве», — отвечает Горбачёв.

Он по-прежнему убежден в силе собственного красноречия и обаяния, то есть в том, что, приехав на место, он всех переубедит. Он даже репетирует свою аргументацию перед ЦК: «200 лет Литва была в составе России. Это все прямо надо народу говорить. <…> У нас большие планы: в настоящей федерации мы еще не жили, а уже начинаем рушить, что есть…»

Сразу после Нового года Горбачёв отправляется в одну из самых сложных своих командировок. «Понимаешь, я просто не могу им уступить», — говорит он перед отъездом своему помощнику Георгию Шахназарову. Еще его воодушевляют

11 января 1990 года он вместе с Раисой приезжает в Вильнюс. Поначалу все выглядит так же, как недавно в Берлине или Риме: тысячи литовцев встречают его в центре столицы Литвы и скандируют «Гор-ба-чёв!». Но потом ему переводят, что также они скандируют и еще одно слово: «независимость». На площади перед кафедральным собором он видит лозунг «Ленин признал Литву, Сталин отнял у нее независимость, а Горбачёв?». Это, конечно, очень хитрый ход. Несомненно, генсек хочет быть как Ленин, а не как Сталин. Этот аргумент будут использовать многие в Вильнюсе. И общаясь с людьми на площади, Горбачёв даже впервые заговорит о гипотетической возможности выхода республики из СССР, но для этого, настаивает он, нужно сначала утвердить законодательный механизм (Лукьянов уже успел рассказать ему о новой идее).

На следующей встрече Горбачёв видит пожилого рабочего с плакатом: «Полная независимость для Литвы».

— Кто вам сказал сделать этот плакат? — возмущенно спрашивает генсек.

— Никто. Я сам сделал его.

— Что вы подразумеваете под «полной независимостью»?» — допытывается Горбачёв, рассчитывая посрамить собеседника.

— Я имею в виду наше положение в 1920-х, когда Ленин признавал суверенитет Литвы, потому что ни одна нация не имеет права повелевать другой нацией.

— В нашей большой семье Литва стала развитой страной, — настаивает Горбачёв. — Какие же мы эксплуататоры, если Россия продает вам хлопок, нефть и сырье и не за твердую валюту?

Однако сбить с толку рабочего у него не получается.

— У Литвы была твердая валюта до войны. Вы отняли ее у нас в 1940 году. И знаете ли вы, сколько литовцев было отправлено в Сибирь в 1940-х и сколько умерло?

— Я больше не хочу разговаривать с этим человеком, — отворачивается Горбачёв и обращается к своим сопровождающим. — Если у литовцев такие идеи и такие лозунги, то их ждут трудные времена. — Он снова смотрит на собеседника. — Я больше не хочу с вами разговаривать».

Раиса пытается успокоить мужа. Но он грубо одергивает ее: «Помолчи».

В течение трех дней Горбачёв выступает перед разными аудиториями, убеждая, что Литва получает от Союза больше, чем сама поставляет в другие республики. С представителями «Саюдиса» он, естественно, встречаться отказывается, потому что они заявляют, что «рады приветствовать руководителя дружественной соседней страны». Самой тяжелой получается его встреча с литовский интеллигенцией.

«Уйдя из Союза, Литва сойдет на обочину истории, — грозит им генсек. — Не пришло время рубить канаты. <…> Вы критикуете вчерашний день, вчерашнюю политику, вчерашние концепции…» Ему прямо отвечают, что сегодня он у власти, а завтра придет кто-то другой, какой-нибудь маршал.

В конце встречи Горбачёв, возможно, впервые осознаёт, что ему, вероятно, и правда никого не удастся переубедить. «Так что же, вы хотите уйти?» — спрашивает он собравшихся. И зал хором отвечает ему: «Да!»

Горбачёв, Бразаускас и Раиса со встречи едут втроем в одной машине. Все молчат. Потом генсек произносит в воздух: «Что с ними случилось?» И тут же без паузы продолжает: «Надо бы выпить».

Прощаясь на аэродроме перед отлетом в Москву, он говорит Бразаускасу: «Да, я вижу, вы сделали выбор».

Примерно в эти дни, обсуждая итоги провальной поездки в Вильнюс, по словам помощника генсека Андрея Грачёва, министр обороны Язов произносит: «Если одна из республик уйдет, Горбачёв кончен, но если он использует силу, чтобы этому помешать, тоже».

По сути, в Литве сценарий развития событий похож на произошедшее ранее в Польше, Болгарии или Чехословакии — республика мягко выходит из-под советского контроля. Но здесь впервые Горбачёв начинает сопротивляться.

Приказ «не вмешиваться»

Драматичные события в Румынии оказывают огромное впечатление на первого секретаря Азербайджана Абдурахмана Везирова. Он в ужасе и всерьез опасается, что вскоре его может постигнуть судьба Чаушеску, тем более что митингующие на площади Ленина в Баку переделали его фамилию на армянский манер, издевательски называют его Везиряном и носят по улицам его чучело в женском платье.

25 декабря, узнав о расстреле румынского диктатора, Везиров в панике звонит главе азербайджанского правительства Аязу Муталибову и говорит, что республика на пороге катастрофы, надо срочно просить Москву ввести войска.

На самом деле Везиров уже мало чем управляет. Ключевую роль в Азербайджане играет второй секретарь Виктор Поляничко, бывший советский наместник в Афганистане, который раньше, находясь в Кабуле, держал на коротком поводке Бабрака Кармаля и Наджибуллу. Назначение Поляничко явно говорит о том, что Кремль определился: выбор между Азербайджаном и Арменией сделан в пользу первого — терять Азербайджан Москва не намерена. Правда, ясно, какой опыт есть у Поляничко. Сохранить Азербайджан он пытается примерно теми же методами, которыми раньше старался «не потерять Афганистан».

Поляничко знает, что Горбачёв никогда не даст согласия на применение силы в Азербайджане, пока во главе митингов находится демократическая оппозиция. Другое дело — радикальные исламисты: против них нужно бороться, в этом твердо убежден даже либеральный Горбачёв. Поэтому подготовка идет с двух сторон: глава КГБ Крючков регулярно снабжает Горбачёва информацией о том, что в Баку ходят с портретами Хомейни и что республике грозит исламская революция. С другой стороны, Поляничко на месте всячески поощряет разногласия в рядах Народного фронта и поддерживает самых радикальных его активистов — тех самых «национал-большевиков».

Как вспоминает Зардушт Ализаде, еще в октябре 1989 года Поляничко приглашает его к себе и советует вставить в программу Народного фронта элементы радикального ислама. Он говорит, что перечитывал Коран еще в Афганистане, и спрашивает, почему в программе Народного фронта «нет ничего про духовную основу народа — ислам»? А еще, по мнению Поляничко, азербайджанскому народу «ближе не общедемократические идеи, а идеи тюркизма».

Более радикальным активистам Народного фронта вроде Неймата Панахова все чаще предоставляют эфир на национальном телевидении. К декабрю 1989 года радикалы уже полностью управляют Народным фронтом. Словом, Поляничко осуществляет все то же самое, что в эти же дни происходит в Грузии.

29 декабря 1989 года в городе Джалилабаде на юге Азербайджана активисты Народного фронта, включая Неймата Панахова, захватывают здание городского комитета партии, есть раненые. Из-за этих событий в Баку прервана сессия Верховного Совета республики, на которой обсуждается дата предстоящих парламентских выборов.

Потом беспорядки начинаются в Нахичевани. По воспоминаниям Зардушта Ализаде, лидер Народного фронта Абульфаз Алиев дает команду 31 декабря разрушить заграждения на государственной границе с Ираном. Его подчиненные сомневаются, они опасаются, что пограничники откроют огонь. «Ничего не бойтесь, разрушайте!» — говорит он.

И действительно, 31 декабря толпы людей разбирают заграждения на границе с Ираном и жгут пограничные вышки. По обе стороны границы живут азербайджанцы, говорящие

И вот наконец 1989 год, границы рушатся, стены падают. Азербайджанцы радостно воссоединяются. Правда, эти кадры не показывают мировые каналы. Наверное, поэтому уроженец Баку Мстислав Ростропович не прилетает сюда сыграть на виолончели у сметенной границы.

Москва очень встревожена. В происходящем советские руководители видят то, чем Крючков давно пугает политбюро: Иран хочет экспортировать исламский фундаментализм. Советские СМИ описывают происходящее с гневом и тревогой — совсем не так, как еще недавно рассказывали о падении Берлинской стены.

7 января 1990 года в Народном фронте в Баку происходит раскол. «Волна кровавых революций, начавшихся в Румынии, накрывает и Азербайджан», — провозглашает один из радикалов. «Я боюсь насилия, крови и поражения», — предупреждает один из основателей Народного фронта Зардушт Ализаде. «На пути к свободе, наряду с демократией, нужна и кровь!» — отвечает ему лидер Абульфаз Алиев.

В итоге группа основателей Народного фронта во главе с Зардуштом Ализаде и Лейлой Юнусовой покидает организацию, «оставляя ее в руках агентуры КГБ и мафии» — так напишет позже Ализаде в воспоминаниях. Интеллектуалы, придерживающиеся умеренных взглядов, понимают, что больше не могут конкурировать с националистами. Они создают новую социал-демократическую партию. Оставшиеся члены Народного фронта продолжают массовые митинги на площади Ленина. Из Москвы в Баку присылают еще несколько тысяч солдат внутренних войск МВД СССР.

6 января к себе на родину, в Баку, возвращается Гарри Каспаров. Он давно уже живет в Москве, но в Азербайджане у него много друзей и родственников. Например, бабушка и первый секретарь республиканской компартии Везиров. Правда, Каспаров селится не в самом Баку, а в пригороде — на базе отдыха в Загульбе, на побережье Каспийского моря, которую выделил ему еще прежний глава Азербайджана Гейдар Алиев. «Я приехал, чтобы разобраться. Чтобы понять, как можно вывезти родных. Но мне казалось, что это только временная мера», — будет вспоминать чемпион мира по шахматам.

9 января парламент Армении голосует за включение бюджета Нагорного Карабаха в свой республиканский, и это вызывает колоссальный гнев азербайджанцев. На севере Азербайджана вспыхивают массовые столкновения между армянами и азербайджанцами.

11 января группа членов Народного фронта берет штурмом несколько административных зданий и захватывает власть в городе Ленкоране на юге республики. Это первый случай свержения советской власти в СССР с момента основания государства.

12 января Поляничко встречается с лидерами Народного фронта, причем с самыми радикальными. Они обсуждают, что в республике надо создать Совет национальной обороны, чтобы защитить ее от армянского вторжения. Нет сомнений, что партийный наместник всячески разжигает страсти, чтобы иметь возможность ввести военное положение. По итогам переговоров двое оппозиционеров выступают по телевидению. Один из них — Панахов, он якобы должен успокоить соотечественников, но вместо этого рассказывает, что Баку заполнен бездомными беженцами, а тысячи армян до сих пор живут в комфорте.

По словам Зардушта Ализаде, в эти дни на стене штаба Народного фронта висят списки с адресами армянских семей.

На следующий день, 13 января, в Баку начинаются армянские погромы. На площади Ленина собирается митинг. Рефреном звучит лозунг «Да здравствует Баку без армян!». К вечеру группы расходятся с площади и начинают нападать на армян. Повторяется Сумгаит — только куда в бóльших масштабах и куда более страшный. В армянском квартале Баку начинаются массовые убийства: людей выбрасывают с балконов верхних этажей, забивают до смерти, сжигают заживо. Всего погибают до 100 человек — точное число до сих пор неизвестно.

«Что такое погром в миллионном городе? — рассуждает Каспаров. — Нужно иметь точный список, куда идти. Более того, погромы в Баку идут по районам: сначала один, потом следующий. Все очень последовательно. Для этого нужно централизованное руководство».

Погромщики приходят к родным тренера Каспарова Александра Шакарова. Сам он находится вместе с шахматистом на базе отдыха в Загульбе, но в Баку осталась его семья. Поначалу их выручают соседи, которые говорят, что Шакаровы — это азербайджанская семья. Погромщики уходят — видимо, проверяют какие-то документы — и возвращаются.

К этому моменту Каспарову удается подключить свои связи в КГБ. Куратор чемпиона мира из органов отправляет в квартиру Шакаровых двух сотрудников, которые появляются на месте как раз в тот момент, когда входную дверь уже выломали. Они заходят внутрь вместе с погромщиками. Потом один из офицеров, увидев в квартире факс — запрещенную в СССР технику — и мгновенно сориентировавшись в ситуации, показывает им свое удостоверение и заявляет: «Это американские шпионы, мы их разыскиваем». Сотрудники КГБ уводят родных Шакарова с собой и таким образом спасают их от смерти.

Тысячи перепуганных бакинских армян пытаются спрятаться в огромном кинотеатре «Шафаг», который охраняют военные. Затем их оттуда выведут на морскую пристань, посадят на паромы и перевезут через Каспийское море в Советскую Туркмению. Там, в портовом городе Красноводске, их посадят в самолеты, чтобы переправить в Ереван.

Все это время в Баку находятся внутренние войска МВД СССР, которые не вмешиваются в происходящее. Это классика, все погромы происходят обычно на глазах у равнодушных стражей порядка. Когда азербайджанская правозащитница Арзу Абдуллаева просит солдата спасти армянина от толпы азербайджанцев, он отвечает ей: «У нас приказ не вмешиваться».

Каспаров будет вспоминать, что к нему на базу отдыха в Загульбу присылают охрану — двух местных милиционеров: «Я помню, ночью мы сидим, и идут сообщения о том, что происходит в городе и что автобусы идут к нам, в нашу сторону».

— Что будете делать? — спрашивает Каспаров.

— Ну а что я могу сделать? У меня семья. Ты сам понимаешь, что будет, если они сюда приедут? — отвечает майор.

— У вас же оружие!

— Хорошо, мы тебя любим, мы тебя уважаем, — предлагает милиционер. — Давай, так, ударишь меня по голове, можешь брать мое оружие и делай что хочешь!

Ясно, что единственный выход — как можно скорее уезжать. Друзья Каспарова в Москве за свои деньги арендуют самолет Ту-134 из правительственного авиаотряда — это стоит им примерно 15 тысяч долларов. Он прилетает в Баку. На борту всего 68 мест.

«Моей бабушке было тогда 77 лет, — будет вспоминать Каспаров. — Я ей говорю, что надо ехать. Она, конечно, не хочет: здесь все похоронены, муж, вся семья. <…> «Бабуля, — говорю я, — надо. Мы вернемся, обязательно». Она, конечно, понимала, что я ее обманываю. <…> Ведь все уезжали. Но даже я не понимал всего происходящего

По словам Каспарова, к нему в Загульбу приезжают очень многие бакинские армяне — в надежде, что он всех вывезет: «Но что я мог сделать? У меня в самолете оставалось 15 мест. Помню, я зашел в зал и говорю: могу кого-то довезти до Москвы, больше ничего не обещаю».

Ночью, в полной темноте они едут в аэропорт. Им удается, не заходя в здание аэропорта, проехать сразу на летное поле. «Это была эвакуация в темноте. Страшнее, чем в фильме «Операция Арго»», — будет вспоминать чемпион.

Черный январь

14 января в Баку прилетает делегация из Москвы, ею руководит глава одной из палат Верховного Совета Евгений Примаков. Он ученый-востоковед, давний советник Горбачёва, но при этом с очевидными связями в КГБ. Примаков хорошо знает Кавказ, он вырос в Тбилиси, в детстве говорил по-армянски и по-грузински, а после школы был курсантом в военном училище в Баку.

Власти решают ввести чрезвычайное положение в Нагорном Карабахе, пограничных районах Азербайджана и Армении и в городе Гяндже, но не в самом Баку.

В столице Азербайджана тем временем возводятся баррикады из грузовиков и троллейбусов. По мнению Ализаде, это все происходит по инициативе руководства республики. Поляничко таким образом доказывает Москве, что в Баку нужно применять силу. 17 января собирается митинг перед зданием ЦК коммунистической партии. Протестующие устанавливают на площади виселицу — очевидно, как символ революции. И остаются дежурить на площади.

Примаков и другие эмиссары из Москвы встречаются с Абульфазом Алиевым и лидерами Народного фронта. Примаков предупреждает, что Москва не допустит выхода Азербайджана из Советского Союза. Радикал Неймат Панахов даже предлагает коллегам взять эмиссара Москвы в заложники, но те отказываются.

При этом на самом деле Горбачёв еще не дал добро на применение силы — и никто не знает, даст ли. Всего пару недель назад он отказался от давления на Литву, а съезд народных депутатов осудил применение войск в Тбилиси. Министр обороны Язов напишет в воспоминаниях, что Горбачёв в эти дни «пытается отсидеться» и «остаться незамазанным».

Тем временем в Баку предпринимаются попытки захватить здание ЦК, но их отражают внутренние войска — обходится без применения оружия. 19 января собирается массовый митинг, участники которого требуют отставки республиканского руководства. Одновременно Верховный Совет Нахичеванской автономной республики принимает постановление о выходе из состава СССР и объявлении независимости — так далеко ни одна часть Союза еще не заходила. Все знают, что Нахичевань — родина бывшего хозяина республики Гейдара Алиева и его влияние там очень велико.

Ситуация настолько угрожающая, что политбюро отправляет в Азербайджан силовиков: министра обороны Язова и главу МВД Бакатина. Напутствуя их, Крючков советует проявить твердость и преодолеть «синдром Тбилиси».

Впрочем, министры, помня недавние обсуждения тбилисских событий на съезде, требуют от него письменного приказа о вводе войск, чтобы он потом не сказал, что ничего не знал. «Летите, указ придет следом», — успокаивает их Горбачёв и сразу звонит Лукьянову: «Анатолий, давай текст», — вспоминает его пресс-секретарь Андрей Грачёв.

Но прежде чем подписать указ, генсек звонит Гейдару Алиеву — своему бывшему сопернику в борьбе за власть, любимцу Андропова, которого он сам всего два года назад отправил из политбюро на пенсию. В этот момент Алиев отдыхает в подмосковном санатории «Барвиха» под присмотром КГБ. Генсек требует «убрать своих людей с улиц», а бывший глава республики отвечает, что «у него нет таких полномочий».

Вечером 19 января в городе взрывают телевизионную станцию. Работающий в это время в Баку журналист Дмитрий Муратов, будущий нобелевский лауреат, будет рассказывать, что это делают бойцы группы «Альфа», прилетевшие в Баку личным бортом председателя КГБ Крючкова. Начиная с 19:30 в республике не работает телевещание.

Именно эта новость оказывается решающей для Горбачёва. Он дает согласие на военное вмешательство. Начиная с полуночи 20 января в городе вводится чрезвычайное положение, но об этом пока никто не знает, поскольку телевидение не работает.

Сразу после полуночи войска выходят из казарм, танки устремляются в центр. Они движутся так, будто завоевывают вражеский город. Даже ввод войск в Пекин через два месяца протестов на площади Тяньаньмэнь в июне прошлого года проходил намного более аккуратно. Танки переползают через баррикады, сминая на своем пути автомобили и даже машины скорой помощи, обстреливают автобус с мирными жителями. Солдаты открывают огонь по бегущим людям, добивают раненых.

В эту ночь от 130 до 170 человек убиты, сотни ранены. Есть жертвы и среди военных — погибает как минимум 21 солдат. Операцией командует лично министр обороны СССР Дмитрий Язов.

Армия берет город под свой контроль. Но уже 20 января весь Баку выходит хоронить жертв ночных событий. После ночного зверства говорить о советской власти в Азербайджане больше не приходится — теперь всем ясно, что республика находится под советской оккупацией. А тысячи коммунистов жгут свои партийные билеты. Лидер Народного фронта Абульфаз Алиев меняет фамилию — отныне его зовут Абульфаз Эльчибей, что значит «посланник народа». Многие следуют его примеру, отказываясь от русифицированных фамилий.

Десятки активистов Народного фронта задержаны — кроме Неймата Панахова. Ему удается скрыться в Иране.

В Москве, около представительства Азербайджана проходит акция протеста, один из плакатов в толпе: «Чаушеску, сними маску Горбачева». Бывший член политбюро и бывший первый секретарь Гейдар Алиев проводит пресс-конференцию и осуждает военные действия в Баку, но основную вину возлагает на Везирова. По сути, в этот момент перезапускается его политическая карьера ⓘ. Еще недавно Генпрокуратура СССР расследовала коррупционную систему, существовавшую в Азербайджане при Гейдаре Алиеве. Политическая активность следователя Гдляна замедлила ход дела, а кровавые события января 1990-го сделали его продолжение невозможным.

Первый секретарь Везиров уезжает из Баку с нервным срывом, на его место назначают главу правительства Муталибова. Но реальная власть в республике по-прежнему в руках Поляничко, который продолжает успешно превращать Азербайджан в Афганистан. Но и Горбачёв после этих событий меняется. «Поседевший, серое лицо, какой-то душевный надрыв, душевный кризис» — так будет описывать мужа Раиса.

Вскоре, вернувшись в Москву, Гарри Каспаров добивается встречи с генсеком. И Яковлев помогает ему. «Мы разговариваем больше часа, и я понимаю, что мы говорим на разных языках. Я — о том, что там вообще трагедия, людей убивают. Горбачёв спрашивает, а кого назначить первым секретарем». Вскоре после этой встречи Каспаров пишет заявление о выходе из коммунистической партии: мол, больше не может находиться в рядах этой преступной организации.

Легендарный общепит

31 января на Пушкинской площади в Москве — как раз там, где проходил несанкционированный митинг в день открытия первого съезда народных депутатов, — снова толпа людей. И народу, несмотря на зимний холод, гораздо больше. В этот день тут открывается первый в СССР McDonaldʼs. Желающих попасть в него так много, что выстраивается километровая очередь. В первый день гамбургеры удастся купить

Место, где открывается первый в Москве американский ресторан, легендарное, раньше там находилось культовое кафе «Лира», особенно популярное среди московской рок-н-ролльной тусовки. Но о закрытии «Лиры» и появлении на ее месте американского общепита никто не жалеет. Все американское в СССР невероятно модно. Просто раньше джинсы, сигареты и жвачки из США были доступны только богеме, а теперь этого хотят все.

Вся страна смотрит американские фильмы. До этого по телевидению показывали в основном советское кино, а в кинотеатрах иногда — картины из соцстран, Индии, Франции, Италии. Но в конце 1980-х в СССР проникают видеомагнитофоны. Конечно, они есть только у богатых, но по всей стране возникают видеосалоны. Это, по сути, подпольные мини-кинотеатры: люди набиваются в комнату и смотрят видеокассеты с американскими фильмами. В первую очередь это боевики. «Терминатор» становится поворотным моментом в сознании для нескольких поколений. Спустя годы Алексей Навальный будет говорить, что именно «Терминатор» сыграл важную роль в формировании его характера. А еще, конечно, рекорды популярности бьет эротика. Один из самых популярных фильмов — «Девять с половиной недель». В СССР, в котором еще недавно «не было секса», — настоящая нравственная революция.

Такая популярность всего американского иллюстрирует одну очевидную данность: советская экономика совершенно не работает. И никто не имеет представления, как ее реформировать. «Зерна нет, валюты нет, положение безвыходное», — констатирует в феврале на заседании политбюро премьер Николай Рыжков. В конце прошлого года он бился, чтобы его не отправляли в отставку, а для чего, никому сейчас не понятно.

Одна из главных проблем заключается в том, что все советские руководители воспитаны на идеях марксизма-ленинизма. Они физически не в состоянии от них отказаться — даже Горбачёв. С одной стороны, он всюду говорит о новом мышлении, но по-новому думать об экономике он не может. Помощники пытаются вписывать ему во все речи слова про частную собственность, а он их упрямо вычеркивает. Он, бывший куратор сельского хозяйства в ЦК, и вовсе говорит, что не согласится с частной собственностью на землю никогда.

Возвращение Ростроповича

11 февраля 1990 года в московском аэропорту Шереметьево-2 столпотворение: толпа встречает Ростроповича и Вишневскую. Через 16 лет после отъезда они возвращаются в Москву — пока что временно, на гастроли. Ростропович по-прежнему руководит Вашингтонским национальным симфоническим оркестром и приехал лишь выступить с концертами в Москве и Ленинграде.

Почти за месяц до этого, 16 января, как раз в разгар беспорядков в Баку, родном городе Ростроповича, опубликован указ Президиума Верховного Совета СССР о возвращении ему и его жене советского гражданства. Указ о лишении их наград также отменен. Слава и Галина — первые политэмигранты, которых зовут назад. Солженицыну, конечно, такого пока не предлагают, как и остальным писателям, мыслителям и ученым.

Советское телевидение берет у Ростроповича и Вишневской интервью и спрашивает, какие изменения они хотели бы увидеть в России. Ростропович отвечает, что они с женой «страдают из-за смерти Сахарова и присоединяются ко всем его требованиям».

«И партия не должна руководить», — жестко говорит Галина. «Чем?» — с опаской уточняет журналист. «Ну хотя бы Большим театром», — отвечает оперная певица.

Ростропович говорит, что не рассчитывал вернуться на родину, ведь в прошлом было так много русских музыкантов, которые умерли в изгнании: Шаляпин, Рахманинов…

Отвечая на вопрос, вернутся ли они жить в СССР, оба говорят, что, конечно, будут приезжать, но вряд ли переберутся назад насовсем. Вишневская поясняет, что их дочери и внуки уже американцы и у них есть перед ними обязательства.

И вот в феврале они прилетают. Московский аэропорт Шереметьево совершенно не приспособлен для такого торжественного приема: десятки журналистов, сотни людей, маленький коридорчик, крики — но все счастливы. Кто-то держит плакат «Слава Славе».

Москва за 16 лет их отсутствия очень изменилась. «Когда-то у меня была, казалось, огромная квартира, а сейчас я вошел в нее — такая маленькая», — смеется Ростропович в разговоре с Коротичем, когда они пьют водку на кухне Спасо-хауса, резиденции американского посла, прячась от остальных гостей приема в честь возвращения музыкантов. У Вишневской спрашивают, хочет ли она сходить в Большой театр, и она отказывается, вспоминая, как ее оттуда изгоняли в 1970-е.

Впервые Ростроповичу и Вишневской приходится давать интервью новым, перестроечным советским журналистам. Один корреспондент говорит Вишневской, что ее муж похож на Горбачёва. «Не дай бог, — смеется она. — Политика и искусство несовместимы». «Я надеюсь, что перестройка наконец-то перейдет из дискуссионных форм к конкретным делам. И люди захотят слушать музыку, — аккуратно вставляет Ростропович. — А захотят тогда, когда будут досыта накормлены. Сейчас же для того, чтобы достать продукты, необходимо долго стоять в очереди».

Солженицын внимательно следит за новостями из Москвы, тем более что американские журналисты периодически задают ему вопрос, когда же вернется и он. Американцам писатель не признаётся, но позже напишет в воспоминаниях, что просто не понимает, как себя вести в новых условиях, когда он уже не единственный правдоруб, а все могут говорить все что хотят. «Толкаться на московских митингах? на трибунках между Тельманом Гдляном и Гавриилом Поповым?» — вопрошает он в воспоминаниях.

При этом писатель иронизирует, что «Литературная газета», которая некогда клеймила его как «литературного власовца», теперь публикует статью под заголовком: «Вернуть Солженицыну гражданство!» Но власти пока молчат, что для него очень кстати.

Яковлев против партии

В конце января Александр Яковлев приходит к Горбачёву с новым планом. Надо срочно действовать, говорит он, надо избавляться от коммунистической партии. Азербайджан, Литва, состояние экономики — все указывает на то, что люди на пределе. Единственное, что можно сделать, — это принести в жертву КПСС и, в частности, политбюро. Нужно перехватить предложение, с которым пришел академик Сахаров на последний съезд, — отменить шестую статью Конституции о «руководящей и направляющей роли» коммунистической партии. «Пусть съезд изберет вас президентом», — предлагает Горбачёву Яковлев.

Таким образом, все политбюро автоматически будет отстранено от власти, а Горбачёв продолжит править, но уже не в качестве генсека, а как президент. А еще Горбачёв избавится от необходимости сидеть в Верховном Совете. Это прошлым летом «агрессивно-послушное большинство», избранное из числа депутатов съезда, казалось крайне лояльным, но уже к зиме 1990 года они помеха, это крайне консервативные люди, которым совсем не нравятся реформы. Они воспринимают в штыки любые перемены.

Горбачёв почти сразу после избрания председателем перестает появляться на заседаниях Верховного Совета — их вместо него ведет Лукьянов. Горбачёв и так обычно называет себя президентом, поэтому Яковлев просто предлагает оформить это юридически, избавившись от лишних, бесполезных и мешающих перестройке — как они с Горбачёвым считают — органов вроде политбюро и Верховного Совета.

При этом, призывает Яковлев, Горбачёву пора взять лично на себя ответственность за все, выступить по телевидению и предложить свою программу действий: «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим, реальная независимость республик, не союзное государство, а союз государств, многопартийность и отказ на деле от монополии КПСС, крупные

Когда Яковлев пересказывает свой разговор с генсеком Черняеву, тот уточняет: «Словом, речь идет о coup d»État, государственном перевороте». «Да, — соглашается Яковлев, — нельзя медлить». Но Горбачёв не отвечает Яковлеву ни да ни нет, а отправляет его работать на правительственную дачу, чтобы он там, в тиши, сформулировал проект этой политической реформы.

Митинг на Манежной

На весну 1990 года назначены местные выборы по всей стране: выбирают парламенты всех союзных республик, а также городские советы. Если год назад никаких политических организаций в стране не существовало, то теперь их уже много, почти в каждом регионе есть ключевая антикоммунистическая сила — правда, все они пока не считаются партиями, потому что по закону в СССР есть только одна партия, коммунистическая.

Лев Пономарёв, бывший физик, а теперь политический активист, который создает движение «Демократическая Россия», решает, что надо провести в Москве предвыборный митинг. И если раньше все акции проходили на окраине, в Лужниках, то теперь он хочет выступать в самом центре, на Манежной площади, то есть прямо у стен Кремля. Московские власти отвечают, что на это надо получить разрешение у Горбачёва. Пономарёв ищет выходы на генсека, просит помочь одного из сопредседателей «Мемориала» Юрия Карякина, и вскоре ему сообщают, что его готов принять Лукьянов. Вместе с несколькими коллегами Пономарёв идет в Кремль.

«Лукьянов долго-долго нам объясняет, что Ельцин — говно, буквально, мол, вы зря ставите на Ельцина, вы зря ему доверяете, он вас кинет. Мы очень много времени тратим на это, но слушаем, слушаем, киваем, что еще мы можем делать. Я не спорю с ним. Мне важно получить его подпись, — вспоминает Пономарёв. — И в итоге — да, он нам согласовал митинг на Манежной площади, подписал какую-то бумагу».

4 февраля 1990 года проходит первый массовый разрешенный митинг в истории Советского Союза. Основной лозунг — отмена шестой статьи Конституции о руководящей роли КПСС. Это отчасти выглядит как митинг памяти Сахарова, ведь именно против шестой статьи он активнее всего выступал на последнем для него съезде.

«Я должен сказать, мы все охренели, сколько людей пришло, — будет рассказывать Пономарёв, — и они [власти] охренели». На площади, прямо у самого Кремля около 300 тысяч человек — немыслимая толпа, столько никогда не собиралось ни на одну первомайскую демонстрацию.

Первым выступает Виталий Коротич — произносит, по его собственной характеристике, прекраснодушные фразы: «Страх умер! Из жестокой системы вынут каркас, который ее держал. Она покачивается, как студень, ей спешат соорудить подпорки из нового страха. Но мы с вами уже стали главной силой в своей стране…»

Он смотрит, как покачивается огромная толпа на морозной Манежной площади. Рядом с ним стоит экономист Гавриил Попов, который баллотируется в Моссовет и планирует его возглавить. Он думает: «Не дай бог, кто-нибудь сунет бомбу в одну из урн на Манежной. Один взрыв, один толчок, и толпа, почуявшая запах крови, как в 1917 году, слепо хлынет вперед, а негодяй, который, может быть, и закладывал бомбу, выйдет вперед и без сомнений и колебаний поведет народ туда, куда ему надо».

«Да здравствует мирная февральская революция 1990 года!» — кричит в микрофон ректор историко-архивного института Юрий Афанасьев, автор знаменитой фразы про «агрессивно-послушное большинство». Сергей Станкевич призывает к отставке премьера Рыжкова, рефрен его речи: «Николай Иванович, уйдите в отставку». Но главная звезда митинга, конечно, Борис Ельцин.

Ведут митинг Пономарёв и Афанасьев. Они нарочно немного манипулируют списком ораторов — например, задвигают Тельмана Гдляна, которому никто из демократов не доверяет. «Гдлян всегда выступал примерно одинаково: мы с вами последний раз собрались на митинг, потому что всё, нас разгоняют, нас уничтожают, нам больше не дадут собраться — это его такая песенка была», — рассказывает Пономарёв.

В конце митинга Пономарёв спрашивает у Афанасьева: «Объявим, что следующий митинг будет на Манежной площади в конце февраля, за неделю до выборов?» «Давай объявляй», — соглашается Афанасьев.

Как раз на следующий день проходит пленум ЦК КПСС, на котором Горбачёв излагает яковлевскую программу: отменить шестую статью, ввести пост президента. Вчерашний митинг ему на руку.

Но большинство членов ЦК, конечно, высказываются против предложения генсека об отмене шестой статьи и несколько часов клеймят так называемых демократов, требуют прекратить дискредитацию партии и социализма. Они напуганы. А потом — в традициях партийной дисциплины — единогласно голосуют за предложение Горбачёва. Только один человек воздерживается — это Ельцин. Теперь в начале марта должен собраться внеочередной съезд, который и изберет нового президента СССР.

Но возникает неожиданная трудность: Верховный Совет критикует план Горбачёва как недемократичный. Высказывают разные варианты: всенародные выборы президента СССР (Горбачёв против, потому что это очень долго), просто переименовать Горбачёва из председателя Верховного Совета в президенты (тоже не проходит: слишком авторитарно) или избирать президента на съезде альтернативно, тайным голосованием. Генсек выбирает именно последний вариант.

Февральская революция

Демократы тем временем готовят новый обещанный митинг. Но теперь уже не все так просто: увидев такую толпу, власти больше не готовы подпускать ее близко к Кремлю. «Я понял, что это твердое «нет», — рассказывает Пономарёв. — Сказали, что на Садовом кольце — пожалуйста, где угодно, но внутри Садового кольца — нет».

В оргкомитете митинга происходит первый крупный конфликт. Пономарёв предлагает согласиться на Садовое кольцо. Один из активистов, член комитета защиты Гдляна и Иванова Лев Шемаев вдруг снимает обувь, залезает на стол и начинает по-митинговому кричать: «Почему мы этого Пономарёва слушаем! Мы должны идти на Манежную!»

Заседание проходит в подвальном помещение, потолки низкие, поэтому Шемаев почти упирается головой в потолок. Остальные участники взволнованы. Раздаются голоса, что, Пономарёв, возможно, агент КГБ, он недавно в Кремль ходил, к Лукьянову, о чем-то с ним договаривался, поэтому не надо поддаваться давлению со стороны властей, нужно проводить несанкционированный митинг на Манежной площади.

«Бывают такие ключевые моменты в истории страны, которые остаются незамеченными, — размышляет Пономарёв ⓘ, — я уверен, что это был как раз такой момент, сто процентов. Если бы тогда оргкомитет проголосовал за то, чтобы идти на Манежную, — всё, вояки и КГБ взяли бы верх. Устроили бы нам Тяньаньмэнь». Но оргкомитет митинга с минимальным разрывом голосует за то, чтобы согласиться провести митинг на Зубовской площади, около станции метро «Парк культуры», 25 февраля. Аналогичный демократический митинг должен пройти в Ленинграде. И выбрана очень символичная дата — 73 года назад в Петрограде началась революция, свергшая царя Николая II.

Если от предыдущей акции никто ничего не ждал, то теперь всем понятно, каков протестный потенциал столицы. Город

Сильно нервничает и Горбачёв. Вот что он говорит на заседании политбюро за пару дней до митинга: «Наши оппоненты соединились против нас. А мы миндальничаем. По морде надо давать. На ТВ монополию захватила публика — и в политическом, и в моральном плане подонки. Люди без морали».

Накануне акции в Москву входят внутренние войска — слова о «февральской революции» перестают казаться шуткой. Премьер-министр Рыжков выступает по телевидению и призывает граждан оставаться дома.

Вот что пишет в день митинга в своем дневнике помощник Горбачёва Черняев:

Панику нагнали за последние дни, впрочем, наверное, сами правоохранительные органы и «аппарат». Все еврейство — ждет погромов и бежит за границу… десятки тысяч в месяц.

По стране волна митингов — «разгон» райкомов и обкомов, повальные отставки лидеров местного значения.

Московская манифестация тоже под лозунгами: «за новых депутатов» и «долой кремлевскую мафию». Хотели даже собрать живое кольцо вокруг Кремля. М. С. долго не реагировал, потом понял опасность, и пошло: заявление Верховного Совета, заявление ЦК, заявление правительства, мобилизация служб… 17 000 внутренних войск… подвижная служба охраны элитных зданий… На Арбате висели листовки с фото здания в Плотниковом переулке, с указанием квартир, где живут члены политбюро Слюньков, Медведев, Зайков, Бирюкова, Шеварднадзе.

Несмотря на панику, Черняев сам идет на митинг, он живет неподалеку. Он считает, что многие участники, которые несут плакаты, «явно проплаченные». Ему очень обидно за Горбачёва, которого один из ораторов называет «заходящей звездой, свет которой виден еще кое-где на Западе».

«Ни одного доброго слова об МС. <…> Общий смысл всего действа — ликвидация «существующего порядка» и замена людей у власти. Напрашивается аналогия: Николай II — манифест 1905 года. Дал свободу, но хотел, чтоб ею пользовались по его усмотрению. В результате — восстание. Да, то, что олицетворяет Афанасьев и Ко, это уже партия. Партия низвержения существующего, партия демагогии, неизбежной в такой ситуации — без нее к власти не прорваться».

Действительно, на митинге много критики Горбачёва и его намерения сконцентрировать в своих руках единоличную власть, став президентом.

Ведущий Юрий Афанасьев объявляет, что на митинг пришли 500 тысяч человек. Черняев не верит, ему кажется, что не больше 100 тысяч. На следующий день аналогичный спор выходит на заседании политбюро. Глава КГБ Крючков заявляет, что было не больше 70–100 тысяч, а министр внутренних дел Бакатин настаивает: 230–300 тысяч.

Рыжков и Крючков говорят, что «одержана огромная победа над «этими», надо дальше так давить». «Наконец-то народ почувствовал, что у нас есть власть».

Но Бакатин вмешивается: «Какая победа?! Мы запугали народ. Со страху многие не пошли. Поэтому и не собрали они один миллион, но могли собрать. <…> Устрашение дало порядок, но это не политика. Через месяц или 1 мая они выведут и миллион. И пойдут на Кремль, как обещали. И что тогда? Стрелять, дубинками их, бронетранспортеры на них?! Какую комиссию тогда в Верховном Совете будем создавать? Это массовое явление, оно питается общим недовольством, и нельзя его недооценивать. Нужна политика, и в основе ее диалог. Нужен «круглый стол». Если я чего-то не понимаю, тогда мне не место на этом посту. Но я не согласен с тем, что здесь говорят члены политбюро».

Неожиданно именно министр внутренних дел оказывается главным либералом во власти. Все остальные против — и больше всех Горбачёв. Он говорит, что «рабочий класс не вышел, он еще своего слова не сказал», »«круглый стол» — чепуха, не с кем за него садиться рядом и незачем, «они» никого не представляют. Если Бакатин хочет, пусть и проводит с «ними» круглый стол». Он зачитывает цитаты из речей Гавриила Попова, Сергея Станкевича и других выступавших, подготовленные для него Крючковым, и кричит: «Все это подонки! Политические прохвосты! Направленность этих людей ясна: раз нет политических доводов — клевещи, клевещи… Никакого им доверия и никаких круглых столов! <…> «Они» теперь уже не просто кричат «долой Лигачёва», «долой Горбачёва», они кричат «долой КПСС»… и «долой КГБ»… Хотят порушить все, чтобы власть валялась в пыли, и осталось бы только ее подобрать!»

По словам Черняева, все выступление Горбачёва по духу лигачевское. Теперь они почти во всем согласны друг с другом. Горбачёв требует, чтобы все члены политбюро высказались, и все за, даже Яковлев. Почувствовав смену настроения Горбачёва, консервативные члены политбюро во главе с Лигачёвым заводят разговор и о Литве, предлагая решить проблему по азербайджанскому сценарию.

В заключение генсек расходится и начинает ругать Гдляна: «Верховную власть государства поносят, срамят, клевещут на нее… и кто это делает — уголовные преступники, которые сажали в тюрьму многодетных матерей, занимались вымогательством, устроили в Узбекистане 1937 год. А наши правоохранительные органы нюни распустили! Закон есть закон! Вы что, боитесь обнаружить, что Горбачёв вор?! Этого боитесь? Если он вор — пусть докажут. И Горбачёв пойдет куда следует по закону. А если это клевета, Гдляну и Иванову место на скамье подсудимых за оскорбление высшей государственной власти. В любом цивилизованном государстве ничего подобного, что у нас происходит, представить себе нельзя».

3 марта у Горбачёва день рождения, ему 59 лет. Он еще молодой политик — впрочем, Николай II в момент расстрела был на десять лет моложе. Но вряд ли генсек ассоциирует себя с бывшим императором. Если кто и может приходить к нему привидением, так это недавно расстрелянный Николае Чаушеску. Еще два месяца назад Горбачёв считал румынского диктатора своим антиподом, презрительно смеялся над ним, считая его пещерным дикарем, а себя — европейским интеллектуалом. Но теперь, глядя на колоссальные митинги в Москве, читая высказывания ненавидящих его людей, он может почувствовать себя в шкуре Чаушеску.

Горбачёв тяжело переживает утрату народной любви. До сих пор КГБ снабжал его исключительно хвалебными откликами. А теперь все поменялось, и лозунги у стен Кремля, публикации в прессе — наглядное тому подтверждение. Горбачёв все чаще говорит своим близким, что сделал все, что мог, и ему пора на покой. И Раиса, которая еще острее переживает народную ненависть к себе, согласна с ним.

Главный пионер

Возмущение демократической оппозицией настолько велико, что Горбачёв требует исключить из партии Юрия Афанасьева и других членов Межрегиональной депутатской группы — чтобы изолировать их и «призвать народных депутатов к порядку». «А то… получают по 500–700 рублей государственной зарплаты и только и делают, что разрушают государство, подрывают власть», — возмущается, по словам Черняева, генсек.

Удивительно, но именно Юрия Афанасьева в этот момент партийная верхушка считает своим главным врагом. Он, а вовсе не Ельцин кажется им лидером оппозиции. Афанасьев — известный интеллектуал, именно он ведет все протестные митинги, а значит, и является их зачинщиком, думают они.

У Юрия Афанасьева удивительная биография. Он родился в маленьком поселке в Поволжье в семье бывшего детдомовца, поступил на истфак

Но если многие комсомольцы, вроде Горбачёва и друзей его юности, сумели продолжить свою карьеру в партии, то Афанасьев вернулся в науку: он защитил диссертацию по истории и поехал на стажировку в Париж, в Сорбонну. Это путешествие полностью изменило всю его жизнь.

«Я начал переосмысливать и самого себя, и жизнь, и свои знания… — будет вспоминать он. — Я увидел, что новая историческая наука во Франции — это наука о человеке, об истории формирования его сознания. Ничего подобного в советской исторической науке не было».

Вернувшись в Москву, он начинает работать в Институте всеобщей истории и в журнале «Коммунист», откуда в 1986 году его со скандалом выгоняют — «за отступление от марксизма-ленинизма». Но вскоре, по протекции давнего знакомого Анатолия Черняева, Афанасьева назначают ректором Московского государственного историко-архивного института. Именно он превратит его в культовый, самый свободный и либеральный вуз Москвы.

В конце 80-х Афанасьев, наряду с Сахаровым, становится одним из основателей «Мемориала» и нескольких других демократических клубов и организаций. В 1989 году он выигрывает выборы и становится народным депутатом. Его очень злит обстановка на съезде, его раздражает поведение Горбачёва. В один из первых дней утром он бреется, мысленно репетируя речь, и вдруг замечает что все его лицо в крови. Он не заметил, как изрезал себя безопасной бритвой.

После этого, на взводе, он отправляется в Кремль и там произносит свою легендарную речь, обозвав сторонников власти «агрессивно-послушным большинством». Вскоре он станет сопредседателем Межрегиональной депутатской группы и, после смерти Сахарова, самым заметным политиком-интеллектуалом в стране, мозговым центром оппозиции.

Для Черняева и других чиновников из ближнего круга Горбачёва Афанасьев — вроде бы свой, давний знакомый, поэтому его политическую деятельность они воспринимают особенно болезненно, как предательство. Впрочем, обсуждая изгнание Афанасьева из КПСС, партийные руководители не знают, что он сам вышел из нее еще в 1987 году «по идейным соображениям». Точно так же он позже выйдет и из остальных им же создаваемых демократических партий, когда поймет, что они не в силах добиться демократии.

Русская обида

В феврале — марте 1990 года по всей стране проходят новые выборы: в большинстве союзных республик, включая РСФСР, а также в крупных городах.

Борис Ельцин на этот раз баллотируется в парламент РСФСР от своей родной Свердловской области и не скрывает, что будет бороться за пост его председателя, то есть первого лица в России. Геннадий Бурбулис вспоминает, что к тому моменту они с Ельциным вырабатывают новую стратегию: они понимают, что на уровне Союза ничего добиться невозможно, «съезд народных депутатов СССР превращается в болото», его контролируют Горбачёв и Лукьянов. Поэтому решено перенести борьбу на уровень Российской Федерации. Для них это очень прагматическое решение в борьбе за власть.

Удивительно, но независимо от Ельцина к такому же выводу приходит его главный враг Лигачёв. Второй секретарь ЦК тоже недоволен съездом, но по другой причине: там «разгул демократии», там слишком много свободы и мало порядка. Лигачёв искренне верит в коммунизм, и он убежден, что партийные организации на местах его поддержат. Идейно Лигачёв все больше тяготеет к так называемой русской партии. Вот как описывает его окружение его идейный противник Коротич: «Одна из мощнейших политических мафий постепенно сложилась именно вокруг него — ученые зовут это трайбализмом. Лигачёва окружали люди картинно русские, разве что не в поддевках и смазных сапогах. Эта публика любила громко рассуждать о Сибири, особом русском пути и о том, как важно не поддаваться на западные уловки. Запад для лигачевцев существовал как нечто монолитное и немыслимо вредное, норовящее вторгнуться в наивную русскую душу и растерзать ее на клочки».

Лигачёва и его сторонников искренне обижает стремление союзных республик к независимости: они любят рассуждать о том, что русский народ освободил полмира от фашизма, что именно русские люди построили заводы и фабрики во всех остальных советских республиках, что остальные народы СССР в большом долгу перед русскими. Сепаратизм балтийских республик, а особенно любые заявления о «русской оккупации» для Лигачёва — это оскорбление, это черная неблагодарность. Он просто не может понять, как это возможно, как смеют они не ценить всего того хорошего, что сделали для них русские. В целом это типично колониальная психология: точно так же 50 годами ранее многие англичане не понимали, почему Индия им не рада, а 30 лет назад французы не могли поверить, что Алжир не ценит их доброты и заботы. Впрочем, Лигачёв, конечно, считает себя коммунистом и интернационалистом. Мысль о том, что он типичный колониалист, ему в голову не приходит.

Обиду русских националистов на «неблагодарные» колонии ярче всех высказал еще на первом съезде народных депутатов СССР один из самых известных русских писателей 1980-х, кумир общества «Память» Валентин Распутин: «А может, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощают ваши прогрессивные устремления?» Тогда, летом 1989 года, это звучит как риторический вопрос. Распутин, конечно, не ждет положительного ответа. Наоборот, он уверен, что его будут разубеждать — республики немедленно одумаются после такого упрека и поспешат извиниться.

Но год спустя ясно, что никто извиняться не торопится. И все чаще в российских СМИ обсуждается идея, что Россия кормит остальные 14 советских республик в ущерб себе, что они только обуза, что их нужно поскорее отпустить, чтобы русский народ начал жить хорошо.

Нечаянный автор этой идеи Распутин идейно и политически, конечно, намного ближе к Лигачёву, чем к Ельцину. Но Лигачёв и его сторонники под этой формулой всерьез не готовы подписаться — слишком дорог им Советский Союз. А вот Ельцин начинает использовать эту риторику. Он, конечно, никакой не националист — просто ситуативно это подходит ему в борьбе с Горбачёвым: так легче объяснять избирателям, что все беды из-за федерального центра, из-за Москвы. И что, скинув с себя груз союзных республик и Горбачёва вместе с ними, Россия вздохнет свободнее. С таким посылом он не смог бы баллотироваться год назад в союзный парламент в Москве, но в российский парламент в Свердловске — в самый раз.

Но даже некоторых его сторонников эта риторика начинает смущать. Евгений Мысловский, бывший следователь из группы Гдляна и Иванова, а теперь активист в команде Ельцина, будет вспоминать, что как раз в 1990 году от понимает: «Ельцин очень мстительный, он будет заниматься Россией именно потому, что ненавидит Горбачёва. Он не успокоится, пока не сбросит Горбачёва, а сделать это можно, только развалив Советский Союз». Неожиданно осознав это, бывший следователь Мысловский даже специально покупает в газетном киоске значок с гербом СССР и, надев его, идет прощаться с командой Ельцина — заявляет, что больше не будет с ними работать.

Карта, раскрашенная в разные цвета

Мысль о том, что Союзу

«Февраль 1990 года, я в первый раз еду в Америку, выступаю в Финиксе, Аризона. И говорю: «Советский Союз обречен, вы скоро увидите на карте мира государства, окрашенные в разные цвета. Это сейчас там один красный цвет — Советский Союз, а будут разные», — рассказывает он. — Мне уже тогда понятно, что в марте будут республиканские выборы: верховные советы республик и местные советы — Моссовет и так далее. Мы, межрегиональная группа, держали руку на пульсе, знали, что происходит и в Грузии, в Армении, в Молдавии — ну везде. Было совершенно очевидно: какой Советский Союз? Их сейчас выберут, и они все, как прибалты, скажут: «Всё, пока, ребята!»»

К этому времени ситуация в СССР довольно сильно меняется. Еще в сентябре 1989 года создан «Народный рух Украины» — это аналог «Саюдиса» или Народного фронта. В него входят и признанные советские писатели, и диссиденты вроде Вячеслава Чорновила, отсидевшие больше десяти лет в тюрьме за свою антисоветскую деятельность.

Одна из первых мощных акций «Руха» — это «Украинская волна». 21 января 1990 года, вдохновившись недавней акцией «Балтийский путь» около полумиллиона человек выстраиваются в живую цепь от Киева до Ивано-Франковска — таким образом они отмечают годовщину объединения Украинской Народной Республики и Западно-Украинской Народной Республики в 1919 году. В контексте недавнего падения Берлинской стены, бескровных революций в Чехословакии и Польше и кровавой в Румынии эта акция производит впечатление на многих украинских коммунистов.

На выборах в парламент Украинской ССР коммунисты получают большинство, но первый секретарь республики Владимир Ивашко, сменивший Щербицкого в сентябре 1989-го, приглашает к себе академика Игоря Юхновского, физика из Львова, и предлагает ему организовать и возглавить оппозиционную фракцию.

7 марта «Демократическая Россия» триумфально выигрывает выборы в крупных городах. «Процент победы в Москве, в Ленинграде, в Свердловске, крупных городах по округам в 1990 году выше, чем в 1989-м. В 1990 году мы вообще всё выиграли. В Моссовете мы выиграли, по-моему, 400 с лишним мест из 500. Там, в том числе там и какие-то явно сумасшедшие прошли, если мы их поддерживали, — рассказывает Мурашёв. — Был такой легендарный человек — просто псих со справкой, который стал депутатом и который приходил на заседания с двумя фонарями, зеленым и красным, и так голосовал. Ну просто патентованный придурок, но у нас не было возможности проверять заранее. Он сказал, что он за нас, мы же его не тестировали. Благодаря нашей поддержке человек автоматически становился депутатом».

Лидер московских демократов — экономист Гавриил Попов. Его избирают новым руководителем города. Заседание нового Моссовета начинается со скандала. Попов убирает бюст Ленина из зала, а еще отменяет старую традицию: раньше «удостоверение депутата Моссовета № 1» выписывалось Ленину. Попов решает это странное идолопоклонство прекратить.

В Свердловске очевидный фаворит на место мэра — Бурбулис. Но в решающий момент Ельцин предлагает ему остаться в Москве, стать его правой рукой и мозговым центром.

В российском парламенте демократы завоевывают намного больше мест, чем год назад получили в союзном, но это совсем не большинство. Формально «Демроссия» получает только 148 из 1068 мест, но ее сразу начинают поддерживать примерно треть победивших независимых кандидатов.

Депутатами становятся и ведущие программы «Взгляд», в том числе Александр Любимов, Александр Политковский и Владимир Мукусев.

Любимова выдвигают кандидатом в Тамбовской области. Он, конечно, мальчик-мажор из Москвы, его отец — генерал КГБ, один из начальников советской внешней разведки. Но Любимов настолько популярен, что его могут избрать где угодно. Своему начальству на телевидении он объясняет, что надо идти в парламентарии, чтобы помочь Ельцину. Руководство не возражает.

Впрочем, уже первое посещение Кремля в качестве парламентария производит на ведущего очень сильное впечатление: «Прихожу с опозданием — потому что курил снаружи. Большой Кремлевский дворец. Высота потолков — метров пятнадцать. В зале стойкий запах лука и носков. Это вот Россия — такая стилистическая особенность. А как они себя ведут — это вообще пиздец».

Вечер. Дождь. Независимость

В Литве выборы проходят в несколько туров. Все итоги еще не подведены, но уже понятно, что убедительную победу одерживает «Саюдис».

Незадолго до выборов лидер «Саюдиса» пианист Витаутас Ландсбергис выступает в вильнюсском Дворце спорта и рассказывает, что есть два пути: рискнуть всем и немедленно объявить независимость без всяких переговоров с Москвой или, наоборот, делать все постепенно. Очевидно, что он сторонник скорее второго варианта. Впрочем, даже после выборов его авторитет не настолько высок, чтобы он мог рассчитывать на уверенное избрание главой Верховного Совета.

Начинаются переговоры. Как напишет в своей книге «Балтийская революция» Анатоль Ливен, Ландсбергису нужны голоса самых радикальных депутатов, поэтому он тоже меняет свою позицию на более радикальную.

А еще многие литовские политики говорят о том, что надо успеть провести первое заседание парламента как можно раньше — до третьего съезда народных депутатов СССР, назначенного на 12 марта. Ожидается, что, как только Горбачёв изберется президентом Союза, он получит дополнительные полномочия, а значит, и какие-то дополнительные рычаги, чтобы помешать обретению Литвой независимости. На самом деле это весьма сомнительные аргументы: у Горбачёва и так масса полномочий, но он ими не пользуется.

Тем не менее литовские депутаты решают его опередить. Они собираются 10 марта, не дожидаясь окончания второго тура выборов. Кворум есть, и депутаты спешно принимают новый закон о выборах главы парламента. На следующий день они выбирают Ландсбергиса новым председателем Верховного Совета — он обходит первого секретаря литовской компартии Бразаускаса. И сразу после этого они принимают несколько исторических решений — наверное, самых важных в истории Литвы.

Во-первых, они голосуют за Акт восстановления Литовского государства: 124 голоса при шести воздержавшихся, ни одного против, то есть это решение поддерживают даже коммунисты. А еще они отменяют Конституцию Советской Литвы, повторно принимают Конституцию 1938 года, существовавшую до советской оккупации. Возвращают прежнее название государства — Литовская Республика — и довоенный герб. Таким образом, Литва делает самые радикальные шаги: резко, без какого-либо предупреждения объявляет о своей независимости от Советского Союза.

Это для всех неожиданность, даже для некоторых депутатов от «Саюдиса». Все они, конечно, стремятся к независимости, но мало кто думал, что это произойдет так быстро, так резко и так неожиданно. Никто, конечно, не захотел проголосовать против и тем самым остаться в истории врагом независимости собственной страны. Но теперь все в шоке. На улице темно, льет дождь, у стен парламента несколько сотен человек — это совсем не похоже на те грандиозные митинги, которые выходили за независимость прошлым летом.

Первый президент

12 марта открывается третий съезд народных депутатов, внеочередной, поэтому очень короткий. В целом его можно считать съездом имени Сахарова, потому что всего через три

Но в окружении генсека все равно нервничают — для введения президентского поста надо, чтобы это предложение набрало две трети голосов, а это не гарантировано, учитывая настрой как демократов, так и коммунистов-консерваторов. В перерыве перед голосованием к Горбачёву по очереди подходят Яковлев, Лукьянов и Примаков и пытаются убедить его сделать хотя бы небольшой шаг навстречу оппозиции — например, согласиться на сокращение срока полномочий первого президента: с пяти до трех или четырех лет. Но Горбачёв непреклонен.

Затем на трибуну выходит Нурсултан Назарбаев, первый секретарь Казахстана. Он предлагает ввести президентскую модель и в союзных республиках, чтобы «снять уже наметившиеся противоречия между идеей президентства и стремлением республик к расширению своей самостоятельности». Ясно, что это сделка: региональные лидеры готовы дать Горбачёву нужные ему голоса, если он позволит и им тоже называться президентами. Ему, конечно, не хочется, но приходится уступить. «Не буду скрывать, в мои расчеты… не входило создание президентских постов в союзных республиках. Это наполовину обесценивало все приобретения, которые мы связывали с повышением авторитета центральной власти», — позже напишет он в воспоминаниях. Но зато в итоге Горбачёв набирает нужные две трети — и даже на 43 голоса больше.

Но потом оказывается, что оппозиция может взять реванш: внесено предложение запретить совмещать партийные и государственные посты. То есть Горбачёв должен будет уйти с поста генерального секретаря компартии. И тут, очевидно, что голосовать за будут как демократы, которые хотят, чтобы Горбачёв наконец распрощался со своим коммунистическим прошлым, так и коммунисты-консерваторы, которые мечтают о более догматичном лидере партии — например, о Лигачёве.

Но все же магия верховной власти еще работает. Идея набирает большинство голосов, но недостаточно, чтобы стать поправкой к Конституции. Впрочем, в любом случае роль генсека должна стать чисто церемониальной, ведь компартия отныне лишается «руководящей и направляющей» роли в советском обществе. Новый вариант шестой статьи Конституции легализует в СССР многопартийную систему.

Теперь Горбачёву предстоит избраться на президентский пост. По словам Мурашёва, в Межрегиональной депутатской группе происходит первый раскол: поддерживать или нет кандидатуру Горбачёва на пост президента. Часть демократов во главе с Ельциным настаивает на том, что выборы должны быть непременно всенародными. «Наверное, это была с нашей стороны демагогия, — будет он рассуждать спустя годы. — Потому что какие уже могут быть всенародные выборы. Балтия точно не стала бы участвовать, остальные двенадцать республик, наверное, поучаствовали бы в выборах, и у Горбачёва, я думаю, на 100% были шансы победить. Но наверное, из-за Прибалтики он на это не пошел». Но есть и вторая часть «межрегионалов» во главе с Анатолием Собчаком — они за то, чтобы поддержать Горбачёва.

Помимо генсека, выдвигают еще две кандидатуры: премьер-министра Рыжкова и главу МВД Бакатина, — но они оба берут самоотвод. Эти члены правительства — очевидные статисты, которые должны показать, что реальной альтернативы Горбачёву нет. В итоге за Горбачёва голосуют 1329 из 2000 присутствующих депутатов.

15 марта проходит инаугурация первого президента СССР. Весь зал встает, чтобы поприветствовать первого демократически, хоть и не всенародно, но все же избранного лидера СССР, — кроме одного человека. Вызывающе сидеть остается Тельман Гдлян.

Спустя восемь дней первый секретарь Узбекистана Ислам Каримов, даже не предупредив Москву, проводит в своем Верховном Совете выборы и избирается президентом республики. «Лукьянов рассказывал, что Михаил Сергеевич был страшно разгневан, но они ничего уже не могли поделать, — будет вспоминать Аскар Акаев, тогда член Верховного Совета СССР от Киргизии. — А потом уже пошло-поехало, в других республиках тоже стали выбирать президентов».

Блокада Литвы

Как только съезд заканчивается, все внимание снова обращается к Литве — это она испортила Горбачёву праздник, объявив независимость накануне его победы. Два месяца назад похожий демарш устроила автономная республика в составе Азербайджана — Нахичевань, родина Гейдара Алиева. Но тогда на это никто даже не обратил внимания, ту независимость подавили танками в Баку, а западная пресса не написала об этом ни слова. С Литвой же все иначе.

В то же время члены «Саюдиса» уверены, что Запад немедленно их поддержит. Ландсбергис консультировался с влиятельным лидером литовской общины в США, сыном довоенного посла Литвы в Вашингтоне Стасисом Лозорайтисом, и тот уверял, будто США готовы признать независимость Литвы, ведь Запад никогда де-юре не признавал оккупации стран Балтии. Но он, конечно, выдавал желаемое за действительное. Группа членов «Саюдиса» прилетала в Москву встречаться с действующим послом США Джеком Мэтлоком, и он сказал им, что на международное признание им сейчас лучше не рассчитывать. Но они ему не поверили.

Теперь весь мир и весь Советский Союз замерли в недоумении: что же будет дальше? Никто не ожидал, что Литва под покровом ночи попытается сбежать из СССР.

Горбачёв, хоть уже и президент страны, по-прежнему собирает политбюро — он так зол на литовцев, что ему нужны старые ястребы, которые всегда призывают его применить силу. На заседание приглашают генералов из Генштаба, в том числе Валентина Варенникова, бывшего командующего операцией в Афганистане. Это он, кстати, в 1983-м отдал приказ сбить южнокорейский боинг.

Варенников предлагает свой план: устроить в Вильнюсе — нет, не Кабул 1979-го, а Прагу 1968-го. Чрезвычайное положение, прямое президентское правление, арест нынешнего руководства Литвы — члены политбюро называют это «изоляция», создание марионеточного правительства, которое призовет Москву ввести войска. Это в точности чехословацкий сценарий.

Яковлев на заседании политбюро молчит. Черняев на следующий день зовет Горбачёва на разговор: «Это крах. Гибель всего вашего великого дела. И из-за чего — из-за великодержавного комплекса», — наставляет он Горбачёва. «Да, брось ты, Толя, все будет как надо, все пойдет правильно!» — Горбачёв даже не смотрит на него, продолжая перебирать бумаги.

Пресс-секретарь Горбачёва Андрей Грачёв вспоминает, что за неделю до литовской независимости к генсеку приходил Бразаускас. Тот махнул рукой: «Идите куда хотите. Но вы же бедные, у вас ничего своего нет. Как вы будете жить без остального Союза, ведь придете с протянутой рукой!»

В итоге танки Горбачёв не вводит, но решает начать экономическую блокаду Литвы — согласовывает эмбарго на поставку нефти на Мажейкяйский нефтеперерабатывающий завод и многих других товаров, вплоть до лекарств.

В ответ Литва требует от СССР 500 миллиардов рублей за ущерб, нанесенный в советский период. «По Кремлю ходит призрак Сталина», — образно заявляет Ландсбергис.

Все эти действия Москвы достигают обратного эффекта. Если после 11 марта многие литовцы были скорее шокированы и озадачены поспешной независимостью, то теперь они все больше поддерживают Ландсбергиса и решения Верховного Совета.

А тем временем расквартированные в Вильнюсе советские военные захватывают здания, принадлежащие литовской коммунистической партии. Это странное решение удивляет многих.

Начинается весенний призыв в советскую армию, и большинство молодых литовцев его, естественно,

Ландсбергис будет рассказывать, что к нему приходит его водитель и просит совета, что делать с сыном, который в настоящее время служит в советской армии. С одной стороны, если Литва теперь независима, неправильно служить в армии другого государства. Но, с другой стороны, ему осталось дослужить всего несколько месяцев, а если он попытается убежать сейчас, его будут судить как дезертира. «Я посоветовал, если ему ничего не угрожает, пусть досидит этот срок без конфликта с военными властями», — говорит Ландсбергис.

Горбачёв ждет, что среди новых литовских властей случится раскол: правительство возглавляет экономист Казимира Прунскене, которую Москва считает более договороспособной. Она тоже одна из основоположников «Саюдиса» и тоже была сторонницей поспешной ночной независимости. Теперь же ей предстоит решить тяжелую задачу — как выжить Литве в советской блокаде.

«Литва — самая болевая для него точка, — пишет в дневнике помощник Горбачёва Черняев. — Она в экономической блокаде. А «восстания», которого он ждет против Ландсбергиса и Прунскене, все нет и нет. Нет у него политики в отношении Литвы, а есть одна державная идеология: не допустить распада империи».

В мае премьер Литвы все же предлагает ввести мораторий на выполнение Акта о восстановлении независимости, то есть сделать шаг назад. Это начало мощного конфликта между Прунскене и Ландсбергисом. Радикальные члены «Саюдиса» в течение всего года будут обвинять ее в том, что она работает на КГБ, что Москва ее шантажирует. Тем не менее дефицит нефтепродуктов — реальная угроза для Литвы. К июню Ландсбергис примет ее предложение, мораторий будет введен, Литва согласится повременить с независимостью от СССР — и Москва возобновит поставки нефти.

По сравнению с лидерами Литвы новые руководители Латвии и Эстонии ведут себя чуть более осторожно. 30 марта Верховный Совет Эстонии, а 4 мая парламент Латвии принимают декларации, которые провозглашают их независимость де-юре. Горбачёв объявляет, что они не соответствуют Конституции СССР. Никаких санкций против этих республик Союз не вводит.

Волгоградская революция

Избрание Горбачёва президентом и события в Вильнюсе совершенно заслоняют другое событие, которое, конечно, заслуживает не меньшего внимания. В отдельно взятом регионе СССР — в Волгоградской области Российской Федерации — происходит бескровная демократическая революция.

Все начинается опять-таки с журнала «Огонек». В январе 1990 года журнал публикует разоблачительную статью о волгоградском первом секретаре. Самый скандальный факт в ней: глава региона Владимир Калашников вне очереди выдал своей дочери отдельную квартиру (раньше они жили вместе). Первый секретарь приложил все усилия, чтобы воспрепятствовать публикации, но Коротич проявил твердость.

Жители возмущены. Местные комсомольцы открыто призывают к отставке Калашникова. На городской набережной собирается митинг, на который приходит глава партийной организации города Волгограда Александр Анипкин. Он тоже выступает против собственного начальника и фактически встает во главе протестов, которые разрастаются.

Ситуация беспрецедентная. С одной стороны, Анипкин, скорее всего, вдохновляется примером Ельцина. Но митинги в Волгограде даже еще более удивительны. Ельцин начал свою оппозиционную деятельность только после того, как попал в опалу, в то время как Анипкин — действующий глава городского комитета компартии, который открыто восстает против руководителя области.

Дальше события развиваются в лучших традициях «цветных революций» XXI века. В феврале собирается пленум областного комитета партии. Посрамленный Калашников уходит в отставку. Заодно партийная верхушка выносит вотум недоверия и главе Волгограда Анипкину, чтобы неповадно было бунтовать. Но тут начинают возмущаться рядовые волгоградские коммунисты — и забрасывают обком письмами в поддержку Анипкина.

Митинги за демократию продолжаются, все руководство подает в отставку, формируется областное «временное правительство» — и наконец, 15 марта волгоградская партийная конференция проводит открытые и демократические выборы первого секретаря. Что это вообще за формат? С каких пор в СССР проводят альтернативные выборы региональных руководителей? Но в Москве все заняты избранием Горбачёва — никому нет дела до того, что в Волгограде внезапно установилась демократия.

Александр Анипкин побеждает и становится первым в СССР демократически избранным первым секретарем. Позже он будет предлагать распространить волгоградский опыт на всю страну, превратить КПСС в парламентскую партию, проводить демократические выборы повсюду и будет высказывать идею проведения круглого стола с участием коммунистов и других партий, как в Польше.

Но на просторах СССР это уже мало кого волнует. Вокруг столько шокирующих событий, что страна так и не узнает про волгоградский эксперимент и коммуниста-демократа Анипкина.

Самый американский журналист СССР

В сентябре 1989 года в газете The New York Times выходит статья о новой программе на ленинградском телевидении — она называется «600 секунд». Это всего лишь ежедневная сводка городских новостей, которая длится ровно десять минут, то есть 600 секунд. Звучит удивительно: почему крупнейшее СМИ мира заинтересовалось локальными бытовыми новостями? Однако «600 секунд» действительно становятся к тому моменту феноменом. Это не просто одна из многочисленных перестроечных телепрограмм — это самая скандальная передача в СССР.

Текст в The New York Times называется «Круто, горячо и на грани: советское ТВ сорвалось с цепи». Главный герой публикации — ведущий программы Александр Невзоров. Газета сравнивает его с Херальдо Риверой, будущим ведущим Fox News, но в тот момент он известен как создатель скандального американского ток-шоу «Geraldo», в котором нет запретных тем: обсуждают секс, наркотики, насилие, преступность, сатанизм; участники ругаются и дерутся — журнал Newsweek называет этот жанр trash TV.

«600 секунд» Невзорова — это тоже своего рода trash TV, хотя и в формате короткого новостного выпуска. В каждом выпуске — горы трупов, отрубленные конечности, склады с гниющими дефицитными продуктами, обнаженные люди, малолетние проститутки. Словом, все, что может шокировать публику даже в XXI веке. Для советского телезрителя это просто революция: ничего подобного по телевидению — тем более в новостях — представить себе раньше было невозможно.

У Невзорова есть милицейская рация, поэтому он, как правило, оказывается первым на месте преступлений. Но иногда он делает картинку более красочной и драматичной — например, при помощи кетчупа.

«Труп — это еще не сюжет, — говорит Невзоров в интервью газете «Аргументы и факты». — Мы никогда не стремимся просто шокировать публику, но мы и не боимся показывать самые печальные подробности человеческой жизни и смерти, когда за ними стоит какое-то социальное явление».

Ленинградское телевидение вещает и за пределами города — во всей европейской части СССР. Шоу Невзорова становится самой популярной программой Советского Союза.

Невзорову в тот момент всего 31 год. У него очень странная биография: поступил на филологический факультет Ленинградского университета, но не окончил его, откосил от армии, полежав

Борис Гребенщиков будет рассказывать, что помнит Александра Невзорова еще маленьким мальчиком. В детстве они однажды оказались в одном пионерском лагере: «Он на пять лет младше меня, поэтому он был в самой младшей группе пионерлагеря. И его обожали все старые тетки, все няньки, все санитарки, все уборщицы. Просто на него молились, потому что он такой чудо-ребенок был. И он был уже тогда испорченным беспредельно».

Офицеры церкви

Весной 1990 года глава КГБ Владимир Крючков отправляется в Ленинград. Он приезжает к телецентру, чтобы конфиденциально поговорить с Александром Невзоровым. По крайней мере, так уверяет сам ведущий программы «600 секунд».

«Мы с ним сидели на лавочке напротив телестудии на Чаплыгина, 6, в скверике, вокруг орали коты и валялись алкоголики, где-то, судя по всему, в соседнем квартале насиловали гражданку, она визжала, и вот мы, закутавшись, сидели, и делились планами на будущее, налаживали дружбу».

По словам Невзорова, у Крючкова есть предложение, как спасти Советский Союз. Он понимает, что коммунистическая идеология себя изжила и что ее надо чем-то заменить. Самая подходящая замена — это религия.

«У него была иллюзия, что церковь имеет реальное влияние на народные массы, — рассказывает Невзоров, — и что если сейчас поработать с митрополитами, архиепископами и епископами, то они все кинутся защищать советскую власть, вспомнят все то хорошее, что она им сделала. В конце концов, откроют ящики столов и посмотрят на свои погоны, которые они когда-то сняли, а некоторые и не сняли, а носили свои облачения поверх этих погон. Он верил, что церковь контролирует миллионов 20–25 человек и по крайней мере эти люди под воздействием своих митрополитов, архиепископов, епископов и протоиереев останутся верны и лояльны».

Но и в целом идея покорности власти отлично соответствует духу православной церкви, отмечает Невзоров: «Вы слышали когда-нибудь великую ектению «И о богохранимой стране нашей, властех и воинстве ея»?»

Эта идея Крючкова, конечно, не нова. Первым ее предложил еще Солженицын в своем «Письме вождям Советского Союза» в 1973 году. А в 1987 году был опубликован сатирический роман-антиутопия «Москва 2042» диссидента Владимира Войновича, высмеивающий идеи Солженицына. В нем описывается Россия будущего, где коммунистическая партия слилась с КГБ и в качестве новой идеологии избрала православие. Один из героев — член нового политбюро, глава церкви, генерал-майор религиозной службы отец Звездоний, заведующий духовным окормлением.

Весьма иронично, что Крючков, который по долгу службы все эти годы боролся и с Солженицыным, и с Войновичем, теперь пытается всерьез реализовывать их замыслы.

Невзорову Крючков якобы признаётся, что не очень доверяет многим людям в Комитете государственной безопасности: «У него была просьба — провести работу с попами».

«Я был тем как раз счастливым человеком, который имел очень внятные, очень живые контакты и с чекистской стороной, и с поповской стороной. Я хорошо их знал, это был тогда отчасти мой мир», — будет рассказывать журналист.

Невзорову очень нравится эта авантюра. «Мне стали регулярно привозить попов, с которыми я обязан был проводить нейтральные беседы, — будет вспоминать он. — Иногда это было в Смольном, такая странная конспирация. Иногда в бывшей гостинице «Ленинград», где было очень много конспиративных помещений. И там я беседовал, и там я, в общем, убеждался: людей в церкви, не связанных с КГБ, конечно, просто не существует».

Впрочем, по словам Невзорова, к 1990 году решающие роли в церкви принадлежат уже людям, «которые заигрались в это во все». «Действительно, невозможно было стать митрополитом или протоиереем, не имея разрешения КГБ. Но они уже давно все сорвались с гэбэшного поводка, давно гуляли сами по себе. И надлежало выяснить, как их пристегнуть обратно».

Одним из собеседников Невзорова становится митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Ридигер) — будущий патриарх русской церкви: «Он сам имел довольно прочные комитетские корни. Но он, кстати, был трезвее всех остальных. Он объяснял, что это нереалистичный план, что никакого реального влияния церкви на прихожан не существует, что это пустые игры. Но в свое время он тоже носил звезды и просто не мог уклониться от необходимости что-то делать под диктовку комитета».

Действительно, по словам Невзорова, его работа с церковными иерархами по заданию Крючкова имеет нулевой результат: «Они давали все необходимые заверения, мы что-то придумывали вместе, но потом выяснилось, что они абсолютно не влиятельны».

Лягушки и скат

В 1990 году возникает ощущение, что последние барьеры между советскими артистами и Западом рушатся. На фестиваль независимого кино в Сандэнсе везут фильм «Игла» — на премьеру летят Виктор Цой, Наташа Разлогова, Юра Каспарян и Джоанна Стингрей. Сразу после показа музыканты «Кино» дают там небольшой акустический концерт.

Хотя Цой поет по-русски, на зрителей это выступление производит огромное впечатление. Японская компания Amuse покупает права на дистрибуцию «Иглы» и приглашает Цоя в Токио. Вскоре они летят туда вместе с Джоанной.

Цой очень любит японскую культуру и совершенно счастлив. Они идут ужинать с японской звездой Кэисукэ Куватой. «Как это странно, — говорит ему Цой, — быть огромной звездой у себя в стране и совершенно неизвестным где бы то ни было еще в мире».

«В Японии есть сказка о лягушке, которая родилась в колодце и ужасно гордилась тем, что у себя в колодце она была самым крупным животным, — поддерживает разговор Кувата. — Она уверовала в свою непобедимость, но в один прекрасный день выбралась из колодца и угодила в океан, где вдруг с ужасом осознала, насколько она мала».

«Мы будем поумнее этой лягушки. Мы знаем, насколько мы малы, — смеется Цой, — но вот Джоанна, она не лягушка. Она Стингрей».

Гребенщиков тем временем осознаёт, что не станет звездой в Америке, и едет записывать следующий альбом в Лондон, рассказывая всем, что этот город нравится ему намного больше Нью-Йорка, потому что он напоминает Ленинград. У него все еще контракт с CBS Records, но предыдущий американский альбом оказался не очень успешен, поэтому ощущается некоторая взаимная неудовлетворенность, и она увеличивается. БГ хочет, чтобы продюсером нового альбома был Рэй Купер, работавший с Билли Джоэлом, The Rolling Stones и Элтоном Джоном как перкуссионист, но лейбл его не утверждает.

Тем не менее Гребенщиков продолжает работать над новой пластинкой, которая должна называться «Radio London».

А у «Кино» стартует грандиозный тур по СССР, который организовывает новый концертный директор группы Юрий Айзеншпис. Многие старые приятели смотрят на Цоя с нескрываемой завистью, а некоторые говорят, что он очень изменился: ходит в волчьей шубе, почти везде появляется в сопровождении телохранителя.

«Кино» в том туре собирает стадионы — кажется, никакая рок-группа еще не была настолько

Последнее Первое мая

Наступает 1 Мая — один из главных в Советском Союзе праздников. Незыблемая традиция — парад на Красной площади, члены политбюро поднимаются на трибуну мавзолея, чтобы приветствовать проходящие мимо внизу колонны трудящихся, которые, как правило, еще и несут портреты членов политбюро. Вожди на трибуне улыбаются и машут.

1 мая 1990 года все идет не так. Сначала по Красной площади проходит первая, официальная волна демонстрантов. Но потом ей на смену приходит другая — это активисты «Московского объединения избирателей», сторонники новых, демократических властей города. Еще недавно эти люди митинговали против шестой статьи, за Ельцина и за Гдляна.

«Долой Горбачёва», «Долой КПСС — эксплуататора и грабителя народа», «Долой социализм», «Долой фашистскую красную империю», «Свободу Литве», «Партия Ленина прочь с дороги» — вот с какими плакатами идут они по Красной площади, глядя на ошеломленное политбюро. Впервые партийные лидеры и ненавидящий их народ смотрят друг другу в глаза.

«Егор, пора, видимо, кончать с этим. Пойдем…» — говорит Горбачёв Лигачёву. «Да, пора кончать» — так будет описывать эту сцену в воспоминаниях Лигачёв.

Повторяется ситуация последнего митинга Чаушеску. Горбачёв и остальные члены политбюро поспешно спускаются с трибуны, а вслед им несутся улюлюканье, хохот и свист. «Позор, пошляки», — кричит Красная площадь. По оценкам милиции, таких демонстрантов — около 30 тысяч.

Оскорбительные лозунги попадают в телетрансляцию. Режиссер Калерия Кислова, та самая, которая восемь лет назад показывала встречу Брежнева в Баку, не понимает, как выйти из положения на этот раз. «Мы ушли на общие планы, на верхние точки, и последний план такой открыточный — Кремль, купола», — будет вспоминать она. Затем она понимает, что это конец праздника, и принимает решение прекратить эфир.

Политический активист Владимир Жириновский и его товарищи идут в самом хвосте колонны. «Когда мы, радостные, выходим на площадь, на трибуне уже нет руководителей СССР. Это вот немножко нам, как говорится, ложка дегтя», — разочарованно будет вспоминать он.

Горбачёв в ярости — это личное оскорбление, объявление войны. Он обвиняет в произошедшем лично нового главу Москвы Гавриила Попова. «Все будет идти как идет, если останется безнаказанность за клевету», — убеждает его Лигачёв, и генсек с ним согласен. Политбюро распоряжается осудить эту акцию в «Правде».

Сторонники Попова оправдываются: мол, им обещали, что никакой маршевой музыки на площади не будет, как и членов Политбюро на трибуне, все будет по-новому. И только увидев, что все по-старому и ничего не изменилось, демонстранты выходят из себя. «Я не исключаю, что все это провокация КГБ, — будет объяснять координатор «Московского объединения избирателей» Михаил Шнейдер. — Впрочем… быть может, это просто наше головотяпство».

Но через два дня Яковлев дает пресс-конференцию для иностранных журналистов и называет произошедшее провокацией консерваторов — противников перестройки. По его словам, были две демонстрации: одна критическая, но конструктивная, а вторая напомнила ему ряженых с ярмарки. «Но нет, оказалось, что это вовсе не ряженые, — продолжает он, — ибо замелькали черные флаги анархистов, трехцветные — монархистов, портреты Николая II, портреты Сталина. Или чего стоят лозунги «Из кресла — на нары» или угрозы участью Чаушеску. <…> Подобные лозунги были бы, и справедливо, восприняты как оскорбительные и подстрекательские в любом цивилизованном государстве». Яковлев уверен, что это была «вылазка ультраправых и тех, кто стоит за ними».

Лигачёв в бешенстве: «Стало еще яснее, какие силы представляет в политбюро сам Яковлев», — напишет он в воспоминаниях.

С Лигачёвым, очевидно, согласен и Горбачёв. Уже 14 мая по его настоянию Верховный Совет принимает закон «О защите чести и достоинства Президента СССР». За оскорбление главы государства вводится уголовная ответственность, максимально предусмотренное наказание — до шести лет тюрьмы.

Ниноандреевский переворот

Поскольку Горбачёв теперь президент, он формирует себе новый орган власти взамен партийного политбюро. Он называется Президентским советом. Наконец-то у него есть возможность избавиться от старых консерваторов, на которых он так давно жаловался и с которыми так долго боролся. Но теперь у Горбачёва совсем другое настроение: он в страшной обиде. И состав Президентского совета — яркое тому доказательство. Из членов политбюро он сохраняет в совете только Яковлева, зато вводит туда своего помощника Черняева. Но при этом, к огромному удивлению их обоих, назначает туда и писателя-националиста Валентина Распутина.

На одном из первых заседаний Президентского совета Горбачёв срывается, кричит, что СМИ распоясались, совсем его не уважают. Следом он рассказывает о том, что Раиса встречалась с американкой Памелой Гарриман, и та была поражена неблагодарностью советских людей по отношению к Горбачёву, тем, что они не понимают величия его дела.

Эта тема действительно волнует всех: Черняев все время в дневниках обвиняет советскую интеллигенцию в том, что она столь глупа и мелочна и не может постичь истинного величия Горбачёва, которое видят и ценят на Западе. Впрочем, объяснений этому масса, включая и то, что на Западе Горбачёва всегда слушают через переводчика, поэтому он звучит как утонченный интеллектуал. Русские зрители же слушают его косноязычную речь с неправильными ударениями. Горбачёв знает о своем недостатке, отказывается исправляться, но тяжело и болезненно переживает нелюбовь сограждан.

Речь на заседании Президентского совета он завершает словами, что пришло время выбирать, в том числе всем присутствующим.

Яковлев уходит с заседания поникший. Он полагает, что последняя реплика относилась именно к нему и что это его Горбачёв винит в том, что он распустил прессу. А еще он рассказывает Черняеву, что глава КГБ Крючков манипулирует информацией, чтобы создавать у Горбачёва нужное настроение.

Оба либерала из ближнего круга президента с удивлением наблюдают за тем, как на их глазах растет и смелеет консервативная оппозиция в рядах КПСС. К примеру, во дворце спорта «Крылья Советов» проходит антиперестроечный митинг. Там выступает Нина Андреева — автор пресловутого письма, а после нее штатный советник Горбачёва маршал Ахромеев, бывший начальник Генерального штаба. Яковлев уверяет Черняева, что и Андреева, и общество «Память» во главе с Васильевым — платные агенты КГБ. Более того, он показывает протокол заседания партийной организации на Лубянке — в штаб-квартире КГБ: «Это программа ниноандреевского переворота, упакованная в традиционные фразы и обещания навести порядок», — ужасается Черняев.

Но главное — коммунистическая оппозиция готова учредить собственную партию. Решено, что должна возникнуть коммунистическая партия РСФСР, ведь до этого собственные партии были везде, кроме России. Горбачёв как может сопротивляется, но в конце концов уступает. Всем ясно, что создания этой партии добиваются именно русские националисты лигачёвского толка. Бывший помощник Горбачёва главный редактор «Правды» Иван Фролов открыто говорит на заседании политбюро: «Если мы не возьмем это дело в свои руки, мы получим шовинистическую, расистскую партию, которая развалит и КПСС, и СССР и загубит всю эту перестройку».

Горбачёв никак не реагирует, что больше всего удивляет Лигачёва: «При Сталине за такое письмо сняли бы голову. При Хрущёве прогнали бы с работы. При Брежневе отправили бы послом в Африку. А при Горбачёве попросту проигнорировали, замолчали…» — рассуждает он. В мае он напишет президенту еще более паническое письмо: о том, что во многих частях СССР уже идет гражданская война, прибалтийские республики откололись, во многих районах двоевластие. Лигачёв требует немедленно созвать партийный пленум и прекратить перестройку и губительные, на его взгляд, реформы. Вскоре Горбачёв выведет Лигачёва из Центрального комитета компартии, прокомментировав свое решение так: «В последнее время он пишет слишком много писем».

Позже, летом 1990 года, Черняев поднимет в своем дневнике тему заговора военных — одним из его возможных организаторов он назовет генерала Макашова, бывшего военного коменданта Армении, который в 1988 году по приказу Горбачёва арестовывал членов комитета «Карабах», а теперь был бы рад арестовать самого Горбачёва.

«Ельцин — это война»

1 апреля группа только что избранных российских депутатов от «Демократической России», которые поддерживают председателя комитета по строительству Верховного Совета СССР Бориса Ельцина, собираются в его кабинете. Среди них — инженер-электромеханик Сергей Филатов. Его в депутаты выдвинули рабочие, «чтобы поддерживать Ельцина». На этой встрече участники должны договориться, как двигать Ельцина в председатели Верховного Совета РСФСР. «Борис Николаевич выступает со своей программной речью, и у нас настроение очень сильно испортилось, — будет вспоминать Филатов, — потому что это абсолютно безграмотная речь, в партийном духе. И конечно, ребята набросились и сказали: «Борис Николаевич, с этим выступать нельзя, надо подготовиться». Он согласился».

Вскоре встречу с новыми российскими депутатами собирает Горбачёв. Поначалу туда зовут только тех, кто избирался под коммунистическими знаменами, но большинство членов «Демроссии» тоже коммунисты, и они настаивают, чтобы позвали и их. И Горбачёв соглашается — правда, Ельцина все же не зовет.

По словам Филатова, Горбачёв спрашивает: «Надо избрать председателя Верховного Совета, он же является и главой Республики. Какие есть предложения?» Тут же поднимается рука одного из депутатов, и он предлагает Ельцина. Горбачёв, не моргнув глазом, спрашивает, какие еще есть предложения. Выдвигают главу Краснодарского края Ивана Полозкова — это один из самых ярких коммунистов лигачёвской команды, среди демократов он считается образцовым мракобесом.

Звучат и другие фамилии. Горбачёв выслушивает все предложения и, по словам Филатова, предупреждает: «Ельцин — это война».

Как раз к российским выборам Ельцин выпускает свою книгу, написанную журналистом «Огонька» Валентином Юмашевым. Спустя годы она выглядит образцом популизма — большую часть текста составляет критика привилегий начальства.

В книге Ельцин-Юмашев описывает, что для руководителей партии коммунизм уже наступил: они живут в мраморных дворцах на берегу Москвы-реки, у них есть все продукты, о которых могут только мечтать рядовые советские граждане. Еще автор признаётся, что, пока был кандидатом в члены политбюро, у него было три повара, три официантки, горничная и садовник: «Жена, вся семья, привыкшие все делать своими руками, не знали, куда себя деть».

«Пока мы живем так бедно и убого, я не могу есть осетрину и заедать ее черной икрой, не могу мчаться на машине, минуя светофоры и шарахающиеся автомобили, не могу глотать импортные суперлекарства, зная, что у соседки нет аспирина для ребенка. Потому что стыдно» — в этом суть политической программы Ельцина в 1990 году. И такой заход работает безотказно — его популярность зашкаливает.

Но Горбачёва феномен популярности Ельцина искренне удивляет. «Происходят странные вещи, — говорит он на заседании политбюро 20 апреля. — Поведение Ельцина непонятно. И дома, и за рубежом он беспробудно пьет. Каждый понедельник его лицо в два раза шире обычного. Он косноязычен и предлагает черт знает что, он как устаревшая запись. Но люди не устают повторять: «Он наш человек…» И прощают ему всё».

В конце апреля Горбачёв специально посещает родину Ельцина, Свердловск, и выступает перед рабочими. По возвращении он уверен, что завоевал симпатии аудитории, победил Ельцина на его поле. Президент говорит, что тот «кончен как политический деятель».

26 апреля союзные власти наносят еще один удар, как они думают, по Ельцину: Верховный Совет СССР принимает закон «О разграничении полномочий между СССР и субъектами федерации». По этому закону все автономии становятся независимыми от союзных республик — это не только развитие доктрины Лукьянова, но и попытка выбить из-под Ельцина все российские автономии, включая Татарскую АССР, Башкирскую АССР, Чечено-Ингушетию и другие.

16 мая собирается съезд народных депутатов РСФСР. Проходит первый тур выборов главы парламента: первые места занимают Ельцин и Полозков, они набирают примерно поровну, но ни у кого из них нет 50%. Это явно неожиданный для Горбачёва результат, ведь он искренне уверен, что Ельцин теряет популярность. Назначен второй тур.

Аркадий Мурашёв, в тот момент депутат СССР, координатор «Демроссии», будет рассказывать, что слышал самые разнообразные слухи о том, как депутатов уговаривают голосовать за Ельцина. Например, якобы подключают нового главу Москвы Гавриила Попова и многим колеблющимся обещают выделить квартиры в столице, если они поддержат Ельцина.

Во втором туре Ельцин набирает чуть больше, но опять меньше положенного.

Многие депутаты требуют, чтобы не получившие нужного числа голосов депутаты больше не баллотировались. Эта идея явно исходит от Горбачёва, потому что она должна снять с дистанции Ельцина. Но такое правило нигде не прописано, поэтому Ельцин продолжает выдвигаться.

Незадолго до выборов журналист Владимир Познер приходит к Ельцину, чтобы взять у него интервью для Гостелерадио. У него самые худшие ожидания — он называет Ельцина «русским Хьюи Лонгом». Это американский политик 30-х годов, прототип героя классического американского романа «Вся королевская рать» Роберта Пенна Уоррена, популист и почти фашист. Но неожиданно Ельцин производит на журналиста впечатление очень искреннего и честного человека. Особенно Познера поражает один ответ.

«Люди, которые работали с вами в прошлом, рассказывают, что вы орете на подчиненных, стучите кулаками по столу. Вы можете назвать себя демократом?» — спрашивает журналист.

«Нет, вы знаете, откуда я вышел, знаете мой опыт. Там нет ничего, что бы сделало меня демократом. Но я пытаюсь учиться, надеюсь, люди вокруг меня помогут мне стать более демократичным. Но из-за моего прошлого это будет непросто».

23 мая Горбачёв сам приходит в Верховный Совет, чтобы выступить перед российскими депутатами — и убедить их не голосовать за Ельцина.

Зато генсек перед третьим туром решает сменить своего ставленника — и вместо Полозкова кандидатом от коммунистов становится член политбюро Александр Власов, глава российского правительства. И именно этот третий тур становится для Ельцина удачным. 29 мая он получает 535 голосов, то есть на три голоса больше, чем необходимые 50% + 1 голос.

Горбачёв узнаёт о триумфе своего врага в самолете, когда летит в США.

После избрания Ельцина председателем Верховного Совета на повестке у депутатов следующий вопрос: Россия вслед за балтийскими республиками должна принять декларацию о суверенитете. И если в момент выборов руководителя съезд был расколот пополам, то здесь никаких сомнений нет ни у кого. С трибуны съезда неоднократно повторяется тезис, что больше 75% всей промышленности СССР находится в России, а значит, именно Россия кормит всю страну. Если она станет экономически самостоятельной и не будет тратить деньги на остальные республики, жизнь наконец-то наладится — это очень популярная среди обывателей мысль. Интересно, что жители всех советских республик считают, что это они кормят остальных: все полагают, что они отдают больше, чем получают, все уверены, что Москва их эксплуатирует.

И меньше чем через две недели после избрания Ельцина, 12 июня, тот же самый съезд, который еще недавно был расколот пополам, почти единогласно голосует за текст Декларации о суверенитете России — удивительное единодушие демократов и «русской партии». Впрочем, первое и последнее.

Бунт Ахромеева

В начале июня 1990-го Горбачёв снова в Вашингтоне. В прошлый раз он гостил у президента США в 1987 году, и это был Рейган. С тех пор мир совершенно изменился. Трансформировался и сам Горбачёв, и отношения в его команде. Например, в составе делегации по-прежнему старый маршал Ахромеев, его советник по военным вопросам. Но если раньше между ними царило взаимное уважение и доверие, то теперь бывший начальник Генштаба смотрит на генсека с нескрываемым подозрением.

Ключевой момент переговоров: Горбачёв и Буш обсуждают судьбу объединенной Германии. Советский лидер считает, что новая страна могла бы стать ассоциированным членом и в НАТО, и в Организации Варшавского договора. Буш считает, что это вряд ли возможно. После долгого обсуждения Горбачёв наконец формулирует: «Соединенные Штаты и Советский Союз согласны предоставить объединенной Германии возможность самой решить, в какой организации ей находиться».

Это предложение приводит в ужас не только Ахромеева, но и даже Шеварднадзе и главу международного отдела ЦК Фалина. По воспоминаниям Буша, Ахромеев, «зло сверкая глазами», делает Фалину знаки, они начинают переговариваться громким шепотом: «Это была просто невероятная сцена, никто из нас раньше ничего подобного не видел, это был открытый бунт против советского лидера».

Даже американские переговорщики в своих воспоминаниях будут писать, что не понимают, почему Горбачёв не настаивает, чтобы сохранить Германию нейтральной. Сам Горбачёв будет объяснять, что подобные сделки кажутся ему недостойными: он привержен идее демократии и полагает, что немецкий народ имеет право сам определять свое будущее. Но многие советники президента, в первую очередь Ахромеев, в бешенстве: с этого момента начинаются разговоры о предательстве Горбачёва. Будучи честным офицером, Ахромеев никогда не позволит себе публично оскорбить своего начальника, но это будут делать многие другие. Спустя неделю после завершения визита Егор Лигачёв в своем выступлении на крестьянском съезде называет Горбачёва «предателем». Это объявление войны со стороны консервативного крыла.

Тем временем советский лидер в первую очередь обеспокоен тем, чтобы подписать торговый договор с США о предоставлении СССР режима наибольшего благоприятствования. А Буш отказывается: он требует, чтобы Горбачёв сначала отменил блокаду Литвы и разрешил свободную эмиграцию для советских граждан. Шеварднадзе почти умоляет Бейкера пойти на уступки, а Горбачёв не скрывает, как сильно он обижен: «Вы предпочли Прибалтику мне, и давайте оставим этот вопрос». Буш с улыбкой соглашается.

Советский лидер, как и раньше, чувствует себя в Америке намного лучше, чем дома, ведь тут он по-прежнему герой. Правда, из-за блокады Литвы конгресс не приглашает его выступить на объединенном заседании палат, поэтому Горбачёв зовет избранных конгрессменов в советское посольство и произносит речь перед ними там. Расходясь, они жалуются, что советский лидер слишком многословен.

По случаю визита советского лидера готовится прием в посольстве, на него зовут и Сюзан Эйзенхауэр. «А как же мой муж?» — спрашивает она у позвонившего ей дипломата. «У нас пока нет никаких указаний», — отвечают ей. «Сюзан, не отказывайся, иди спокойно», — уговаривает жену Роальд Сагдеев.

Позже знакомые академики расскажут ему, что весь полет Горбачёву объясняли: не пригласить директора Института космических исследований неприлично, ну и что, что он женился на внучке бывшего американского президента. К концу полета президент соглашается. Во время приема супруги подходят к Раисе Горбачёвой поздороваться, она берет их за руки и с улыбкой говорит: «Я вас благословляю».

Для советской первой леди этот визит проходит куда приятнее, чем предыдущие. Раисе намного проще сойтись с новой первой леди Америки, чем с Нэнси Рейган. Она даже простодушно спрашивает ее, почему та так популярна: «Просто я не представляю угрозы, у меня седые волосы и лишний вес, и я не вмешиваюсь в дела мужа», — с улыбкой отвечает Барбара Буш.

«Ну и хуй с ним»

Еще в 1989 году Ленинград завоевывает право считаться самым демократическим городом России, потому что коммунисты проигрывают там вчистую. В 1990 году демократы полностью контролируют городской совет, но оказывается, что его работа парализована. Два лидера Ленинградского народного фронта, диссидентка Марина Салье и экономист Петр Филиппов, борются за право возглавить город — в течение трех месяцев никому из них не удается получить большинство голосов. К маю обессиленные депутаты решают позвать человека со стороны. Самый подходящий кандидат — это всесоюзная знаменитость, звезда съездов народных депутатов СССР Анатолий Собчак.

Профессор юрфака вообще-то не собирается возвращаться в родной Ленинград, он в Москве и увлечен работой в парламенте СССР. Но, вняв просьбам соотечественников, он соглашается. В конце мая его избирают председателем Ленинградского городского совета. Правда, очень скоро демократы пожалеют об этом: Салье будет вспоминать, что Собчак окажется крайне авторитарным руководителем: «Он пытался стать хозяином города, хотел сделать из горсовета, извините, говно».

Почти сразу Собчак начинает искать себе нового помощника — до этого у него не было нужды заводить свой аппарат, а теперь это необходимо. По версии, которую чаще всего рассказывают разные люди, он обращается за советом к бывшему начальнику — ректору Ленинградского университета Станиславу Меркурьеву. И тот отдает ему собственного помощника по международным вопросам — Владимира Путина. Он когда-то был студентом Собчака, и профессор даже якобы его помнит.

Путин к тому моменту совсем недавно вернулся из ГДР. По сути, страны, которой он занимался, больше не существует, поэтому подполковнику Путину теперь нечего делать. Но его при этом не увольняют, то есть он все еще штатный офицер КГБ и одновременно работает помощником ректора ЛГУ. По рекомендации ректора он идет устраиваться на работу к Собчаку, потому что,

Подробно эта сцена описана самим Путиным в биографической книге «От первого лица». Он заходит в кабинет Собчака в Ленсовете, и тот будто бы импульсивно сразу заявляет: «Я переговорю с Меркурьевым. С понедельника переходите на работу. Всё. Сейчас быстро договоримся, вас переведут».

Путин якобы упирается: «Анатолий Александрович, я с удовольствием это сделаю. Мне это интересно. Я даже этого хочу. Но есть одно обстоятельство, которое, видимо, будет препятствием. Я не просто помощник ректора, я кадровый офицер КГБ».

Собчак, по воспоминаниям Путина, не ожидает такого, однако, подумав, выдает: «Ну и хуй с ним!» Путин в шоке, что профессор матерится, но тот продолжает: «Мне нужен помощник. Если честно, то я боюсь в приемную выйти. Я не знаю, что там за люди».

Дальше, по версии Путина, он сам идет к своему начальству в КГБ и сообщает, что его зовет на работу председатель Ленсовета Собчак: «Если это невозможно, я готов уволиться». «Нет, зачем? Иди спокойно работай, никаких вопросов», — говорят ему.

В реальности этой сцены хочется усомниться, поскольку неясно, почему популярнейший политик в СССР, только что избранный главой второго по величине города в стране, увидев Путина, так сильно захотел, чтобы тот немедленно вышел к нему на работу. В будущем депутаты Ленсовета будут выдвигать теории, что Собчак в прошлом сам мог работать осведомителем в КГБ, а Путин — быть его куратором. Впрочем, подобную версию будут выдвигать лишь политические враги Собчака, не предлагая никаких доказательств.

Диктатор Чубайс

Одновременно с Собчаком и Путиным в структуры власти приходит и экономист Анатолий Чубайс. Победившие на выборах в Ленсовет депутаты от «Демократической России» предлагают ему пост заместителя руководителя городского правительства. «Слушай, ты очень хорошо консультации давал, так хорош трепаться — вперед, работать надо, исполком формировать» — так Чубайс вспоминает слова своих друзей, которые выиграли выборы и сформировали демократическое большинство в городском парламенте.

Примерно в это же время его друг Егор Гайдар становится редактором отдела экономики газеты «Правда» — это печатный орган коммунистической партии, а значит, это тоже важная должность во властных структурах.

Как раз в это время Чубайс вместе с несколькими коллегами заканчивает работу над собственной «концепцией перехода к рыночной экономике». Вначале авторы констатируют, что страна находится на пороге экономической катастрофы — и спасти ее могут только непопулярные, очень болезненные меры. Первыми последствиями реформ будут, пишет Чубайс, «общее снижение уровня жизни; рост дифференциации цен и доходов населения; возникновение массовой безработицы», но правительство должно быть твердым и не уступать, «никаких извинений и колебаний». Более того, он пишет, что надо распустить профсоюзы, не допускать забастовок и при этом «например, закрывать одну шахту из трех, сохраняя на остальных нормальные условия оплаты».

Самое удивительное в этой концепции, что Чубайс и его соавторы совершенно не надеются на новую плеяду политиков-демократов: «Вряд ли можно надеяться на поддержку местных органов власти, сформировавшихся в результате выборов. Во-первых, в большинстве регионов новые советы в значительной мере сформированы из местной номенклатуры. Во-вторых, местные советы с преобладанием демократов настроены в высшей мере популистски». И вообще, утверждают они, реформы придется осуществлять при помощи «мер антидемократического характера».

Любую демократизацию, особенно свободу слова, Чубайс и соавторы считают скорее угрозой: «Реформа… должна быть начата как можно быстрее — до формирования мощной оппозиционной прессы, то есть пока контроль за основной частью mass-media остается в руках правительства (не исключено, что с этой целью придется задержать принятие законов о печати и о политических партиях)».

Адресатом этой программы очевидным образом является Горбачёв — авторы прямо говорят, что, избравшись президентом, он сосредоточил в своих руках нужную власть, чтобы провести реформы. Осталось только уволить правительство Рыжкова, на которого можно было бы свалить вину за все предыдущие проблемы. Кроме того, надо поскорее свернуть курс на демократизацию: «отказаться от прежних «перестроечных» программ и обещаний».

Если этого не сделать, констатирует Чубайс, возникнет «неуправляемая ситуация, которая приведет к полной смене высшего политического руководства страны».

Удивительно, что 34-летний экономист из демократического правительства Ленинграда говорит практически лигачёвским языком. Впрочем, он призывает авторитарные методы не просто ради консервации режима, а ради экономического прорыва.Описанные им меры больше похожи на политику китайского руководства, чем на сценарии посткоммунистического развития в Восточной Европе. Правда, предложения Чубайса так и не доходят до Горбачёва.

Отказаться от прошлого

Почти все лето 1990 года продолжается аппаратная война Горбачева с восставшими против него коммунистами. Сначала с 19 по 23 июня проходит Учредительный съезд компартии РСФСР — это второй акт унижения лидера СССР представителями России. После того как главой Верховного Совета республики становится его враг Ельцин, компартию России возглавляет консерватор Иван Полозков, ставленник Лигачёва. «Горбачёв торчал на съезде всё время, выслушивая грубости и принимая прямые оплеухи от этой черни… Сносил не просто оскорбления, а махровую дикость», — напишет в дневнике Черняев.

Особенно Черняева поражает, что после всего Горбачёв выходит на трибуну и произносит заключительную речь ровно в духе тех, кто его поносил, очевидно стараясь им понравиться. «Он слишком стал разный: один за границей, другой — здесь. Это особенно контрастно выглядит после недавней поездки в Америку. Там его здравый смысл, там его теория «движения страны к процветанию». Тут инстинкты страха, тактически — аппаратный образ действий, привязанность к компромиссам, которая уже наносит огромный вред политике и всему делу», — размышляет Черняев.

Впереди — съезд компартии СССР. На нем Горбачёв планирует дать решающий бой своим противникам, а помощники, Черняев и Шахназаров, уговаривают его отказаться от поста генсека, остаться просто президентом и бросить партию. Но Горбачёв спорит с ними: «Нельзя эту паршивую собаку отпускать с поводка. Если я это сделаю, вся эта махина будет против меня».

Его нерешительность страшно разочаровывает Черняева: «Играть ва-банк… он не будет. Значит, подчинится. Думаю, и от рынка отступится… и будет всеобщий позор и бесславный конец. Может быть, не сразу, а по сильно скользящей наклонной. «Великий человек»… не смог удержаться на уровне своей великости, когда пробил час», — пишет он в дневнике накануне съезда.

Во время заседаний Горбачёву приходится услышать немало грубостей, хотя он и говорит всем, что «хамства терпеть не будет». Вот как Яковлев описывает съезд: «Он разительно отличался от других: был бурным, похожим на пьяного мужика, заблудившегося на пути к дому. Падает, поднимается, снова ползет и все время матерится».

Многие участники съезда тоже деморализованы — они привыкли выполнять волю начальства, а теперь просто не могут ничего понять. Один из региональных партийных начальников подходит к секретарю по идеологии ЦК КПСС Петру Лучинскому, будущему президенту независимой Молдовы, и умоляющим тоном говорит: «Петр Кириллович, ну что вы нас мучаете? Вы ясно скажите, если надо строить капитализм, мы его построим!»

После заседания к проигравшему Лигачёву, как он будет вспоминать позже, вдруг подходит американский историк Стивен Коэн и по-русски говорит: «Егор Кузьмич, позвольте пожать вам руку! Вы смелый, вы очень мужественный человек! Вы ушли красиво!»

Выходя из Кремля, Лигачёв сталкивается с Виталием Коротичем, которого когда-то сам назначил главным редактором «Огонька». «Так ты говоришь, что я вымирающий динозавр? Мамонт? А ты не думал о том, что после эпохи динозавров наступает эпоха крыс? Еще пожалеете о нас, мамонтах!» — говорит он с горечью.

Однако, даже несмотря на свою аппаратную победу, Горбачёв совсем не выглядит триумфатором: «Он изолирован. Прошли времена, когда в перерывах заседаний на него наваливались толпы с вопросами. Одиноко идет он за кулисы в сопровождении своего Володи (охранника). Жалко его. А это ужасно, когда жалко главу государства. Но его жалеют уже публично, в газетах и на телевидении», — напишет в дневнике Черняев.

В зале среди делегатов сидит Борис Ельцин. У него есть план: под занавес съезда объявить о своем выходе из КПСС. Он должен сказать, что не может совмещать руководство республикой и членство в партии, потому что теперь у него появились обязательства не только перед коммунистами, но и перед всеми остальными гражданами России.

Накануне вечером к нему в кабинет заходит Бурбулис — и видит, что Ельцин чем-то страшно взволнован. У них совсем не дружеские отношения, обсуждать эмоции не принято, однако Бурбулис осторожно интересуется: «Борис Николаевич, я вижу, что-то вас очень беспокоит». Ельцин как будто ждет этого вопроса. Он вскакивает, начинает ходить по кабинету и жаловаться: «Как же я могу это сделать? Я вскормлен партией с самого детства. Все, что у меня есть, все, что со мной было, все, что я добился, что я пережил, все связано с Коммунистической партией Советского Союза. А завтра я должен сказать то, что не могу не сказать и не сделать. Я должен, значит, выйти публично на этом съезде и отказаться от прошлого!»

Однако на следующий день в назначенный час Ельцин справляется с волнением. Поднимается на трибуну, произносит заготовленную речь, а потом через весь зал по центральному проходу идет к двери. Кто-то пытается кричать ему вслед «Позор!», но именно Ельцин в этой ситуации выглядит победителем. Его уход со съезда показывают по телевидению, фотографии — во всех СМИ. Он первый политик, плюнувший в лицо коммунистической партии. Это очень символичный момент — сигнал, что отныне партия больше не имеет никакой силы. Еще несколько лет назад исключение из партии казалось равносильным смерти. Этот самый Ельцин, после того как его вывели из политбюро, был близок к самоубийству. А теперь всё в прошлом — из партии можно выйти, и тебе за это ничего не будет.

Выборы патриарха

3 мая 1990 года в Москве, в своей официальной резиденции умирает патриарх Московский и Всея Руси Пимен — человек, который возглавлял РПЦ предыдущие 20 лет (он стал местоблюстителем патриаршего престола еще в апреле 1970-го, а год спустя — главой церкви). В последние годы жизни Пимен тяжело болел — у него был рак, который он отказывался лечить хирургическим путем. В церковных кругах про него говорили, что он «большой молитвенник» — буквально это означало, что патриарх слаб и не принимает никакого участия в управлении церковью.

«Все серьезные решения принимались Советом по делам религии, то есть КГБ. Это видно просто из того, каким был штат патриархии, когда я туда пришел, — рассказывает ставший в 1990 году референтом патриарха Андрей Кураев. — Патриарх, управляющий делами, викарный епископ, три машинистки, два бухгалтера, два референта, ну и может быть, два-три шофера — всё».

Но со смертью патриарха все, естественно, меняется: иерархи получают возможность сыграть намного более важную роль, чем прежде, — выбрать нового главу церкви.

Основным фаворитом на роль нового патриарха является митрополит Киевский и Галицкий Филарет, человек, тесно связанный с КГБ и с партийной верхушкой, руководящий украинской церковью с 1966 года и все эти годы помогавший Щербицкому бороться с украинскими националистами.

Филарета хорошо знают и в ЦК, на Украину в 1990 году приходится пять тысяч приходов РПЦ (из семи), а среди 77 епископов РПЦ — 25 выходцев с Украины. Поэтому светские власти делают ставку на него, он должен стать новым патриархом. Святейший синод по указке сверху избирает киевского митрополита местоблюстителем патриаршего престола (то есть исполняющим обязанности главы церкви), но окончательный выбор должен сделать Поместный собор — съезд представителей православных приходов со всего мира.

Всем ясно, что это формальность: генсека ЦК КПСС тоже формально выбирает пленум Центрального комитета, но в реальности решение принимает политбюро, члены ЦК партии послушно соглашаются с выбором верхушки. Так было, когда выбирали и Горбачёва, и всех его предшественников. Но за годы перестройки в СССР появилась мода на демократию, и иерархи церкви решают провести альтернативные выборы и определяют еще несколько кандидатов.

Один из них — митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Ридигер). Он долгое время был управляющим делами патриархии, то есть заведовал церковными кадрами, его знают на местах, и многие ему обязаны. Известно, что у него были плохие отношения с покойным патриархом, они даже не разговаривали, — то есть он сторонник перемен. Алексий политически активен — он народный депутат от одной из общественных организаций и на последнем съезде голосовал за отмену шестой статьи конституции.

Важно, что Алексий Ридигер родился даже не в СССР, а в независимой Эстонии. Его семья пострадала от большевиков. Ему было 15, когда в Эстонию, находившуюся до этого под немецкой оккупацией, пришла Красная армия. Позже лидер эстонского Народного фронта Эдгар Сависаар будет говорить, что митрополит очень сочувственно относится к идее независимости Эстонии.

Другой кандидат — митрополит Ростовский и Новочеркасский Владимир (Сабодан), действующий управляющий делами патриархии, до этого много лет возглавлявший Московскую духовную академию, главное учебное заведение РПЦ. Он родился в Украине, его родная Хмельницкая область была оккупирована немцами, старшего брата угнали на работу в Германию, дядя и другой брат воевали в рядах Украинской повстанческой армии — против Красной армии. То есть Владимира тоже трудно назвать классическим советским священнослужителем, лояльным коммунистам.

Наконец, политические амбиции есть еще и у митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима — он возглавляет издательский отдел патриархии, но главное — входит в правление Советского фонда культуры, государственной благотворительной организации, созданной по инициативе Раисы Горбачёвой. Питирим — первый церковный иерарх, получивший должность в государственном органе, более того, он народный депутат от Фонда культуры и часто сопровождает Михаила Горбачёва в зарубежных поездках.

Митрополита Питирима считают кандидатом «от первой леди» — хотя у него явно есть и другие покровители. Спустя несколько лет бывший церковный диссидент священник Глеб Якунин обнародует документы, из которых будет следовать, что Питирим был штатным агентом КГБ по кличке Аббат.

Поместный собор, на котором должны выбрать нового патриарха, открывается 7 июня 1990 года в Троице-Сергиевой лавре. Председательствует местоблюститель патриаршего престола Филарет. Он не уверен в собственной победе, поэтому поддерживает предложение не голосовать, а определить патриарха жребием — как это бывало однажды в истории РПЦ, в 1917 году. Но собравшиеся священнослужители хотят демократии.

Первым из гонки вылетает ставленник Раисы Горбачёвой Питирим. В процессе голосования за дополнительных кандидатов он набирает только 128 голосов, и его имя даже не вносят в бюллетень. Наглядный показатель, насколько велико влияние генсека и его жены.

Потом в первом же туре вылетает местоблюститель, кандидат от ЦК и КГБ, Филарет. В финале встречаются два самых «несоветских» претендента Алексий (Ридигер) и Владимир (Сабодан), выигрывает первый — церковь хочет свободы и самостоятельности, которые и символизирует митрополит Алексий. Он будет руководить РПЦ следующие 18 лет — но никакой церковной независимости так и не принесет. Впрочем, окончательное подчинение РПЦ государственной власти случится уже после его смерти.

Пора спрыгнуть с поезда

Собственные выборы проходят и в других союзных республиках. В Латвии и Эстонии побеждают народные фронты, но их перевес не так значителен: многие избиратели напуганы случившимся в Литве. И политики в обеих республиках не решаются последовать примеру Вильнюса: посты председателей Верховного Совета оставляют коммунистам, движение к независимости стараются не форсировать, наблюдая со стороны за тем, чем закончится противостояние Горбачёва и Ландсбергиса.

Тем не менее союзные власти настроены решительно. «Додавлю всех!» — кричит Горбачёв своему помощнику Шахназарову.

В мае командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Федор Кузьмин вызывает подполковника Алксниса и радостно сообщает: «Виктор, наконец-то нам удалось убедить Горбачёва в необходимости введения чрезвычайного положения. Указ будет подписан президентом, будет утвержден Верховным Советом СССР, поэтому никто не посмеет даже пикнуть, что это незаконная акция. Это намечено на июль 1990 года. Довожу до тебя просьбу руководства, включая Горбачёва, чтобы ты возглавил Совет Министров Латвийской ССР». Алкснис пытается отказаться, он военный, ничего не понимает в экономике, предлагает назначить Альфреда Рубикса, первого секретаря латвийской компартии, бывшего мэра Риги, хозяйственника. Но генерал настаивает: «Надо, Виктор. Ты коммунист, ты давал присягу, поэтому готовься». Алкснис бежит к Рубиксу — тот уже в курсе и приободряет его: «Научим, подскажем, поможем».

Алкснис готовится, время идет, но введение чрезвычайного положения явно затягивается.

Если за балтийскими республиками пристально следят и западные, и союзные СМИ, то на Кавказе все то же самое происходит почти незаметно. Комитет «Карабах», преобразовавшийся в Армянское общенациональное движение (АОД), выдвигает своих кандидатов как независимых. Незадолго до дня голосования один из его лидеров Вазген Манукян издает брошюру «Пора спрыгнуть с поезда». В ней он описывает несколько сценариев того, как будет разрушаться Советский Союз: например, как в середине ХХ века распадалась Британская империя. Он допускает и попытку реставрации, и возникновение в России диктатуры, но в этом случае от Союза тем более лучше держаться подальше.

Между первым и вторым туром в Ереване начинается кровопролитие: несколько активистов оппозиции якобы пытаются купить оружие, и их убивают прямо в здании железнодорожного вокзала. Левон Тер-Петросян уверен, что это провокация, организованная КГБ и Крючковым. Она должна подорвать позиции АОД, и оппозиционеров обвиняют в том, что они хотят развязать гражданскую войну. Но это приводит к противоположным последствиям: хотя выборы выигрывает компартия, многие делегаты-коммунисты разделяют идеи АОД, и его лидер Левон Тер-Петросян, еще год назад сидевший в московском СИЗО, возглавляет Верховный Совет Армении. Другой бывший заключенный, Вазген Манукян, становится премьер-министром.

23 августа Верховный Совет Армении голосует за декларацию о независимости. Впрочем, кого этим теперь удивишь — такого рода документы приняты уже не только в Литве, Латвии и Эстонии, но и в России.

Новые руководители республики летят в Москву — уже не в наручниках, как в прошлый раз, а знакомиться с союзными властями. Сначала с ними общается востоковед Евгений Примаков, отвечающий в политбюро за Кавказ. Он дает положительную характеристику востоковеду Тер-Петросяну, мол, с ним можно работать. Потом новых руководителей Армении принимает советник Горбачёва Георгий Шахназаров, сам армянин. Он долго объясняет, что нельзя отделяться от СССР: «Левон Акопович, развал Советского Союза — это очень опасно. Это такая энергия всемирная». «Понятно, посмотрим», — отвечает Тер-Петросян.

Выборы в Азербайджане проходят только в сентябре, и на них убедительную победу одерживает компартия. Республика еще не пришла в себя после кровавого января, многих оппозиционеров до выборов не допускают. Народный фронт получает всего 45 из 360 мест. На общем фоне заметна победа 67-летнего Гейдара Алиева. Бывший глава республики и экс-член политбюро, отправленный Горбачёвым на пенсию, возвращается в политику не менее эффектно, чем это сделал Ельцин в России. У себя на родине, в Нахичевани, Алиев получает 95% и теперь вступает в альянс с оппонентами компартии.

Центристский блок

Летом 1990 года Виктора Алксниса, депутата из Латвии и борца за сохранение Советского Союза, вызывает к себе Анатолий Лукьянов, недавно сменивший Михаила Горбачёва на посту председателя Верховного Совета.

«Виктор, ты слышал что-нибудь про центристский блок?» — спрашивает он. Алкснис хочет ответить, что́ именно он слышал (ничего хорошего), но Лукьянов продолжает: «Понимаешь, это весьма перспективная организация. Я считаю, что группе «Союз» надо подключиться к этому центристскому блоку, ну и потихоньку совместно действовать на благо сохранения страны. Я тебе это рекомендую, не отфутболивай их. Это будет полезно».

Алкснис быстро выясняет у знакомых, откуда взялся центристский блок. Дело в том, что один из советников Горбачёва по имени Сергей Кургинян написал большую аналитическую записку, смысл которой был в том, что нужно отсечь радикалов слева и справа, объединить центристские силы и, опираясь на них, прийти к победе перестройки.

Горбачёв отправил эту аналитическую записку в ЦК и КГБ и поручил КГБ сформировать центристский блок. «Я не знаю, было ли это сделано специально или нет, но, казалось бы, в тот период была тысяча действительно умных людей, интеллектуалов, ораторов, которые могли бы принять участие в этой политической деятельности. Но КГБ собрал всю политическую помойку Москвы», — рассказывает Алкснис.

Вскоре во время заседания Верховного Совета к нему подходит человек и представляется:

— Здравствуйте, я Владимир Воронин, председатель центристского блока Советского Союза.

— А вы что, депутат?

— Нет.

— А как вы попали в зал заседаний?

— Ну, мне выписали пропуск в зал заседаний, я хожу и разговариваю здесь с депутатами Верховного Совета.

Сомнений в том, что пропуск он получил в КГБ, у Алксниса нет. Но Воронин продолжает:

— Предлагаем вам принять участие. К нам уже вступил Совет национальностей Верховного Совета.

— Ну как, Рафик Нишанович Нишанов, председатель Совета национальностей, написал заявление о вступлении в блок центристских партий и движений, — объясняет Воронин.

Несмотря на всю абсурдность ситуации, Алкснис все же идет знакомиться — из уважения к Лукьянову. Офис центристского блока находится в шаге от Кремля — в здании рядом с Театром имени Ермоловой им выделен целый этаж.

«Захожу, в большой комнате сидят человек 40, все городские сумасшедшие, — вспоминает Алкснис. — И среди этой публики один человек, который говорит здравые вещи. На общем фоне производит приятное впечатление. Его зовут Владимир Жириновский».

Выясняется, что Жириновский, в прошлом член «Демократического союза», — один из сооснователей центристского блока. Более того, он руководитель второй (после КПСС) зарегистрированной в СССР партии, которая называется Либерально-демократической партией Советского Союза (ЛДПСС).

Вообще-то эту партию придумал даже не Жириновский, а музыкант Владимир Богачёв. Он считал, что функционировать она должна по правилам шоу-бизнеса, то есть приносить деньги, сам он собирался выполнять роль продюсера, поэтому искал харизматичного фронтмена. Эту роль он и предложил Жириновскому. Вскоре новый фронтмен выгонит основателя из собственной партии, зато сохранит главный принцип: будет четко следовать законам шоу-бизнеса.

После этого знакомства Алкснис, по его словам, сам отправляется в КГБ — просить помощи в политической деятельности. Его принимает первый замглавы КГБ Филипп Бобков. Алкснис рассказывает о своей работе в Латвии и других республиках, как он и его единомышленники борются с народными фронтами. «Чем мы вам можем помочь?» — спрашивает Бобков. Депутат перечисляет: копировальная техника, компьютеры, нужна помощь в организации радиовещания на Прибалтику, нужно содержать аппарат. «Нет проблем, Виктор Имантович, это все посильно для нашего комитета. Считайте, что мы с вами договорились», — отвечает Бобков.

Алкснис выходит довольный — второй человек в КГБ пообещал, что все проблемы будут решены. Никакого продолжения у этого разговора не будет.

400 дней

Экономист Григорий Явлинский — один из самых молодых сотрудников правительства Николая Рыжкова. Он работает заведующим сводным экономическим отделом, то есть отвечает за взаимодействия разных союзных республик. Явлинского привел с собой в правительство его бывший институтский преподаватель Леонид Абалкин — академик, прославленный экономист, который привлек к себе всеобщее внимание в 1988 году своим ярким выступлением на 19-й партийной конференции, и за это Рыжков взял его к себе вице-премьером.

Едва приступив к работе, Явлинский, по его собственным словам, понимает, что проблемы вовсе не там, где их ищет Рыжков. На одном из заседаний с премьером он обращается к нему с просьбой: «Николай Иванович, не могли ли бы вы переговорить с Михаилом Сергеевичем о том, что нужно делать новый союзный договор?»

Рыжков не понимает, о чем речь, и Явлинский объясняет, что ему надо делать финансовый план на все республики, а ничего не получается, потому что премьер-министры республик не хотят сотрудничать. «Все вроде согласны, что надо обновлять союзный договор, надо другой документ делать. Я думаю, что это самое главное сейчас, поговорите с ним».

Проходит месяца два, Явлинский снова оказывается на докладе у премьера. И интересуется, удалось ли ему переговорить с Горбачёвым. Рыжков отвечает: «Понимаете, Михаил Сергеевич очень занят, у него командировки, поездки, иностранные делегации, приемы и бюро, пленумы, ну в общем, он очень занят, а это большая работа, в общем, сейчас не до этого».

«Я иду по коридору в Кремле в свой кабинет, и у меня мысль: все, значит, они не отличают главное от второстепенного. Значит, нужно ожидать больших проблем», — будет вспоминать Явлинский. По его словам, в этот момент «план, который создают в Москве, — это просто фантазия, выдумка, не имеющая никакого отношения к реальному положению дел». Всё, что делается в союзном Госплане, точно не будет работать — «это все выдуманное». В то же время правительства республик хотят бо́льших полномочий, пытаются принимать самостоятельные решения.

В марте 1990 года Рыжков выступает на Президентском совете с докладом по экономике. Но академики-экономисты Станислав Шаталин и Николай Петраков придерживаются куда более реформаторских взглядов, чем Рыжков. Их обоих совершенно не устраивает доклад премьера, и они не оставляют камня на камне от его тезисов. Рыжков очень обижается — как на академиков, так и на своих подчиненных, которые написали ему такой доклад, в том числе на Явлинского.

От обиды он отсылает Явлинского от себя подальше — в командировку в Японию. Молодой экономист едет туда и начинает скрупулезно, буквально по дням, как он сам говорит, изучать, какие преобразования происходили в Японии после окончания Второй мировой войны и как она пришла к экономическому чуду.

«Я считал, что через год-полтора все разрушится, но надо же успеть кое-что сделать с помощью этой системы. Для этого нужны какие-то правильные решения в течение какого-то хронологического периода», — будет позже рассказывать он. Из Японии он приезжает с пониманием, что нужно очень четко расписать этапы экономических преобразований. Он живет на одной из правительственных дач на Николиной Горе, которая выделена для экономистов, работающих в правительстве, и пишет программу под названием «400 дней».

В какой-то момент ему звонит его старший товарищ, профессор Евгений Ясин, который возглавляет комиссию Совета Министров СССР по экономической реформе, и говорит: «Гриша, знаешь, Ельцин сейчас выступает на съезде народных депутатов РСФСР и говорит про твою программу. Только он почему-то называет ее не «400 дней», а 500. Говорит, что цены не будут расти и в результате будет все прекрасно. И съезд ему стоя аплодирует».

Явлинский в шоке. Они с Ясиным пытаются понять, как программа оказалась у Ельцина. Профессор вспоминает, что к нему приезжал кто-то из команды Ельцина и просил почитать программу. «Надо срочно сказать ему, что это все не соответствует действительности. Поехали в Кремль!» — настаивает Явлинский.

На следующий день они направляются в Кремль, где как раз продолжается российский съезд. Сначала они находят Михаила Бочарова, директора кирпичного завода и известного депутата из окружения Ельцина, который претендует на пост главы российского правительства. Это он обнаружил программу Явлинского, немного ее подправил, поменяв 400 дней на 500, заменив в тексте аббревиатуру СССР на РСФСР, и принес начальнику.

«Зачем вы это сделали? Вы же его обманываете. Это совершенно неправда, с ценами будет совсем все по-другому!» — кричит Явлинский. Бочаров немного смущен.

На следующий день они все встречаются в кабинете Ельцина. «Борис Николаевич, проблема в том, что ничего из того, о чем вы вчера говорили, из программы не следует, — так вспоминает Явлинский свои слова. — Это во-первых. Но самое главное, что эта программа не имеет никакого отношения к РСФСР. Эта программа адресована не РСФСР, а СССР. Потому что в России, как вы знаете, кроме прачечных и чего-то еще по мелочи, больше ничего нет. Ни своей валюты, ни своей таможни. Вообще ничего. В РСФСР нет никаких экономических инструментов. Поэтому программа адресована союзному руководству».

Ельцин хмурится. «Знаете что, меня это не интересует. Сделайте так, чтобы все было правильно», — настаивает он. «Ну как я сделаю?» —

На этом разговор заканчивается. «Что значит: сядьте и сделайте?!» — спрашивает Явлинский у Ясина. Профессор неловко извиняется, говорит, что ему пора — лекции в университете. И уезжает.

На следующий день Ельцин начинает формировать российское правительство. Он все-таки не берет в премьеры директора кирпичного завода Бочарова, предпочитая ему более опытного чиновника — бывшего советского министра авиационной промышленности Ивана Силаева. При этом настаивает, чтобы вице-премьером по экономической реформе стал Явлинский.

Теперь Явлинскому надо отпроситься у нынешнего начальника — Рыжкова. Но есть проблема: советский премьер ненавидит Ельцина всей душой, еще с давних свердловских времен. Явлинский с опаской говорит, что ему предложили перейти в российское правительство. «Сколько вам лет?» — спрашивает Рыжков. Явлинский отвечает, что 38. «Отлично, — говорит Рыжков, — прекрасная инициатива. Желаю вам успеха». Из добрых слов начальника Явлинский делает вывод, что тот совершенно ничего не ждет от его назначения, не верит в то, что какие-то реформы возможны и что-то поменяется.

Тем не менее новоявленный вице-премьер придумывает, как осуществить разработанную им программу: надо убедить Ельцина заставить Горбачёва реализовать ее.

500 дней

Явлинский пытается найти нового руководителя России, но не может: тот уехал в отпуск, а куда — неизвестно. Через некоторое время он все-таки выясняет: Ельцин отправился в Ригу, чтобы заодно встретиться и поговорить с руководителями балтийских республик. Он едет к нему, они долго гуляют вдвоем по пляжу в Юрмале. Явлинский убеждает своего нового начальника в том, что надо создать рабочую группу вместе с Горбачёвым для разработки общей экономической реформы для СССР. Ельцин соглашается, подписывает письмо в адрес Горбачёва, и Явлинский едет с ним в Москву.

Когда советник Горбачёва по экономике Петраков показывает ему предложения Явлинского, генсек сначала не обращает внимания. Но спустя буквально несколько минут берет бумагу еще раз, вчитывается: «Где этот парень? Зови его скорее!» — кричит он Петракову.

Явлинский приходит с письмом от Ельцина, в кабинете сидят Горбачёв, Петраков и Яковлев. Президент СССР страшно воодушевлен.

Он по-прежнему верит в то, что сумеет найти выход из любой безвыходной ситуации, что в итоге он всех обыграет и сделает правильно. И вот решение самой сложной проблемы — экономического кризиса — само пришло в виде молодого экономиста из Львова, который разработает реформу, отодвинет на второй план бесполезного Рыжкова и к тому же помирит его с Ельциным. «Он выглядел радостно возбужденным, как шахматист, нашедший удачное продолжение, казалось бы, уже проигранной партии», — напишет потом в воспоминаниях Петраков.

Решено создать рабочую группу. От Горбачёва туда входят его советники, академики Шаталин и Петраков, а от Ельцина — Явлинский. Они едут на другую правительственную дачу, «Сосенки», к югу от Москвы, начинают разрабатывать комплекс реформ, а заодно и проекты законов, которые надо принять. Работают полтора месяца — им поставлена задача закончить к 1 сентября. Их план предусматривает масштабную приватизацию, освобождение цен от государственного контроля, интеграцию экономики СССР в мировую экономическую систему, передачу полномочий от Москвы республикам.

Горбачёв и Ельцин объявляют, что совместно поддерживают программу «500 дней». Это что-то невероятное: заклятые враги, ненавидящие друг друга, вдруг публично пожимают руки и обещают вместе проводить реформы.

И только тут обо всем узнают Рыжков и Абалкин. И страшно обижаются. Они говорят, что это авантюра, программа «500 дней» только усугубит кризис, реформировать экономику надо медленно и плавно. Они не собираются сотрудничать с этой рабочей группой — более того, не будут делиться никакими правительственными документами. Команда Абалкина сидит на Николиной Горе — там, где совсем недавно Явлинский писал программу «400 дней», — и готовит свои контрпредложения.

30 июля Горбачёв уезжает отдыхать в Крым, вместе с ним едет толпа чиновников, которая размещается неподалеку от его резиденции. В один из вечеров Горбачёв с Раисой зовут на ужин Черняева и Примакова.

Речь заходит о Рыжкове. Примаков говорит, что премьера надо уволить. Он объединяет вокруг себя ВПК и открыто выступает с антиперестроечных позиций, «он не способен воспринять рынок, тем более реализовать рыночную концепцию», а еще и пытается подорвать репутацию группы, которая пишет программу «500 дней». Черняев согласен.

«Котята вы, — улыбается Горбачёв. — Если в такой ситуации я еще и здесь создам фронт противостояния, конченые мы. Рыжков и совмин падут естественными жертвами объективного развертывания рыночной системы. Будет так же, как с властью партии, и произойдет это уже в этом году».

Примаков и Черняев кивают, надеясь, что уж Горбачёв-то точно лучше разбирается в аппаратных интригах.

Мистер Хусейн

28 июня американская газета The Wall Street Journal публикует интервью с президентом Ирака Саддамом Хусейном. Автор текста признаётся, что это редкая удача, потому что «известный своей брутальностью мистер Хусейн дает интервью американской прессе впервые за шесть лет». В интервью Саддам прогнозирует, что на Ближнем Востоке скоро может начаться война, а все из-за того, что Советский Союз разрешил евреям массово эмигрировать в Израиль и теперь Израиль будет куда более решительно действовать в отношении палестинцев: он будет расчищать территорию для вновь прибывших граждан.

Угрожая войной и заявляя, что у Ирака есть химическое оружие, президент на самом деле, конечно, просит денег. Дело в том, что иракская экономика совершенно разрушена. У страны нет ничего, кроме армии.

К 1990 году Саддам Хусейн правит Ираком уже почти 15 лет. И почти все это время его поддерживал Запад. С 1980 по 1988 год Ирак вел войну с Ираном — это противостояние началось вскоре после исламской революции в Тегеране, и, конечно, за Ираком стоял весь западный мир. Режим аятоллы Хомейни казался всем угрозой человечеству, поэтому США, Великобритания, Франция и Советский Союз поставляли Ираку оружие или технологии двойного назначения, чтобы он как-то сдержал иранскую исламскую революцию.

Эта тяжелая и кровопролитная война сделала иракскую армию четвертой по размеру в мире, но одновременно превратила Ирак из богатой и процветающей страны в нищую. В 1980 году Ирак владел валютными резервами на сумму около 35 миллиардов долларов, но к 1988 году он должен зарубежным кредиторам 80 миллиардов долларов, а стоимость восстановления страны после войны оценивается еще более чем в 200 миллиардов долларов. Больше всего, 40 миллиардов долларов, Ирак должен своим арабским соседям: Саудовской Аравии и Кувейту. К 1990 году финансовый кризис в Ираке достигает критической точки, и Хусейн оказывается в отчаянном положении. С 1988 года на него совершено четыре покушения, которые свидетельствуют о растущем недовольстве его правлением в армии.

Метод Саддама отчасти похож на метод Горбачёва, только советский лидер требует, чтобы Запад поддерживал его и предоставлял СССР кредиты, а то к власти придут радикалы вроде Лигачёва. Саддам сам себе и Горбачёв, и Лигачёв. Он обещает быть хорошим партнером Западу, если ему дадут денег, а если не дадут, угрожает войной.

Саддама Хусейна это очень злит: он считает, что его страна воевала против Ирана в интересах всех арабских стран Персидского залива, поэтому они все ему должны. Как минимум нужно простить ему старые кредиты и выдать новые. Поскольку Ирак — страна с огромной опытной армией, военная мощь — это единственный способ попытаться добиться денег у соседей. Поэтому он как может шантажирует их.

Этому шантажу способствует общая история: границы между арабскими странами довольно условны. В XIX веке и Ирак, и Кувейт, и другие страны Ближнего Востока входили в Османскую империю. Но в 1899 году англичане отобрали Кувейт у турок и объявили его своим протекторатом. После поражения в Первой мировой войне Османская империя распалась и была поделена на части. Великобритания получила мандат на управление Палестиной, Иорданией и Ираком, а Франция — Сирией и Ливаном.

Границы между Ираком и Кувейтом были прочерчены в 1922–1923 годах, а в 1932 году Ирак признал их. Но в 1930-е в Кувейте были найдены залежи нефти, и в 1938 году иракское правительство аннулировало соглашение о границе и не раз заявляло о планах аннексии Кувейта. Хотя Ирак признал Кувейт (получивший независимость в 1961-м) и границы с ним в 1963 году, иракцы были убеждены, что Кувейт — неотъемлемая часть их страны.

Поэтому в 1990 году Кувейт — главная мишень нападок Саддама Хусейна. Он регулярно заявляет, что это искусственное государство, созданное англичанами вокруг нескольких ценных нефтяных месторождений. А еще он обвиняет Кувейт в краже иракской нефти — будто бы он использовал технологию наклонно направленного бурения и лишил Ирак 2,4 миллиарда долларов.

17 июля Саддам Хусейн в телевизионном выступлении резко критикует Кувейт и ОАЭ за превышение лимита на экспорт нефти, установленного ОПЕК. Саддам говорит, что эти страны «нанесли Ираку удар в спину отравленным кинжалом». По его оценкам, такой «предательский удар» обошелся Ираку в 89 миллиардов долларов.

Через много лет, на допросах в 2003–2004 годах, Саддам Хусейн будет уверять, что, помимо экономических споров, решающим фактором для начала иракского вторжения стали оскорбительные слова кувейтского эмира Джабера, который в разговоре с министром иностранных дел Ирака заявил, что собирается обанкротить соседа и превратить «каждую иракскую женщину в проститутку за десять долларов». В конце июля Ирак начинает подтягивать войска к границе с Кувейтом.

Президент США Джордж Буш пишет Саддаму Хусейну примирительное письмо и убеждает его отказаться от силовых методов, а также блокирует решение конгресса о введении санкций против Ирака из-за того, что там нарушаются права человека.

1 августа глава Центрального командования Вооруженных сил США Норман Шварцкопф приходит к министру обороны Дику Чейни и докладывает ему, что, по последним данным разведки, нападение Ирака в Кувейт неминуемо. Скорее всего, он захватит два стратегически важных острова, Варба и Бубиян.

На следующий день вторжение начинается. Со стороны Ирака наступают 88 тысяч военных и 690 танков, армия Кувейта составляет примерно 27 тысяч человек, но многие находятся в отпусках, мобилизация резервистов не проведена. Сопротивление продолжается 14 часов, погибают 4200 кувейтских солдат. Иракская армия легко захватывает столицу Эль-Кувейт. Эмир Джабер III вместе с семьей и министрами бежит в соседнюю Саудовскую Аравию, его брат погибает в бою с иракским спецназом.

По сути, это первый военный конфликт после окончания холодной войны. Сразу после нападения Ирака на Кувейт на мировых биржах начинают расти цены на нефть, в Белом доме разрабатывают план, как немедленно исключить Ирак и оккупированный им Кувейт из всей мировой торговли нефтью. Уже ясно, что это не локальный конфликт — это война, которая повлияет на весь мир. Совбез ООН принимает резолюцию, осуждающую нападение: США и СССР голосуют одинаково, это уникальное историческое событие.

Это первый пример того, что окончание холодной войны может пойти вовсе не по плану, что даже после ритуального примирения Горбачёва и Буша вовсе не наступает «конец истории», как надеялся сотрудник Госдепа Фрэнсис Фукуяма.

Иракские танки движутся в сторону границы между Кувейтом и Саудовской Аравией. В Эр-Рияде паника, все ждут, что Саддам пойдет дальше. «Захватив Кувейт, Саддам контролирует 20% мировых запасов нефти, — анализирует ситуацию министр обороны США Дик Чейни. — Восточная провинция Саудовской Аравии даст ему 45–50%».

В первые же дни войны король Саудовской Аравии Фахд получает письмо от члена обеспеченной семьи, имеющей крупный девелоперский бизнес, — Осамы бен Ладена. Тот много лет возглавлял филиал семейной компании в Пакистане и Афганистане, а фактически координировал сбор денег на поддержку джихада против СССР. После того как война в Афганистане закончилась, молодому человеку нечего делать, но на вторжение Ирака в Кувейт он реагирует молниеносно. Он советует королю срочно мобилизовать арабских моджахедов, которые воевали в Афганистане против Советского Союза. Король отвечает, что обязательно подумает над предложениями Осамы бен Ладена.

Но следом в Эр-Рияд прилетает шеф Пентагона Дик Чейни и предлагает королю Фахду разместить 200 тысяч американских солдат — для защиты Саудовской Аравии и ее нефти от Саддама.

Автобус в кювете

Закончив в конце июня гастрольный тур, Виктор Цой хочет на лето вернуться к той тихой жизни, какая у него была до того, как на него обрушилась слава. Сначала он едет с Наташей на неделю в Париж — невиданная для советского гражданина роскошь, но при этом возможность побыть не узнанным случайными прохожими и спокойно гулять по городу.

Потом они возвращаются и уезжают в маленькую деревушку в Латвии — там семья Наташи обычно проводит летние каникулы. Именно там Витя разыскал ее два года назад, когда она уехала из Москвы в отпуск. В этот раз они живут там вчетвером с детьми: с Наташиным 11-летним сыном Женей и Витиным пятилетним сыном Сашей.

В середине августа к ним приезжает Юра Каспарян: Джоанна улетела в Лос-Анджелес одна, а музыканты «Кино» пишут новый альбом.

15 августа Витя встает рано утром, около пяти часов, когда еще все в доме спят, тихо собирает удочки и отправляется на рыбалку. Обычно он возвращается часов в 11–12, но в этот раз его долго нет. Впрочем, Наташа знает, что его «москвич» часто ломается, поэтому думает, что он мог задержаться в пути.

В два часа дня она начинает волноваться. Садится на мотоцикл и едет к озеру, где обычно рыбачит Витя. По дороге она замечает съехавший в кювет автобус. Проезжает мимо и, добравшись до озера и не найдя там Витю, спешит вернуться в надежде, что Витя уже дома. Но его по-прежнему нет.

Витя погиб, когда возвращался с рыбалки. Его автомобиль выехал на встречку

Следствие скажет, что он уснул за рулем. Многие поклонники не поверят в это — они будут считать, что аварию подстроили. Впрочем, Цой не был опытным водителем. Он получил права всего лишь в июне, меньше чем за два месяца до смерти. Он уже был в зените своей славы — можно представить себе, что на экзамене по вождению к нему явно не были строги и не старались проверить, насколько хорошо он научился водить.

Виктора Цоя хоронят 19 августа 1990 года. Гребенщиков не приезжает на похороны.

После смерти Цоя Джоанна и ее муж Юра долго не будут видеться: он будет жить в Ленинграде, а она гастролировать по СССР и жить в Москве. Через год он предложит ей развестись. Она согласится не раздумывая.

Интеллигентный батюшка

9 сентября 1990 года священник Александр Мень выходит из дома. Он живет в Подмосковье, по лесной тропинке ему надо дойти до станции, сесть на электричку и доехать до поселка Новая Деревня — там находится его церковь.

Мень — наверное, самый популярный православный священник в СССР, он известный публицист, пишет статьи и книги, часто выступает по телевидению, к нему стекаются прихожане из столицы, его церковь — центр притяжения московской интеллигенции.

В то утро священник не успевает дойти до станции — по дороге в лесу на него нападают и наносят несколько ударов топором по голове. Истекая кровью, он возвращается к дому, жена видит его у калитки и даже не сразу узнаёт. На вопрос, кто это сделал, Мень отвечает: «Это неважно». Он умирает еще до прибытия скорой.

Смерть Александра Меня — первое испытание для новоизбранного патриарха Алексия. Дело в том, что в РПЦ не все любят убитого. С одной стороны, он никогда не был церковным диссидентом, публиковался в официальных изданиях и никогда не конфликтовал с церковным начальством. С другой стороны, он звезда перестройки, слава пришла к нему именно потому, что он либерал и гуманист. Он был духовным отцом многих советских диссидентов. А далеко не все отцы церкви, лояльные партии и КГБ, придерживаются похожих взглядов. Наоборот, их можно считать сторонниками лигачёвской «русской партии».

В официальном заявлении по поводу убийства священника новый патриарх вынужден немного дистанцироваться от покойного: «Не все его суждения полностью разделялись православными богословами, но ни одно из них не противоречило сути Священного Писания, где как раз и подчеркивается, что надлежит быть разномыслиям между вами, дабы явились искуснейшие».

Важная деталь из биографии Меня — он выходец из еврейской семьи, его родители были иудеями, но сам Александр был крещен в шестимесячном возрасте. Среди его прихожан тоже много крещеных евреев, что, конечно, является красной тряпкой для националистов-антисемитов. Духовным чадом отца Александра был знаменитый поэт и музыкант Александр Галич, в 1974-м уехавший на Запад и посвятивший ему свою знаменитую песню «Когда я вернусь». Лидер общества «Память» Дмитрий Васильев говорит, что Мень — еретик и что как проповедник он очень опасен.

Мень попадал и в поле зрения государства: в 60-е годы у него проходили обыски из-за его знакомства с Солженицыным. В 70-е глава КГБ Юрий Андропов писал в докладной записке в ЦК, что «прокатолический священник» Мень является орудием борьбы Ватикана против СССР.

Настоятель храма в Новой Деревне был в каком-то смысле противоположностью священнику другому церковному диссиденту, Дмитрию Дудко: вокруг одного собирались московские либералы, вокруг второго — русские патриоты, поклонники Российской империи. Но если Дудко еще в 1980 году был арестован, сломался в заключении и стал каяться в антисоветской деятельности, то Меня власть не стала трогать. Впрочем, среди верующих бытовало мнение, что приход отца Александра находится «под колпаком» — КГБ внимательно следит за всеми, кто к нему приезжает. В некотором смысле это продолжение той же политики, которую придумал зампред КГБ Филипп Бобков, разрешая Ленинградский рок-клуб: лучше легализовать и держать под контролем, чем запретить и загнать в подполье.

Впрочем, если «дудковцев» КГБ удалось за эти годы приручить (именно в их среде было создано общество «Память»), то «меневцев» спецслужбы недооценили. В начале 80-х они казались слишком маленькой угрозой — в конце 80-х стало очевидно, что именно демократы, а не националисты задают тон в обществе.

И Михаил Горбачев, и Борис Ельцин требуют немедленно найти убийц Меня. Следствие задерживает то одного, то другого подозреваемого — всего за время расследования больше 50 человек дадут признательные показания. Большинство версий окажутся бытовыми. Один из соседей священника станет утверждать, что убийство ему заказали два «черных человека» — люди из РПЦ. Брат покойного будет уверен, что убийство совершил КГБ. Впрочем, в итоге никого так и не признают виновным.

Медовый месяц

Две конкурирующие экономические программы написаны — и Рыжков с Абалкиным приезжают на дачу, где работают Явлинский и его команда. «Мы попали в стан откровенных врагов» — так напишет про эту встречу в воспоминаниях Рыжков, для которого отказ от плановой экономики — что-то совершенно неприемлемое. Разговора не получается. На прощание премьер говорит: «Я не стану хоронить государство своими руками. Более того, буду бороться с вами, могильщиками, до последних сил».

21 августа Горбачёв прилетает из отпуска, по старой советской традиции его в аэропорту встречают все руководители государства. Прямо на аэродроме начинается скандал. Рыжков ругается с Шаталиным и Петраковым — Горбачёв пытается их мирить.

После отъезда президента Рыжков подходит к группе помощников прощаться и, по словам Черняева, «дрожа от ненависти», говорит Петракову: «Ну ты у меня войдешь в историю!» «Вы уже вошли в историю», — отвечает советник президента.

Стоящий рядом Лукьянов добавляет: «Если будете так вести дело, то Верховный Совет в сентябре скинет правительство, а в ноябре будет распущен съезд народных депутатов и сам Верховный Совет. Будут назначены новые выборы и не позднее декабря скинут президента… и вас».

Во власти формируются два непримиримых лагеря. С одной стороны — Ельцин, Явлинский, а также несколько помощников Горбачёва, с другой — союзные тяжеловесы: Рыжков, Лукьянов, Крючков, Язов и другие министры союзного правительства. Силы явно неравны, но пока этого никто не понимает.

На следующее утро Горбачёв принимает у себя команду Явлинского. Молодые экономисты приезжают в Кремль с дачи в рубашках с коротким рукавом — неслыханная дерзость. Но Горбачёв хохочет вместе с ними, он сам как влюбленный мальчишка. Ему нравятся их предложения, по словам Петракова, все чувствуют себя окрыленными.

Через день к Горбачёву приходит Рыжков с помощниками. Он настаивает на том, что план Явлинского уничтожит социализм и Советский Союз. «Необходимо во что бы то ни стало убрать Ельцина, — требует председатель Госплана Маслюков. — Как хотите, Михаил Сергеевич, но любой ценой убрать, без этого не обойтись».

«Прекратите говорить ерунду», — перебивает его Горбачёв.

Вскоре Горбачёв встречается с Ельциным один на один, и у них наконец случается конструктивный диалог. Они общаются пять часов. «Знаешь, Николай, состоялся

Наверное, это переломный момент в истории. Горбачёву удается переступить через личную обиду, он в шаге от того, чтобы начать реальные экономические преобразования: окончательно порвать с консерваторами и возглавить движение реформаторов вместе с Ельциным. Это медовый месяц в отношениях Горбачёва и Ельцина, о котором еще недавно нельзя было и мечтать.

30 августа открывается расширенное заседание Президентского совета, на которое приглашены главы союзных республик, министры и члены Верховного Совета. Список участников составлял глава аппарата Горбачёва Валерий Болдин, который сам, конечно, убежденный противник программы «500 дней».

«Два дня заседали. Точнее — бились», — напишет позднее Рыжков. Чем больше атакуют «500 дней», тем меньше решимость Горбачёва. Команда Ельцина требует отставки советского премьера. А он, по словам Черняева, отвечает так: «Уходить — так всем уходить, — при этом он смотрит на Горбачёва, — все разваливали, все довели до крови, до экономического хаоса, все добивались того, что имеем… Почему я должен быть козлом отпущения?!»

Дальше все еще сильнее запутывается: российский парламент принимает программу «500 дней», а глава российской компартии Полозков называет ее «предательством социализма и сдачей страны капитализму». Горбачёв сидит в зале и терпеливо сносит все оскорбления.

Проблема максимально далека от решения, да и Горбачёв не хочет ничего решать. Вместо этого 9 сентября он улетает в Хельсинки на встречу с президентом США Бушем.

Мэрайя Кэри против русского рока

В сентябре 1990 года Уолтер Йетникофф, многолетний глава CBS Records и один из самых влиятельных людей в американской музыкальной индустрии, объявляет о своей отставке. По мнению Гребенщикова, это событие напрямую влияет и на его жизнь.

Что же случилось? В конце лета издательство Random House опубликовало скандальную книгу «Hit Men» — расследование журналиста Фреда Даннена о том, как устроена закулисная жизнь звукозаписывающих компаний. В книге много неприятных подробностей: взятки, которые дают за эфиры, тайные сделки, наркотики. Книга рассказывает не только про Йетникоффа, но и про других магнатов музыкальной индустрии. Но именно собственники CBS Records воспринимают книгу очень близко к сердцу. Дело в том, что с 1988 года звукозаписывающая компания принадлежит Sony. Именно Йетникофф организовал сделку по продаже лейбла, которая оценивалась в два миллиарда долларов. Но теперь японские владельцы считают, что репутация руководителя компании после выхода разоблачающей книги не соответствует их стандартам. По крайней мере, такой версии придерживается Гребенщиков.

На место сына иммигрантов из Одессы приходит сын иммигрантов из Италии: новый глава лейбла — его бывший вице-президент Томми Моттола. По словам Гребенщикова, у Моттолы совсем другие музыкальные вкусы: он намерен приложить все усилия, чтобы сделать суперзвездой свою девушку Мэрайю Кэри. Контракт с Гребенщиковым не продлен, второй его альбом, который он пишет в Лондоне, никогда не выйдет.

Впрочем, дело, возможно, не во вкусах Моттолы. Дебютный альбом Кэри невероятно успешен: по всему миру продано больше 15 миллионов дисков и он приносит больше 50 миллионов долларов. «Radio Silence» Гребенщикова не пользуется успехом вовсе.

Американское приключение Бориса Гребенщикова на этом заканчивается. Он оказывается первым и последним рок-исполнителем из Советского Союза, у которого была возможность попробовать свои силы в Америке — и из этого ничего не вышло. Год назад БГ в интервью Rolling Stone рассказывал, что американские друзья говорили ему: «Это для тебя огромный шанс, ты не должен его проморгать». Но именно так и вышло.

Праздник завершается

Явлинского тем временем приглашают в Вашингтон на совместную сессию Международного валютного фонда и Всемирного банка. Там он презентует свою программу. По его словам, после этого к нему подходит профессор Гарварда венгр Янош Корнаи и говорит, что это лучшая программа реформ в Восточной Европе.

«Григорий, вы можете мне объяснить, почему в вашей программе нет кредитов МВФ?» — спрашивает его представитель этой организации. Явлинский уверяет, что они не понадобятся. СССР справится и так, ресурсов хватает.

На следующий день Явлинский планирует погулять по Вашингтону, но ему звонят из аппарата сенатора Боба Доула и просят подойти на Капитолийский холм. Явлинский идет к сенатору.

Их разговор длится всего несколько минут, Доул извиняется и говорит, что он очень спешит, ему пора на заседание. Явлинский уже злится: «Какого хрена ты меня сюда выдернул, я бы по городу лучше погулял, мне завтра улетать», — думает он. Но Доул на прощание говорит: «Я три дня назад был в Москве, разговаривал с Борисом Ельциным. И он у меня спросил: «Вот эта программа реформ, она опасная?» И я ему сказал, что она правильная, но опасная. А что делать, такая перестройка. И он мне на это говорит: «Я не буду ее выполнять, у меня весной выборы президента». Я просто хотел вас об этом предупредить».

«На этом праздник завершился», — вспоминает Явлинский.

Горбачёв возвращается из Хельсинки. Верховный Совет продолжает со скандалами обсуждать программу «500 дней». Шаталин доказывает, что выбор не между социализмом и капитализмом, а между жизнью и могилой. Горбачёв начинает отступать и предлагает компромисс: поручает еще одному экономисту, академику Абелу Аганбегяну, разработать нечто среднее между программами Явлинского и Рыжкова. Позже Ельцин назовет это попыткой «поженить ежа и ужа».

Наконец, Верховный Совет СССР отвергает программу «500 дней». Горбачёв настолько демотивирован, что уже даже не сопротивляется. «Жизнь подняла эту красивую программу на воздуси», — с безысходностью в голосе говорит он Черняеву.

«Для меня неизбежность краха Советского Союза стала очевидной в начале осени 1990 года, — позже напишет экономист Егор Гайдар. — После того, как советская политическая элита сорвала возможность союза М. Горбачёва и Б. Ельцина, основой которого могла стать программа «500 дней». <…> Она давала шанс преобразовать СССР в конфедерацию и реализовать набор стабилизационных мер, позволяющих избежать экономическую катастрофу».

Хайль, Горбачёв!

Принятый еще в мае закон «О защите чести и достоинства Президента СССР» становится триггером для диссидентки Валерии Новодворской — давней и неукротимой противницы режима. Она начинает серию протестных акций. Ее цель — спровоцировать власть применить против нее этот драконовский закон.

Она пишет статью под названием «Хайль, Горбачёв!», где сравнивает главу Советского государства с Гитлером, и публикует ее в партийной газете. Статья вызывает интерес у прокуратуры, главного редактора допрашивают, но никаких последствий нет. Новодворская продолжает оскорблять президента «в прозе и в стихах, утром, вечером и на сон грядущий. <…> …в интервью и на митингах, на диспутах и демонстрациях, в столице и в провинции, на заводах и в университетах» — так она напишет

Потом она начинает регулярно выходить на Пушкинскую площадь и жечь советские флаги. Наконец, 17 сентября во время очередной акции ее задерживают.

«Я не верила, что они способны на такую глупость, как начать дело по этой злосчастной статье. Это было еще глупее принятия закона», — будет вспоминать она, но следователи во время обыска находят у нее дома «еще с десяток оскорблений горбачёвской чистоты».

Ее отправляют на психиатрическое освидетельствование в больницу имени Кащенко. Более того, об этом сообщают в вечерней программе «Время». С этого момента Новодворская — звезда номер один, ее защищают и поддерживают очень многие новые демократические СМИ.

Суд продлится больше полугода — в марте 1991-го Новодворская будет частично оправдана, но получит два года исправительных работ за сожжение флагов. Впрочем, и этот приговор отменит Верховный суд.

Как нам обустроить Россию

Александр Солженицын очень переживает из-за того, что не может повлиять на события в России, при этом утешается тем, что его предшественники, великие русские писатели начала ХХ века, не смогли повлиять на революцию 1917 года: «Много ли сделали Блок или Бунин в 1917-м? И даже Льва Толстого, доживи он до Семнадцатого, — кто бы в той суматохе слушал? <…> Мое место — заканчивать мои работы».

В августе Горбачёв подписывает очередной указ о возвращении советского гражданства 23 деятелям культуры, в их числе Иосиф Бродский и Александр Солженицын с женой. А вскоре Иван Силаев, назначенный Ельциным глава российского правительства, публикует в газете «Советская Россия» письмо Солженицыну, в котором предлагает приехать и стать его личным гостем. «Для меня невозможно быть гостем или туристом на родной земле… Когда я вернусь на родину, то чтобы жить и умереть там…» — отвечает писатель.

В это время он пишет огромную статью под названием «Как нам обустроить Россию?». И в начале сентября в Вермонт звонит главный редактор «Комсомольской правды» с вопросом, не хочет ли писатель опубликовать свой текст. С ним разговаривает Аля — она дает согласие, ведь у газеты колоссальный тираж, 21,9 миллиона экземпляров в день. Солженицыны ставят условие: текст не будет подвергаться никакой правке. Газета согласна. Следом поступает запрос из «Литературной газеты» — она готова опубликовать ту же статью даже на день позже, чем «Комсомольская правда».

Статья выходит 18 сентября — ее печатают отдельной брошюрой. Текст становится сенсацией — его все обсуждают. Это пик славы Солженицына на родине.

Текст начинается словами: «Часы коммунизма — свое отбили. Но бетонная постройка его еще не рухнула. И как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами».

Первый тезис статьи: Советский Союз все равно развалится — и не надо его сдерживать.

«Нет у нас сил на Империю! — и не надо, и свались она с наших плеч! — пишет Солженицын. — Надо теперь жестко выбрать: между Империей… и духовным и телесным спасением нашего же народа». Однако дальше он подробно описывает, что он считает «нашим народом»: Россию, Украину, Беларусь и Казахстан. Эти четыре советские республики представляются автору единым целым, и их нужно сохранить, назвав их «Русь» или «Российский Союз». А все остальные одиннадцать республик СССР можно и нужно отпустить, даже если они этого не хотят.

Солженицын, конечно, считает себя антиимперцем. Он, например, напоминает: «Могла же Япония примириться, отказаться и от международной миссии, и от заманчивых политических авантюр — и сразу расцвела». Вспоминает и о том, что русские имперцы XIX века, настаивавшие на том, что Россия — «единая и неделимая», считали ее неотъемлемыми частями Польшу и Финляндию: «Но кто возьмется настаивать на этом сегодня? Неужели Россия обеднилась от отделения Польши и Финляндии?»

Важнейшая часть текста — это размышления автора о том, что русские и украинцы — одно и то же: «Сам я — едва не на половину украинец, и в ранние годы рос при звуках украинской речи. <…> Это все — придуманная невдавне фальшь, что чуть не с IX века существовал особый украинский народ с особым не-русским языком. Мы все вместе истекли из драгоценного Киева, «откуду русская земля стала есть», по летописи Нестора, откуда и засветило нам христианство. Одни и те же князья правили нами. <…> Народ Киевской Руси и создал Московское государство. В Литве и Польше белорусы и малороссы сознавали себя русскими и боролись против ополяченья и окатоличенья. Возврат этих земель в Россию был всеми тогда осознаваем какВоссоединение.

Сегодня отделять Украину — значит резать через миллионы семей и людей: какая перемесь населения; целые области с русским перевесом; сколько людей, затрудняющихся выбрать себе национальность из двух; сколькие — смешанного происхождения; сколько смешанных браков — да их никто «смешанными» до сих пор не считал. В толще основного населения нет и тени нетерпимости между украинцами и русскими. Братья! Не надо этого жестокого раздела! — это помрачение коммунистических лет. Мы вместе перестрадали советское время, вместе попали в этот котлован — вместе и выберемся.

<…> Конечно, если б украинский народдействительно пожелалотделиться — никто не посмеет удерживать его силой. Но — разнообразна эта обширность, и толькоместноенаселение может решать судьбу своей местности, своей области».

Солженицын признаёт, что в случае разделения СССР России придется переселить обратно на родину многих русских, и задается вопросом: на какие деньги? Его предложение: перестать тратить на внешнеполитическое влияние, на военные нужды. «До каких же пор мы будем снабжать и крепить — неспособные держаться тиранические режимы, насаженные нами в разных концах Земли, — этих бездонных расхитчиков нашего достояния? — Кубу, Вьетнам, Эфиопию, Анголу, Северную Корею <…> До каких пор и зачем нам выдувать всё новые, новые виды наступательного оружия? да всеокеанский военный флот? Планету захватывать? А это всё — уже сотни миллиардов в год. И это тоже надо отрубить — в одночас. Может подождать — и Космос».

Он описывает также систему государственного устройства: собрать Всеземское собрание (по сути, съезд народных депутатов), которое выдвинет нескольких кандидатов в президенты (чтобы не отвлекать народ долгими праймериз), а потом уже всенародным голосованием должны быть избраны президент и вице-президент.

КГБ он требует закрыть: «Прозрачны их уловки, что именно сейчас они особенно нужны — для международной разведки. Все видят, что как раз наоборот. Вся цель их — существовать для себя, и подавлять всякое движение в народе. Этому ЧКГБ с его кровавой 70-летней злодейской историей — нет уже ни оправдания, ни права на существование».

При этом он еще раз подчеркивает, что его ценности вовсе не либеральные. Солженицын за традиционную семью: «Женщина — должна иметь возможность вернуться в семью для воспитания детей, таков должен быть мужской заработок».

Текст Солженицына производит сильное впечатление на многих. Восхищен даже новый пресс-секретарь Горбачёва Виталий Игнатенко, он говорит генсеку: «В истории останутся он да вы. Ленин уйдет, а вот вы оба там будете». Горбачёв недоволен и выступает на тему статьи «Как нам обустроить Россию?» на заседании Верховного Совета. Говорит, что писатель живет прошлым и проявил себя монархистом. Особенно возмущены текстом в Украине и Казахстане: украинцам автор

Текст обсуждают и за пределами СССР. Журнал New Republic ставит на обложку портрет Солженицына в ленинской кепке, сравнивая выход его статьи с возвращением Ленина в Россию в апреле 1917-го. Правда, Солженицын не торопится приезжать.

Спустя несколько дней в Вермонт вновь звонит главный редактор «Комсомольской правды» — по заданию Горбачёва. «Важно, чтобы президент и великий писатель сохранили добрые отношения!» — говорит он. Солженицын уклоняется: «Как же их сохранить, если еще никаких и не было»? Вскоре Силаев присылает Солженицыну для ознакомления программу «500 дней».

Ельцин Солженицыну не звонит, но текст ему западает в душу. По воспоминаниям Галины Старовойтовой, тогда советника Ельцина по национальным вопросам, он загорается идеей воплотить в жизнь мысль Солженицына, поэтому периодически начинает зондировать почву в разговорах с руководителями Украины, Белоруссии и Казахстана: не хотят ли они создать новый союз четырех республик? Собеседники, скорее, ошарашены.

Демократ и партократ

21 сентября 1990 года все советские СМИ сотрясает срочная новость: Борис Ельцин попал в аварию. Возможно, это покушение на его жизнь, организованное КГБ. На второй план отходят и обсуждение экономических реформ в Верховном Совете, и статья Солженицына, и арест Новодворской.

Впрочем, выяснить обстоятельства несложно: в Советском Союзе уже появилось новое поколение журналистов, которые оперативно проводят расследование. Из протокола с места аварии все понятно. Ельцин ехал из дома на работу — в Верховный Совет России. Он сидел на заднем сиденье и, очевидно, потребовал, чтобы шофер поторопился. Тот в нарушение правил, выезжая из переулка на улицу Горького (сейчас Тверскую), пересек двойную сплошную и повернул налево. Очевидно, что такого маневра никто не ожидал, и поэтому в машину Ельцина врезался «запорожец» — как раз в ту дверь, со стороны которой сидел политик.

Андрей Васильев, журналист газеты «Московский комсомолец», пишет так: Ельцин не до конца определился, демократ ли он или партократ (этим словом в СМИ называют представителей советской номенклатуры). Если бы он был демократом, его машина повернула бы направо, доехала бы до Белорусского вокзала, там бы развернулась по правилам и поехала бы в противоположном направлении. А если бы он был партократом, то тогда гаишник перекрыл бы движение на улице и Ельцин беспрепятственно повернул бы налево через двойную сплошную. Но он не сделал ни того ни другого, поэтому и попал в аварию.

Вернувшийся из США Явлинский приходит к Ельцину домой — навестить пострадавшего в аварии начальника. Тот лежит в спортивном костюме на кровати. Явлинский сразу закидывает Ельцина вопросами по поводу тех решений правительства, которые были приняты в его отсутствие: «Этого же нет в программе. От этого будут расти цены, зачем вы это сделали, зачем вы принимаете решения, которых в программе нет?»

«Григорий Алексеевич, не волнуйтесь, мы потом всё вернем назад» — так, по словам Явлинского, отвечает Ельцин. Они заканчивают разговор. «Хорошо, что вы не болеете», — в шутку говорит экономист. «Почему вы думаете, что я не болею?» — удивляется глава Верховного Совета. «Да вы в кровати лежите, у вас на тумбочке ни одной таблетки нет, значит, вы не болеете», — смеется Явлинский.

Через два месяца он уйдет в отставку из правительства России, заявив, что оно все равно не собирается осуществлять программу «500 дней».

Революция на граните

2 октября 1990 года на главную площадь Киева — она тогда еще называется площадь Октябрьской Революции, а не майдан Незалежности — выходят около сотни студентов, в основном из киевских и львовских вузов. Они садятся прямо на гранитные плиты. Лидер студентов киевлянин Олесь Доний ожидает, что всех протестующих сразу же арестуют, и тогда по плану другая группа выйдет во второй день, а следующая — в третий. Дальше они переполнят киевские камеры предварительного заключения и привлекут к себе внимание других студентов — и те начнут всеобщую забастовку.

Вокруг площади намного больше сотрудников милиции, чем студентов. У протестующих с собой палатки, которые они собираются установить прямо на площади. Милиционеры говорят им: «Только попробуйте, едва поставите первую палатку, мы вас сразу заберем». А пока почему-то лишь наблюдают.

Дело в том, что в это же самое время проходит заседание горсовета — недавно избранного киевского парламента, в котором у демократов перевес ровно в один голос. И горсовет вдруг принимает решение, что акции протеста на трех основных площадях Киева, включая площадь Октябрьской Революции, возможны без предварительного согласования. Так митинг студентов к вечеру внезапно оказывается разрешенным. И ровно в 20:00, буквально за две минуты, студенты разбивают палаточный лагерь и объявляют голодовку.

Эту акцию придумал Олесь Доний, в тот момент пятикурсник истфака Киевского университета. Он будет рассказывать, что рос в исключительно русскоязычной семье и не говорил по-украински: «Восприятие себя украинцем и готовность бороться за независимость пришла не от политического национализма, а от семейного культа справедливости». Еще в девятом классе школы он принял решение, что будет отстаивать ущемляемый украинский язык и специально поступит в университет, чтобы найти там «украинское подполье». Тогда же он предупредил свою мать, что в какой-то момент к ним домой могут прийти с обыском.

В университете ему долго не удается обнаружить следы какого-то «подполья». Преподавание ведется только на русском, но никаких недовольных отсутствием украинского языка нет. Тогда Доний начинает высказывать свою позицию публично. Университетская газета сразу клеймит его как вредителя и врага советского строя, и он получает известность. Другие студенты, сочувствующие идее независимости Украины, по одному подходят к нему и рассекречивают себя. Ректорат пытается отчислить Дония, но профессора сопротивляются: никто не хочет ставить ему двойки, а без этого выгнать студента невозможно.

Вскоре Доний узнаёт, что сильная студенческая организация уже существует во Львове, и начинает придумывать с ними совместные акции протеста. Они договариваются о дате выступления, но больше не общаются, не обсуждают ни тактику, ни место действия, чтобы КГБ не подслушал и не смог помешать.

Студенты-подпольщики контактируют и со старым поколением диссидентов, но у них, конечно, совершенно разные цели: «Они не ждали, что они победят, они собирались идти на Голгофу и там умереть, чтобы стать легендой для следующих поколений. А у нас была задача победить. Мы не думали, что это будет быстро, я еще в школе готовил себя к тюрьмам и лагерям. Я не думал, что мы добьемся независимости за четыре года, думал, это займет 20–30 лет», — рассказывает Доний.

Планируя будущий протест, Доний ориентируется на исторические примеры: как немцы добивались сноса Берлинской стены, как китайские студенты устраивали голодовку на площади Тяньаньмэнь, как протестовали студенты в Париже в 1968-м. А еще он вспоминает слова своего деда, который оканчивал Академию Генштаба СССР: «В общественных акциях точно такая же схема, как в военных операциях: анализ сил противника, осознание своих ресурсов, концентрация своих ресурсов там, где у противника самое слабое место».

Львовские студенты приезжают в Киев в неведении, каков план акции. Они думают, что протест будет проходить около здания Верховного совета УССР. Но Доний выбирает площадь

«Мы понимали, что идея независимости на тот момент была непопулярна, поэтому надо было делать ставку на постепенное просвещение, — рассказывает Доний. — Все наше движение освобождения конца 1980-х — начала 1990-х не было ксенофобским, что очень важно. Оно не имело ненависти, иначе бы оно не достигло успехов».

Студенты, разбившие палатки и объявившие голодовку на главной площади украинской столицы, выдвигают все пять требований (два от Львова, три от Киева), так как нет времени обсуждать и согласовывать, что важнее.

На четвертый день голодовки на площадь приходит председатель Верховного Совета Леонид Кравчук — вести переговоры. «Кравчук тогда повторял Горбачёва. Горбачёв ходил в народ, поэтому Кравчук пришел на площадь».

Кравчук общается со студентами и уезжает, полагая, что его миссия на этом окончена. Но никакие требования голодающих не удовлетворены. На заседании Верховного совета УССР один из депутатов говорит, что состояние здоровья голодающих ухудшается, и зал реагирует смехом. Тогда депутат и писатель Олесь Гончар идет на площадь, чтобы поддержать студентов, и объявляет, что выходит из КПСС: «Они с таким бесконечно жестоким, глумливым смехом встречают трагедию собственного народа, страдания детей Украины, что я не хочу иметь ничего общего с ними». Начинается массовый исход из партии.

Голодовка затягивается. Через неделю многие студенты на площади уже теряют боевой дух. Всесоюзные СМИ о событиях в Киеве вообще не сообщают: они заняты программой «500 дней» и аварией Ельцина. И тогда Доний решает переходить к более активным действиям: 12 октября, на десятый день протеста, студенты останавливают движение на главной улице Киева. «Чтобы перекрыть Крещатик, нужно всего десять человек и пять раскладушек, — рассказывает Доний. — Машина всегда поедет на человека, но ни один водитель не поедет на металлическую преграду, потому что боится, что будет поцарапан его любимый бампер. А несколько раскладушек вынести очень просто, то есть улица перекрывается за две минуты».

Именно с этого момента о протестующих говорит весь Киев. К забастовке присоединяются учащиеся техникумов и школ. 15 октября студенты окружают парламент, а вечером того же дня захватывают здание Киевского университета — над ним впервые поднимают желто-синий флаг (тогда еще это флаг «буржуазных националистов»). Вечером Дония и других лидеров протеста приглашают на телевидение. Пока все развивается точно по пекинскому сценарию: Уэр Кайси и Ван Дань тоже беседовали с Ли Пэном перед телекамерами. Правда, украинские студенты, конечно, не знают в подробностях, как развивалась ситуация на площади Тяньаньмэнь, поэтому не могут учиться на ошибках китайских коллег.

В тот же день становится известно, что президент СССР Михаил Горбачёв награжден Нобелевской премией мира. Впрочем, никакого влияния на события в Киеве московское руководство не оказывает. Кравчук будет утверждать, что за все время студенческого выступления ни разу не обсуждал его с центром.

17 октября Верховный Совет Украины рассматривает требования студентов. По словам Дония, удовлетворяют наименее важные: отставку главы правительства, службу в армии за пределами территории Украины лишь по добровольному согласию, создание комиссии по национализации партийного имущества. Главное требование — новые парламентские выборы, которые вывели бы из политики старую коммунистическую элиту, — Верховный совет замыливает. Депутаты обещают провести референдум по этому вопросу, но он никогда не состоится. Коммунисты продолжают руководить республикой, правда, они предпринимают хитрый маневр: забывают про коммунизм и перенимают идеологию вчерашних диссидентов.

Мост через Днестр

Даже протесты на Майдане в столице Украины не становятся важной новостью в советских СМИ. Между тем одновременно начинаются волнения в соседней республике — Молдавии. Удивительным образом все развивается по уже знакомому сценарию: год назад автономная Южная Осетия пыталась отделиться от Грузии, а в ответ грузинские националисты во главе со Звиадом Гамсахурдией предприняли марш на Цхинвали. Теперь все повторяется. Гагаузия, регион на юге Молдавской ССР, населенный в основном гагаузами, болгарами, русскими и украинцами, собирается отделиться и провести собственные выборы. В ответ молдавские националисты во главе с лидером Народного фронта премьер-министром Мирчей Друком собираются осуществить «поход на Гагаузию». Чудом удается избежать кровопролития.

Одновременно от Молдавии пытается отделиться ее восточная часть, находящаяся на левом берегу реки Днестр. До 1940 года именно эта территория образовывала Молдавскую автономную республику в составе Советской Украины — и после пакта Молотова — Риббентропа была объединена с оккупированной румынской Бессарабией. Этнический состав этого региона немного отличается от остальной Молдавии — там больше русских и украинцев. Но главное, именно на левом берегу Днестра находится большая часть промышленных предприятий, построенных в ходе советской индустриализации. Теперь руководители этих заводов, так называемые красные директора, являются главными противниками стремления Молдавии к независимости. Все они, как правило, приехали из других частей СССР, их раздражает новый закон о государственном языке, согласно которому они должны знать молдавский.

Именно эти «красные директора» становятся главными проводниками доктрины Лукьянова в регионе. Они организовывают митинги и забастовки на своих предприятиях, а в сентябре 1990 года объявляют о создании «Приднестровской Молдавской Советской Социалистической республики». Главой ее становится человек совершенно новый и почти неизвестный в регионе — директор тираспольского завода «Электромаш» Игорь Смирнов. Он приехал в Молдавию только в 1987 году, до этого работал на Урале и в Херсонской области Украины. Но именно отсутствие опыта и знания региона делает его компромиссной фигурой для местной номенклатуры. Она полагает, что Смирновым будет легко управлять.

Впрочем, если кровопролития в Гагаузии удалось избежать, то 2 ноября 1990 года, через две недели после присуждения Горбачёву Нобелевской премии мира, в Приднестровье появляются первые жертвы.

Отряд МВД из Кишинёва едет в город Дубоссары, им навстречу выходят жители города, они перекрывают мост через Днестр. Силовики открывают огонь, три человека убиты. С этого начинается еще один затяжной конфликт на территории СССР. Игорь Смирнов станет диктатором непризнанной Приднестровской республики на следующие 20 лет.

Нобелевская премия

Новость о присуждении Михаилу Горбачёву Нобелевской премии мира совсем не вызывает радости в Советском Союзе, потому что сторонников у президента уже почти не осталось.

Еще в сентябре его помощник Черняев пишет в дневнике: «Злоба и ненависть к Горбачёву в очередях. Сегодня в «Правде» подборка писем трудящихся, из которых брызжет слюна на перестройку и на Горбачёва. Рядом похвала Сталину и Брежневу. Да, начинается путь на Голгофу».

Для президента все это не секрет. КГБ теперь приносит ему стопками письма с проклятиями вроде такого: «Господин нобелевский лауреат, поздравляем Вас за то, что Вы пустили свою страну по миру, что добились премии от мирового империализма и сионизма, за предательство Ленина и Октября, за уничтожение марксизма-ленинизма».

«А зачем Крючков все это собирает и кладет вам на стол?» — интересуется Черняев. «Ты что, думаешь, я об этом не подумал?» — отвечает Горбачёв.

Уже на следующий день после Нобелевской премии Горбачёв получает удар. Ельцин выступает на заседании Верховного Совета России и обвиняет главу СССР в нарушении всех договоренностей по программе «500 дней».

В целом Ельцин не преувеличивает. Он говорит, что правительство СССР саботирует реформы (это правда), что Горбачёв «в очередной раз меняет свое мнение под нажимом тонущего правительства» (тоже правда), что теперь Рыжков собирается запустить печатный станок. Это «обман народа», и эта экономическая программа президента СССР обречена на провал.

Он видит несколько вариантов развития событий. Первый: Россия может в экономическом плане отделиться от центра, то есть ввести свои деньги, свою таможню, свою банковскую систему. Второй: СССР может создать коалиционное правительство с участием представителей России (то есть, по сути, это предложение уволить Рыжкова и все же вернуться к программе «500 дней»). Третье: ничего не делать и ждать, пока народ не взбунтуется и не выйдет на улицы.

Горбачёв воспринимает выступление Ельцина как объявление войны. Он собирает Президентский совет. Многие еще не успели прочитать речь Ельцина, но градус истерии растет. Черняев пишет в дневнике, что атмосфера напоминает заседание Временного правительства в 1917 году перед штурмом Зимнего.

Лукьянов и Крючков требуют жестких мер. Рыжков кричит: «Сколько можно! Правительство — мальчик для битья! Никто меня не слушает. Я, председатель правительства, вызываю какого-нибудь чиновника — он не является. Распоряжения не выполняются. Страна потеряла управление. Развал идет полным ходом. Все СМИ против нас!» Его поддерживает писатель-националист Валентин Распутин.

Посреди заседания Горбачёв просит извинения у присутствующих и направляется к выходу. Ему надо принять министра обороны США Дика Чейни, приехавшего обсудить ситуацию в Ираке. Выйдя из комнаты, он немедленно меняется в лице, снова становится самоуверенным мировым лидером, вчера только получившим Нобелевскую премию. Но после разговора с Чейни опять поддается эмоциям, собирается выступить по телевидению с ответом Ельцину. Петраков, Шаталин и Черняев догоняют его в коридоре, пытаются разубедить. «Я уже решил, этого спускать нельзя, — горячится он. — Смолчу, что народ скажет? Это трусость, козырь Ельцину. Этот параноик рвется в президентское кресло, больной. Все окружение науськивает ему. Надо дать хорошо по морде».

Позже под влиянием помощников он все же решает не выступать, а поручает сделать это Лукьянову. Вопрос о создании коалиционного правительства, о котором говорил Ельцин, даже не поднимается. Медовый месяц окончен. С этого момента Горбачёв будет регулярно говорить помощникам, что Ельцин «метит на его место».

Лукьянов между тем придумывает способ сместить Ельцина. Они с Горбачёвым ждут, что Ельцин, как это уже сделали в нескольких республиках, захочет избраться президентом путем голосования в парламенте. Устойчивого большинства в Верховном Совете у него нет. И Лукьянов вводит новое правило: если выборы не состоялись и никто из кандидатов не получил большинства, в следующий раз прежние кандидаты выбывают из игры, а вместо них должны выдвинуться новые. Всё для того, чтобы не повторилась ситуация, когда Ельцин избрался с третьей попытки.

Последствием этой новой нормы становится нешуточный кризис в Киргизской ССР. Действующий первый секретарь выдвигается в президенты, в качестве технического соперника баллотируется глава правительства. И вдруг заведомый фаворит, лидер республиканской компартии, не набирает больше 50%, а значит, он дисквалифицируется.

Назначается новое голосование, которое проходит в два тура. Теперь в списке кандидатов числится президент Академии наук республики Аскар Акаев, член Межрегиональной депутатской группы, который легко проходит во второй тур. Он делает хитрый ход: обещает назначить своего главного соперника во втором туре вице-президентом. В итоге он получает необходимое большинство и неожиданно для всех становится президентом.

Так внезапно вслед за тремя балтийскими республиками, Россией и Арменией демократ-оппозиционер становится главой еще одной республики, уже в Центральной Азии. «В Москве даже не знали, что я баллотируюсь. Они уже никак не влияли на республиканские выборы, — будет вспоминать Акаев. — Лукьянов был даже рад, потому что я у него работал в парламенте, он ко мне относился очень хорошо, даже пару раз брал меня с собой в зарубежные поездки».

«Поле чудес»

К осени 1990 года ведущие программы «Взгляд» наконец решают начать зарабатывать деньги на своей популярности. Они создают собственную телекомпанию, чтобы производить контент и получать доход от рекламы.

К этому моменту популярность молодых ведущих уже зашкаливает. Любимов будет рассказывать, что это его поначалу страшно тяготит — до тех пор, пока рок-звезда Андрей Макаревич не объясняет, как надо относиться к нахлынувшей славе: «Пойми, ты себе уже не принадлежишь. Ведь ты каждую неделю приходишь к ним в дом. Ты не можешь их лишить права к тебе так относиться: как части своей жизни, как к своей собственности». Впрочем, позже Любимов привыкает. Популярность позволяет ему в любой момент уложить в постель любую понравившуюся девушку.

Трое из восьми ведущих «Взгляда» уже члены российского парламента. Теперь они собираются стать бизнесменами. Для этого они регистрируют телекомпанию «ВИD», что значит «Взгляд и другие». В момент распределения акций компании становится понятно, что властители дум и кумиры миллионов начисто переругались. Трое ведущих, Александр Любимов, Влад Листьев и Александр Политковский, получают 17, 16 и 16% соответственно, остальные доли отдают режиссерам. Но некоторым ведущим, работавшим с самого начала, например Дмитрию Захарову или Владимиру Мукусеву, совмещавшему функции ведущего и выпускающего редактора, не достается ничего.

Отношения между Любимовым и Листьевым тоже непростые. Любимов теперь называет себя «руководителем» программы «Взгляд». Остальные ведущие, правда, не признают его в этом качестве и собственные выпуски готовят самостоятельно. Тем не менее Любимов как может борется за лидерство. К примеру, он придумывает отправить Листьева в почетную ссылку — вести несерьезное развлекательное шоу.

25 октября 1990 года на первой программе советского телевидения впервые показывают программу «Поле чудес». Это аналог американской игры «Wheel of Fortune». Первоначально у создателей компании «BИD» был план купить лицензию у американских правообладателей, но те не проявили интереса. Поэтому игру решили просто украсть — правда, поменяв правила и название. Ведущим становится Листьев — некогда самый серьезный из ведущих «Взгляда». Это удивляет многих: раньше он был лицом главного политического шоу страны, его собеседниками были самые значимые политики, а теперь его гости по одной букве угадывают слово? Но вскоре «Поле чудес» — первое игровое шоу в СССР — становится самой популярной программой на телевидении, а главное — больше других приносит доходов от рекламы.

А «Взгляд» в это же время совершенно не меняется: он не предлагает зрителям ничего нового. Да и ведущие, кажется, уже с большим трудом переносят друг друга.

Выстрелы на Красной площади

7 ноября 1990 года — главный праздник в СССР, день Октябрьской революции. По Красной площади проходит военный парад, а вслед за ним — народное шествие. Среди демонстрантов идет Александр Шмонов, 38-летний слесарь из Ленинградской области.

Под пальто у него — резиновый коврик, который скрывает очертания

Поравнявшись с мавзолеем, он откидывает плакат, вытаскивает двустволку и стреляет в Горбачёва. Происходящее замечает милиционер Мыльников и пытается выхватить у слесаря ружье. Шмонов стреляет еще раз, после этого к нему подбегают несколько сотрудников КГБ. Несостоявшегося убийцу арестовывают. Телевизионную трансляцию прерывают, как и в мае этого же года. Но на этот раз причина более серьезная.

На допросе Шмонов рассказывает, что поначалу он был сторонником Горбачёва, но потом разочаровался в нем. Особенно тяжело он воспринял подавление митинга в Тбилиси в апреле 1989 года и кровавые события в Баку в январе 1990-го. Именно после этого он задумался об убийстве генсека.

Втайне от семьи Шмонов получил охотничье удостоверение, купил двустволку, долго тренировался. 6 ноября он приехал из Ленинграда в Москву. Утром 7 ноября зарядил оружие патронами повышенной убойной силы, надел парик, наклеил усы, нацепил бинт на нос. «Я смотрел, чтобы около Горбачёва не было Ельцина и Попова, то есть людей, которые избраны демократическим путем, а насколько я рассмотрел, около Горбачёва были Лукьянов и Рыжков, они тоже избраны недемократическим путем», — будет говорить он на допросе.

Экспертиза признает Шмонова душевнобольным, его отправят на принудительное лечение. Спустя годы Горбачёв будет утверждать, что не придал покушению особого значения. Впрочем, возможно, он забыл свои ощущения: начало ноября 1990 года — максимально тяжелый для него период.

Черные полковники

По случаю праздника 7 ноября 1990 года министр обороны Язов подписывает приказ о внеочередном присвоении воинских званий двум подполковникам, входящим в депутатскую группу «Союз»: Виктору Алкснису и Николаю Петрушенко. Они становятся полковниками за свою работу на съезде народных депутатов.

Язов приглашает их в свой кабинет, и Петрушенко спрашивает у него: «Товарищ министр, вот мы клюем Горбачёва, но у нас мало фактуры, потому что все-таки основная часть информации о реальном положении дел в нашей обороноспособности, во внешней политике… Нельзя ли нам получить достоверную информацию об итогах переговоров по сокращению вооружений, например?»

«Так это же секретная информация», — пытается отказать ему Язов.

«Но вы же понимаете, что надо Горбачёва валить. Чтобы валить, нужны факты. Мы, в конце концов, депутаты, у нас есть свои источники информации. Мы нигде ни слова не скажем, что получили информацию из Минобороны. Будем валить на МИД или на ЦРУ».

Язов вызывает начальника Генштаба Моисеева: «Вот эти два орла требуют данные по поводу наших односторонних уступок американцам…»

«Надо подумать», — говорят хором Язов и Моисеев. А через неделю Алкснису и Петрушенко привозят два толстых конверта, а там подробно расписаны все уступки, которые сделал Советский Союз за последние годы.

И депутаты начинают регулярно выступать в Верховном Совете с разоблачениями. «Это, конечно, шок! — рассказывает Алкснис. — Одно дело, когда ты выступаешь просто с обвинениями в адрес Горбачёва. Другое дело, когда ты приводишь конкретные факты. Ну и мы, конечно, совершенно задолбали Шеварднадзе».

Между тем, поскольку чрезвычайное положение в балтийских республиках, которого военные ждут с лета, все еще не введено, Алкснис решает с трибуны Верховного Совета потребовать жестких мер.

«Кстати, я украл эту идею у Жириновского. Мы как-то сидели с ним, и Жирик говорит: «Вот центристский блок будет выступать с заявлением о необходимости введения в СССР чрезвычайного положения». А я про себя-то думаю: «Ага, а ведь идея-то хорошая. Почему мне эту идею не озвучить с трибуны Верховного Совета»?»

По словам Алксниса, в момент введения чрезвычайного положения должна быть запрещена деятельность всех политических партий в стране, включая КПСС. «Тогда как раз пошли разговоры о том, что я «черный полковник» и что скоро я буду депутатов расстреливать или ссылать в ГУЛАГ, на южный берег Ледовитого океана», — смеется он.

Более того, в середине ноября он дает Горбачёву тридцать дней. В противном случае на съезде народных депутатов будет поставлен вопрос о его отставке за развал страны.

Вскоре руководство Министерства обороны вновь сообщает Алкснису, что «проект указа о введении чрезвычайного положения готов и, если на съезде в декабре будет поставлен вопрос об отставке Горбачёва, он тут же зачитает это указ и скажет: «Ребята, о какой отставке может идти речь? Вот чрезвычайная ситуация, положение, тут менять коней на переправе нельзя, всё, начинаем бороться за сохранение Союза»».

Ни дам, ни господ

В конце года Грузия становится первой республикой СССР, где к власти приходит самая непримиримая оппозиция, и может показаться, что кто-то в Москве подыгрывает ей.

Вообще местные парламентские выборы должны были пройти в Грузии еще в марте, но оппозиция бойкотировала их, вынуждая власти перенести голосование на осень. А 13 марта в Тбилисской филармонии началась конференция всех оппозиционных сил. За год, прошедший после подавления апрельского митинга, настроения грузинских политиков стали куда более радикальными. Самое яркое отличие от любой другой советской республики: звезды, знаменитые на весь Союз режиссеры, актеры, писатели не имеют почти никакого значения. Двумя яркими лидерами оппозиции в марте 1990-го считаются радикалы: 50-летний Звиад Гамсахурдия и 30-летний поэт Георгий Чантурия.

Все согласны, что Грузия должна добиваться независимости, но вопрос, каким образом. Одни выступают за так называемый литовский сценарий: победа на выборах, проведенных по советским законам, потом провозглашение независимости. Другие выдвигают принцип «сначала свобода — потом независимость», то есть нельзя участвовать в выборах — сначала надо добиться вывода из Грузии советских войск, которые подавили митинг в апреле 1989-го.

Это переломный момент в истории Грузии: протестное движение раскалывается. Звиад Гамсахурдия и его сторонники уходят с конференции и создают свой «Круглый стол» оппозиционных партий. Оставшиеся — сторонники Чантурии — объединяются вокруг идеи провести свои, альтернативные выборы, которые полностью игнорируют существующую советскую систему власти. Они намерены избрать «национальный конгресс», который станет противовесом Верховному Совету (что-то подобное летом 1989 года в Москве предлагала Валерия Новодворская). Их альтернативные выборы — грандиозный успех: в трех турах участвует больше 50% населения. Но Гамсахурдия соглашается участвовать в советских выборах, намеченных на октябрь.

«Если мы не признаём советскую власть, создаем свои параллельные структуры, что будет дальше? Погибло 19 человек, на следующий раз погибнет 119, потом — 1019. Надо участвовать в выборах, как бы это ни претило диссидентскому менталитету, надо. И Гамсахурдия согласился, видимо, он думал об этом», — вспоминает его правая рука в тот момент, один из лидеров «Круглого стола» Акакий Асатиани.

Борьба с коммунистической партией идет почти без правил. «По закону полагается опубликовать избирательный закон в центральной газете, она контролировалась коммунистами, так и называлась «Комунисти», такое вот идиотское название. А тогдашний первый секретарь Гумбаридзе, который еще

Вскоре Звиаду Гамсахурдии звонит министр внутренних дел СССР Вадим Бакатин. Асатиани присутствует при этом разговоре. Гамсахурдия жалуется, что власти республики не публикуют закон о выборах. «Не может быть», — не верит Бакатин. «А вы перепроверьте». Действительно, министр перезванивает через десять минут: «Да, вы оказались правы, вопрос будет решен». Москва требует от коммунистических властей Грузии провести честные выборы.

«Звиад был в форме такой, что за день 10–15 деревень объезжал. Не оставил пункта населенного в Грузии, где бы он ни выступил, — вспоминает Асатиани. — Грандиозные митинги проходили, люди собирались десятками тысяч».

Активный противник Гамсахурдии — философ Мераб Мамардашвили. В сентябре 1990-го, незадолго до выборов, он публикует статью под названием «Верю в здравый смысл». Самые известные и шокирующие слова этого текста звучат так: «Если мой народ выберет Гамсахурдию, тогда мне придется пойти против собственного народа в смысле своих взглядов и настроений. Я не хочу в это верить». Он пишет, что «язык чистой национальной государственности, язык вождизма и чистой расы», которым пользуются лидеры оппозиции, приведет к тому, что «существующий тоталитарный гнет» продолжится.

«Сегодня в Грузии некоторые представители из национального движения стремятся быть цензорами, тем самым отказывая другим в праве высказать свою точку зрения. Налицо монополизация права одних лиц на истину. <…> Пока не поздно, надо браться за руки и выходить на улицу. Если грузины не захотят протестовать, значит, они выродились. Для многих других единственный выход — уйти во внутреннюю эмиграцию. Я не существовал для властей раньше и начинаю не существовать снова. <…> Я не боюсь гражданской смерти. <…>

Мне непонятно, когда люди из правозащитного движения возводят в систему нарушения гражданских прав. Каким образом человек, причисляющий себя к Хельсинкскому движению, может абсолютно не иметь ни малейшего представления, что такое права человека. Здесь налицо безграмотность и полный нравственный дальтонизм, мобилизующий в других невежество и темные страсти. Мне не понятно, когда… именем Мераба Костава размахивают люди с менталитетом и замашками… мучителей Костава».

В выборах в Верховный совет Грузии принимают участие почти 70% избирателей, то есть намного больше, чем в альтернативных, проведенных Чантурией. И «Круглый стол» Звиада Гамсахурдии одерживает уверенную победу, получив 54%.

Гамсахурдия избран председателем Верховного Совета, то есть главой республики. Он категорически не хочет общаться с руководителями СССР, даже с Горбачёвым. Этим поручено заниматься его первому заму Акакию Асатиани.

Во время первой поездки в Москву, вспоминает Асатиани, его принимает востоковед Примаков. Он начинает разговор с обсуждения проблем КГБ:

— Слушай, ты же знаешь, для меня Тбилиси — родной город, я советский патриот, но я болею за Грузию. Вот вы сняли начальника КГБ…

— Да, — соглашается Асатиани, — сняли. И что?

— Надо было согласовывать.

— А у нас, в наших законах, нигде не написано, что надо согласовывать. Назначили нового, кстати тоже генерала КГБ.

— Вы знаете, что теперь союзное руководство может прекратить финансирование вашего КГБ?

Эта угроза даже веселит Асатиани:

— Евгений Максимович, и вы что думаете, что диссидент Гамсахурдия будет финансировать КГБ из своего бюджета? Ой-ой-ой.

После этого Асатиани в качестве представителя Грузии приходит на заседание Совета Федерации — нового органа, объединяющего глав всех союзных республик. Горбачёв приветствует «товарища Асатиани». Зампред грузинского парламента широко улыбается и отвечает: «Я предпочитаю обращение «дамы и господа». У нас в Грузии говорят «тамбовский волк тебе товарищ»». Это блатная фраза, популярная в советских тюрьмах. Аудитория ожидает от представителя Грузии худшего. Но он предлагает компромисс: «Так вот, дамы и господа, мы хоть и не собираемся подписывать союзный договор, но мы понимаем, что сейчас переходный период, поэтому мы не будем взрывать ситуацию, наоборот, нацелены на сотрудничество».

Все выдыхают. В перерыве к Асатиани подходит Рафик Нишанов, глава Совета национальностей, бывший первый секретарь Узбекистана.

— Слушай, можно на «ты»? — спрашивает он.

— Конечно, — говорит Асатиани, — мы же восточные люди.

— Слушай, откуда ты этих «дам и господ» взял?

— Как откуда, Рафик Нишанович? — смеется Асатиани. — У нас в Грузии даже коммунисты к старшему «батоно» обращаются, никто не говорит «товарищ».

— Знаешь, я все понимаю, но если бы твой усатый соотечественник был жив, то ни дам, ни господ, ни тебя, ни меня уже не было бы, — назидательно говорит Нишанов.

Для философа Мамардашвили, как он и писал, приход националистов к власти означает «гражданскую смерть». А в ноябре 1990-го, через десять дней после избрания Гамсахурдии, он летит из Москвы в Тбилиси, чтобы продолжать свою политическую борьбу. Незадолго до вылета в московском аэропорту Внуково ему становится плохо — и он умирает от инфаркта.

Переворот Горбачёва

После того как Горбачёв еще летом 1990 года полностью обновил состав политбюро, расстановка сил во власти полностью поменялась. Если раньше негласную роль старейшины в лагере охранителей Советского Союза играл Егор Лигачёв, то теперь он фактически отправлен на пенсию. Новым лидером консерваторов становится Анатолий Лукьянов, председатель Верховного Совета, тоже второй человек в стране, как некогда Лигачёв.

Они очень разные. Лигачёв — коммунистический Савонарола, фанатик и аскет, страстно верующий в коммунизм. Лукьянов — изощренный аппаратный виртуоз, опытный законник, игрок вдолгую. Убеждения Лигачёва всегда всем были известны — он никогда их не скрывал. Лукьянов же, наоборот, не распахивает душу ни перед кем, зато со всеми старается найти общий язык, всем хочет показаться единомышленником. Горбачёв всецело убежден в том, что Лукьянов — его верный помощник, правая рука. Но Лукьянов, возглавив Верховный Совет СССР, осознаёт, что он еще и политик. И главная его цель — не допустить распада Советского Союза.

Естественные союзники Лукьянова — руководитель КГБ Крючков, глава аппарата Горбачёва Болдин и новый первый секретарь российской компартии Полозков. Все они давно возмущены тем, что Горбачёв не решается на жесткие меры. Осенью 1990 года Лукьянов и его единомышленники ставят перед собой цель: вынудить Горбачёва ввести в стране чрезвычайное положение. Провал программы «500 дней» и начавшаяся словесная война с Ельциным — это шаги в правильном направлении. Но недостаточные.

В середине ноября депутатская группа «Союз» с подачи Лукьянова выступает с требованием, чтобы Горбачёв перед парламентом отчитался о положении дел. Президент соглашается выступить с программной речью. Даже Черняев не знает, о чем он будет говорить: «Может, он сам наконец заявит — «ухожу». Пожалуй, правильно бы сделал. Поехал бы себе в Осло, получил бы свою Нобелевскую премию и зажил как частное

16 ноября Горбачёв выступает — и это провал. Он говорит долго и абстрактно, на него набрасываются с критикой все: с одной стороны, «Союз», с другой — сидящий в зале Ельцин. В конце дня в комнате рядом с залом заседания собирается импровизированное совещание. Несколько секретарей ЦК, в том числе куратор ВПК Бакланов, требуют ввести чрезвычайное положение. Глава российской компартии Полозков заявляет: «Вам надо власть брать в руки. Завтра сказать: беру власть». А еще он предлагает распустить Президентский совет и назначить новых людей в СМИ, чтобы «прекратили хулиганить». С ним соглашается даже глава Казахстана Назарбаев.

Это последняя капля. Всю ночь Горбачёв пишет новую речь и наутро приходит с ней в Верховный Совет. Ему дают вторую попытку. В этот раз он говорит 20 минут и ровно то, что хотели от него ястребы из политбюро. Президентский совет ликвидируется, вместо него будет создан Совет безопасности. Прежний Совет Министров упразднен, вместо него возникнет Кабинет министров, подотчетный лично президенту. Иными словами, он требует себе новых полномочий — и получает их. Верховный Совет одобряет предложение президента, полагая, что он наконец созрел для того, чтобы править железной рукой. Все понимают, что ликвидация Президентского совета означает отставку Яковлева. Он будет вынужден уйти вслед за своим врагом Лигачёвым.

На следующий день в демократической газете «Московские новости» выходит открытое письмо Горбачёву под заголовком «Страна устала ждать». Его авторы тоже требуют от президента решительных действий, но других: они хотят, чтобы он пошел на реформы, отказался от поста генсека, уволил правительство, провел «круглый стол доверия», как это было в Польше.

«Политическое лавирование доказало свою несостоятельность. Уже нельзя уходить от ответственности за сегодняшние дела заклинаниями о социалистическом выборе и коммунистической перспективе. Или подтвердите свою способность к решительным действиям, или уходите в отставку», — говорится в письме, которое подписали несколько десятков знаменитостей, в том числе лидер «Демроссии» Юрий Афанасьев, режиссер «Покаяния» Тенгиз Абуладзе, глава Союза кинематографистов Элем Климов, депутат Галина Старовойтова. «Горбачёв огорчен был этим больше, чем чем-либо другим в эти дни. Увидел в этом личное предательство», — пишет в дневнике Черняев.

По сути, в эти два дня заканчивается перестройка. Горбачёв настолько обижен на демократов, что принимает сторону консерваторов.

Идеология выживания

В конце 1990 года Союз писателей РСФСР создает собственную газету — она называется «День», и ее главным редактором становится Александр Проханов, бывший корреспондент «Литературной газеты», тот самый журналист, которого сама Нина Андреева цитировала в своем письме. На этот момент Проханов вовсе не знаменитость, но он проявляет редкую, почти невероятную для того времени смелость. Он забывает про начальство, не ждет никаких указаний от растерянного Союза писателей, а пишет исключительно то, что хочет. Редакцию он тоже подбирает на свой вкус — одним из самых активных его авторов становится Александр Дугин. Исключенный из «Памяти», он несколько лет провел в Европе, где устанавливал контакты с французскими и немецкими ультраправыми и набирался у них опыта. Теперь он вернулся — и они с Прохановым начинают совместную борьбу. Другими будущими авторами газеты станут Александр Невзоров и священник Дмитрий Дудко.

Вскоре Проханов отказывается от прежнего обозначения «газета Союза писателей» и начинает именовать собственное издание «газетой духовной оппозиции». Затем он пишет программную статью, которая называется «Идеология выживания».

В ней утверждается, что в 1942 году (когда нацисты стояли у ворот Москвы) коммунистическая партия стала партией русского народа. По сути, эта статья — повторение старого националистического канона, который пестовали Куняев в 70-е и Васильев в 80-е. Изначальный большевизм плох, он отвергается и даже приравнивается к перестроечным демократам (преступникам и жидомасонам). С другой стороны, высоко оцениваются достижения Сталина (включая репрессии). Сталин вообще рассматривается как русский национальный герой, а не старый большевик.

Эта философия противоположна солженицынской: если нобелевский лауреат считает коммунизм вражеской идеологией, призывает отказаться от него ради православия, то у Проханова все наоборот: для него «советское», «православное» и «антилиберальное» — это одно и то же. Если Солженицын считал себя зажатым между двух жерновов — советской властью и западным либерализмом, то Проханов усилием фантазии устраняет одну из двух проблем. Последствием этого ментального усилия и станет картина мира позднего путинизма, в которой Сталин будет считаться святым, а Советский Союз — источником традиции, настоящей Русью.

Дугин же будет развивать в газете свои конспирологические идеи: согласно его теории, на протяжении всей человеческой истории в мире идет вечный конфликт между атлантистами (их он считает злом) и евразийцами (добром). Этот конфликт начался еще в Древнем Египте и продолжается по сей день. Среди нацистов евразийцем был, например, Мартин Борман, в советском руководстве тоже есть явный евразиец — это председатель Верховного Совета Анатолий Лукьянов. На стороне евразийцев борется и ГРУ (где когда-то служил отец Дугина), зато КГБ, по его мнению, — это логово атлантистов.

Спасение Латвии

В конце 1990 года охранители идут в атаку. Сначала по телевидению выступает министр обороны Язов, который грозит балтийским республикам — из-за того, что они срывают призыв в советскую армию. До этого силовики не высказывали угроз в адрес союзных республик.

Алкснис и другие депутаты группы «Союз» все чаще выступают с критикой министров внутренних и иностранных дел Бакатина и Шеварднадзе и требуют их отставки. 2 декабря Лукьянов организует им встречу с Горбачёвым, и они повторяют свое требование. И на следующий день Горбачёв отправляет Бакатина в отставку.

В воспоминаниях Бакатин будет делиться, что глава КГБ Крючков часто писал на него доносы. Однажды, к примеру, он сообщил, что глава МВД вместе с Яковлевым и начальником Генштаба Моисеевым втроем пошли за грибами (а значит, плетут заговор). Горбачёв забеспокоился, а это был совершенный вымысел. Бакатин будет утверждать, что вообще не любит грибы.

Новым министром внутренних дел назначен бывший первый секретарь Латвии Борис Пуго. По словам председателя Верховного Совета Армении Левона Тер-Петросяна, Пуго очень резко выделяется на фоне остальных советских руководителей. Горбачёв, Рыжков, Крючков и Язов — все производят очень приятное впечатление, говорит Тер-Петросян, со всеми у него складываются вполне уважительные отношения. Но новый глава МВД Борис Пуго не хочет слушать никаких аргументов и вообще идти на контакт. Однажды в присутствии армянской делегации он говорит Горбачёву: «Я бы их разбомбил…»

Именно Латвию решено сделать образцовой республикой, которая должна не уходить из Советского Союза, а возвращаться в него. В республике формируется так называемый Комитет национального спасения, в составе которого Алкснис и первый секретарь компартии Рубикс. По сути, это аналог марионеточного правительства, которое в 1940 году согласилось на вхождение республики в состав СССР, или чехословацкого «правительства национального спасения», которое в 1968 году призвало советские танки в Прагу. На этот раз Рубикс и Алкснис призывают Горбачёва ввести прямое президентское правление.

Вскоре, 11 декабря, на телеэкранах появляется председатель КГБ Крючков. Он выступает в духе советской пропаганды — или даже в стиле романа Кочетова «Чего же ты хочешь?». Крючков говорит, что некие радикальные политические течения и деструктивные элементы,

Новые горячие точки

Еще один очаг напряжения в СССР — Южная Осетия, автономная область в составе Грузии. В соответствии с «доктриной Лукьянова» местные власти начинают все активнее выступать за независимость от Грузинской ССР и настаивать на том, что хотят стать одной из полноправных республик Союза. То же самое раньше пытался сделать Нагорный Карабах, но в том случае Москва выступила за сохранение статус-кво и запретила автономной области отделяться от Азербайджана. Теперь же, наоборот, центральная власть всячески поддерживает сепаратистов в Цхинвали.

В сентябре 1990 года, еще перед парламентскими выборами в Грузии, Верховный Совет Южной Осетии провозглашает Юго-Осетинскую Советскую Демократическую Республику, которая выходит из состава Грузии.

В ответ Звиад Гамсахурдия идет в контрнаступление. Он как новый глава республики хочет лишить Южную Осетию статуса автономии, превратив ее просто в часть Грузии. Накануне голосования в грузинском парламенте у Гамсахурдии звонит телефон — это Лукьянов.

«Звиад Константинович, до нас дошли сведения, что вы собираетесь завтра упразднить Юго-Осетинскую автономную область» — так вспоминает их разговор Асатиани. «Вы знаете, они уже сами упразднили свою автономию, мы просто подтверждаем, что она упразднена», — отвечает московскому собеседнику Гамсахурдия и спрашивает, не звонил ли тот в Цхинвали, чтобы отговорить местный парламент от голосования. «Мы не имеем права вмешиваться в их внутренние дела», — отвечает Лукьянов. Гамсахурдия приходит в ярость: «Ну, знаете! То есть вы имеете право вмешиваться в наши дела, а в их дела не имеете?»

После этого Асатиани по просьбе Гамсахурдии встречается в Москве с Шеварднадзе, просит его помощи — убедить Кремль не поддерживать сепаратизм в Южной Осетии.

«Каждому кораблю, каким бы большим он ни был, нужна своя гавань, порт приписки. Вы же не всегда здесь, в Москве, будете, но всегда у вас за спиной будет своя родина», — говорит Асатиани. Глава МИД СССР обещает помочь — переговорить про Южную Осетию с министром внутренних дел Пуго. Впрочем, Асатиани даже не подозревает, что Шеварднадзе как раз в этот момент находится на пороге очень важной для себя перемены — и вовсе не исключает для себя возможности однажды вернуться в Тбилиси.

Впрочем, все эти разговоры ни к чему не приводят. Между Грузией и Южной Осетией постепенно разворачивается ползучая гражданская война. «Там начинаются ужасные вещи с обеих сторон. Ужасные. Убийства, мучения, жестокие пытки», — позже будет рассказывать Акакий Асатиани.

Примерно в те же самые дни зарождается и еще один длительный конфликт. В Грозном, столице Чечено-Ингушской Автономной ССР в составе России, проходит съезд чеченского народа, который избирает своим лидером Джохара Дудаева. Он генерал-майор советской армии, но по взглядам близок к Звиаду Гамсахурдии. Он националист и стремится к независимости. И среди чеченцев эта идея популярна. Дело в том, что при Сталине, в 1944 году, чеченцы наряду с другими народами СССР — ингушами, балкарцами, карачаевцами, крымскими татарами, калмыками и немцами Поволжья — были депортированы со своих родных земель в Сибирь, Центральную Азию. Тысячи людей погибли, в их дома были переселены русские, возможность вернуться у репрессированных народов появилась только в конце 50-х. Однако вернуть свои прежние дома многим не удавалось, найти работу в Грозном для чеченцев было тоже непросто: предпочтение отдавалось русским. Из-за этого многие чеченцы настроены крайне радикально — и не хотят больше оставаться в составе России.

Союзное руководство такая ситуация даже устраивает, потому что она добавляет головной боли Ельцину. И в ноябре 1990-го лояльный союзному центру Верховный Совет Чечено-Ингушетии принимает декларацию о государственном суверенитете.

Ельцин никак не реагирует. Он как раз недавно пытался потушить сепаратизм в двух крупных автономиях, Татарстане и Башкортостане, и произнес легендарную фразу: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить», а потом добавил: «Но вы находитесь в центре России — и об этом нужно подумать».

Позже Ельцин просит Роальда Сагдеева, татарина по национальности, помочь ему в переговорах с местными политиками и руководителем Татарстана Минтимером Шаймиевым — академик как раз едет в командировку в Казань. Вместе с ним летят его жена Сюзан и помощница Ельцина по национальным вопросам Галина Старовойтова.

«Моя позиция по поводу самостоятельности Татарстана была довольно простой: я говорил, что поезд истории уже ушел, что Татарстан — это анклав, далеко в глубине России. Но вопросы об автономии, о привилегиях можно ставить, может быть, даже вопрос о том, чтобы Татарстан превратить в союзную республику в составе СССР, — будет вспоминать Сагдеев. — Некоторые радикальные сторонники независимости Татарстана говорили, что они во мне разочарованы».

Но на одном из собраний у него спрашивают: «Академик Сагдеев, а вы не согласитесь выдвинуться в президенты Татарстана?» «Спросите, как моя жена к этому отнеслась бы», — смеется он в ответ. «Стать первой леди — пожалуйста», — подхватывает Сюзан Эйзенхауэр.

«Вы спрятались в кусты»

17 декабря 1990 года начинается очередной, четвертый съезд народных депутатов. Ведет его Анатолий Лукьянов. И первой он дает слово чеченке Сажи Умалатовой.

Она электросварщица, входит в группу «Союз», до этой секунды она мало кому известна, хотя она «профессиональный депутат»: с 18 лет ее избирают в разные советские органы как женщину, представляющую Чечено-Ингушскую Автономную ССР. В 1989 году в состав «красной сотни» ее вписал Горбачёв.

«Я вношу предложение в повестку дня включить вопрос о вотуме недоверия Президенту СССР… Прошу меня не перебивать. Я буду неприятные вещи говорить, — огорошивает она зал. Такого прецедента, как импичмент, в Советском Союзе еще не было. — Руководить дальше страной Михаил Сергеевич не имеет просто морального права. <…> Все, что он мог, Михаил Сергеевич сделал. Развалив страну, столкнув народы, великодержавную страну пустил по миру с протянутой рукой. <…> Вы несете за собой разруху, развал, голод, холод, кровь, слезы. Гибнут невинные люди. <…> Вы должны уйти ради мира и покоя нашей многострадальной страны. <…> Под аплодисменты Запада Михаил Сергеевич забыл, чей он президент…»

После окончания ее речи председательствующий Лукьянов ставит на поименное голосование, включать ли предложение Умалатовой об импичменте в повестку дня. 1292 человека, в том числе Ельцин, Собчак и многие демократы, голосуют против, но 423, в том числе Алкснис и Гдлян, — за. Впрочем, историческое событие уже произошло. «Лукьянов… специально выпустил ее первой, зная, что́ она предложит», — пишет в дневнике Черняев.

«Горбачёв, конечно, страшно переживал, но надо отдать должное его терпению. Он остался рыцарем демократии: никогда я не слышал, чтобы он сказал: надо бы наказать эту Сажи Умалатову», — будет вспоминать президент Киргизской ССР Аскар Акаев, сидящий в тот момент в президиуме рядом с президентом СССР.

По мнению Алксниса, впрочем, Умалатова совершила фальстарт:

Этот съезд сильно отличается от всех предыдущих. Представители Литвы и Армении вообще не приехали — в зале видны пустые пятна в тех местах, где должны сидеть эти делегации. Уже во время съезда покидают свои места и уезжают делегации Эстонии и Молдовы.

20 декабря слово берет глава МИД Эдуард Шеварднадзе. Вся его речь — это полемика с реакционерами Алкснисом и Петрушенко (он называет их «молодые полковники») и обществом «Память». Он говорит, что они уже «свалили министра внутренних дел» Бакатина, а теперь пытаются свалить его. «Демократы в самом широком смысле этого слова разбежались, реформаторы ушли в кусты. Наступает диктатура, заявляю со всей ответственностью. Никто не знает, какая это будет диктатура и какой диктатор придет, какие будут порядки», — драматично продолжает Шеварднадзе. И объявляет, что уходит в отставку в знак «протеста против наступления диктатуры». При этом подчеркивает, что остается другом и единомышленником Горбачёва.

Все шокированы. Председатель объявляет перерыв. Еще один анонс в зале: для желающих организованы автобусы на кладбище, чтобы посетить могилу Сахарова, в эти дни как раз исполняется год с его смерти.

Настоящим адресатом слов Шеварднадзе, конечно, является Горбачёв — это он тот самый реформатор, который спрятался в кусты. Это он приблизил к себе сторонников диктатуры.

После перерыва Лукьянов дает слово своему протеже Алкснису: «Сегодня появилось определение «реакционеры», прозвучало даже — «подонки». Ну что ж, перед вами стоит «реакционер», перед вами стоит «подонок» — я принимаю эти обвинения. Да, когда грудного ребенка бросают в огонь горящего дома, я реакционер. Я «ястреб», когда беременную женщину выбрасывают с девятого этажа дома, я «ястреб». Когда со старика живьем сдирают кожу — я «ястреб»», — не менее страстно, чем говорил Шеварднадзе, начинает полковник. В своем выступлении дальше он подчеркивает, что выражает лишь свою точку зрения — будто бы на днях его вызывал к себе министр Язов и просил сбавить тон, потому что он якобы «дискредитирует армию». Впрочем, всем ясно, что это лукавство.

Не дождавшись окончания заседания, Коротич спускается в гардероб, чтобы взять пальто, и встречает там Яковлева. «Пойдемте ко мне, попьем чаю», — предлагает идеолог перестройки. Они идут через площадь — там метель. Доходят до кабинета Яковлева, где на двери по-прежнему висит медная табличка: «Член Президентского совета А. Н. Яковлев». «Вы ведь уже не член совета, — так будет вспоминать этот диалог Коротич. — Как вам, кстати, звонить теперь? Дайте мне новые номера телефонов…» «Погодите, — отвечает Яковлев, тяжело опускаясь в кресло. — Вот выволокут нас расстреливать и поставят к одной стенке. Я вас увижу, вы — меня».

Яковлев, конечно, шутит, но Коротич относится к такой угрозе всерьез. Незадолго до этого он получил стипендию в Колумбийском университете в Нью-Йорке, так что у него есть запасной аэродром, если его выгонят из «Огонька».

Без «Взгляда»

Отставка Шеварднадзе, конечно же, главная новость в стране. Журналисты программы «Взгляд» хотят немедленно позвать уже бывшего министра иностранных дел в прямой эфир на интервью. Глава государственного телевидения Леонид Кравченко, узнав об этом, идет советоваться с Горбачёвым. «Знаешь, Леонид, это несвоевременно, — инструктирует его генсек. — Эдуард Амвросиевич очень подвел меня. Я объяснялся с ним, убедить не смог. Не думаю, что он согласится сейчас давать интервью. У него не то настроение…»

Любимов настаивает. Если не Шеварднадзе, то в студию вполне могут прийти его ближайшие помощники из МИДа, которые уже согласны. Но Кравченко тоже не может уступить — и он отменяет эфир «Взгляда». Еще недавно это был бы невероятный скандал, вмешался бы Яковлев, пожаловался бы Горбачёву. Но где теперь этот Яковлев? Да и программа снята с эфира по личному указанию Горбачёва. Поэтому глава центрального телевидения больше не смущается. Через две недели он подпишет официальное распоряжение о закрытии программы «Взгляд». «Это лучшее, что советский медиаменеджер Леонид Кравченко сделал для медиаиндустрии. Умирать нужно в срок, без пластических операций, очистительных клизм и аппаратов искусственного дыхания» — так напишет позже один из ведущих «Взгляда» Евгений Додолев.

Несколько дней спустя журнал «Огонек» публикует скандальное интервью с бывшим ведущим и одним из создателей программы Владимиром Мукусевым. Разговор был записан еще до закрытия программы, но как раз после того, как Любимов и компания создали компанию «ВИD» втайне от своих коллег по эфиру. Интервью полно обиды и желчи. Он говорит, что «последние передачи, которые делает Любимов, — на уровне детской песочницы», что Любимов вовсе не журналист, а то, что он руководитель «Взгляда», — миф. Самую популярную тройку ведущих Любимов — Листьев — Захаров называет «Трус — Балбес — Бывалый» — это клички главных героев комедий Леонида Гайдая.

После этой публикации среди ведущих происходит окончательная размолвка — впрочем, «Взгляда» все равно больше нет в эфире.

Влад Листьев продолжает вести свое суперпопулярное «Поле чудес» и зарабатывать на рекламе. Он становится настолько богат, что перестает понимать ценность денег. В телецентре будут рассказывать сплетню: собираясь купить жене цветы, он однажды купил весь цветочный киоск. «Причем не один раз, а дважды, — уточняет жена Листьева Альбина. — Правда, цветочки были совсем дешевые — мелкие хризантемы».

Мукусев уезжает в Сибирь и пытается создать новую программу, аналог «Взгляда», на новосибирском кабельном телевидении, а Любимов отправляется с концертным туром по стране: проводит творческие встречи с поклонниками, раздает автографы, купается в лучах славы, которая все еще не меркнет, хотя его уже и не показывают по телевизору.

Вагоны с дефицитом

Съезд продолжается и идет строго по плану, прописанному Лукьяновым и его командой, как по нотам. Депутаты утверждают реформу государственного управления, предложенную Горбачёвым. Президентский совет упраздняется: Яковлев и Шаталин оказываются безработными. Вместо него создан Совет безопасности — теперь ближний круг президента будут составлять силовые министры.

«Надо идти машину из Академии наук заказывать, — смеется Примаков. — Из президентского совета уже не подадут».

Съезд решает, что в марте нужно провести референдум о сохранении Советского Союза как «обновленной федерации равноправных суверенных республик». Это идея Лукьянова, он планирует таким образом снять с повестки дня вопрос о распаде.

Следом депутаты утверждает идею Горбачёва подчинить ему Кабинет министров. 25 декабря Николая Рыжкова на скорой доставляют в больницу: у него инфаркт. И только в этот момент Горбачёв решает отправить правительство во главе с Рыжковым в отставку.

«Можно создать другой Совет Министров, но где вы возьмете другой народ?» — так реагирует, как рассказывают, Рыжков, узнав о своей отставке. Удивительное самомнение для бесспорно незлого и порядочного, но некомпетентного человека, который так долго держался за свое кресло и так успешно препятствовал проведению каких-либо реформ просто потому, что он их не понимал, а в довершение всего обвинил во всем произошедшем народ.

Вскоре после отставки Рыжков будет рассказывать что

«В морских портах и на железнодорожных станциях стоят вагоны с продовольствием и товарами народного потребления, а желающим принять участие в их разгрузке вручают деньги и отправляют восвояси. На железных дорогах создаются пробки, практически перекрывающие жизненные артерии страны. На полях гибнет хлеб, овощи, в садах гниют фрукты… В итоге власть была парализована. Кому это было выгодно? Тем, кто ни с чем не считался в своих действиях по дискредитации государственной власти и кто рвался к ней сам».

Эта версия позже станет очень популярной в конспирологической литературе — в качестве доказательств будут обычно приводить несколько публикаций в газете «Правда» — под названием «Саботаж» и «Лежбище товаров»: там действительно были опубликованы фотографии складов, полных дефицитной продукции.

Проблема в том, что обе скандальные статьи были опубликованы еще в октябре 1989 года — до того, как Ельцин, Попов и Собчак получили какую-либо власть. То есть если кто-то и задерживал вагоны с продовольствием, то это должен быть сам Рыжков или кто-то из его подчиненных. Возможно, не из злого умысла, а по глупости.

Хана

Как позже будет вспоминать Алкснис, во время съезда Горбачёв говорит ему: «Ты меня постоянно клюешь, а вот попробовать самому управлять такой огромной страной слабо? Как руководитель группы «Союз», давай своих кандидатов в правительство, рассмотрим». Алкснис задумывается — и тут вспоминает про Жириновского. Звонит ему и спрашивает, готов ли он войти в состав правительства СССР от группы «Союз». Тот просит выдвинуть его на должность главы Контрольной палаты СССР. Но в итоге такой орган не будет создан — Жириновский останется без министерского портфеля.

Черняев пишет в дневнике, что президент обсуждает с помощниками кандидатуры новых премьера и главы МИД. На пост министра иностранных дел и Черняев, и Примаков предлагают Яковлева. «Не проходит», — сухо отвечает Горбачёв.

На пост премьера Черняев рекомендует Анатолия Собчака, у него как раз уже появился опыт управления Ленинградом — и Горбачёв, кажется, заинтересован. Но в итоге он выберет министра финансов Валентина Павлова.

Наконец, съезд должен выбрать вице-президента. Раньше ходили слухи, что Горбачёв предложит пост Шеварднадзе или Яковлеву, но теперь ветер дует в другую сторону.

Акакий Асатиани вспоминает, что как раз накануне съезда Горбачёв поднимает вопрос о вице-президенте на заседании Совета Федерации — в разговоре с главами всех республик. Ельцин демонстративно уходит, мол, руководящие должности в Союзе его не интересуют, а остальные остаются.

Слово берет первый секретарь Узбекистана Ислам Каримов:

— Михаил Сергеевич, мы, мусульмане, составляем больше трети населения, а скоро и половина Союза будет мусульманская. А в армии уже половина, а скоро две трети будут.

— Да, хорошо. И что это значит? — спрашивает Горбачёв.

— Мы считаем, что из нашей веры должен быть вице-президент.

— У вас и кандидатура есть? — улыбается Горбачёв.

— Да, конечно, — говорит Каримов, — вот, Нурсултан Абишевич, — и показывает на Назарбаева, президента Казахстана.

— А вот что скажет на этот счет христианская Грузия? — спрашивает Горбачёв.

— Он популярен у нас и авторитетен, мы бы поддержали, — заверяет Асатиани.

Президент СССР обещает подумать. Но на съезде выдвигает совершенно другого человека — безликого чиновника, руководящего советскими профсоюзами, Геннадия Янаева. Он неизвестен вообще никому, кроме Горбачёва, который помнит его по комсомольской юности. «Янаев хороший исполнительный парень, — вспоминает знакомый его семьи, — его многие по-человечески любили. Но хороший парень — это, конечно, не профессия».

С первой попытки съезд Янаева не выбирает, но Горбачёв настаивает. Со второго дубля все получается.

В перерыве между заседаниями съезда замглавы грузинского парламента Акакий Асатиани и глава парламента Армении Левон Тер-Петросян курят около Кремлевского дворца съездов. К ним подходит человек — хочет стрельнуть сигаретку. Асатиани дает ему, но тот никак не может прикурить, у него дрожат руки.

Грузинский политик помогает незнакомцу зажечь сигарету, а когда тот уходит, говорит:

— Что такое, что за бомжи здесь ходят?

— Не обзывайся, — говорит ему Тер-Петросян, — это не бомж, это будущий вице-президент Союза.

— Серьезно? — округляет глаза Асатиани. — Значит, хана.

— Хана, — соглашается Тер-Петросян.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Огненная чаша

Из нашего кухонного окна было видно три магазина: мебельный, «Вино-воды» и продуктовый.

О мебельном мой отец, еще когда я был маленьким, рассказывал смешную историю. Чтобы купить что-то в этом магазине, нужно найти «вовика». Кто такой «вовик»? Это ветеран. ВОВ — это аббревиатура, означающая «Великая Отечественная война», а «вовик» — это ее участник.

У этих самых участников были льготы: они могли покупать дефицитные товары, например мебель, вне очереди. При этом никакого почтения в обществе к многочисленным, еще живым тогда «вовикам» не было. За бутылку водки, говорил отец, с «вовиком» можно договориться: он встанет за тебя в очередь, и ты купишь стенку (так в СССР называли мебельный гарнитур — несколько стоящих в ряд шкафов). Или люстру. Или холодильник. Без «вовика» никак. Придется ждать своей очереди несколько лет.

Но потом, в конце 1980-х, мебель закончилась, магазин закрыли, и на его месте возник, кажется, видеосалон. И «вовики» стали никому не нужны.

Магазин «Вино-воды» был главной достопримечательностью нашей улицы. В него всегда, как я себя помню, была огромная очередь. Я считал, что она длиннее, чем очередь в мавзолей Ленина на Красной площади. Бабушка ненавидела тех, кто стоял в этой очереди (а это были в основном «вовики»). Она обзывала их пьянчугами и как-то еще похуже.

Впрочем, в конце 1980-х водку стали продавать только по талонам, и очередь почти рассосалась. Зато водка стала универсальной валютой. Водкой бабушка платила слесарям, сантехникам, врачам и медсестрам.

«Талоны» — вообще в какой-то момент это стало главным словом. От маминых родственников я слышал, что в других городах талоны появились еще раньше: некоторые дефицитные продукты и в 1970-е продавали только по карточкам. Была даже такая загадка, которую мне рассказывала моя тетя из Горького: «Длинное, зеленое, пахнет колбасой. Что это?» Правильный ответ: поезд из Москвы. Жители всех окрестных областей ездили в столицу за продуктами,

Но в конце 1980-х все закончилось, и в Москве продукты тоже стали продавать по талонам. Сейчас я уже плохо помню, сколько полагалось в месяц на человека: пачка сахара, литр подсолнечного масла, палка колбасы, пачка макарон — наверное, что-то еще. Видимо, бутылка водки.

Иногда нас с сестрой просили постоять в очереди за чем-то. Поэтому важным центром моей жизни был продуктовый магазин. Он находился на первом этаже нашего дома. Я часами стоял в каких-то очередях и от скуки развлекал себя придумыванием фантастических миров, странных городов и загадочных королевств. Всем им я придумывал политическую историю: королей и президентов, которые боролись друг с другом.

Впрочем, в основном в очередях стояла бабушка — целыми днями. А мама все время работала. После развода с отцом она стала работать на двух, а потом и на трех работах: библиотекарем, репетитором по английскому, а потом еще и бебиситтером. Как-то раз, придя вечером домой, она вдруг, глядя на нас с сестрой, спросила: «Неужели будет такой день, когда я вернусь с работы, вы меня спросите: «Мама, а что сегодня на ужин?», а я вам отвечу: «Сегодня есть нечего…»?»

Янаев действует

В первых числах января 1991 года Павлу Вощанову, бывшему корреспонденту «Комсомольской правды», который, будучи журналистом, летал с Ельциным в Америку, а теперь стал его советником, сообщают, что с ним хочет приватно переговорить помощник вице-президента Янаева. Они встречаются в сквере. «С Горбачёвым стало невозможно работать. Своей нерешительностью он толкает страну в пропасть. Мы считаем, ситуацию надо спасать, причем незамедлительно», — говорит помощник вице-президента. Цель встречи — заручиться если не поддержкой, то по крайней мере невмешательством Ельцина.

Вощанов идет к своему начальнику и начинает сразу с главного: «Борис Николаевич, получена информация, что Янаев готовит свержение Горбачёва». Ельцин никак не реагирует. «На лице ни малейшей обеспокоенности, будто я рассказал ему не о готовящемся государственном перевороте, а о том, что мой сосед по лестничной клетке не желает убирать кучи дерьма, которые регулярно оставляет возле моей двери его наглая, не приученная к порядку кошка», — будет вспоминать Вощанов.

«Борис Николаевич, что будем делать?»

«Ничего не будем делать», — загадочно отвечает Ельцин. Но поручает Вощанову подумать: где можно в случае чего спрятать его, Ельцина, семью.

Вощанов связывается со своими знакомыми в Грузии. Вскоре он договорится с президентом Звиадом Гамсахурдией о том, что семье Ельцина будет выделена резиденция, где она всегда может укрыться в случае опасности. Но Ельцин недоволен. Он не хочет никак зависеть от Гамсахурдии, потому что нельзя ссориться с Шеварднадзе, который по-прежнему считает Грузию своей вотчиной.

Десантники в Вильнюсе

В эти же дни в Ригу, где находится штаб Прибалтийского военного округа, приезжает Владислав Ачалов, замминистра обороны, бывший командующий ВДВ. Именно он год назад руководил военными действиями в Баку. Он проводит совещание, на котором, по словам Алксниса, «командиры нижнего и среднего уровня, то есть полковники, командиры дивизий, полков, все как один матерят Горбачёва». Выслушав их, Ачалов говорит: «Тогда мы будем действовать сами».

Как уверяет Виктор Алкснис, несмотря на то что Михаил Горбачёв не решается ввести чрезвычайное положение, «механизм уже запущен»: в балтийские республики уже перебрасываются воинские части, спецназ и группа «Альфа». «Инициативу взяли на себя руководители на местах. Командиры воинских частей, командование округов, КГБ, Минобороны, — рассказывает Алкснис. — Люди рвались в бой, потому что они уже натерпелись эти два года. Антиармейская истерия в Прибалтике была жуткая, они рвались навести порядок, дать по мозгам и прочее, прочее».

Поразительно, что люди, живущие в одной стране, СССР, сформировавшиеся, казалось бы, в одной культурной среде, до такой степени по-разному видят мир. Многие русскоязычные жители балтийских стран, а особенно военные, совершенно не могут понять, почему русских там называют оккупантами. Для них это чудовищное оскорбление, травля, проявление местного национализма. Они ничего не желают слышать про пакт Молотова — Риббентропа и называют это «ворошить историю». Всю свою жизнь они жили в советской парадигме, верили в «дружбу народов» и не хотели замечать, что эта дружба зачастую построена на насилии и притворстве. Они не могут расстаться с этим советским мифом и готовы за него бороться, потому что понимают, что, лишившись этого мифа, они навсегда станут оккупантами и, скорее всего, будут вынуждены уехать из Балтии, где прожили десятилетия, а некоторые и родились. Они борются не по заданию Москвы — наоборот, именно они являются главными инициаторами этой борьбы.

А вот насколько вовлечено московское руководство — это вопрос. Помощник Горбачёва Андрей Грачёв считает, что президент дал силовикам — Крючкову, Язову и Пуго — карт-бланш. «Примерно как год назад, когда сказал Бразаускасу «Идите куда хотите!», махнул рукой: попробуйте, посмотрим, на что способны ваши «здоровые силы». Большего от него и не требовалось». И силовики действуют.

Показательная операция начинается в Литве. Как вспоминает Левон Тер-Петросян, всякий раз, когда он приезжает в Москву, у него нет сомнений в том, что Кремль пытается играть на внутренних противоречиях: поддерживает премьер-министра Казимиру Прунскене против главы парламента Витаутаса Ландсбергиса.

Итак, 7 января правительство Прунскене проводит либерализацию цен. Стоимость продуктов увеличивается в 2–3 раза. На следующий день около парламента собирается митинг — очевидно, он не стихийный, а заранее организованный. Его участники пытаются ворваться в здание, но литовская полиция разгоняет их горячей водой из брандспойта. Ландсбергис выступает по телевидению с призывом: «Поддержите свою власть, в противном случае будете иметь чужую».

Парламентарии отменяют решение о либерализации цен, а вечером Казимира Прунскене объявляет, что ее правительство уходит в отставку.

Даже много лет спустя Ландсбергис будет считать, что все это сделано по согласованию с КГБ, чтобы спровоцировать кризис в Литве и дать Москве повод перейти к силовому сценарию. Верховный Совет Литвы принимает отставку Прунскене, но просит остальных министров продолжать работу. Спустя годы будут найдены документы, подтверждающие, что Прунскене была в прошлом осведомительницей КГБ.

На следующий день демонстрация у стен парламента продолжается, появляются лозунги «Долой парламент! Да здравствует Союз ССР!».

И Москва начинает действовать по сценарию: почти так же, как это было в той же самой Литве в 1940-м или в Чехословакии в 1968-м. 8 января председатель Совета национальностей Рафик Нишанов заявляет о «многочисленных телеграммах жителей Литвы с призывом к союзному руководству навести в республике порядок». А 10 января выступает и Горбачёв — с требованием «незамедлительно восстановить действие Конституции СССР, отменить ранее принятые антиконституционные акты».

Руководители Литвы, Латвии и Эстонии выпускают совместное заявление, в котором говорится, что «предостережения Эдуарда Шеварднадзе о надвигающейся диктатуре в СССР оказались своевременными и правдивыми».

В это время в Литву прибывают новые армейские подразделения. 9 января они подтягиваются к Вильнюсу. Утром 11 января советские десантники начинают захватывать здания в городе. Они окружают Дом печати, где находятся

Ландсбергис пытается позвонить Горбачёву, но ему отвечают, что президент обедает и не может подойти к телефону. Тогда по телевидению передают призыв литовских властей к гражданам выйти на улицы и защитить телецентр и парламент от захвата военными.

Ясно, что впервые за время перестройки Москва вновь применяет чехословацкий сценарий. И вот наконец вечером 11 января секретарь ЦК литовской компартии (в составе КПСС) 49-летний Юозас Ермалавичюс проводит пресс-конференцию, на которой объявляет о создании Комитета национального спасения, который берет на себя всю полноту власти, и призывает советскую армию навести в республике порядок. Это всё выглядит отчасти комично: Ермалавичюса в Литве вообще никто не знает, даже первый секретарь Бурокявичюс и тот не решился выйти с таким заявлением.

«Любая марионеточная просоветская власть не имеет никакого законного основания, ее решения абсолютно необязательны для граждан Литвы» — так комментирует эту новость Ландсбергис. «Опять передо мной ситуация 1968 года — Чехословакия», — пишет в дневнике помощник Горбачёва Черняев.

На следующий день ВДВ продолжают брать новые здания под свой контроль. Железнодорожное сообщение с Вильнюсом прекращается, аэропорт закрыт. Телефонная связь отключена. Литовские журналисты требуют, чтобы норвежский Нобелевский комитет лишил президента СССР Нобелевской премии.

А Горбачёв тем временем собирает в Москве руководителей остальных советских республик. Глава армянского парламента Тер-Петросян предлагает услуги посредника. Ельцину эта идея нравится, но Горбачёв хочет, чтобы в Вильнюс в качестве переговорщика полетел глава Верховного Совета Белоруссии коммунист Николай Дементей. Ельцин настаивает, чтобы главы Армении и Белоруссии полетели вместе.

Горбачёв просит Дементея зайти к нему для разговора один на один перед отъездом. Тер-Петросян терпеливо ждет в приемной. После этого они вместе отправляются в аэропорт, взлетают, и вдруг Дементей говорит: «Летим не в Вильнюс, а в Минск». «Почему в Минск?» — «Ну а зачем мы полетим в Вильнюс? Уже вечер, пока прилетим, там будет ночь, не с кем будет встречаться. Лучше переночуем в Минске, а утром рано полетим в Вильнюс».

Именно в эту ночь в столице Литвы происходит трагедия.

Штурм в прямом эфире

В ночь на 13 января две колонны советской бронетехники движутся в центр города: одна — к парламенту, другая — к телецентру. На окраине города группа «Альфа» начинает захват телебашни. Актриса Ингеборга Дапкунайте, которая тоже участвует в митинге вместе с тысячами других жителей Вильнюса, вышедшими на призыв Ландсбергиса, будет вспоминать, что в городе очень холодно, поэтому существует заранее составленное расписание — все знают, когда и где надо стоять. Артисты ее театра, например, стоят около парламента. Кроме того, в столицу со всей страны движутся обычные рейсовые автобусы, заполненные жителями отдаленных сел и городов, — вся Литва дисциплинированно едет отстаивать независимость. Настроение у всех очень бодрое, даже праздничное: люди с термосами, с горячим чаем, с теплой едой, все друг друга угощают.

Около полуночи Дапкунайте уже вернулась домой от парламента, а ее сестра приходит от телецентра, и они вместе смотрят телевизор.

В эфире в этот момент ведущая новостей Эгле Бучелите говорит, что начинается штурм телецентра.

В студии нет окон, поэтому она не видит, что происходит вокруг. Она хорошо слышит взрывы и автоматные очереди, но не знает, живы ли те люди, которые собрались вокруг здания, чтобы защищать его от советских солдат.

По телевизору показывают очередное обращение Ландсбергиса. Он вспоминает «лесных братьев» — тех литовцев, которые и после окончания Второй мировой войны продолжали прятаться в лесах и вести партизанскую войну против СССР. «В тот момент я думаю, что и нам тоже придется прятаться в лесах и работать в подполье», — расскажет потом Бучелите.

Многие литовские семьи хорошо знают про «лесных братьев». Бабушка Ингеборги Дапкунайте в конце 1940-х содержала деревенскую столовую: днем она кормила коммунистов, а по ночам к ней приходили «лесные братья». Однажды один из завсегдатаев, сотрудник НКВД, пришел и рассказал, что составлены списки тех, кто будет выслан в Сибирь, и ее семья тоже была в этом списке, но он их вычеркнул. А еще через некоторое время «лесных братьев» убили. Их голые трупы разложили на площади около церкви и согнали всю деревню на них смотреть. Все убитые были сыновьями и братьями жителей деревни. Когда отец Ингеборги вступал в партию, его мать рыдала — и именно тогда она впервые рассказала ему эту историю.

Дапкунайте с сестрой продолжают смотреть телевизор. В какой-то момент в студии раздается звонок, ведущая прямо в кадре берет трубку и рассказывает зрителям, что советские солдаты ворвались в здание. Через несколько минут камера покажет спецназовцев, хладнокровно идущих по коридору. Дверь в студии заперта — и десантники десять минут выламывают ее топором. А потом трансляция прерывается.

Бучелите и оператора выводят наружу. Один из штурмующих сообщает ей, что литовский милиционер застрелил бойца «Альфы».

Увидев эти кадры, Ингеборга и ее сестра вскакивают, одеваются, бегут к телецентру — и видят, что народу там значительно прибавилось. Кроме того, даже ночью рейсовые автобусы из регионов продолжают прибывать. Но про жертвы никто пока не знает.

Только утром станет известно, что при штурме телебашни погибли 14 или 15 человек — в основном от огнестрельных ранений, но некоторые были задавлены военной техникой.

С точки зрения имиджа невозможно, наверное, придумать ничего более ужасного для Горбачёва, чем захват телецентра в прямом эфире. События в Литве наутро становятся главной новостью по всему миру. И Горбачёв, и Язов, и Пуго открещиваются от произошедшего, уверяя, что они ничего не знали.

Ландсбергис будет рассказывать, что в эту ночь он тоже пытался дозвониться до Горбачёва, но не смог: президент СССР якобы спал.

«Эта бездарная акция со штурмом телебашни — это как раз связано с тем, что Горбачёв струсил и не стал подписывать указ о введении ЧС, а так бы все пошло строго по закону, и никто бы не смог ни в чем обвинить. Армия и КГБ были готовы действовать. И повторилась бы площадь Тяньаньмэнь, как в Китае, очевидно, результат был бы такой же, как в Китае», — размышляет Алкснис, видимо имея в виду, что китайский сценарий — это его мечта.

Анатолий Черняев в ужасе и пытается добиться от Горбачёва хоть какого-то объяснения: «Но зачем танки-то? Ведь это гибель для вашего дела. Неужели Литва стоит таких свеч?!» «Ты не понимаешь, — произносит Горбачёв. — Армия. Не мог я вот так прямо отмежеваться и осудить, после того как они там в Литве столько поиздевались над военными, над их семьями в гарнизонах». После произошедшего Горбачёва проклинают все: и литовцы, и армия, и российские демократы.

Поездка в Таллинн

После ночного боя в Вильнюсе все ждут новой атаки. Вокруг

Боев ждут не только в Вильнюсе — баррикады строят и в Риге. В столице Латвии тоже танки, и тоже есть Комитет национального спасения, и тоже местный ОМОН, который не подчиняется властям республики, а выполняет приказы Москвы. Командир рижского ОМОНа — поляк Чеслав Млынник. Он родился в Белоруссии, служил в Афганистане и, как и многие ветераны этой войны, является убежденным фанатом советской империи. Еще 2 января он получил приказ из Москвы захватить Дом печати, который выпускает все латвийские газеты. Все то же, что и в Вильнюсе.

Ситуация в Эстонии, кстати, выглядит намного спокойнее: командир расквартированной в Тарту авиационной дивизии генерал-майор ВВС СССР Джохар Дудаев выступает по радио и заявляет, что если Кремль попытается ввести войска в Эстонию, то он закроет воздушное пространство республики.

13 января делегация Тер-Петросяна и Дементея наконец приезжает в Вильнюс. Глава Армении спрашивает Ландсбергиса, встречался ли он с советским военным командованием. Тот отвечает отрицательно. «Мы в Армении уже три-четыре года вот в таких ситуациях, как вы, постоянно общаемся с военными. Они же тоже понимают, они становятся жертвами политических разборок». И Тер-Петросян организует первую встречу между главой литовского парламента и командиром вильнюсского гарнизона генералом Усхопчиком. После встречи Усхопчик говорит: «Я сейчас через полчаса объявляю комендантский час в Вильнюсе». Тер-Петросян вмешивается: «Это полномочия Верховного Совета СССР. Вы не имеете права». Генерал смотрит по сторонам. Все остальные представители Москвы соглашаются.

Ландсбергиса наконец соединят с Горбачёвым. Глава Литвы просит пропустить в телецентр врачей, чтобы помочь раненым. Горбачёв соглашается. По словам Ландсбергиса, главным достижением этого разговора было понимание, что следующей ночью не будет нового нападения.

События в Вильнюсе — абсолютный шок для всех в Москве. Борис Ельцин задается вопросом, как реагировать. Бурбулис утром созванивается с Ландсбергисом и главой Верховного Совета Эстонии Рюйтелем, и они предлагают срочно встретиться в Таллинне.

Ландсбергис будет вспоминать, что Галина Старовойтова не советует Ельцину приезжать. Она говорит, что это очень опасно, враги могут воспользоваться случаем, чтобы его устранить. Однако они с Бурбулисом все же вылетают в Эстонию. Туда же приезжает глава парламента Латвии Анатолий Горбунов. Они принимают обращение в ООН и к народам СССР о недопустимости военного вмешательства в дела суверенных республик. Его подписывают Россия, Эстония, Латвия и Литва — Ландсбергис присылает свое согласие по факсу. «13 января Россия впервые стала субъектом международного права» — так будет оценивать это событие Бурбулис.

После подписания возникает вопрос: насколько безопасно теперь возвращаться в Москву, какими могут быть последствия подписанного и произнесенного в Таллинне? Кто-то говорит, что самолет Ельцина могут сбить по дороге, поэтому тем же бортом, каким он прилетел в Таллинн, лететь ни в коем случае нельзя. «Решили в конспирацию поиграть, выезжали оттуда на автомобилях, разными экипажами. Чего опасались? Неизвестно чего», — вспоминает Бурбулис.

По словам Ландсбергиса, возвращение Ельцина в Россию организует Джохар Дудаев, в тот момент генерал-майор авиации СССР, служащий в эстонском Тарту. Он предоставляет Ельцину свой автомобиль, на котором глава Верховного Совета России едет из Таллинна в Ленинград.

Яковлев и Примаков уговаривают Горбачёва слетать в Вильнюс, возложить венок, выступить в Верховном Совете. Он поручает им к утру написать тексты для выступлений там. Они выполняют. Пресс-секретарь Горбачёва Игнатенко целый день бегает за президентом, чтобы понять, каков его план. А Горбачёв делает вид, что никакого разговора о поездке в Литву и вовсе не было. В итоге Игнатенко делает вывод, что Горбачёв вовсе не дезинформирован, а только притворяется.

Черняев пишет заявление об отставке. Оно заканчивается такими словами: «Михаил Сергеевич! С тех пор как я оказался «при Вас», мне никогда не приходило в голову, что мне опять, как при Брежневе и Черненко, придется испытать мучительный стыд за политику советского руководства. Увы! Это произошло». Секретарша Черняева забирает у него это письмо и запирает в сейфе. Через несколько дней Черняев передумает. Он решит, что бросить Горбачёва в самый тяжелый момент будет предательством.

Спустя несколько дней Ландсбергису звонит Миколас Бурокявичюс, первый секретарь компартии Литвы в составе КПСС. Он говорит: «Вы профессор, и я профессор, поэтому мы должны договориться». «А о чем мы должны договориться?» — спрашивает Ландсбергис. «Прекратить противостояние и решить, как нам быть с этим телевидением, например» — так вспоминает его слова Ландсбергис. «Первым делом вы должны пойти на кладбище и там договориться. Как договоритесь там, тогда и потолкуем», — говорит глава Верховного Совета. На этом разговор заканчивается.

Ландсбергис до конца так и не простит Горбачёва: «Он сидел у телефонной трубки и мог сказать в любой момент: «Ребята, отбой, прекращаем акцию». Конечно, может быть, после этого силовики бы сняли его с руководящего поста, как не оправдавшего надежды, но он бы остался честным человеком».

Буря в пустыне

Советские генералы, планируя «навести порядок» в Литве, исходят из того, что весь мир не заметит, потому что все ждут начала операции в Ираке. 29 ноября 1990 года Совбез ООН проголосовал за ультиматум Саддаму Хусейну: он должен вывести свою армию из Кувейта до 15 января 1991-го. С августа прошлого года США планомерно перебрасывают свои войска в район Персидского залива.

Главный архитектор этой военной кампании — министр обороны США Дик Чейни. В своих воспоминаниях он напишет, что глава комитета начальников штабов Колин Пауэлл, к примеру, вовсе не восторге от перспективы военной операции, потому что у него, как и у многих американских военных, все еще сохранилась травма Вьетнама: «В этом был весь Колин — его чуткость к общественному мнению. Слушая его, я задумался о том, как Вьетнам сформировал взгляды высших американских генералов. Они видели, как потеря общественной поддержки подорвала военные усилия и нанесла ущерб репутации армии».

Для Чейни важно преодолеть этот комплекс, он хочет провести операцию во что бы то ни стало. Он даже пытается уговорить президента Буша не выносить вопрос о вводе войск в Ирак на рассмотрение конгресса, потому что непонятно, что делать, если конгресс выступит против, ведь войска уже готовы, назад дороги нет. Так же скептически он относится и к переговорам, которые ведет госсекретарь Джеймс Бейкер. Но в итоге все выходит так, как хочет Чейни: и переговоры проваливаются, и конгресс голосует как надо.

Горбачёв со своей стороны тоже пытается продемонстрировать, что его слово имеет еще какой-то вес в мире, и посылает в Багдад Евгения Примакова, давнего знакомого Саддама. Но все его усилия уже никого не волнуют. Чейни перебросил на Ближний Восток примерно полмиллиона солдат, а значит, никакая миссия Примакова не в силах ничего изменить.

Советские военные внимательно наблюдают за перемещением американских войск и руководствуются принципом «почему им можно, а нам нельзя». С их точки зрения, операции в Литве и Ираке по сути похожи. Саддам нарушил международное право, Ландсбергис нарушил законы СССР, а значит,

15 января срок ультиматума, выдвинутого Совбезом ООН, истекает, и Джордж Буш записывает телеобращение, в котором объявляет о начале военной операции. Это, наверное, одно из самых необычных выступлений американского президента, объявляющего войну: Буш не может сдержать улыбку, кажется, что он вот-вот начнет хохотать.

На следующий день начинается «Буря в пустыне». Почти сразу Горбачёв пытается взять на себя роль примирителя и переговорщика: «Хусейн политически дискредитирован, военный потенциал подорван, опасность гегемонизма в регионе снята, и зачем дальше убивать других и подставлять своих парней?» — так пересказывает Черняев его предложение Бушу.

Крючков предупреждает Горбачёва, что американцы вот-вот нанесут ядерный удар по Ираку, и требует выступить с протестом, чтобы предотвратить катастрофу. Эксперты из МИДа и ЦК настойчиво предлагают помочь Саддаму «сохранить лицо», ведь он так долго был союзником СССР, негоже его предавать.

Огненная чаша Невзорова

15 января на ленинградском телевидении выходит 14-минутный документальный фильм самого популярного тележурналиста в стране Александра Невзорова о событиях в Вильнюсе. Он называется «Наши». И главные герои этого фильма — именно те десантники, которые штурмовали вильнюсскую телебашню: «Небритые, немытые, окровавленные… в них летят плевки и камни, трассирующие пули… стоят, не уходят» — так пафосно начинает журналист свой сюжет.

Невзоров представляет совершенно иную версию событий 13 января. Он рассказывает, что советские танки стреляли только холостыми, что десантники подъехали к башне уже после того, как началась стрельба, а жертвы — это либо результаты инсценировки, либо последствия действий неких провокаторов, которые толкали девушек под танки. А может, за жертв и вовсе выдали людей, умерших от сердечных приступов или погибших в ДТП в другом месте, предполагает он. Про военных, штурмовавших телебашню, Невзоров говорит, что «они спасли Литву… от неотмывного кровавого позора, от исступления, к которому… призывал эфир, провоцируя народ на бешенство и национальную истерику», то есть телевидение обязательно надо было отключить, иначе было бы намного хуже.

Что он имеет в виду под «хуже», он тоже в красках рассказывает. По его словам, «Саюдис» планировал начать войну с СССР и готовился вырезать все нелитовское население. Якобы уже был план массовых расстрелов русских семей. «Литва решила до конца пить огненную чашу гражданской войны и братоубийства», — несколько раз с надрывом в голосе под душераздирающую музыку произносит журналист.

Впрочем, история о штурме телебашни — это лишь первая часть сюжета. В целом Невзоров переворачивает ситуацию наизнанку: вторая часть фильма рассказывает о предстоящем штурме полицейской академии в Вильнюсе, где укрылись 42 бойца ОМОНа, которые остались верны советской присяге (то есть он признаёт, что все остальные уже служат независимой Литве).

Командир этого подразделения Болеслав Макутынович (тоже поляк, как и Млынник) сообщает, что с минуты на минуты начнется штурм: «Есть приказ Ландсбергиса нас не брать живыми».

Фильм содержит несколько невероятных для документального жанра диалогов.

— И вы собираетесь стоять до конца? До смерти? — с горящим взором спрашивает Невзоров.

— Ну что ж делать? — бесстрастно отвечает ему Макутынович. — Ну а что посоветует мне товарищ Невзоров?

— Стоять, — героически отвечает журналист.

Забегая вперед, нужно отметить, что никакого штурма полицейской академии никогда не будет, как и никаких массовых расстрелов.

Наконец, главные злодеи, выявленные в этом фильме, не считая, конечно, совершенно инфернального Ландсбергиса ⓘ, — это руководители СССР. Невзоров не произносит фамилии, но называет «трусами и подонками» тех, кто «отдает солдатам приказы, а потом бросает их под плевки и пули». Он заявляет, что 160 десантников из псковской дивизии «с первой самой минуты той дьявольской ночи… высочайшим указом уволены из службы в Вооруженных силах».

Фильм Невзорова производит такое впечатление на Анатолия Лукьянова, что Верховный Совет решает показать его по первой программе центрального телевидения. Причем два раза, 15 и 16 января.

Фильм «Наши» — это шок для всей советской телевизионной аудитории. Такая точка зрения на телевидении никогда раньше не была представлена. Была, с одной стороны, государственная пропаганда, скучная и неубедительная. В нее не верил ни один зритель и, скорее всего, не верили и сами дикторы, а верили лишь коммунисты-догматики вроде Лигачёва. С другой стороны, были новые перестроечные программы, символом которых была программа «Взгляд». Ведущие «Взгляда» — молодые интеллигенты-демократы, они за свободу, против советской империи и коммунизма. И вдруг оказывается, что возможен третий взгляд на события: страстный и ангажированный, использующий все возможные пропагандистские штампы и трюки. Он воспевает империю и призывает биться за нее. Такого призыва в советских СМИ еще не звучало.

Чуть больше двух недель прошло после того, как в эфир не вышел «Взгляд». И вот пожалуйста — на его месте очень яркая замена.

Невзорова можно было бы назвать Ниной Андреевой нового поколения — характерно, что они оба из Ленинграда. Они защищают одни и те же ценности, но совершенно в разной стилистике. И если Нину Андрееву три года назад немедленно одернули Горбачёв и Яковлев, то Невзоров не встречает никаких преград. Наоборот, его покровители во власти вовсе не обижены на то, что он назвал Горбачёва, Язова и Пуго «трусами и подонками». Совсем наоборот.

Очевидно, фильм Невзорова, показанный по первой программе, должен переломить общественные настроения в СССР и придать решимости тем руководителям, которые все еще не хотят проливать кровь.

Одновременно и сам Невзоров переходит в другую лигу: после «Наших» он получает прямой доступ к тем руководителям государства, которые разделяют его позицию. Он становится частым гостем в кремлевских и других кабинетах: «Я мог настойчиво говорить, что, как я считаю, необходимо сделать. Я мог это сказать Анатолию Ивановичу Лукьянову, или Дмитрию Тимофеевичу Язову, или Владимиру Александровичу Крючкову, или еще кому-нибудь».

Много лет спустя Невзоров будет довольно критично относиться к этому периоду своего творчества и объяснит это участием в информационной войне: «Позже я уже сообразил, что, наверное, нет позорнее формулировки, чем «я выполнял приказ». Это значит, ты собственные представления о добре и зле, собственную адекватность подменил некачественными представлениями какого-то дурака в фуражке. Теперь я понимаю, до какой степени слово «приказ» не только не оправдание, а совершенно омерзительно. Но тогда для меня это слово еще не так омерзительно звучало».

Москва за Литву

Впрочем, общественные настроения, по крайней мере в Москве, не меняются, наоборот: фильм Невзорова вызывает бурю возмущения. 20 января, в первое воскресенье после событий в Вильнюсе, на Манежной площади собирается митинг в поддержку Литвы. Это, возможно, одна из самых массовых акций протеста в истории российской столицы: в ней участвует до полумиллиона человек.

У митингующих плакаты: «Сегодня Литва — завтра Россия. Не допустим!», «Михаил Сергеевич Хуссейн», «Михаил Кровавый, уйди с миром», «Язова —

Журналист Сергей Семанов, известный своими националистическими взглядами и всецело поддерживающий Невзорова, тоже приходит на митинг. Для него настолько многолюдный митинг — это удар. «Никак не ожидал, что в обстановке апатии будет столько людей, — пишет он в дневнике. — А в толпе — сплошь русские, ни кавказцев, ни евреев не заметно было. Да, сегодня я воочию наблюдал сердцевину русского народа».

При этом Семанов отмечает, что «очень мало молодежи, почти не видел студентов или старшеклассников, в основном средний возраст и пожилые, много женщин (там юных совсем нет), интеллигенции нет, одеты плохо — средний класс в лучшем случае, а вообще-то — «черный люд», «трудящиеся». <…> Надо подумать, поговорить, почему так получается, ведь на Западе в политических демонстрациях — сплошь молодежь, причем университетская».

Это действительно очень интересный феномен перестройки. Нынешние революционеры-романтики — это люди за 40, это шестидесятники, именно те, кто слушал Высоцкого, а многие даже читали Солженицына. Это именно те, кто не может больше жить в страшной советской тоске. Многие из них, как физик Пономарёв, считают, что после 40 жизнь можно начать заново. Совсем неудивительно, что восходящие звезды политики для этих людей — это 59-летний Ельцин, 53-летний Собчак, 50-летний Гдлян, 54-летний Попов и 56-летний Афанасьев. Станкевич, которому 36, выглядит на общем фоне ребенком.

А советская молодежь аполитична. Цой и Гребенщиков, конечно, пели о том, что «хотят перемен» и «этот поезд в огне», но это дань моде. Когда Цоя в одном из интервью спрашивали, не собираются ли они с Гребенщиковым становиться народными депутатами, он презрительно морщился: «Я и БГ — депутаты? Придумают тоже. <…> Политика — это большая грязь и большое вранье. <…> Президент Горбачёв — это плохо: я не вижу никаких тенденций к улучшению нашей дерьмовой жизни».

Молодые фрондеры из «Взгляда» тоже вовсе не пламенные революционеры. Никто из них не приходит на этот митинг, не клеймит цензуру. Они наслаждаются своим образом рок-звезд и готовятся ехать в гастрольный тур по стране.

На самом деле последнее поколение советских граждан уже не может искренне ненавидеть коммунизм, потому что они выросли в перестройку, их жизнь полна новых радостей, которые еще недавно были невозможны: у них есть иностранные джинсы, видеокассеты с зарубежными фильмами, модная музыка и другие, вчера еще запретные, удовольствия. Им не хочется тратить время на занудные разговоры о политике.

ОМОН и банкет

16 января вооруженные столкновения начинаются в Риге. ОМОН захватывает здание прокуратуры Латвии, а затем и МВД. Однако все силовые структуры республики расколоты, многие сотрудники подчиняются местным властям и считают, что Латвия уже является независимым государством, а рижский ОМОН воспринимают штурмовым отрядом советских оккупационных войск. Возле здания МВД перестрелка, убиты пять человек, причем двое из них — операторы из съемочной группы известного документалиста Юриса Подниекса, которые работали во многих горячих точках СССР, начиная с Карабаха и заканчивая Вильнюсом.

На этом кровопролитие в Латвии заканчивается. ОМОН уходит из города — назад на свою базу. При этом Комитет национального спасения во главе с Рубиксом и Алкснисом и Верховный Совет во главе с Горбуновым продолжают сосуществовать.

Через несколько дней Черняев услышит, как Горбачёв скажет Язову: «Помнишь, когда в Риге ночная стрельба была между омоновцами и латышскими дружинниками? Тебе и мне из Риги, из их правительства, телефоны оборвали: мол, смертоубийство, пошлите воинскую часть, остановите! Ни ты, ни я на это не пошли. А ведь это была провокация — втянуть солдат, потом все свалить на Центр, на Горбачёва».

Алкснис вспоминает, что в январе, в разгар событий, в приемной первого секретаря латвийской компартии Рубикса он вдруг встречает Жириновского и Воронина — лидеров так называемого центристского блока. На вопрос, что они тут делают, оба отвечают: «Мы объезжаем все три прибалтийские республики, встречаемся с противостоящими силами и пытаемся снять напряженность».

После этого Жириновский приглашает Алксниса на вечерний прием, который центристский блок устраивает вечером в ресторане гостиницы «Рига» (сейчас это Grand Hotel Kempinski Riga). Алкснис приходит и с удивлением видит весь политический бомонд Латвии, но самое впечатляющее — это изобилие напитков и закусок, уже довольно редко встречающееся в 1991 году: «Икра черная, икра красная, коньяки и так далее. <…> Какие же деньги сюда вбуханы. Финальный момент, когда надо рассчитываться. И я наблюдаю такое чудо: Воронин и Жириновский достают из карманов пачки сторублевых купюр и начинают спорить, кто из них будет оплачивать. «Нет-нет, я заплачу». «Нет, что вы, давайте я». Откуда могут быть такие деньги в январе 1991 года, когда нет еще никаких олигархов? Только КГБ».

Ленин — гриб

Примерно в те же дни, когда происходит штурм Вильнюсского телецентра, а по первой программе показывают фильм Невзорова, в эфир ленинградского телевидения выходит очередной выпуск программы «Пятое колесо». Это довольно популярное шоу, в котором ведущий интервьюирует приглашенную знаменитость: до этого гостями были и Борис Ельцин, и Анатолий Собчак, и академик Дмитрий Лихачёв. В этот раз ведущий, Сергей Шолохов, сообщает, что у него в студии новый соведущий — «известный политический деятель и киноактер Сергей Курёхин, который недавно вернулся из Мексики». Курёхин обещает, что сейчас раскроет зрителям основную тайну Октябрьской революции. Так начинается главная мистификация в истории советского телевидения.

Курёхин начинает с того, что вдохновлялся творчеством Карлоса Кастанеды, а еще что якобы наткнулся на такую фразу в письме Ленина Плеханову: «Вчера объелся грибов, чувствовал себя изумительно». Оперируя научными терминами и цитируя самые разные (конечно, вымышленные) исследования, он приходит к выводу, что Ленин регулярно употреблял галлюциногенные грибы и мухоморы. Он развивает свою мысль, сообщая, что у мухомора есть собственная личность и если человек ест много грибов, то его личность постепенно вытесняется — он сам становится грибом. «Я просто-напросто хочу сказать, что Ленин был грибом и, более того, он был еще, помимо всего, радиоволной», — заключает рок-музыкант.

После этого Курёхин демонстрирует схему ленинского броневика в разрезе и уверяет, что точно так же выглядит грибница. Попутно просвещает зрителей: «А знаете ли вы о том, что Коран разрешает есть евреям грибы только в один день недели — в субботу?» Экспертами программы выступают руководитель международного движения «Грибы в защиту мира» Сергей Африка Бугаев, которого представляют как внука дилера, поставлявшего Ленину галлюциногенные грибы.

Ближе к концу программы Шолохов и Курёхин откровенно хохочут над тем, что говорят: ведущий не может закончить вопрос гостю, потому что его душит смех. «Серёжа, надо сосредоточиться, прекрати смеяться», — просит его Курёхин, который не в силах сдержаться сам. Последнее, что они рассказывают, — это то, что в первоначальных эскизах знаменитой скульптуры Веры Мухиной рабочий и колхозница держат не серп и молот, а гриб и нож. После этого снова с серьезными лицами двое соведущих заканчивают программу. «Факты неопровержимые, но вдруг у вас есть другие факты», — говорит Шолохов.

В правдивость этой безумной истории, например, поначалу верит Алла Пугачёва. «Я не люблю, когда меня надувают, а тут была довольна. Это было потрясающе. Курёхин просто перевернул тогда мою жизнь», — скажет она потом в интервью. А кинорежиссер Никита Михалков после этого эфира всю ночь спорит с женой о том, правда это или шутка.

Некоторые советские газеты пытаются всерьез разоблачать ложь Курёхина: «Не дадим порочить имя Ленина», «Кощунство», «Ленина — защитим» — вот заголовки некоторых газетных публикаций на тему программы.

Впрочем, пранк Курёхина является, очевидно, уже не началом, а апогеем процесса десакрализации Ленина как советского мессии. Граждане СССР, воспитанные на книгах о Ленине, фильмах о Ленине, портретах Ленина на каждом шагу, цитатах из Ленина повсюду, настолько перекормлены им, что уже не могут воспринимать его всерьез. К началу 1990-х Ленин становится комическим объектом, персонажем анекдотов и дешевых пародий. Даже спустя много лет он останется в массовой культуре скорее смехотворной фигурой, чем великим государственным деятелем. Это место — нишу великого вождя, нового святого и героя — вскоре займет Сталин. Этому поможет и тот факт, что имя Сталина было табуировано долгие годы. Зато в постсоветские годы именно Сталин, а не Ленин станет кумиром всех, кто будет ностальгировать по утраченной империи.

Павловские купюры

Вечером 22 января главная новостная программа СССР объявляет о денежной реформе: через три дня все купюры достоинством 50 и 100 рублей будут недействительны. И это не все: заморожены все банковские вклады, снять можно только 500 рублей в месяц.

Это, конечно, самая безумная мера нового советского правительства, которое теперь возглавляет новый премьер-министр Валентин Павлов. Если до этого момента в СССР еще и существовали люди, которые поддерживали действия властей, теперь их не осталось.

Идею изъять все крупные купюры из обращения Павлов придумал не вчера: через две недели после назначения в июле 1989 года министром финансов в правительстве Рыжкова он дал Гознаку указание о разработке дизайна новых купюр. Замысел в том, чтобы избавиться от избыточного объема денежной массы, но главное — нанести удар по теневой экономике. У Павлова, как и у многих советских экономистов, есть идея, что все проблемы СССР — из-за расцвета черного рынка и подпольного предпринимательства. В целом частный бизнес в СССР декриминализован еще с 1988 года, после принятия закона о кооперации, однако Павлов все равно верит в то, что здоровье экономики подрывают тайные миллионеры.

Еще одна конспирологическая теория, в которую всерьез верит премьер и не только он: некие враги из-за рубежа, чтобы подорвать советскую экономику, то ли наводнили ее долларами, скупая на них рубли по курсу черного рынка, то ли, наоборот, вывезли советские деньги за границу, готовясь к приватизации в СССР. Более того, Павлов заявляет, что контрабандисты отправили за границу аж семь миллиардов рублей.

Поскольку и теневые миллионеры, и заокеанские враги, очевидно, пользуются только крупными купюрами, премьер Павлов решил сорвать их планы — и отобрать крупные купюры у всех.

Банкноты старого образца превращаются в тыкву уже в полночь, и только в течение трех дней их можно обменять на новые. И не больше тысячи рублей: по мнению правительства, у честных работающих граждан не может быть больше тысячи. Пенсионерам можно менять не больше 200 рублей. Обмен больших сумм рассматривается районными и городскими депутатскими комиссиями.

Объявление специально сделано вечером, чтобы никто не успел потратить деньги в тот же день: все отделения Сбербанка и магазины в СССР уже закрыты. Но хитрые граждане знают, что по ночам работают билетные кассы на вокзалах. Лайфхак того вечера — разменять деньги, накупив железнодорожных билетов на все возможные направления (потом их можно будет сдать). Однако таких хитрецов единицы. Большая часть граждан мечется в панике, стоит в гигантских очередях в сберкассы. Рассказывают, что у многих пенсионеров случаются инфаркты.

Особый цинизм ситуации в том, что в последние месяцы на многих предприятиях зарплаты и пенсии выдавали только крупными купюрами, так что происходящее воспринимается как намеренное издевательство над простыми людьми.

«По неожиданности и темпу проведения реформа больше напоминает если не хорошо продуманный грабеж, то по крайней мере боевую операцию, где в роли противника выступает население страны», — шутит на следующий день газета «Коммерсантъ».

Особенно подрывает доверие к правительству не только сама реформа, но и предшествовавшая ей ложь премьер-министра: всего за две недели до этого он обещал на заседании Верховного Совета, что никакой денежной реформы не будет. Впрочем, после реформы он говорит, что хранил эту тайну от всех — даже от собственной жены.

В конце января Павлов поедет на международные смотрины — на Всемирный экономический форум в Давос. Впрочем, самое интересное событие форума происходит за кулисами. Председатель Верховного Совета Украины коммунист Леонид Кравчук подходит к польскому премьер-министру Яну-Кшиштофу Белецкому и спрашивает: «Признала бы Польша независимость Украины в случае, если бы та ее провозгласила?» К счастью, их разговора никто не слышит. Никто из гостей Давоса не может представить себе возможность распада Советского Союза.

Организовать покушение

Посмотрев репортаж Невзорова из Вильнюса, депутат Алкснис отправляет ему телеграмму на красном правительственном бланке: «Спасибо за правду, восхищен. Полковник Алкснис».

Спустя короткое время Невзоров звонит Алкснису в Москву и предлагает ему приехать в Ленинград, чтобы поучаствовать в программе «600 секунд», одной из самых популярных передач в стране. Полковник, конечно, соглашается.

Алкснис приезжает в депутатский зал аэропорта Шереметьево-1, вылет немного задерживается — и вдруг он видит Анатолия Собчака, «а с ним какой-то молодой человек».

«Хотя с Собчаком мы были в контрах и постоянно оппонировали друг другу в Верховном Совете, но чисто человеческие отношения были нормальные». Алкснис подсаживается к Собчаку, и тот дает задание своему помощнику: «Владимир Владимирович, вы там сходите, билет мне оформите, ну и там нам с Виктором Имантовичем обеспечьте что-нибудь выпить-закусить».

Вскоре молодой человек — а это, конечно, Путин — приносит коньяк и какие-то закуски. Когда объявляют посадку, он настойчиво говорит Алкснису: «Виктор Имантович, идите вот с Анатолием Александровичем, я все ваши вещи донесу, это мое дело».

«В целом он не произвел никакого впечатления. Встречались помощники, которые действительно зачастую оказывались умнее своих начальников, а он как будто серое пятно», — будет вспоминать Алкснис.

Они прилетают в Ленинград — там Алксниса встречает Невзоров. Завидев журналиста, Собчак меняется в лице. Дело в том, что

Алкснис и Невзоров приезжают в студию ленинградского телевидения, и журналист спрашивает: «Виктор Имантович, вы могли бы на меня покушение устроить?»

Депутат не понимает: что это, шутка, что ли?

«Ну представим ситуацию: я приеду к вам в Латвию, — поясняет Невзоров, — а там на меня Народный фронт Латвии устроит покушение. Вы сможете это организовать?»

Политик немного растерян таким поворотом, но обещает познакомить Невзорова с Чеславом Млынником, командиром рижского ОМОНа.

3 февраля Невзоров снимает новую серию своего патриотического сериала «Наши» — на этот раз про рижский ОМОН. Он во многом повторяет первый репортаж, про Вильнюс, только с новыми героями. Командир рижского ОМОНа Чеслав Млынник заявляет в интервью: «Мы боремся с фашизмом, который все больше и больше процветает на территории Латвийской ССР». Сам Невзоров называет латвийское МВД «националистической фашистской организацией» и предрекает реки, «водопады и потоки крови», которые хлынут, когда, по его словам, «тысячами и сотнями будут гибнуть наши» (то есть, очевидно, русские).

Но ключевой момент сюжета — это покушение: неизвестные нападают на машину, в которой едут рижские омоновцы и Невзоров, как раз в тот момент, когда у последнего включена камера. Перестрелка, омоновская «Волга» полыхает в кадре.

Вообще-то омоновцы ездят обычно на уазике, но Невзорову кажется, что уазик в кадре смотрится некрасиво. Еще у них есть «Волга» — недавно первый секретарь ЦК компартии Латвии Рубикс получил из Москвы от ЦК КПСС несколько новеньких «Волг» и одну подарил ОМОНу в знак признательности, рассказывает Алкснис.

— Берем «Волгу», — говорит Невзоров.

— Александр Глебович, новенькая машина, — пытается переубедить его Млынник.

— Чеслав, тебе что, на святое дело «Волги» жалко?

Омоновцам, конечно, не жалко. Авторитет Невзорова бесспорен — через много лет он будет говорить, что становится для них чем-то вроде «духовного отца».

В очередной серии «Наших», которая выходит в эфир вскоре, присутствует такой диалог:

— Вас же все равно сдаст Москва, — с болью спрашивает Невзоров.

— Даже если нас предаст Москва, мы все равно отсюда не уйдем, — мужественно отвечает Млынник.

Войны в тени

Пока на телевизионных экранах по всему миру показывают войну в Ираке, советское телевидение следит за тем, что происходит в балтийских республиках, а другие военные конфликты продолжают оставаться в тени.

Утром 6 января жители Цхинвали, столицы Южной Осетии, обнаруживают на улицах огромное количество милицейских автобусов. Формально это обычная советская милиция, однако стражи порядка переведены в Цхинвали из других регионов Грузии, ведь власти в Тбилиси считают Южную Осетию обычной частью республики, даже уже не автономной, как раньше. Всего в город введено около трех тысяч милиционеров. Фактически это реализация давнего плана Гамсахурдии: еще в ноябре 1989 года он организовывал поход на Цхинвали, чтобы взять город под контроль. Тогда местные добровольцы, выстроившиеся живой цепью, и советские внутренние войска преградили путь, а теперь грузинская милиция заходит ночью, накануне православного Рождества.

Начинаются аресты и стычки между местными жителями и милиционерами — их осетины считают оккупантами. Уже 8 января появляется первая жертва, позже их число вырастет. За две недели боев с обеих сторон погибнет несколько десятков человек.

На стороне осетин выступают и внутренние войска СССР, подчиняющиеся командам из Москвы. К концу месяца грузинская милиция вынуждена покинуть город, но разворачивает свой штаб на выезде из него. 29 января председатель Верховного Совета Южной Осетии Торез Кулумбегов отправляется на переговоры в Тбилиси и, естественно, проезжает мимо поста грузинской милиции. Его останавливают и арестовывают, после чего отвозят-таки в Тбилиси, но уже не на переговоры, а в тюрьму.

Гражданская война между грузинами и осетинами разгорается.

Недавний диссидент Гамсахурдия продолжает перестраивать под себя систему власти в Грузии. Он подписывает указ о создании Национальной гвардии. Ее возглавляет его давний друг и бывший одноклассник, скульптор по образованию Тенгиз Китовани. У него нет опыта командования армией, зато есть судимость по криминальной статье, но главное: глава республики уверен в его лояльности.

Очевидно, что собственная гвардия нужна ему, чтобы бороться с нелояльными вооруженными отрядами вроде военизированной организации «Мхедриони», созданной криминальным авторитетом Джабой Иоселиани. Тем более что вор в законе объявляет о создании оппозиционной политической партии, а его «всадники» активно вооружаются: в их руки попадает оружие с советских военных баз. В ответ Гамсахурдия объявляет «Мхедриони» вне закона, а Иоселиани арестовывают за хранение пистолета и отправляют в тюрьму.

«Песенка Ельцина спета»

В феврале 1991 года Михаил Горбачёв вновь начинает брать верх в том, чем он владеет лучше всего, — в аппаратной борьбе. Во-первых, телевидение становится более послушным. Во-вторых, ему наконец удается совладать с российским парламентом — планомерная работа с депутатами дает свои результаты: зреет бунт против Ельцина, коммунисты РСФСР готовятся к тому, чтобы отправить его в отставку. Увольнение с этой должности Ельцин как политик не переживет, уверен Горбачёв.

В этой ситуации главе Верховного Совета РСФСР оказывается все труднее пробиться на телевидение: как он потом будет вспоминать, он долго добивается доступа, а новый глава Гостелерадио Кравченко то не подходит к телефону, то выдвигает какие-то условия, то переносит дату. Интервью согласовывается непосредственно с Горбачёвым: Ельцин настаивает на прямом эфире, Кравченко предлагает дать его в записи. В итоге президент СССР соглашается на компромисс: «Дай ему минут двадцать на втором канале» — так будет вспоминать Кравченко слова Горбачёва. При этом президент СССР сам пишет вопросы для Ельцина, передает список главе телевидения, а тот отправляет их интервьюеру.

Ельцин же к моменту прямого эфира 19 февраля уже достаточно зол: «Вы боитесь Ельцина? Ну так получите того Ельцина, которого боитесь!» — так он будет описывать свое настроение перед интервью.

Поначалу всё идет гладко, но потом Ельцин начинает себя накручивать. Он выдвигает в адрес Горбачёва одно обвинение за другим: «Денежные манипуляции, готовящееся беспрецедентное павловское повышение цен, резкий крен вправо, использование армии против гражданского населения, кровь межнациональных отношений, крах в экономике, низкий уровень жизни». И наконец, он требует, чтобы президент СССР ушел в отставку.

Это очередная веха в истории СССР. До этого Горбачёва уже проклинали на митингах, интеллигенты подписывали крайне критичные коллективные письма, но чтобы по телевидению, да еще из уст Бориса Ельцина… Этого еще вчера нельзя было себе представить.

Ельцин проявляет себя

Горбачёв в этот момент верит в то, что его заклятый враг закончился как политик. «Песенка Ельцина спета, — так пересказывает слова Горбачева Черняев в дневнике. — У него ничего не получается, от него уже ждут дел. Он мечется. Но даже люди из его ближайшего окружения вытирают об него ноги, кроют его матом, а в парламенте заявили, что не станут для него стадом баранов». Черняев уверен, что к этим выводам Горбачёв приходит на основании сводок КГБ: «Кто-то принес ему все это. Должно быть, Крючков».

Наконец, еще на четвертом съезде народных депутатов в декабре 1990 года было решено, что в марте должен состояться референдум о сохранении Союза. Российским властям он не очень нравится, но Ельцин и Бурбулис придумывают, как использовать его в свою пользу. Дело в том, что еще год назад Горбачёв, становясь президентом СССР, дал согласие на то, чтобы и лидеры советских республик именовались президентами. И многие этой возможностью воспользовались: за прошедший год глав парламентов Узбекистана, Казахстана, Молдовы, Таджикистана и Туркменистана выбрали президентами собственные депутаты. Ельцин тоже не прочь стать президентом России, но у него вот какая проблема. Верховный Совет его теперь точно не выберет. Более того, российский Верховный Совет вряд ли примет закон о введении поста президента, но можно его обойти, предлагает Бурбулис, если вместе с референдумом о сохранении Союза провести и российский референдум о президенте. Ведь рейтинг популярности у Ельцина по стране настолько велик, что победить во всенародном голосовании — это весьма решаемая задача.

Победа под аплодисменты

В феврале Евгений Примаков по заданию Горбачёва летит в Ирак, чтобы предложить свои услуги посредника. Ситуация весьма неловкая: президент Буш совсем не ждет вмешательства Горбачёва и его помощи, а Саддам Хусейн вовсе не готов идти на уступки Примакову. Он принимает его, окруженный членами правительства, и резко критикует «предательскую позицию СССР». Это провал, но через несколько дней министр иностранных дел Ирака Тарик Азиз прилетает в Москву. Горбачёв предлагает ему мирный план от имени антииракской коалиции, предварительно не посоветовавшись ни с кем из союзников. Он требует вывести войска из Кувейта, обещая, что режим Саддама сохранится, а репараций требовать не будут.

После переговоров Горбачёв наконец сообщает Бушу, что Саддам принял его план урегулирования. Но правда заключается в том, что он никому не нужен. США, конечно, нужна быстрая война и бесспорная, безоговорочная победа, которая бы навсегда оставила в прошлом тень Вьетнама. Они не просили Горбачёва о помощи, почти полмиллиона американских солдат и 265 тысяч военнослужащих союзных войск ждут команды о начале наземной части операции. Буш пытается как можно вежливее объяснить это Горбачёву, но тот не сдается. Он добивается от Ирака готовности вывести войска из столицы Кувейта за четыре дня, а из страны — за три недели. В ответ Буш выступает с телеобращением и требует от Саддама Хусейна покинуть Кувейт за 24 часа. Он так и не отказывает Горбачёву, но выдвигает заведомо невыполнимые условия. Ирак не отвечает на американский ультиматум, и 24 февраля начинается сухопутная операция многонациональных сил.

27 февраля министр обороны США Чейни констатирует: американские войска победили намного раньше, чем ожидалось, большая часть иракских войск была разгромлена в тот момент, когда они выходили из Кувейта, на так называемом шоссе смерти.

6 марта президент Буш приходит на объединенное заседание палат конгресса. Только через пять минут, после того как он поднимается на трибуну, ему удается заговорить: речь предваряет овация. Уже в самом начале выступления он провозглашает: «Агрессия побеждена, война окончена» — и весь зал встает. Тридцатисекундная овация. Потом снова и снова — это первая внушительная военная победа США за десятилетия. В своей речи президент Буш говорит только о ситуации на Ближнем Востоке и ни разу не упоминает Советский Союз.

Он никогда не выступал с речью, провозглашающей победу США в холодной войне, но «иракская» речь вполне могла бы символизировать и эту победу.

На следующий день после выступления Джорджа Буша в конгрессе иракские войска начинают подавление шиитского восстания на юге страны. Режим Саддама Хусейна не только не будет свергнут, но и укрепится после окончания «Бури в пустыне».

Референдум об СССР

Приближается 17 марта 1991 года — день, на который по решению Четвертого съезда народных депутатов, проходившего в декабре прошлого года, назначен референдум о сохранении Советского Союза. Тогда Анатолий Черняев сожалел в своем дневнике, что, формулируя вопрос для бюллетеней, Горбачёв настоял на слове «социалистических» в названии страны. По его мнению, если бы в вопросе фигурировало просто слово «союз», то был шанс, что Грузия, Эстония, Латвия и Молдова согласились бы принять участие в референдуме. Но в «социалистическом Союзе» они остаться не захотят, считал Черняев.

Однако танки в Вильнюсе, конечно, радикально поменяли ситуацию. 9 февраля в Литве проходит референдум о независимости. 90% избирателей при явке 85% голосуют за.

3 марта аналогичные референдумы проводят Латвия и Эстония. И хотя в обеих республиках значительно больше русскоязычных жителей, которые тоже имеют право голосовать, результаты тоже вполне убедительные: 75% в Латвии при явке 87% и 78% в Эстонии при явке 83% поддерживают независимость. Это, конечно, еще не конец пути, потому что большая часть стран мира пока не признаёт три балтийские республики вне СССР. Вернее, 11 февраля Исландия признает независимость Литвы — и все, Латвия и Эстония будут ждать еще полгода.

17 марта, когда уже известны результаты балтийских референдумов, голосуют девять советских республик: Россия, Украина, Белоруссия, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан, Киргизия, Туркменистан, Таджикистан. Кроме того, референдумы проходят в двух автономных республиках Грузии — Абхазии и Южной Осетии, а также в двух регионах Молдавии — в Приднестровье и Гагаузии. «Доктрина Лукьянова» — борьба с сепаратизмом при помощи контрсепаратизма — в действии.

Вопрос, сформулированный Анатолием Лукьяновым, вызывает у многих усмешку. Его в шутку называют «Хотите ли вы быть богатым и здоровым или бедным и больным?». Он оформлен настолько в общем виде, что ответить «нет» почти невозможно. «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?»

Впрочем, есть проблема. В некоторых республиках местные власти поменяли формулировку. Например, в Казахстане вопрос звучит как «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как союза равноправных суверенных государств?», то есть никакой федерации равноправных республик.

Во всех центральноазиатских республиках и в Азербайджане за голосует больше 90%, в Белоруссии — больше 80%, в России и Украине — больше 70%. Явка самая маленькая в России и Азербайджане — 75%, в остальных республиках больше 80%.

Позже Горбачёв будет рассказывать, что решил для себя: если большинство проголосует

Но в республиках, даже в тех, которые проголосовали за сохранение Союза, политики обсуждают совсем другие конфигурации. К примеру, в проекте «Народного руха Украины» в будущем должны быть три степени отношений между Москвой и союзными республиками: балтийские республики, Украина, Грузия и Армения станут независимыми государствами; Белоруссия, Азербайджан и Россия сохранят связи ассоциативного характера, предусматривающие высокую степень политической интеграции; центральноазиатские республики останутся в составе федерации.

«Русский альбом»

В 1991 году Гребенщиков возвращается в СССР. После двух лет попыток стать международной рок-звездой, выпуска одного альбома в Америке и невыпуска другого в Британии он сдается. «Мне значительно интереснее работать там, где получается» — так будет объяснять он свое решение.

Страна, в которую он возвращается, очень сильно отличается от той, которую он покидал. Здесь новые кумиры, новые рок-звезды — больше нет никакого андеграунда, все разрешено. Цой погиб, рок-клуба больше не существует, работать вместе с бывшими участниками группы «Аквариум» тоже не получается.

«Для меня это была радость, что можно играть не программу хитов «Аквариума», — так будет позже вспоминать он. — Нам всем неинтересно друг с другом. Все уже не хотят смотреть друг на друга. И пьют все чудовищно. Распустили «Аквариум», сыграли последний концерт и разошлись, чтобы не видеть друг друга никогда». А в 1991 году он говорит: «Так как Советский Союз сейчас перестал существовать, то и «Аквариума» не стало». При этом СССР де-юре еще существует.

Гребенщиков собирает новых музыкантов в коллектив под названием «БГ-Бэнд» и отправляется в бесконечный тур по Советскому Союзу, но выступает камерным ансамблем и в маленьких клубах. Он по-прежнему легенда, но совсем не такая, какие теперь собирают стадионы.

Главные звезды страны — это группа «Ласковый май», гастролирующая разными составами. Среди рокеров новые герои советских подростков — это воронежская группа «Сектор Газа». Панки, использующие народную музыкальную традицию и советские эстрадные мотивы, под гитару исполняют матерные песни про секс и наркотики, отдаленно напоминающие частушки. Они ломают последнее советское табу — представление о том, что мат и массовая культура несовместимы. Простые и похабные песни «Сектора Газа» поют под гитару старшеклассники по всему СССР. Гребенщиков для них уже устарел, он слишком сложный, интеллектуальный и высокодуховный.

Но и творчество Гребенщикова сильно меняется. После возвращения с Запада он пишет новую пластинку, которую назовет «Русский альбом». Это фолк, возвращение в выдуманную Русь, использование народных инструментов и псевдорусской лексики, выдуманные православные святые и мифические чудовища из летописей. Травмированный неудавшимся покорением Запада, БГ уходить вглубь — и придумывает новую альтернативную вселенную, некую мистическую Русь.

Александр Солженицын стал адептом Святой Руси именно в те годы, когда жил в штате Вермонт. БГ, чтобы совершить этот разворот, хватило двух лет в Лос-Анджелесе и Лондоне.

Москва как Вильнюс

28 марта в Москве должен начаться внеочередной съезд народных депутатов РСФСР, на котором по плану российские депутаты вынесут вотум недоверия Ельцину. У него есть только один способ борьбы: вывести на улицы народ, организовать колоссальный митинг в центре Москвы наподобие февральского в защиту Литвы, доказать всем, что он по-прежнему популярен. Но на этот раз КГБ распространяет слухи о том, что сторонники Ельцина собираются штурмовать Кремль: будто бы существуют планы окружить его со всех сторон, заготовлены лестницы, крюки и веревки, при помощи которых митингующие перелезут через средневековые стены. И Горбачёв верит. Он собирает первое совещание, посвященное возможному введению чрезвычайного положения в стране. Как будет вспоминать глава московской партийной организации Юрий Прокофьев, руководителем комиссии он назначает вице-президента Янаева. Кроме него, в нее входят Язов, Крючков, Пуго, Павлов, глава его аппарата Болдин и еще несколько человек.

Вводить чрезвычайное положение президент не торопится, но делает первые шаги в этом направлении: издает указ о запрете митингов в Москве почти на месяц (с 26 марта по 15 апреля) и переподчиняет столичную милицию: теперь она должна слушаться не председателя Моссовета Гавриила Попова, а главу МВД СССР Бориса Пуго.

Организаторов запланированного митинга, Юрия Афанасьева и Аркадия Мурашёва, вызывают в Кремль, к вице-президенту Янаеву. В его кабинете сидят Крючков и Пуго, которые требуют отменить акцию. Но Афанасьев и Мурашёв, наоборот, говорят, что митинг состоится, и просто призывают горожан быть вежливыми и осторожными, не поддаваться на провокации силовиков.

27 марта в Москву вводят войска. Все подступы к Кремлю перекрыты — даже машину Черняева не подпускают, несмотря на то, что он показывает удостоверение помощника президента. Ему приходится идти от Москворецкого моста пешком, а с работы вечером ехать на метро.

Военные в центре Москвы производят на прибывших на российский съезд депутатов очень сильное впечатление. На съезде депутаты пророчат, что вот-вот в Москве повторится Вильнюс, а может, даже площадь Тяньаньмэнь.

В Москве 28 марта, несмотря на запрет на проведение митингов, несмотря на будний день и военную технику на улицах, собираются три параллельные акции протеста в трех разных местах: на площади Маяковского, на Пушкинской и на Арбатской.

Этот день, 28 марта 1991 года, наверняка можно считать еще одним решающим историческим моментом, о котором забыли современные историки. Никогда прежде советские власти не были так близки тому, чтобы перейти к силовому сценарию. Любая провокация в центре Москвы может привести к непредсказуемым последствиям: кровопролитие, чрезвычайное положение, Горбачёв заранее на все согласен. Нет сомнений, что у Крючкова есть в руках все рычаги для того, чтобы запустить этот механизм. Но он не отдает такого приказа. Видимо, он и сам верит в те донесения, которые его ведомство готовит для Горбачёва: что вот-вот Ельцина свергнут сами российские депутаты, что ввод войск и проявленная Горбачёвым твердость — это движение в правильном направлении, что все под контролем, что надо только додавить демократов.

Есть свидетельства, что на крышах зданий в центре весь день сидят снайперы, готовые начать бойню. Но команды нет.

Но войска на улицах и грандиозные несанкционированные митинги производят на депутатов прямо противоположное впечатление. Российский съезд отказывается отправлять Ельцина в отставку и назначает выборы президента России. Все мирно расходятся, Горбачёв приказывает вывести войска из столицы. Поклонники «сильной руки» хватаются за голову: уникальный шанс установить диктатуру, которую недавно пророчил Шеварднадзе, упущен.

Операция «Кольцо»

Глава грузинского парламента Акакий Асатиани будет вспоминать: Горбачёв очень любит слушать анекдоты про себя.

— Ты про меня что-нибудь новое знаешь? — спрашивает как-то президент СССР у него.

— Знаю. Но чур не обижаться.

— Слушай, я демократию ввел, какое там обижаться. Давай.

Горбачёв сдержанно улыбается:

— Видишь, вы бы так и сделали.

— Какое горе, что это вы сидите в его кресле, а не я, — мрачно шутит Асатиани.

Впрочем, после того как Армения отказывается участвовать в референдуме о сохранении Союза, а Азербайджан, наоборот, голосует за, Горбачёв дает Виктору Поляничко карт-бланш на то, чтобы тот навел в Нагорном Карабахе порядок.

Комитет Вольского давно отозван из Нагорного Карабаха, а автономную область отдают во власть Поляничко, чтобы он вновь сделал ее частью Азербайджана. Тот, конечно, решает карабахскую проблему методами Афганистана и в итоге вскоре получает новый Афганистан: в автономной области создаются армянские партизанские отряды, которые готовятся к войне с советской армией. Они называют себя федаинами, используя арабское слово, означающее бойцов, жертвующих жизнью ради священной борьбы. Еще они регулярно осуществляют теракты против администрации Поляничко.

В апреле 1991 года Поляничко начинает операцию «Кольцо». По замыслу это проверка паспортного режима с целью найти и задержать федаинов, то есть людей без местной прописки. Но она превращается в этническую чистку: армян выселяют из их родных сел, в их дома позже заселяют азербайджанских беженцев, покинувших Армению.

Федаины оказывают ожесточенное сопротивление — по сути, в СССР начинается гражданская война между регулярной армией и повстанческими отрядами.

Руководители Армении Левон Тер-Петросян и Вазген Манукян пытаются связаться с Москвой и убедить ее прекратить операцию. По словам Манукяна, у него до этого всегда были очень теплые отношения с министром обороны СССР Язовым: «Он был как мой дедушка», — будет вспоминать премьер-министр Армении. Но во время операции «Кольцо» Язов перестает брать трубку.

Невзоров жжет

В ночь на 23 мая новое происшествие в балтийских республиках. Сожжены несколько таможенных пунктов на границе Литвы и Латвии. С точки зрения советских властей, никакой таможни между союзными республиками быть не должно, но Литва и Латвия считают себя независимыми и заявляют, что никакие советские законы на их территории больше не действуют.

В нападении на таможенные пункты латвийские власти обвиняют рижский ОМОН. Спустя годы Александр Невзоров будет признаваться, что был инициатором этих поджогов. «То ли я просто соскучился по каким-то радикальным действиям, то ли мне нужен был хороший съемочный материал. Но это же роскошное приключение было» — так будет вспоминать он.

Алкснис рассказывает подробности произошедшего. Невзоров приехал к рижскому ОМОНу в 2–3 ночи, разбудил Млынника и говорит: «Эти старые пердуны в Москве ничего не делают. Надо ситуацию немножко подогреть, давай, поехали на границу, сожжем пару таможенных постов».

Млынник сопротивляется: «Саша, команды-то нет».

Невзоров настаивает: «Да какая команда? Не дождешься от этих старых пердунов никакой команды. Поехали. Я сделаю отличные репортажи. Не волнуйся. Я сделаю так, чтобы лиц не было видно. Просто люди в камуфляже».

Дальше все по сценарию: на дороге стоит обычный вагончик, в нем сидят таможенники. К ним врываются какие-то люди в камуфляже, выволакивают их наружу, обливают вагончик бензином и поджигают. А вокруг ходит с камерой журналист Невзоров и все это снимает.

Латвийские политики уверены, что это спецоперация КГБ, одобренная Горбачёвым. «При чем тут Горбачёв? — будет комментировать эти события через много лет Алкснис. — Это, можно сказать, махновщина».

«Меня меньше всего волновали такие пустяки, как истина, — будет рассказывать Невзоров. — Я вообще ко всему отношусь с иронией. Я довольно авантюрный человек, легко вписываюсь в любое безумие. На тот момент мне действительно было, скажем так, интереснее занять ту сторону, чем эту».

По его словам, он использует не только свое влияние на рижский ОМОН, он регулярно приходит и к главе КГБ Крючкову и подталкивает его к более жестким, радикальным действиям — буквально упрашивает Крючкова совершить государственный переворот: «Он охотно прислушивался и понимал, что он в данном случае инструмент. Я приходил к нему как к себе домой, в родной кабинет, где было уже давно место в шкафчике, где была своя чашка. Где уже все секретари знали, какой нужен лимон и что нужно в качестве еды».

Красное вино на белой рубашке

23 марта Борис Ельцин приезжает в Грузию. На горном курорте Казбеги он встречается со Звиадом Гамсахурдией. Как вспоминает Акакий Асатиани, президент Грузии не хочет идти на контакт с советскими властями и никак не контактирует с Горбачёвым, но к Ельцину относится иначе: он считает его партнером и союзником. Два лидера подписывают соглашения, гарантирующие взаимное признание границ и суверенитетов республик, и обещают уладить грузино-осетинский конфликт.

Встреча проходит очень тепло. Борис и Звиад пьют грузинское вино и произносят тосты друг за друга и за свою независимость от Советского Союза. Во время ужина случается неприятный инцидент: для двух глав республик привозят два огромных рога, из которых они по грузинской традиции должны выпить вино. Но у рога Ельцина вдруг отваливается металлический наконечник — и вино выливается ему прямо на белую рубашку. Ошарашенный Ельцин стоит весь залитый кроваво-красным вином. Гамсахурдия пытается выкрутиться: отдает ему свой рог, российскому лидеру несут другую рубашку. Но потом в Тбилиси этот эпизод будут еще не раз вспоминать как дурное предзнаменование.

Между Ельциным и Гамсахурдией завязывается странная дружба — на почве любви к застольям. В какой-то момент глава России даже приглашает грузинского коллегу в Москву. Он собирается провести прием для друзей и коллег, и ему нужен тамада. Гамсахурдия соглашается, едет и проводит мероприятие для своего нового друга Бориса.

Но потом отношения испортятся. Гамсахурдия, уязвленный тем, что в Москве поддерживают сепаратистов в Южной Осетии и Абхазии, устанавливает контакты с главами российских автономных республик. Так, Грузия официально признаёт суверенитет Татарстана. Еще более тесные отношения складываются между Гамсахурдией и Джохаром Дудаевым — новым руководителем Чечни.

Дудаев служил в советской армии: он окончил летное училище и Военно-воздушную академию имени Гагарина, летал бомбить Афганистан, в 1987 году стал командиром бомбардировочной дивизии, расквартированной в эстонском Тарту. После событий в Вильнюсе он пообещал закрыть воздушное пространство Эстонии для советских транспортников, был уволен, и с этого началась его политическая карьера в Чечне.

Асатиани будет вспоминать, что Дудаев как раз перед захватом власти в Чечне приезжает в Тбилиси и встречается со Звиадом Гамсахурдией.

Ельцину все это очень не нравится. Он подозревает самое страшное: Гамсахурдия сговорился с Горбачёвым. Для лидера России не секрет, что именно советское руководство, Горбачёв и Лукьянов,

Акакий Асатиани, спикер грузинского парламента, вспоминает такой разговор с Ельциным: «Слушай, ты вроде парень разумный. Смотри, я бы мог вмешиваться в дела Абхазии, Южной Осетии, но я же не вмешиваюсь. А вы зачем мутите воду в Чечне и в Татарстане? Это как, справедливо? Объясни это Звиаду, ладно?»

Вице-президент Белоногов

Идея Ельцина и Бурбулиса провести референдум о введении поста президента России, конечно, поддержана избирателями. Следующий шаг — придумать, как будет устроена власть, когда Россия станет президентской республикой. Естественно, у президента должен быть вице-президент — так считают все, ведь такова система в Америке и подобную предлагал Солженицын в своей работе «Как нам обустроить Россию».

Ельцин с Бурбулисом обсуждают, кто мог бы занять пост вице-президента. На эту позицию рвется Гавриил Попов. Другая подходящая фигура — Галина Старовойтова. Все считают, что женщина на посту вице-президента — это очень прогрессивно. Кроме того, она была близкой помощницей Сахарова. Однако, как это нередко случается, человек, ответственный за выбор, выбирает себя. Бурбулис приходит к выводу, что идеальный кандидат в вице-президенты — он сам. Так они с Ельциным и договариваются — идти на выборы в паре.

У Ельцина довольно большая команда, но в ней довольно мало его земляков. Он не собирает вокруг себя выходцев с Урала, и Бурбулис — один из немногих уроженцев Свердловска в его команде, хотя они и не работали вместе, когда Ельцин был главой региона, а познакомились уже в Москве. Но все же есть несколько уральцев, занимающих менее видные должности, — они-то и приходят к боссу дать ему дельный совет. Бурбулис не русский, его фамилия может отпугнуть часть избирателей. То есть за Ельцина, конечно, большинство и победа им почти гарантирована, но зачем же рисковать, зачем жертвовать лишними процентами, когда можно подобрать напарника, который добавит новых избирателей.

Они предлагают Александра Руцкого — легендарного военного летчика, о котором много пишет пресса в 1991 году. Ему 43 года, он воевал в Афганистане, был сбит, катапультировался, при падении сломал позвоночник — врачи предупреждали, что он не будет ходить. Но он восстановился и снова отправился в Афганистан. Снова был сбит, несколько суток спасался от преследования без еды и воды на сорокаградусной жаре, но все же был схвачен. Потом, рассказывает Руцкой советским журналистам, несколько дней провисел на дыбе, его пытали, обещали канадский паспорт и два миллиона долларов, но он не выдал военных тайн и в итоге то ли был обменян на пакистанского пленного шпиона, то ли выкуплен. Стал Героем Советского Союза, баллотировался в народные депутаты СССР при поддержке общества «Память» и проиграл. Зато потом стал российским депутатом и поддерживает Ельцина. Более того, организовал в компартии РСФСР фракцию под названием «Коммунисты за демократию» — в прессе ее шутливо называют «Волки за вегетарианство».

В общем, с точки зрения политтехнологий Руцкой — идеальный кандидат на пост вице-президента и уж точно полная противоположность Бурбулису, 45-летнему бывшему преподавателю марксистско-ленинской философии.

Ельцин долго оттягивает неприятный разговор с Бурбулисом, хотя тот уже наслышан, что ему подобрали замену, ведь он, по сути, руководит кампанией. Только накануне подачи документов Ельцин зовет его к себе в кабинет: «Геннадий Эдуардович, у нас была с вами договоренность. <…> Но вот сейчас такая ситуация: есть опасения, что ваша фамилия может каким-то образом помешать набрать несколько процентов в голосовании». Бурбулис соглашается уйти в сторону и продолжать работать, как и прежде. А сам в этот момент вспоминает, как перед его поступлением в вуз мама советовала взять ее фамилию — она по паспорту Белоногова, — чтобы дальше не было лишних проблем в жизни. Гена Бурбулис в тот момент гордо отказался — и весной 1991-го впервые об этом жалеет.

Ново-Огарёво

В апреле Михаил Горбачёв начинает серию переговоров с главами республик: выполняя решение референдума, он должен выработать новый союзный договор. Для этого Горбачёв собирает в своей подмосковной резиденции Ново-Огарёво ⓘ глав девяти республик, но не только их. В соответствии с «доктриной Лукьянова» союзные власти пытаются расколоть все республики, повысив в статусе их автономии. Поэтому на встречу приглашают руководителей российских автономных республик, а также главу пытающейся отколоться от Грузии Абхазии.

Все лидеры автономий настаивают, что хотят повысить свой статус и войти в новый союз на правах соучредителей, а не в составе России. Почти всех удается отговорить от этого требования, кроме Татарской АССР и Чечено-Ингушетии — они стоят твердо.

«Это идея Лукьянова», — будет вспоминает президент Киргизской ССР Аскар Акаев. По его словам, таким образом центр пытается снизить влияние Ельцина, использовать российские автономии как инструмент давления на Россию.

По сути, у Горбачёва лишь один активный союзник — президент Казахстана Нурсултан Назарбаев. Зато два мощных противника: Борис Ельцин и Леонид Кравчук. Остальные выжидают. «Главный вопрос был кадровый, — будет рассказывать Акаев. — Все хотели назначать кадры сами, не согласовывая это с центром».

Первое заседание проходит 24 мая. Назарбаев произносит пламенную речь в поддержку Советского Союза: «Нас бешеными считают — в Соединенных Штатах Америки 350 народностей и национальностей, но никто не пикает и живут в одном государстве. Вся Европа — ну, это банально, хочу повторить — убирает все границы сейчас, продвижению капитала дают путь, единые деньги устанавливают на всю Европу… А мы, имея 75-процентную интеграцию, уходим от того, к чему все в мире идут. Ну кто нас за умных людей считает?»

Выступление Назарбаева убеждает почти всех. Горбачёв радостно констатирует, что по итогам заседания можно объявить прессе: главы республик договорились. Но тут возражает Кравчук. Он настаивает, что Верховный Совет Украины не давал ему полномочий договариваться: «Не надо писать, что мы согласились. Для печати негоже, что обо всем договорились. Когда печать напишет, потом не знаешь, куда деться».

На второе заседание приглашают не только руководителей российских автономий, но еще и главу Каракалпакской АССР — автономной республики в составе Узбекистана. Увидев его, Ислам Каримов встает и говорит: «Если этот прохиндей будет сидеть здесь, я тогда не участвую». И начинает собирать портфель. Горбачёв его уговаривает, и главу автономии удаляют.

Для Ельцина это неплохой урок. Он не может так открыто выгнать лидеров российских автономий. Но вечером того дня, после заседания, главы республик отправляются ужинать. И тогда в более расслабленной обстановке Ельцин говорит Горбачёву: «Каримов прав. Россию представляю здесь я, поэтому я считаю излишним присутствие глав автономных республик. Это затруднит работу…» — так вспоминает его слова Аскар Акаев. Горбачёв соглашается.

Они постепенно приближаются к договоренности. Почти все согласны, что обновленный союз должен сохранить название, только это будет Союз Советских Суверенных Республик. Ельцин хочет поменять слово «республик» на «государств», чтобы получилось СССГ. «Нет, без Г, без Г», — протестует Горбачёв.

— Это исключено, — говорит Ельцин в ответ на идею Горбачёва, что все предприятия должны платить союзный налог.

— Тогда федерации нет, — горячится Горбачёв.

— Почему? Почему? — настаивает Ельцин.

— Нет федерации, — злится Горбачёв

— Это федерация, — упрямится Ельцин.

— Да нет, ну что вы, товарищи! Ну что же вы! Понимаете, что вы хотите по всем вопросам ставить на колени, — почти кричит Горбачёв.

— Вы нас на колени хотите поставить, — отвечает Ельцин.

Но в конце концов все же удается выработать итоговый документ: «Это замечательный документ, очень компромиссный, — будет вспоминать Акаев. — Михаил Сергеевич был щедр, то есть он отдал полностью кадровые вопросы республикам, то, что нужно было их лидерам, то есть он не будет вмешиваться. И экономическую самостоятельность полностью отдал».

Горбачёв пытается убедить и лидеров тех республик, которые не участвовали в референдуме. «Подписывай союзный договор!» — говорит он Мирче Снегуру, президенту Молдавской ССР, бывшему секретарю республиканской компартии по сельскому хозяйству.

«В таком виде Молдова не подпишет союзный договор. Нет смысла», — упирается Снегур. «Ну тогда ты будешь иметь и самостоятельную Приднестровскую республику, и Гагаузскую тоже» — так вспоминает ответ Горбачёва президент Молдовы. «Да, — поддерживает его Лукьянов, — они, в Кишинёве, ситуацию в Приднестровье уже не контролируют; там уже двоевластие…»

Кандидат Эйдельштейн

Выборы президента России должны состояться 12 июня. Ельцин специально назначает их на тот же самый день, когда год назад была принята декларация о суверенитете. Кроме него, выдвигаются еще пять человек. Кандидатом от Горбачёва становится бывший министр внутренних дел Бакатин, уволенный в декабре прошлого года за чрезмерный либерализм. Президент СССР считает, что он сильный конкурент Ельцину и как минимум может выйти во второй тур.

Кандидат от коммунистов-консерваторов — недавний премьер-министр Николай Рыжков. В паре с ним баллотируется генерал Борис Громов — как и Руцкой, он тоже герой афганской войны и командовал выводом советских войск в 1989 году. Рыжкова официально поддерживает группа «Союз».

Еще более радикальный кандидат — генерал-полковник Альберт Макашов, действующий военный, бывший комендант Армении, арестовывавший комитет «Карабах». Он ориентируется на тех, кто жаждет «твердой руки». «Макашов был собирательным образом вот всего того советского, российского имперского романтизма на тот момент» — так описывает его Невзоров.

Кузбасские шахтеры выдвигают кандидатом председателя Кемеровского областного совета Амана Тулеева. Но главное открытие этой кампании — кандидат Владимир Жириновский, лидер Либерально-демократической партии Советского Союза. Его до этой кампании никто не знает — и он за месяц становится звездой. Фамилия его отца была Эйдельштейн, но, в отличие от Бурбулиса, он в детстве взял фамилию матери. Жириновский открыто позиционирует себя в качестве русского националиста. Его лозунг: «Хочу поднять русский вопрос!»

У сторонников Ельцина нет никаких сомнений в том, что Жириновский — протеже КГБ. Аркадий Мурашёв вспоминает, что однажды он как народный депутат оформляет себе дипломатический паспорт и обнаруживает, что одновременно с ним зеленый служебный паспорт оформляют Жириновскому — для поездки в Японию на съезд Либерально-демократической партии. Мурашёв пытается выяснить, почему Жириновский пользуется такой привилегией, ведь он же не член парламента, но никакого ответа не получает.

Впрочем, экс-замглавы КГБ Филипп Бобков будет утверждать, что идея создать партию Жириновского принадлежала партийным чиновникам: «ЦК КПСС предложил создать псевдопартию, подконтрольную КГБ, через которую направлять интересы и настроения некоторых социальных групп. Я был категорически против, это была бы чистая провокация. Был разговор на пленуме, где я поставил вопрос: зачем КПСС должна сама для себя создавать партию-конкурента? Пусть рождение новой партии идет естественным путем. Но не убедил участников. Тогда за это дело взялся сам ЦК, один из секретарей ЦК партии занимался этим».

Кампаниям кандидатов, поддержанных КГБ, помогает Невзоров. В своей программе «600 секунд» он делает очень комплиментарные сюжеты о Макашове и Жириновском. В интервью Невзорову Жириновский обещает никому не отдать «ни пяди советской земли» и хвалит идею уничтожать таможенные посты, появившиеся между балтийскими республиками.

10 июня, за два дня до голосования, на телевидении проходят дебаты кандидатов. На них приходят все, кроме Ельцина. «Мы были фаворитами. О чем еще и с кем говорить? Дебаты — это некая самодискредитация, потому что конкуренты были маловлиятельны и малоперспективны» — так будет объяснять это решение Бурбулис. В тот момент никто в команде Ельцина не подозревает, что таким образом они закладывают традицию: действующие президенты России впоследствии всегда будут игнорировать дебаты.

По сути, победа Ельцина гарантирована, потому что нет ни одного кандидата (кроме интеллигентного милиционера Бакатина разве что), который бы ориентировался на демократическую аудиторию. Наоборот, все соперники находятся на одной и той же имперско-патриотической поляне.

Ельцин побеждает уже в первом туре, получив 57,3%. На втором месте — Рыжков (16,9%), а на третьем, что сенсационно, — Жириновский (7,8%). С этого момента и на следующие 30 лет он окажется одним из самых знаменитых политиков в России, сохраняя при этом репутацию популиста-националиста, поддерживающего власти и получающего от них щедрое финансирование. «А на мой взгляд, он как коверный клоун, который на арене цирка разрисован разными красками, а под этой маской там находится умный человек, который с определенной грустью смотрит на происходящее, — размышляет его давний знакомый Алкснис. — Плюс он первый человек в России, который стал зарабатывать деньги на политике и сделал себя богатым, продавая себя и продавая политику».

Фаворит Горбачёва Вадим Бакатин занимает последнее место и получает 3,4% — это можно считать отражением популярности самого президента СССР на тот момент.

Пройдя через всенародное голосование, Ельцин становится, конечно, куда более легитимным, чем Горбачёв, никогда не избиравшийся народом напрямую. В ближнем круге Горбачёва вскоре замечают, что Ельцин все больше делает заявления о ситуации в Союзе в целом и других республиках. Его все сильнее подозревают в желании занять горбачёвское кресло. Крючков, естественно, носит президенту СССР донесения о том, что Ельцин, мол, интригует, а американцы его поддерживают. Все усугубляется, когда президент России после избрания отправляется с визитом в США — и его принимает в Белом доме Джордж Буш.

Одновременно с общероссийскими выборами президента проходят выборы мэров Москвы и Ленинграда. Побеждают действующие главы обоих городов: Гавриил Попов и Анатолий Собчак. Одновременно проводится референдум о переименовании Ленинграда в Санкт-Петербург.

Архитектор у развалин

7 мая в газете «Советская

Зюганов обвиняет бывшего члена политбюро в том, что он придумал такие ярлыки, как «застой» и «административно-командная система», оклеветал Советский Союз и распространил «беспардонную историческую ложь». Более того, Зюганов уверяет, что в Литве, Грузии, Армении и Восточной Европе «в массовом порядке на маевке красные флаги и появляются транспаранты: «Коммунисты, простите, вы были правы»».

Благодаря этой статье Зюганова замечают: он первым бросил вызов Яковлеву, которого так ненавидят в компартии.

Между тем сам 67-летний Александр Яковлев еще в начале марта предлагает 55-летнему Виталию Коротичу новый проект: создать партию, которая объединила бы все демократические силы. По словам Коротича, по замыслу это напоминало то ли чешскую «Хартию-77», то ли польскую «Солидарность». Главному редактору «Огонька» идея нравится, но он говорит, что точно не будет в этом участвовать: устал беспредельно и уверен, что страна выходит из демократического периода перестройки и стоит перед авторитарным поворотом. «Возможно, — продолжает он, — приму какое-нибудь из предложений и уеду преподавать в западный университет».

«И вы разуверились, — грустно говорит Яковлев. — И вы ухо́дите». «Не только ухожу, — отвечает Коротич. — У меня есть ощущение, что я умираю как политик, у меня уже нет сил для предложенного вами поворота в судьбе. Завидую вашим оптимизму и жизнелюбию, но последние события меня добивают. У меня нет сил бегать по митингам, рвать на груди рубаху — все осточертело!» «И вам осточертело», — вторит Яковлев.

Это очень символичный конец их отношений. Прагматичный Коротич отходит в сторону и больше не хочет возглавлять самый популярный журнал в стране. Идеалист Яковлев продолжает бороться, хотя он теперь безработный.

Впрочем, хоть и без Коротича, Яковлев берется создавать единую партию демократов. Она должна называться «Движение демократических реформ». 1 июля обращение о создании этой партии вместе с ним подписывают Гавриил Попов, Анатолий Собчак, Иван Силаев, Станислав Шаталин, Эдуард Шеварднадзе и Александр Руцкой. Эта партия так и не будет создана.

Переворот № 1

17 июня на заседание Верховного Совета СССР приезжают премьер Павлов и три силовых министра: Крючков, Язов и Пуго. Павлов выступает первым и требует, чтобы парламент наделил его дополнительными полномочиями, будто бы у самого Горбачёва не хватает времени на все.

После этого заседание закрывают от прессы и на трибуну выходит глава КГБ. Он рассказывает, что еще в 1977 году Юрий Андропов прислал в политбюро доклад о том, что ЦРУ внедрило своих людей в советское руководство, чтобы они развалили Советский Союз. По словам Крючкова, у него есть информация о том, что так и произошло, и он будто бы докладывал об этом Горбачёву, а тот отмахивается. Все присутствующие полагают, что это намек на Яковлева, который остается советником президента.

Пуго жалуется, что ему мешают создать эффективную структуру по борьбе с преступностью. Язов сетует, что СССР превратился во второразрядную державу. Следом на трибуну выходят депутаты из группы «Союз» — Алкснис, Умалатова и другие. Они поддерживают идею предоставить дополнительные полномочия премьеру.

По сути, это восстание высших госчиновников прямо под носом у президента.

«Когда они огласили все факты, у всех волосы дыбом встали, — будет вспоминать Алкснис. — Мы знали, что все плохо, но что настолько… Когда силовики уже говорят: всё, кранты. Значит, надо немедленно вводить чрезвычайное положение. Выступления были такие: всё, хватит, натерпелись. И тут сыграл непонятную роль Анатолий Иванович Лукьянов, который был сторонником Союза, который должен был бороться за сохранение Союза, а он… Он говорит: «Товарищи, давайте не будем драматизировать ситуацию. Да, ситуация серьезная, давайте я посоветуюсь с Михаилом Сергеевичем, с министрами мы еще обсудим» и прочее. Ну и уговорил, приняли решение отложить на несколько дней».

На том заседании присутствует и член Межрегиональной депутатской группы Аркадий Мурашёв: «Ну это как стон, стон людей, которые хотели бы что-то сделать, но не знают как и не знают чем. Что они могли сделать? Силой заставить Верховную Раду Украины перестать принимать там свои законы? Или грузин? Или армян? В том же Казахстане Назарбаев уже сидел как реальный глава государства. Что делать-то предлагалось? Силой? У вас сил-то нету уже».

Горбачёв поначалу на происходящее никак не реагирует. На следующий день Янаев сообщает Верховному Совету, что президент согласен с предложением Павлова.

20 июня американский посол в Москве Джек Мэтлок устраивает обед для узкого круга российских политиков. В августе он должен завершить работу и прощается со знакомыми. Среди приглашенных и мэр Москвы Гавриил Попов. Но он предупреждает, что не сможет быть на обеде, однако хотел бы коротко переговорить до этого. Мэтлок соглашается.

Встреча происходит в библиотеке Спасо-хауса, резиденции американского посла. Дождавшись, когда официант выйдет из комнаты, Попов начинает говорить о чем-то незначительном, а сам тем временем берет лист бумаги и пишет на нем крупными буквами: «ГОТОВИТСЯ ПОПЫТКА СНЯТЬ ГОРБАЧЁВА. НАДО СООБЩИТЬ БОРИСУ НИКОЛАЕВИЧУ». Дело в том, что Ельцин в этот момент в США и вскоре должен встретиться с президентом Бушем.

«Я ПЕРЕДАМ. КТО ЭТО ДЕЛАЕТ?» — пишет на том же листе Мэтлок.

«ПАВЛОВ, КРЮЧКОВ, ЯЗОВ, ЛУКЬЯНОВ», — пишет Попов. После этого он забирает листок, рвет его на кусочки и кладет себе в карман.

Для вида они после этого еще общаются несколько минут, чтобы обмануть прослушивающих их офицеров КГБ. Потом Попов уезжает.

Мэтлок немедленно передает полученную информацию госсекретарю Бейкеру, советнику президента по национальной безопасности Бренту Скоукрофту и самому президенту. До встречи Буша с Ельциным еще около двух часов.

Вскоре Мэтлоку звонят из Госдепа и передают требование Буша — поехать в Кремль и немедленно предупредить Горбачёва.

«Даже если бы наша информация была более точной, я бы не решился назвать Горбачёву имена заговорщиков. Ну как можно поверить, что американский посол сообщает главе государства, которое до недавнего прошлого было противником его страны, что премьер-министр этого государства, глава разведки, министр обороны и председатель парламента устраивают заговор против него?» — напишет Мэтлок в воспоминаниях.

Посол звонит Черняеву и просит о срочной встрече с Горбачёвым. Тот приглашает посла приехать в Кремль. В это утро помощнику Горбачёва также звонит знакомый, который предупреждает о том, что под Москвой замечено подозрительное передвижение воинских частей. Черняев относится к этой новости с недоверием и не говорит об этом Горбачёву.

Мэтлок в присутствии Черняева рассказывает президенту СССР о готовящемся перевороте, при этом не раскрывая источник. Горбачёв смеется и говорит, что у него все под контролем: «Это невероятно на всю 1000%. Но я ценю, что Джордж сообщает мне о своей тревоге. Раз поступила такая информация —

Попрощавшись с послом, Горбачёв рассказывает Черняеву, мол, его как раз накануне предупреждал Примаков: «Вы слишком доверились КГБ, службе вашей безопасности. Уверены ли вы в ней?» «Женя! Успокойся. Ты-то хоть не паникуй», — смеется в ответ Горбачёв.

В ту же ночь сам Буш решает позвонить Горбачёву — предупредить его еще раз. И КГБ его не соединяет. Президент в это время гуляет с женой, и его почему-то решают не отвлекать.

На следующий день он устраивает разнос Крючкову и Болдину за то, что не соединили вовремя. Только после этого сам перезванивает Бушу — и президент США рассказывает ему про готовящийся заговор. Позже в воспоминаниях Мэтлок будет недоумевать, зачем же Буш, работавший раньше директором ЦРУ, стал открыто говорить об этом по телефону, прослушиваемому КГБ.

Следом Горбачёв отправляется в Верховный Совет, чтобы объяснить, что никакие дополнительные полномочия премьеру Павлову не нужны и все произошедшее было недоразумением. Это настолько неожиданно грозное и убедительное выступление Горбачёва, что все его противники теряют волю.

После заседания Горбачёв общается с журналистами, пока его непокорные министры стоят рядом. «Путч закончен», — говорит президент, широко улыбаясь. При этом никаких мер против взбунтовавшихся министров он не принимает. Он абсолютно уверен в том, что они неопасны.

Слово к народу

23 июля, через месяц после того, как Верховный Совет, послушавшись Горбачёва, отказывает Павлову, а также Крючкову, Язову и Пуго в особых полномочиях, газета «Советская Россия» публикует статью под названием «Слово к народу». Это удивительное по жанру произведение — его, наверное, правильнее назвать «плач». Оно подписано 12 фамилиями, некоторые из них — знаменитости вроде писателя Валентина Распутина и певицы Людмилы Зыкиной. Еще есть два действующих генерала: Валентин Варенников и Борис Громов. Есть партийный чиновник Геннадий Зюганов, но истинный автор угадывается безошибочно — это писатель Александр Проханов. Его псевдонародный и в то же время псевдовысокохудожественный стиль, удушающий прилагательными, невозможно спутать ни с чем.

«Случилось огромное небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнет, ломается, погружается во тьму и небытие. <…> Что с нами сделалось, братья? Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего — обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей?»

Самое странное в этом апокалиптическом письме то, что совершенно непонятно, чего добиваются авторы и к чему они призывают: «Очнемся, опомнимся, встанем и стар, и мал за страну. Скажем «Нет!» губителям и захватчикам. Положим предел нашему отступлению на последнем рубеже сопротивления. Мы начинаем всенародное движение, призывая в наши ряды тех, кто распознал страшную напасть, случившуюся со страной».

Впрочем, это скорее шифровка для своих. Таким образом автор и его единомышленники умоляют КГБ и армию совершить государственный переворот и свергнуть Горбачёва.

«Это продукт тех горячих голов и авантюристов, которые воздействовали на принятие решения, — описывает Невзоров. — Они тоже были энтузиастами, скажем так. Они не были особо допущены, но они были энтузиастами, и на них была возложена роль идеологического обеспечения». По его словам, он в тот момент занимается тем же самым — подталкивает Крючкова и Язова сделать шаг. А они не решаются. «Это ведь функционеры, люди, из которых было выдавлено все живое, все дерзновенное. Потому что, если бы оно в них оставалось, они не смогли бы построить свою карьеру, — размышляет Невзоров. — Они все были предельно инертными. Они все были пленниками своих социальных ролей».

Но и Горбачёв, кстати, на это письмо никак не реагирует. Черняев пишет в дневнике: «Видит? Видит. Но почему тогда хотя бы двух заместителей министерства обороны, генералов Варенникова и Громова, завтра же не отправить в отставку?! Нет, не сделает».

Семейная ссора

Весной 1991 года Горбачёв нервничает и ждет, пригласят ли его на саммит «Большой семерки» в Лондон. В начале июня приглашение все же поступает — почти в последний момент.

Как пишет Черняев, самый большой спор среди советских руководителей накануне поездки — раскрывать ли западным партнерам сумму внешнего государственного долга (240 миллиардов долларов). Абалкин за, чтобы «разжалобить» и пошантажировать угрозой катастрофы. Остальные считают, что в этом случае Горбачёву не дадут больше никаких кредитов.

Отношения с Западом становятся все более странными. Всем хорошо известны проблемы, которые испытывает Горбачёв на родине, но везде его принимают как суперзвезду. Он тем временем периодически устраивает сцены ревности мировым лидерам, которые оказывают знаки внимания Ельцину или другим главам советских республик.

Во время саммита «Большой семерки» между Горбачёвым и Бушем происходит совсем уж неловкая сцена.

«Я знаю, что президент США — человек основательный, что его решения — это решения серьезного политика, а не импровизация. <…> И в то же время создается впечатление, что мой друг президент США еще не пришел к окончательному ответу на главный вопрос: каким Соединенные Штаты хотят видеть Советский Союз?» — такими словами начинается длинный вопрос-монолог Горбачёва. В итоге он приходит к деньгам: «Мне вот что странно: нашлось 100 миллиардов долларов, чтобы справиться с одним региональным конфликтом [имеется в виду война в Персидском заливе], находятся деньги для других программ, а здесь речь идет о таком проекте — изменить Советский Союз, чтобы он достиг нового, иного качества, стал органической частью мировой экономики, мирового сообщества не как противодействующая сила, не как возможный источник угрозы».

Черняев слушает вопрос и злится на Горбачёва: «Если бы не Буш, не был бы ты сейчас здесь на «семерке». Зачем ты делаешь такую бессмысленную бестактность?»

Буша постановка вопроса явно злит: «Видимо, я недостаточно убедительно излагаю свою политику, если возникают сомнения относительно того, каким мы хотим видеть Советский Союз. <…> Я попробую ответить еще раз. Мы хотим, чтобы Советский Союз был демократической, рыночной страной, динамично интегрированной в западную экономику…»

В довершение всего после переговоров президенту СССР докладывают, будто бы Буш после встречи сказал помощникам: «Горбачёв устал, нервничает, не владеет ситуацией, не уверен в себе, поэтому и подозревает меня в неверности, ищет большей поддержки… Надо переключаться на Ельцина».

«Не верю я… <…> Это противоречит всей логике его поведения в последнее время… <…> — убеждает Черняев. — Зачем вам подкидывают все это?!»

Искусство пить

Выпивать до поздней ночи — это вовсе не стиль Горбачёва, но он понимает, что ему надо найти общий язык с Ельциным и помочь в этом ему может только Назарбаев.

Как позже будет рассказывать Бурбулис, у президентов России и Казахстана «эксклюзивные отношения»: они ужинают и потом пьют всю ночь каждый раз, когда Назарбаев прилетает в Москву, — это традиция. «Для нас это было всегда испытанием, потому что Борис Николаевич с открытой душой принимал ближайшего соратника», — признаётся Бурбулис. Он регулярно участвует в таких встречах и всякий раз задается вопросом: почему Ельцин всегда так сильно пьянеет, а Назарбаев нет? И он просит у Коржакова, начальника охраны Ельцина, поспрашивать у телохранителей казахского президента, в чем его секрет.

И выясняется, что за два-три дня до поездки в Москву Назарбаева готовят: прочищают ему пищевод и желудок. «Употребляя оливковое масло, можно добиться того, чтобы желудок стал неким резервуаром, а жидкость, попадая в него, не проникала в кровь. И там есть еще одна хитрость: время от времени надо выходить в туалет, вызывать рвоту и прочищать желудок. И так можно продолжать приятное общение. А наш-то этого не делал никогда, наш-то был, что называется, парнем открытой русской души».

В ту ночь совместное выпивание у Горбачёва приводит к максимально конструктивным результатам. Уже решено, что союзный договор должен быть подписан 20 августа, первыми будут три республики: Россия, Казахстан и Узбекистан. Белоруссия, Азербайджан и Таджикистан присоединятся в сентябре, Туркмения, Киргизия и Украина (а также предположительно Армения и Молдавия) — в октябре.

Кроме того, уже в августе должно поменяться союзное правительство. Вместо Павлова новым премьер-министром станет Назарбаев. Уйдут в отставку Крючков и Пуго.

«Никто из них, конечно, не верил, что СССР распадется. Если бы Назарбаев думал, что Союз развалится, разве бы он согласился оставить свою республику и уехать в Москву премьером?» — будет рассуждать президент Киргизии Аскар Акаев.

Три президента, конечно, стараются говорить так, чтобы их не прослушали. Ночь теплая, поэтому они выходят на свежий воздух, подальше от жучков в стенах. Но они не знают, что подслушивающее устройство вмонтировано в тележку с бутербродами и напитками. Запись их беседы позже будет обнаружена в кабинете главы аппарата Горбачёва Валерия Болдина. То есть наутро Павлов, Крючков и Пуго знают, какая угроза над ними нависла: меньше чем через месяц их уволят.

На следующий день после пьянки Горбачёв жалуется Черняеву: «Ох, Толя. До чего же мелкая, пошлая, провинциальная публика. Что тот, что другой! Смотришь на них и думаешь: с кем, для кого?.. Бросить бы все. Но на них ведь бросить-то придется. Устал я», — говорит Горбачёв, которого все считают деревенщиной.

Впрочем, Горбачёву остается совсем чуть-чуть до отпуска. 30 июля он принимает в Москве Джорджа Буша, они подписывают исторический договор о сокращении стратегических наступательных вооружений — СНВ-1.

Котлета по-киевски

В том, что Советский Союз надо сохранить, убежден даже президент США Джордж Буш. Из Москвы 1 августа он отправляется в Киев, чтобы убедить украинскую элиту поддерживать президента СССР Михаила Горбачёва. С его точки зрения, распад СССР опасен расползанием ядерного оружия по всему миру. Да и в целом Буш привык иметь дело с Горбачёвым во главе СССР.

В Киеве Буш выступает на заседании парламента республики и предупреждает: американцы против отделения Украины от СССР.

Некоторые призывали США сделать выбор между поддержкой президента Горбачёва и поддержкой стремящихся к независимости лидеров разных республик СССР. Я считаю, что это ложный выбор. Честно говоря, президент Горбачёв добился поразительных результатов, и его политика гласности, перестройки и демократизации направлена на достижение целей свободы, демократии и экономической свободы.

Мы будем поддерживать максимально крепкие отношения с советским правительством президента Горбачёва. Но мы также ценим и новые реалии жизни в СССР. И поэтому, как федерация, мы хотим хороших отношений с республиками.

Однако свобода — это не то же самое, что независимость. Американцы не поддержат тех, кто стремится к независимости, чтобы заменить тиранию извне местной деспотией. Они не будут помогать тем, кто пропагандирует самоубийственный национализм, основанный на этнической ненависти.

Эта речь вызывает скандал. Ее критикуют все украинские борцы за отделение от Советского Союза, а журналист The New York Times называет ее Chicken Kiev Speech (дословно «речь котлеты по-киевски», но тут обыгрывается другое значение слова chicken — «трус»).

Впрочем, такая риторика совсем неудивительна. «Местная деспотия», «самоубийственный национализм», «этническая ненависть» — это вовсе не пустые слова, это довольно точное описание того, что происходит в этот момент в Югославии.

Главная международная новость лета 1991 года — это вовсе не попытки реформировать СССР, а всплеск насилия на Балканах. 25 июня Словения и Хорватия объявляют о своей независимости от Югославской федерации. Европейское сообщество (предшественник Евросоюза) призывает их не торопиться.

Националистические власти Югославии во главе со Слободаном Милошевичем вовсе не согласны с распадом страны, они намерены проявить твердость. Уже 27 июня начинается война между Белградом и Любляной. За 10 дней гибнут 76 человек. Самой известной уроженке этой страны, Меланье Кнавс, будущей Мелании Трамп, 21 год, и она все еще живет в Словении. Она учится в Университете Любляны и уже начала модельную карьеру, правда, пока только мечтает переехать в Милан или Париж.

После того как попытка удержать Словению проваливается, армия Югославии начинает военные действия против Хорватии. Это противостояние продлится четыре года.

На фоне Милошевича Горбачёв выглядит идеально, поэтому главный рефрен всех мировых СМИ лета 1991 года — не допустить распада СССР по югославскому сценарию.

Впрочем, даже в американской администрации есть человек, которому очень не нравится подход Джорджа Буша в стиле «котлеты по-киевски». Он считает, что не надо бояться распада Советского Союза. Наоборот, его стоит по возможности приближать, ведь Горбачёв может не удержаться у власти и на его место придет какой-нибудь генерал из армии или КГБ. Лучше пусть на месте СССР возникнет 15 новых стран — с ними США будет проще справиться. Этот человек — министр обороны Дик Чейни.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Каникулы после войны

В советских школах было две традиции: учеников начальной школы в обязательном порядке принимали в октябрята, а учеников четвертого класса — в пионеры. Обычно это происходило в день рождения Ленина, 22 апреля. В пионеры наш класс должны были принимать 22 апреля 1991 года в Музее Ленина на Красной площади.

Моя школа находилась на московской окраине, которую, наверное, можно назвать неблагополучной. От школы до центра ехать было

Среди моих одноклассников было несколько хулиганов, которые дружили со старшими мальчиками, отбирали деньги у малолеток, а еще нюхали клей «Момент». Вообще-то в пионеры таких не должны были принимать. Нам все время рассказывали, что это большая честь и ее удостаиваются только самые лучшие. Но у нас в классе в итоге приняли всех.

Для меня в этом мероприятии был отдельный смысл. После церемонии повязывания красных галстуков весь класс вели в мавзолей Ленина, а оттуда — к Кремлевской стене, где похоронены несколько десятков советских руководителей, включая Сталина, Брежнева, Андропова и Черненко, а также советские супергерои, например Юрий Гагарин. Для меня именно эта часть мероприятия представляла наибольший интерес, а моим одноклассникам было, конечно, совершенно наплевать.

Мы, принятые весной 1991-го, оказались последними пионерами Советского Союза. Когда после летних каникул, в сентябре, мы пришли в школу, учителя сделали вид, что никакой пионерской организации больше не существует. Галстуки мы уже не носили.

Смена установок произошла максимально по-советски: до этого учителя изображали правоверных советских педагогов, исправно рассказывали нам про Ленина, партию, коммунизм и светлое будущее. Сами они, очевидно, во все это никогда не верили, но промывали детям мозги по полной программе. А осенью 1991-го им как будто бы переключили тумблер. Выглядело это примерно так: «Дети, все, что мы говорили до этого, — вранье. Никакого коммунизма нет, и про Ленина тоже можно забыть. Теперь у нас главный не он, а Бог».

Наверное, не существует лучшего способа воспитать целое поколение абсолютно циничных людей. Людей, которые с детства понимали: чтобы тебя не обманули, лучше вообще не верить, никому и ни во что.

Спа в Москве

4 августа Горбачёв с женой Раисой, дочерью, зятем, внучками, а также с Черняевым улетает в отпуск в Крым. Все высшие чиновники государства, как и положено, провожают его в аэропорту.

Существует такой популярный миф, основанный на воспоминаниях Анатолия Лукьянова. Будто бы уже на летном поле, подходя к трапу, Горбачёв оборачивается и говорит: «Ну попробуйте». Таким образом он, якобы зная об планах ввести в его отсутствие чрезвычайное положение, благословляет их. Это, очевидно, вымысел, потому что противоречит всей логике событий. Все, что происходило до, и все, что будет происходить после, ясно показывает, что Горбачёв не хочет никакого чрезвычайного положения и не планирует поручать кому-то действовать в его отсутствие.

8 августа Крючков встречается с главой московского комитета компартии Прокофьевым. Они обсуждают, что Горбачёв потерял авторитет, народ его больше не поддерживает, поэтому надо договариваться с Ельциным.

«Принудить к сотрудничеству! Ельцин — трус. Амбициозный, но трус. Вот на это и надо делать ставку», — размышляет Крючков. Прокофьев предлагает сыграть на ненависти Ельцина к Горбачёву. Они договариваются, что Язов должен поговорить с президентом России и убедить его: «Ельцин не дурак и понимает, что за спиной у маршала армия».

17 августа несколько руководителей СССР собираются в Архивно-библиотечном центре («объекте АБЦ») — под этим названием скрывается комфортабельный спа-отель на юге Москвы, принадлежащий КГБ. Роль хозяина выполняет Крючков, гости — два секретаря ЦК, а именно отвечающий за кадры Олег Шенин и куратор ВПК Олег Бакланов, а также министр обороны Язов, премьер Павлов, глава аппарата президента Болдин.

Сначала они парятся в бане, потом выходят на свежий воздух. В беседке в тени деревьев уже накрыт стол. Язов, Павлов и Шенин пьют водку, а Крючков, Бакланов и Болдин — виски.

Крючков начинает с того, что после 20-го числа Павлова уволят. «Я хоть сейчас готов в отставку!» — лихо отвечает премьер и продолжает жаловаться, что страна на пороге голода, пора вводить ЧП.

Глава КГБ рассказывает, что регулярно докладывает Горбачёву о ситуации, но тот «реагирует неадекватно». И предлагает создать комитет по чрезвычайному положению, рекомендовать президенту передать ему власть. Если откажется, оставить в Крыму, объявить, что болен, а Янаев вступит в обязанности президента.

Водка заканчивается, офицера отправляют за добавкой.

Обсуждают, кто поедет в Крым. Язов шутит, что обязательно должен ехать Болдин — самый близкий к Горбачёву человек. Увидев его, президент наверняка скажет: «И ты, Брут?»

«Раз надо, я поеду», — отвечает Болдин.

Сам Язов ехать отказывается, предлагая вместо себя послать генерала Варенникова. У министра обороны несколько причин оставаться в Москве. Но, наверное, главная такова: в мае его жена Эмма попала в серьезную автомобильную аварию и только в августе вышла из комы. Ему совсем не хочется оставлять ее. Позже он назовет еще одну причину: «Неловко было перед президентом показываться с ультиматумом в качестве предателя».

Потом собравшиеся обсуждают, кого еще надо предупредить: Пуго, Янаев и министр иностранных дел Александр Бессмертных еще ни о чем не знают, Лукьянов колеблется и не хочет возвращаться из отпуска.

Язов уезжает домой первым, остальные остаются на ужин. Попрощавшись, министр обороны говорит: «Подписал бы договор, а потом в отпуск отправлялся. И все было бы хорошо…»

Гости из Москвы

В 16:30 18 августа на территорию крымской резиденции президента «Заря» въезжают пять машин. Вообще-то их не должны были бы пропускать, потому что они прибыли без предупреждения. Но из первых машин выходят генералы КГБ, которые руководят личной охраной президента. Увидев наставленные на них автоматы, один из генералов КГБ начинает кричать: «Уберите оружие! Что вы, хотите, чтобы здесь было как в Румынии!» Телохранители не понимают, при чем тут Румыния. Приехавших пропускают внутрь. Они заходят в дом Горбачёва и располагаются в гостиной.

Начальник личной охраны сообщает президенту, что у него внезапные гости. Тот удивлен: как так, он никого не вызывал. Собирается позвонить Крючкову, чтобы спросить, что за сюрприз. Но телефоны не работают.

Горбачёв хорошо понимает, что это означает — только переворот. Поэтому он какое-то время остается в кабинете, морально готовится к разговору. Потом звонит Раисе и предупреждает ее. Она уже в курсе — гости прошли мимо нее и не поздоровались.

Он приглашает в кабинет незваных гостей, сидящих и слоняющихся в холле. Это два секретаря ЦК, Бакланов и Шенин, главком сухопутных войск Варенников и глава аппарата Болдин.

Они заранее условились, что разговор начнет Шенин, но все идет не по плану. Горбачёв сразу начинает орать матом. Ему отвечает Бакланов — говорит, что президент, наверное, устал, предлагает подумать о своем здоровье, сообщает, что подписания союзного договора не будет, а Ельцин уже арестован. Потом поправляет себя: будет арестован, как только вернется в Москву из Казахстана. Он предлагает Горбачёву временно передать полномочия Янаеву и согласиться с введением чрезвычайного

«Михаил Сергеевич, да от вас ничего не потребуется. Побудьте здесь. Мы за вас сделаем всю грязную работу» — так заканчивает Бакланов свое короткое вступление.

Горбачёв резко отвечает, что ничего подписывать не будет.

«Подайте в отставку!» — требует генерал Варенников. Горбачёв отказывается, и генерал произносит страстную речь о том, что президент нарушил присягу, которую давал на Конституции, что потворствует сепаратистам, что военные ущемлены и так далее. Он говорит так долго, что Горбачёв грубо его прерывает: «Я всё это уже слышал».

«Возвращайтесь и доложите мою точку зрения», — как начальник инструктирует их Горбачёв.

Гости выходят из кабинета, где видят сидящую в холле Раису. Бакланов и Шенин пытаются с ней поздороваться, но она продолжает сидеть, не здороваясь в ответ, и игнорирует протянутую Баклановым руку. «Что происходит? С добром ли вы приехали?» — спрашивает она. «Вынужденные обстоятельства», — отвечает Бакланов.

Черняев в ловушке

Помощник президента Анатолий Черняев работает в соседнем здании. Они с Горбачёвым должны подготовить речь, которую тот намеревается произнести послезавтра, в день подписания союзного договора. Около пяти часов к нему в комнату вбегает секретарша Ольга: «Анатолий Сергеевич, что происходит? Приехал Болдин, с ним Бакланов, и Шенин, и еще какой-то генерал, высокий в очках, я его не знаю».

Черняев выглядывает в окно: во дворе скопление машин и охранников. Его первая мысль — очередная авария на АЭС, новый Чернобыль, раз среди приехавших Бакланов. Через час вся группа уезжает — и забирает с собой начальника личной охраны Горбачёва. Тогда Черняев понимает, что проблемы именно у президента.

Вскоре к ним заходит генерал КГБ, который объясняет, что они заперты и не смогут вернуться к себе. Дело в том, что Черняев и Ольга живут не на президентской даче, а в соседнем пансионате: «Анатолий Сергеевич, поймите меня правильно. Я здесь оставлен за старшего. Мне приказано никого не выпускать».

Он же объясняет, что подписания союзного договора не будет, самолет Горбачёва отправлен в Москву, дача оцеплена автоматчиками, обслуживающий персонал — садовники, повара, уборщицы — все заперты. «Не знаю, где я их тут буду размещать», — жалуется новоявленный тюремщик.

А Черняев засыпает его бытовыми вопросами: а как же ужин, а как предупредить секретаршу Тамару, которая осталась в пансионате, она «наверное, мечется, ничего не может понять», а как забрать вещи.

Вечером один из охранников говорит Черняеву, что можно выйти во двор — там как раз гуляет Горбачёв с семьей.

«Знаешь, что произошло?» — таким вопросом встречает президент помощника.

«Откуда же мне знать! Я только из окна наблюдал», — говорит Черняев.

Горбачёв пересказывает в лицах разговор с приезжавшими, причем в этот раз не стесняется в выражениях, хотя обычно он не матерится при жене и дочери. Например, вспоминает слова, сказанные Болдину: «Мудак ты и молчал бы, приехал мне лекции читать о положении в стране».

«Мутант», — шутит дочь президента Ирина, имея в виду неожиданное превращение человека, который раньше считался едва ли не членом семьи.

Горбачёв продолжает пересказывать свои слова: «Общество — это не батальон. Налево — марш и шагай. Ваша затея отзовется страшной трагедией, будет нарушено все, что уже стало налаживаться. Ну, хорошо: вы все и всех подавите, распустите, поставите везде войска, а дальше что?»

Черняев мягко упрекает президента в том, что он сам приблизил к себе этих людей: «Это же все «ваши», Михаил Сергеевич, люди, вы их пестовали, возвышали, доверились им…»

Горбачёв не может поверить в то, что Язов тоже присоединился к заговору — это ему кажется невероятным: «А может, они его туда вписали не спросив? А Янаев? Ведь этот мерзавец за два часа до приезда этих со мной говорил по телефону. Распинался, что меня ждут в Москве, что завтра приедет меня встречать во Внуково!»

Погуляв в темноте, узники резиденции «Заря» расходятся по комнатам.

Кремль. 20:00

К 20:00 Крючков вызывает всех в Кремль. В кабинете премьера Павлова они должны принять последние решения о создании государственного комитета по чрезвычайному положению — ГКЧП.

И Павлов, и Янаев опаздывают. Они оба немного пьяны. Правда, когда Янаев появляется, именно премьер шутит над ним: «Мы тут сидим, важные дела обсуждаем, а вице-президент где-то гуляет».

Заседание ведет Крючков, но место председателя он уступает Лукьянову. Глава парламента очень беспокоится, требует вычеркнуть его из списка членов ГКЧП. И настаивает, что, если Горбачёв болен, нужно заключение врачей.

В 22:15 с шумом заходит делегация, летавшая в Крым, ее члены явно нетрезвы. Они рассказывают о беседе с Горбачёвым. После этого все поворачиваются к Янаеву — мол, значит, он должен ввести чрезвычайное положение.

«Я этот указ подписывать не буду, — говорит вице-президент, прикуривая следующую сигарету от предыдущей. — Президент должен вернуться после того, как отдохнет, поправится, придет в себя. Кроме того, я не чувствую себя ни морально, ни по квалификации готовым к выполнению этих обязанностей».

Янаев требует, чтобы обязанности президента взял на себя Лукьянов. Но тот достает Конституцию и показывает ему, что это обязанность вице-президента.

В итоге Янаева уговаривают. Он подписывает указ, а следом — Павлов, Крючков, Пуго, Язов и Бакланов.

— Что у вас есть? Дайте план, — сердито говорит Лукьянов.

— Никакого у нас, Анатолий Иванович, плана нет, — говорит Язов.

— Но почему же, есть у нас план, — уверяет Крючков.

Около половины двенадцатого приходит министр иностранных дел Бессмертных. Он отказывается входить в ГКЧП, поясняя, что с ним не будет разговаривать ни один зарубежный лидер.

Крючков заявляет, что уже готов список нескольких десятков политиков, которых надо арестовать в первую очередь. «Тысячу надо!» — со смехом говорит Павлов.

Болдину становится плохо — его увозят в больницу. Вслед за ним на дачу к жене уезжает Язов.

Горячий сторонник жестких мер Виктор Алкснис этим вечером в Риге. Ему звонит знакомый — офицер из штаба Прибалтийского военного округа: «Я тут сижу на дежурстве. Скучно. Давай подъезжай, посидим, выпьем по сто грамм, поговорим». Когда Алкснис добирается до него, выясняется, что это все лишь повод. «Я тебя не для этого пригласил. Завтра будет объявлено чрезвычайное положение, Горбачёв арестован, сюда прибыл Ачалов…».

Офицер отвечает: «Спроси что-нибудь полегче».

Утро на даче

Борис Ельцин должен прилететь в Москву из Алма-Аты еще вечером 18 августа, но устроенный Нурсултаном Назарбаевым в его честь ужин затягивается. Поскольку у них «эксклюзивные отношения», Ельцин гуляет по полной. По воспоминаниям его пресс-секретаря Вощанова, Ельцин купается в холодной горной речке, играет на домбре и много пьет, после чего его самолет вылетает из Алма-Аты с пятичасовым опозданием.

Трудно сказать, какую роль в мировой истории играет этот ужин — действительно ли Ельцин был бы арестован по прибытии в Москву, как этого ожидает Бакланов. По этой версии, в КГБ был план перенаправить самолет Ельцина из Внуково на военный аэродром Чкаловский, там обезвредить его охрану, а самого его отправить в Завидово — на правительственную дачу, где любил охотиться Брежнев, и запереть там. Но в итоге этот план не реализуется. Возможно, КГБ полагает, что пьяный Ельцин не представляет опасности и еще будет время арестовать его утром.

Но пресс-секретарь Ельцина Вощанов описывает события иначе. По его словам, Ельцин и Назарбаев пьют допоздна, потом президента России грузят в самолет, и он летит в Москву. В аэропорту Внуково-2 его ждет министр обороны Язов — решено, что он поговорит с Ельциным и убедит его не сопротивляться чрезвычайному положению. Прождав больше часа, он уезжает после того, как ему докладывают, что прибытие спецборта откладывается на неопределенное время из-за нездоровья российского президента. Язов отлично понимает, что это значит: говорить с «приболевшим» Ельциным бесполезно.

Из аэропорта президента России везут на дачу — в правительственный поселок Архангельское-2. 19 августа его будит дочь Татьяна. По телевизору дикторы уже зачитывают сообщения о введении чрезвычайного положения. Уже на этой стадии ясно, что все идет не по плану заговорщиков. Десять лет назад, когда Войцех Ярузельский объявлял чрезвычайное положение в Польше, все лидеры «Солидарности» узнали об этом не из телевизионных новостей — их арестовали уже на рассвете. А еще во всей Варшаве была отключена телефонная связь.

Жена Ельцина с утра обзванивает его приближенных, они вскоре собираются у него на даче. Послушав новости, он звонит командующему воздушно-десантными войсками Павлу Грачёву. Они недавно познакомились, выпили вместе и, как думает Ельцин, подружились. «Ты с нами?» — спрашивает Ельцин. Грачёв, которому еще несколько дней назад было поручено разработать планы захвата зданий после введения чрезвычайного положения, замявшись, говорит: «С вами!» и не раскрывает Ельцину, какова его роль в перевороте.

Вскоре на кухне у Ельцина собираются Бурбулис, Силаев, Полторанин и даже случайно оказавшийся в этот день в Москве мэр Петербурга Собчак. Они решают, что произошел государственный переворот и нельзя вести переговоры с заговорщиками. Пишут текст «Воззвания к народу», в котором требуют не подчиняться приказам ГКЧП.

Потом, опасаясь, что сейчас их всех вместе накроют, они разъезжаются. Собчак летит в Петербург, оставив Ельцину своего телохранителя Виктора Золотова. Ельцин, Силаев, Бурбулис и остальные, каждый на своей машине, отправляются в Белый дом — здание Верховного Совета РСФСР.

Выехав на шоссе, они видят засаду. Бойцы группы «Альфа», те, что полгода назад штурмовали Вильнюсскую телебашню, а в декабре 1979 года брали штурмом дворец Амина в Кабуле, теперь заняли позицию неподалеку от дачи Ельцина, на выезде из Архангельского-2. Однако российские лидеры проносятся мимо на максимальной скорости, и те их не останавливают. Почему-то Крючков дал команду следить за Ельциным, а не арестовать его. Видимо, он все еще уверен, что с президентом России удастся договориться.

Один из немногих, кто арестован тем утром, — это депутат Тельман Гдлян, не обладающий никакой властью и никаким политическим влиянием.

Тем временем созваниваются глава КГБ и министр обороны: с раннего утра они проводили совещания со своими подчиненными. Язов приказал ввести в Москву несколько войсковых соединений: две десантные дивизии, одну танковую и одну мотострелковую.

Крючков жалуется Язову: «Никого не могу найти: Павлова, Янаева, Бакланова — никого нет. Куда же они, могли деться?» «Так они же до утра у Янаева пьянствовали», — вздыхает министр обороны.

Ельцин на танке

Ельцин приезжает в Белый дом. Звонит руководителям Украины и Белоруссии — они довольно холодны, оба говорят, что у них недостаточно информации, чтобы принимать какие-то решения. Члены его команды пытаются прояснить ситуацию, Бурбулис возглавляет политический штаб, Руцкой готовится к обороне, министр иностранных дел РСФСР Андрей Козырев обзванивает дипломатов — вскоре они съезжаются в Белый дом, чтобы узнать, что происходит. С одной стороны от Белого дома стоят черные автомобили с дипномерами, с другой — танки. Но никто не мешает иностранцам войти в Белый дом, никто не препятствует их встрече с Ельциным.

Перед встречей с послами помощник Ельцина Сергей Шахрай и министр иностранных дел России Козырев напоминают ему, что он должен призвать к освобождению Горбачёва. Ельцин не очень доволен: «Почему мы все время должны призывать к возвращению Горбачёва? Людям нет до него дела. Они поддерживают президента России».

Около 12 часов прибегает помощник и, по воспоминаниям Бурбулиса, чуть ли не кричит: «Танки, которые приехали нас окружать, остановились, некоторые экипажи открыли люки и разговаривают с людьми». Ельцин встает и решительно объявляет: «Я иду туда».

Бурбулис его отговаривает: там могут быть снайперы на крышах, провокаторы в толпе, это огромный риск. Ельцин выходит на балкон, чтобы сориентироваться. Постояв пару минут там и оценив толпу на площади, он решает: «Всё, дайте мне текст обращения, я иду туда».

Он выходит из здания, залезает на танк перед толпой и зачитывает обращение, написанное утром на даче. У Белого дома, естественно, множество журналистов — и теперь главной новостью во всем мире становится не только переворот, но и сопротивление Ельцина.

«Это гениальное, я бы сказал, звериное чутье политика, — так оценивает поступок Ельцина Бурбулис. — В этом поступке не только шанс на победу, но и сама победа. Еще до полудня он полностью переворачивает ситуацию. После этого — весь день звонки, мы убеждаемся в том, что сделано что-то невероятное».

В это время в Кремле начинается первое заседание ГКЧП — все в сборе, кроме Павлова, которого прямо с дачи увезли в больницу. Решают немедленно арестовать Ельцина, закрыть все газеты, кроме коммунистических, ввести военное положение в Москве.

Собчак ругается

Утром 19 августа журналист Александр Невзоров ощущает себя счастливым. Он немедленно отправляется к командующему Ленинградским военным округом генералу-полковнику Самсонову и везет его на телевидение — записывать обращение. «Пудрил мерзавца, пудрил, сажал в кадр, говорил: давай, надо, поехали», — будет вспоминать он через много лет. Самсонов объявляет, что в городе введено чрезвычайное положение.

Он приезжает туда, вламывается в кабинет к Самсонову, который уже вернулся на рабочее место, и видит там все городское начальство: начальник КГБ, первые секретари городского и областного комитетов компартии. По словам Собчака, он вспоминает в этот момент весь мат, который слышал в жизни. И он начинает на них орать, но при этом по юридическому вопросу. Он спрашивает, знают ли они, в каких случаях можно объявлять чрезвычайное положение. Во-первых, в случае войны. «Есть война? Нет! В случаях стихийных бедствий. Есть стихийное бедствие? Нет. В случаях эпизоотии. Есть у нас эпизоотия, вашу мать?» Никто из собравшихся не знает, что такое эпизоотия, но все мотают головой. «Значит, чрезвычайное положение объявлено незаконно! Это государственное преступление! — орет он. — Вы хотите, чтобы вас судили как государственных преступников новым нюрнбергским трибуналом? Расходитесь!»

И местное начальство тянется на выход. Оставшись вдвоем с генералом Самсоновым, Собчак говорит: «Я понимаю, что вы человек военный и у вас есть приказ. Я знаю, что вы уже дали приказ Псковской воздушно-десантной дивизии войти в город. Для нас главное, чтобы танков не было в городе и чтобы не было ни капли крови. — Он протягивает Самсонову руку. — Давайте по-мужски договоримся. Никто не знает, чья возьмет. Если победят ваши, вы меня первый арестуете, я не буду сопротивляться, а вы получите очередную звезду за то, что арестовали Собчака. Если победим мы, я вам обещаю, что никакого наказания вы не понесете, я вас отмажу».

Самсонов соглашается остановить танки на подступах к городу.

Снова СССР

Главная цель ГКЧП — это восстановить прежнюю советскую вертикаль власти, избавиться от сепаратистских властей в республиках и прекратить все разговоры о независимости. Первая мишень — это, конечно, балтийские республики, в которых московские силовики уже пытались ввести чрезвычайное положение полгода назад.

Во всех трех республиках объявлено о введении чрезвычайного положения, на улицах военная техника, военные захватывают местное телевидение. Одновременно власти всех трех республик называют произошедшее государственным переворотом и призывают к ненасильственному сопротивлению.

Наиболее драматичные события разворачиваются в Риге. «Латвийская ССР была единственной союзной республикой, в которой ГКЧП победил, — будет вспоминать Алкснис. — По крайней мере, на два дня, 19–20 августа. Рижский ОМОН берет власть в республике 19–20-го числа, и не происходит ни одного митинга протеста, хотя до этого Народный фронт легко выводил тысячи людей».

Это личная инициатива командира Чеслава Млынника, он не дожидается приказов от собственного начальства из МВД или от командования Прибалтийского военного округа. Спустя годы он будет с гордостью говорить, что мог бы стать диктатором в Латвии.

В ночь на 20 августа премьер-министр Иварс Годманис, ожидая штурма, распускает всех сотрудников, включая охрану, и остается один у себя в кабинете — ждать. Когда приходят омоновцы, он заявляет, что протестует против их действий, но не оказывает сопротивления, а с гордо поднятой головой покидает здание.

Потом 20 августа рижский ОМОН захватывает здание Латвийского радио на центральной площади Риги. В громкоговоритель Млынник объявляет, что дает 15 минут на то, чтобы сотрудники освободили здание, а потом будет применять против них оружие. Сотрудники уходят.

В Литве и Эстонии военные не захватывают госучреждения, хотя власти готовятся к этому. Министру иностранных дел Эстонии Леннарту Мери даже рекомендуют не возвращаться из Финляндии, чтобы, если что, он имел возможность создать правительство в изгнании.

Совершенно иначе ведет себя другой лидер движения за независимость, известный своей непримиримостью к Кремлю Звиад Гамсахурдия. В Тбилиси прилетает один из заместителей Язова с конкретным требованием: упразднить Национальную гвардию. Президент Гамсахурдия соглашается и немедленно подписывает указ о преобразовании ее в милицейское подразделение. Удивительно, но этот бывший диссидент, который все предыдущие месяцы вел себя максимально независимо и ни разу не ездил в Москву, проявляет максимальную лояльность ГКЧП.

«Он просто испугался потерять власть, — считает тогдашний премьер Грузии Тенгиз Сигуа. — Он побоялся, что, если будет сопротивляться, Москва отстранит его. СССР мог применить войска Закавказского военного округа, а это тогда 20 тысяч вооруженных до зубов солдат и офицеров со штабом в Тбилиси». Впрочем, бойцы Национальной гвардии во главе с бывшим одноклассником президента Тенгизом Китовани откажутся выполнять это решение президента. С этого момента между ними и Гамсахурдией начнется серьезный конфликт.

Власти Азербайджана тоже крайне лояльны — еще бы, ключевую роль в управлении республикой играет Виктор Поляничко. Он называет ГКЧП «обнадеживающей структурой» и советует воспринимать это объявленное чрезвычайное положение как «чрезвычайно разумное положение». Президент республики Аяз Муталибов тоже приветствует ГКЧП.

Впрочем, большая часть республик предпочитает просто выжидать. К Левону Тер-Петросяну приходят с инспекцией сразу девять генералов. Он сообщает, что все тихо, указы ГКЧП опубликованы в республиканских газетах. Предлагает чаю. Они довольны, оказываются от чая — говорят, что им надо лететь дальше, в Молдавию. Проводив их, Тер-Петросян звонит в Кишинёв, чтобы предупредить о скором визите.

Главу Верховного Совета Украины Леонида Кравчука будит внук, чтобы сказать, что в рабочем кабинете деда звонит самый громкий телефон, который в семье называют «чертополох», — аппарат правительственной связи. Кравчук берет трубку, на линии первый секретарь украинской компартии Станислав Гуренко, он просит Кравчука включить радио. Убедившись, что Кравчук понял, что произошло, он продолжает: «Тут приехал представитель ГКЧП из Москвы, генерал Варенников, главком сухопутных войск СССР, хочет с тобой встретиться». Кравчук понимает, что первый секретарь компартии пытается показать: старые порядки вернулись и всем снова руководит компартия. И начинает сопротивляться: «А что, Варенников не мог сам мне позвонить?» Гуренко предлагает встретиться в его кабинете, но Кравчук продолжает упираться: «Пока я председатель Верховного Совета, мы с Варенниковым будем встречаться у меня в кабинете. А ты, если хочешь, можешь тоже прийти».

Кравчук едет на работу, с ним связывается Ельцин. Он просит попробовать дозвониться до Горбачёва. Кравчук набирает номер — и строгий женский голос ему отвечает, что Михаил Сергеевич плохо себя чувствует и говорить не может.

К Кравчуку в кабинет приходит Варенников и требует объявить в Украине чрезвычайное положение. Он сетует, что в Западной Украине уже нет советской власти, всем заправляет «Рух», надо прекратить митинги, закрыть все партии, кроме КПСС, все газеты: «Вам надо принять экстренные меры, чтобы не сложилось мнение, что вы идете прежним курсом…»

Кравчук не спорит, но знает, что за излишний бюрократизм его никто не накажет. Он говорит, что обязательно вынесет это предложение на рассмотрение Верховного Совета Украины, ведь именно он по закону должен вводить чрезвычайное положение. «А если не вынесете, мы вам поможем», — угрожающе шипит Варенников.

Но для этого, объясняет Кравчук, нужны документы: справка о состоянии здоровья Горбачёва, письменные распоряжения из Москвы, указы ГКЧП: «Даже Ленин, когда направлял своих представителей, от руки писал полномочия своему представителю, мол, направлен для решения

Варенников летит во Львов — проверить ситуацию. Члены ГКЧП ждут, что там начнутся волнения: именно там, в Западной Украине, наиболее активны сторонники независимости. Но в городе все тихо.

Вечером Кравчук выступает с очень аккуратным телевизионным обращением: призывает всех украинцев сохранять спокойствие и продолжать работу. В отличие от Москвы, массовых протестов против путча в Киеве нет.

У президента Советской Киргизии Аскара Акаева другая реакция. Он тоже узнает новости по телевизору, после чего к нему приходит глава республиканского КГБ, назначенец Крючкова, и говорит: «Вся власть перешла в руки ГКЧП, вы должны подчиняться ГКЧП, а на меня возложен контроль. Теперь вы будете делать все, что мы скажем от имени ГКЧП».

«Товарищ генерал, — отвечает Акаев, — я здесь президент республики, поэтому я здесь командую. Я вас отстраняю от должности». И тут же в его присутствии диктует секретарше (тоже, очевидно, кадровой сотруднице КГБ): уволить председателя КГБ генерала Асанкулова, возложить управление КГБ на вице-президента Киргизской ССР Германа Кузнецова. Подписывает указ и поручает главе своей охраны, еще одному офицеру КГБ: «Проводите генерала домой». По словам Акаева, матерый глава КГБ вдруг «сник, ошалел и растерялся». Он просто не представлял, что приказу из Москвы можно не подчиниться. И покорно уехал домой.

Чао, дорогой

Алла Пугачёва в день переворота находится в Одессе, на украинском черноморском побережье. Накануне вечером у нее был концерт. Узнав о том, что прежний Советский Союз пытается вернуться, она делает что-то совершенно ей несвойственное: идет в народ. Она вместе с популярнейшим писателем-сатириком Михаилом Жванецким, жителем Одессы, идет на пляж. Вокруг двух знаменитостей немедленно собирается огромная толпа — все спрашивают певицу о том, что она думает о последних новостях.

— Ничего у них не получится. Ушло их время, — отвечает она.

— Алла Борисовна, а если мы вас президентом выберем? — спрашивают из толпы.

— Давайте, я согласна, — отвечает Пугачёва.

— А вы справитесь?

— Я? — Она делает многозначительную паузу. — Конечно.

Толпа вокруг Пугачёвой становится настолько большой, что напоминает стихийный митинг.

«Раз уж мы здесь собрались, давайте устроим демонстрацию протеста. Только хорошо бы идти с песней. Какую песню запоем?» — спрашивает она. Кто-то предлагает популярную в СССР польскую революционную песню «Варшавянка»:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами…

Дальше, оказывается, никто не помнит. Тогда Пугачёва предлагает спеть свою песню «Чао, дорогой» — прощание с надоевшим мужем. Ее все, конечно, знают наизусть

Чао, чао, супермен.

Чао, чао, трубадур.

Чао, мнительный, холодный,

Вечно недовольный самодур!

Весь пляж поет хором, и эта песня, наверное, символизирует довольно нелепое прощание с Советским Союзом, хотя веселые загорающие, конечно, не осознаю́т, с чем именно прощаются в эти секунды.

После этого певица предлагает устроить коллективный заплыв — и вместе с сотнями поклонников идет в море. Все в восторге. Никто не боится нарушить запрет на массовые мероприятия ⓘ.

Совет от Пиночета

Днем 58-летняя Эмма Язова из телевизионных новостей узнаёт о перевороте, в котором участвует ее муж. Она немедленно звонит подруге и просит отвезти ее в Москву: она до сих пор в гипсе после аварии и не может передвигаться самостоятельно. Они приезжают в Министерство обороны, Язов встречает жену на пороге. Она плачет, говорит ему, что это гражданская война, просит остановить все это и немедленно позвонить Горбачёву. «Нет связи», — говорит он.

В это время по телевизору начинается пресс-конференция членов ГКЧП. «Дима, с кем ты связался, — еще сильнее плачет она. — Ты же над ними всегда смеялся. Позвони Горбачёву!»

Пресс-конференция действительно оказывается странным экспромтом. В ряд сидят Янаев, Бакланов, Пуго и другие члены ГКЧП, но на самые острые вопросы отвечает Янаев. У него дрожат руки, он периодически сморкается в носовой платок.

Из нового он сообщает только то, что 27 августа состоится заседание Верховного Совета СССР, которое узаконит ГКЧП. Кроме того, по его словам, все СМИ должны будут пройти процедуру перерегистрации.

Корреспондент «Правды» цитирует заявление Ельцина, назвавшего ГКЧП «правым реакционным антиконституционным переворотом» и призвавшего к всеобщей забастовке. Янаев в ответ говорит, что разговаривал с Ельциным и продолжает поиск путей сотрудничества с ним и что «многострадальный народ не может позволить себе такой роскоши», как всеобщая забастовка.

Самый дерзкий вопрос задает журналистка «Независимой газеты» Татьяна Малкина: «Понимаете ли вы, что сегодня ночью вы совершили государственный переворот, и какое сравнение вам кажется более корректным: с 1917 или 1964 годом?» «Позволю себе не согласиться», — говорит Янаев, уверяя, что ГКЧП опирался на конституционные нормы, а любые исторические аналогии просто опасны.

Троллинг продолжает корреспондент итальянской газеты Corriere della Sera, который спрашивает, консультировались ли члены ГКЧП с бывшим диктатором Чили генералом Пиночетом. Янаев вопрос игнорирует.

Корреспондент «Коммерсанта» спрашивает, будет ли проведено расследование деятельности Горбачёва. На это Янаев отвечает, что Горбачёв «заслуживает всяческого уважения, а не расследования. Он не государственный преступник, а человек, который сделал все, чтобы мы встали на этот демократический путь».

Вечером на дачу

Вечером мэр Петербурга Собчак приезжает в городской телецентр. Вместе с ним два городских чиновника, включенных генералом Самсоновым в местный комитет по чрезвычайному положению. Телевизионный начальник пытается их не пустить, но вице-мэр напоминает, что он сам член городского ГКЧП, и проводит Собчака внутрь. В 20:00 тот выступает по петербургскому телевидению и осуждает переворот, называя его организаторов «кучкой безответственных политиканов», а также призывает всех горожан выйти на следующий день на митинг на Дворцовой площади.

Это видит Невзоров. Он звонит в Москву Анатолию Лукьянову, чтобы поделиться с ним своими впечатлениями от увиденного. Но председатель Верховного Совета говорит, что всё в порядке. Невзоров злится: как можно так легкомысленно оценивать речь Собчака? Он спрашивает, что Лукьянов теперь собирается делать. «Планирую поехать на дачу», — отвечает Лукьянов.

Невзоров спрашивает, что делают члены ГКЧП, на что Лукьянов отвечает, что тоже отдыхают. «Ну всё, хана рулям», — будет вспоминать свои эмоции Невзоров.

Речь Собчака — это не единственное неповиновение

По версии Невзорова, он предлагает членам ГКЧП разогнать толпу, собравшуюся около Белого дома, при помощи киношных спецэффектов. «Я посмотрел на настроение толпы, это были чудесные люди, но это всё были, в общем, такие интеллигенты, которые крови не нюхали. И конечно, если бы они увидели, что ведется автоматный огонь, а рядом падают в крови люди с разрывающимися плащами и выпадающими кишками, конечно, они бросились бы бежать. Поэтому я прошу выдать мне сколько-то там более-менее разумных офицеров, с тем чтобы их можно было оснастить этой киношной бутафорской кровью. И затем по команде автоматчики открывают огонь, и протестующие видят, как, корчась и истекая кровью, падают рядом безоружные, беззащитные люди. Разумеется, они бросились бы бежать».

Министру обороны Язову эта идея якобы очень нравится.

«О да, отличный план, отличный план, а где мы возьмем эту херню?» — по словам Невзорова, спрашивает он. Журналист отвечает, что сейчас он сбегает и достанет на «Ленфильме». «Началось с того, что, по-моему, не нашли пиротехника, потом не нашли офицеров, потом выяснилось, что все руководители путча уехали на дачу», — жалуется Невзоров.

Плавки Черняева

«Я заявляю, что все, что касается состояния моего здоровья, — это обман, — говорит Горбачёв. На нем мягкий шерстяной кардиган, и выглядит он очень необычно. — На обмане совершен антиконституционный переворот. <…> Я лишен всякой связи, контактов с внешним миром. Я под арестом, и никто не выпускается за территорию дачи…»

Эту речь Горбачёва записывает на домашнюю видеокамеру его зять Анатолий Вирганский. У них с дочерью президента Ириной есть несколько видеокассет с фильмами. Обращение свергнутого президента пишут прямо поверх американской эротической мелодрамы «Девять с половиной недель». Потом разбирают кассету, маникюрными ножницами разрезают пленку на части — они сняли четыре дубля. И начинают придумывать, как переправить обращения президента во внешний мир.

Как раз в это время Анатолий Черняев рассказывает Раисе Горбачёвой, что у него есть идея. Он хорошо плавает, поэтому можно попытаться убежать из-под стражи вплавь, ведь купаться арестантам не запрещают. «Мне и пять, и, наверное, десять километров проплыть ничего не стоит. Может, рискнуть?» — спрашивает он.

Раиса считает, что это отличная идея: «Я упакую пленку в маленький комочек и вечером вам отдам. Но вы, ради бога, не держите у себя. Вас могут обыскать». В разговор вмешивается Горбачёв: он предлагает спрятать пленку в плавки.

Несмотря на изоляцию, у Горбачёвых есть и карманный радиоприемник. Они могут даже ловить зарубежные станции, поэтому они знают обо всем, что происходит снаружи, включая мятеж Ельцина и митинг около Белого дома в Москве.

Все это вселяет в них крайний оптимизм — до тех пор, пока они вдруг не слышат в новостях, что в ближайшее время в Крым отправится группа врачей, которая должна произвести медицинское освидетельствование Горбачёва и привезти доказательства того, что он болен и не в состоянии выполнять свои обязанности. От этого Раисе становится плохо. Она считает, что сейчас к ним на дачу придут врачи КГБ, которые могут сделать с человеком все что угодно: покалечить его, превратить в инвалида. От переживаний у Раисы случается микроинсульт.

Впрочем, она напрасно переживает. На самом деле ГКЧП не собирается никого отправлять к Горбачёву: Крючков просто дает указание врачам Кремлевской больницы, чтобы они сделали фальшивую справку о болезни Горбачёва. Быстро подделать документы намного проще, чем пытать президента.

Ликвидировать Ельцина

Утром 20 августа Крючков решает, что медлить с арестом Ельцина нельзя: надо его захватить и отправить в Завидово. Но президент России уже не покидает Белого дома — значит, его придется брать штурмом.

В Москве, около Белого дома, тем временем собирается огромный митинг против ГКЧП и в поддержку демократии. Одновременно такая же массовая акция стартует и в Петербурге, на Дворцовой площади.

Мэр города Анатолий Собчак утром звонит Владимиру Крючкову, но вовсе не потому, что хочет выразить протест против действий ГКЧП, а по личному делу. Его заместитель Владимир Путин подал рапорт об увольнении из органов, и Собчак якобы просит это заявление поскорее рассмотреть и подписать. Так, по крайней мере, будет утверждать позже сам Путин. Впрочем, это довольно удивительно, что в такой суматохе Собчак и Крючков обсуждают Путина. Более того, Крючков, бросив все дела, этот рапорт уже на следующий день подписывает. Однако именно такова версия Путина.

В середине дня в кабинете замминистра обороны СССР Владислава Ачалова собрались несколько генералов, чтобы разработать план захвата Белого дома — его называют операцией «Гром». Во время совещания приезжает подчиненный Ачалова, генерал Александр Лебедь. Он озабоченно говорит, что на площади очень много народа, сооружаются баррикады. Значительных жертв не избежать. «Ты генерал и должен быть оптимистом, — прерывает его Варенников. — Нечего проявлять пессимизм!» Его поддерживает Язов, который советует вызвать в Москву подкрепление. Штурм назначен на три утра.

Вечером, в 20:00, этот план обсуждают на заседании ГКЧП. Все за. Кроме того, Бакланов приносит Янаеву на подпись указы о введении прямого президентского правления в балтийских республиках, в Молдавии, Грузии и ряде городов и областей России и Украины.

На Невском проспекте стоит человек с плакатом: «Уронили Мишку на пол. Оторвали Мишке лапу. Все равно его не брошу. Потому что он хороший».

В осаде

Утром 19 августа виолончелист Слава Ростропович просыпается у себя дома в Париже усталый и разбитый: он только вернулся после долгого гастрольного тура. Включает новости и не сразу понимает, что все это значит. Переключает на СNN и видит лица членов ГКЧП. «Если уж погибает моя родина, погибает то место, которому я обязан своим рождением, может, это будет для меня могилой» — так он потом будет описывать свои мысли.

Он собирает вещи в небольшую сумку, думая, что уже не вернется домой. Виолончель он с собой не берет. Говорит жене, что ему надо выйти по делам, и, никого не предупредив, едет в аэропорт Шарль-де-Голль. Он собирается лететь в Москву — примерно так же, как два года назад сделал Лю Сяобо, который вылетел из Нью-Йорка в Пекин, узнав о митинге на площади Тяньаньмэнь.

Проблема в том, что у Ростроповича нет советского гражданства. Он не стал переделывать себе документы, несмотря на указ Горбачёва, потому что путешествовать по миру с паспортом Монако намного удобнее. Более

Тем не менее, прилетев в аэропорт Шереметьево, музыкант уверенным шагом идет на паспортный контроль. Он знает, что в Москве примерно в эти дни должен состояться так называемый конгресс соотечественников — съезд эмигрантов, которых пригласили снова побывать на родине. И он заявляет на границе, что его пригласили на конгресс, а визу не оформили заранее по какому-то недоразумению. Его, конечно, сразу узнают — и делают визу прямо на месте.

Из аэропорта Ростропович едет, конечно, не на конгресс, а сразу в Белый дом.

Тем временем защитники Белого дома готовятся к самым разным сценариям. Давний товарищ Ельцина первый вице-премьер российского правительства Олег Лобов улетает в Свердловск, чтобы наладить там работу резервного правительства, если вдруг Белый дом в Москве возьмут и Ельцина арестуют.

Министр иностранных дел России Андрей Козырев пробирается в Шереметьево, соблюдая всевозможную конспирацию, проходит границу и летит в Париж, чтобы в случае чего сформировать правительство в изгнании. Депутат российского парламента Галина Старовойтова в этот момент находится в Лондоне. Ей поручают встретиться с Маргарет Тэтчер и также подготовиться к созданию правительства в изгнании.

По словам Бурбулиса, в Белом доме действуют две опорные группы обороны: военная и гражданская интеллектуальная. Первую возглавляет Руцкой, вторую — сам Бурбулис. Руководитель российского КГБ генерал Виктор Иваненко трое суток по всем телефонам обзванивает коллег из КГБ, убеждая их и объясняя, что не надо ввязываться в эту историю: «Воздержись, отойди в сторону, перетерпи два-три дня, и мы справимся с этой угрозой, тебе лучше не брать на себя ответственность». Это волшебные слова — все в Советском Союзе боятся ответственности.

Руцкой выступает перед собравшимися на площади и говорит им, что он отвечает за безопасность и оборону Белого дома, что назревает угроза штурма, и он призывает всех биться до конца: «Давайте стоять до последнего».

Ельцин с Бурбулисом переглядываются в недоумении. Президент России вообще очень не любит, когда какое-то важное заявление делается без его ведома. А Бурбулис считает, что такими словами Руцкой только распугает толпу. Поэтому он бежит опровергать вице-президента. Почти вслед за Руцким он говорит: «Пожалуйста, давайте избежим кровопролития, берегите друг друга, не применяйте никакого насилия, у нас достаточно сил, чтобы победить».

20 августа к Бурбулису приводят Егора Гайдара. Первому — 46 лет, второму — 35. Гайдар говорит: «Когда этот идиотизм закончится, давайте встретимся и обсудим, что можно было бы в этой постчрезвычайной ситуации полезное и важное сделать». Они обмениваются рукопожатиями. В тот же вечер Гайдар вместе с несколькими друзьями выходит из КПСС.

Вечером Бурбулис звонит Крючкову и говорит, что его беспокоит угроза готовящегося штурма. Крючков с обидой в голосе начинает выдвигать встречные претензии: мол, зачем же вы разбираете мостовые, строите баррикады, как мы можем спокойно в центре Москвы такое терпеть?

Весь Белый дом готовится к ночному штурму. К Ростроповичу приставляют телохранителя Юру, которому выдают автомат. Юра, правда, по профессии юрист, не умеет стрелять, но ему дают такую инструкцию: если начнется штурм, то кричи «Не стреляйте, здесь Ростропович!»

Ельцин вместе со своим охранником Коржаковым, Бурбулисом, мэром Москвы Поповым и пресс-секретарем Вощановым спускается в бомбоубежище, построенное под зданием Верховного Совета РСФСР на случай ядерной войны.

Ночной штурм

К вечеру настроение меняется у всех — от рядовых до командиров. Выясняется, что на площади от 50 до 100 тысяч человек — это намного больше, чем видел Лебедь днем. Многие бойцы «Альфы» обсуждают предстоящее задание, и некоторые заявляют, что не пойдут штурмовать Белый дом. В итоге командир «Альфы» Виктор Карпухин сообщает заместителю Крючкова, что считает штурм «нецелесообразным».

Министр Язов разговаривает с главкомом ВВС Евгением Шапошниковым:

— Надо выходить из создавшейся ситуации, — говорит последний.

— Как выходить? — уточняет министр.

— Достойно. Нужно убрать войска из Москвы, — отвечает Шапошников.

— А ГКЧП? — интересуется Язов.

— Объявить незаконным и разогнать.

Один из немногих, кто остается непоколебим, — это министр внутренних дел Пуго. Когда генерал Борис Громов пытается убедить его отказаться от штурма, тот с улыбкой говорит: «Это приказ. А приказ следует выполнять».

Около полуночи колонна из 20 БМП движется в центр, чтобы взять под контроль Садовое кольцо. Командует этой колонной тогда еще никому не известный капитан Сергей Суровикин, будущий командующий группировкой российских войск во время войны в Украине, так называемый генерал Армагеддон. Когда техника оказывается в тоннеле под Калининским проспектом (сейчас это Новый Арбат), ее пытаются остановить протестующие, полагая, что военные едут штурмовать Белый дом. Суровикин приказывает экипажам закрыть люки и продолжать выполнять задачу. В результате паники и хаотичной стрельбы в тоннеле гибнут три человека: Дмитрий Комарь, Илья Кричевский и Владимир Усов. Это ключевой момент всей ночи — и вообще, наверное, всего путча.

Примерно в это время с заседания ГКЧП возвращается министр Дмитрий Язов. Его заместитель Владислав Ачалов докладывает ему о ситуации в городе: обстановка вокруг здания Верховного Совета России напряженная, число защитников увеличивается, произошло первое столкновение, есть убитые.

Психологическое состояние Язова очень тяжелое: все подчиненные говорят ему, что никто не хочет брать на себя ответственность, военных оставят крайними, как это было уже в Тбилиси и Вильнюсе. Ни у одного из генералов идея расстреливать москвичей из танков не пользуется популярностью. Жена дома рыдает.

Язов развязывает галстук и командует Ачалову: «Иди в кабинет! Дай команду «Стой!»»

Ачалов звонит главкому ВДВ Грачёву и главкому внутренних войск Громову, чтобы сообщить, что Язов приказал остановить войска.

Где в это время находится Грачёв, неизвестно. Позже он будет уверять, что еще вечером поручил своему заместителю генералу Лебедю поехать к Белому дому, предупредить о времени штурма и попросить вывести на площадь как можно больше людей. А после этого Грачёв будто бы принял решение не подчиняться приказам и не вести своих десантников к Белому дому. Более того, с главкомом ВВС Шапошниковым они будто бы договорились: если начнется штурм Белого дома, два военных бомбардировщика отправятся бомбить Кремль.

Впрочем, трудно сказать, насколько это все соответствует действительности — или это версия, которая родилась позже, после поражения ГКЧП. Грачёву не приходится ничего делать, потому что министр обороны Язов отменяет свой приказ.

«Я считаю, что, конечно же, в эти дни, 19–21-го, была лучшая вечеринка в Москве за всю историю города, — рассказывает журналист Артемий Троицкий. — В общем, ничего более веселого я в Москве не видел. Было очень весело

Впрочем, далеко не все стоявшие у Белого дома той ночью будут вспоминать ее как веселую. Многие собравшиеся не уверены, что вернутся домой живыми, особенно после сообщений о первых жертвах. В толпе ждут, что власти применят слезоточивый газ, и советуют мочиться на носовые платки, чтобы потом закрывать ими носы. Это в основном не молодежь — это все те же люди 30 или 40 лет, которые еще недавно не имели никакого шанса, а были обречены на «внутреннюю эмиграцию». Их жизнь изменилась за последние годы, и они не хотят обратно в Советский Союз. Многие из них — кооператоры, и недавно они начали зарабатывать свои первые деньги, а значит, их будущее перестало быть запрограммированным тупиком.

«Я выхожу из игры»

Около двух часов ночи Язов сообщает Крючкову, что дал приказ остановить войска. Крючков на него кричит, Язов вешает трубку и вызывает к себе Ачалова. «Я с ним больше не буду разговаривать», — возмущенно говорит министр обороны и отправляет на заседание ГКЧП своего зама. И вместе с ним — Варенникова.

«Что, струсили?» — так приветствует их Бакланов.

Начинается долгий спор о том, кто виноват. Сотрудники КГБ обвиняют военных в том, что те «ничего не хотят и ничего не могут». Бакланов обвиняет Крючкова в том, что он не отключил в Белом доме воду, телефон и электроэнергию, и требует сделать это немедленно. «Если мы их не возьмем, они нас повесят» — так говорит он про российских руководителей.

Крючков соглашается, что надо выключить в Белом доме телефоны, а электричество, говорит он, поздно, потому что за окном уже светает.

«Надо еще раз все обдумать», — резюмирует он.

Около четырех утра Крючков связывается с Бурбулисом и просит организовать ему встречу с Ельциным. «Меня очень смутило поведение Крючкова, — будет вспоминать Бурбулис. — Он настойчиво апеллировал к тому, что им надо поговорить, встретиться с Борисом Николаевичем, и тогда они обо всем договорятся. Он все объяснит Ельцину. У Крючкова была какая-то своя уверенность в том, что при возможности лично с Ельциным встретиться, он ему все объяснит». Но Ельцин отказывается от встречи.

Сам президент России проводит эту ночь в бункере — в так называемом резервном кабинете. По воспоминаниям пресс-секретаря Вощанова, там накрыт роскошный стол. Когда становится ясно, что угроза штурма миновала, все поднимаются наверх — только мэр Москвы Попов не может идти.

«Пашка, я как свинья нализался!» — говорит он Вощанову.

Охрана решает не тащить мэра наверх, а оставляет спать в бомбоубежище.

Утром Язов отказывается приезжать на очередное заседание ГКЧП. «Я выхожу из игры, — говорит он по телефону Крючкову. — Сейчас собирается коллегия, которая примет решение о выводе войск из Москвы. Ни на какие совещания к вам я не поеду!» Тогда члены комитета сами приезжают в Министерство обороны.

Бакланов возмущается, спрашивает: «В таком случае зачем надо было начинать?» «Что ж, мы начали, чтобы стрелять? — спрашивает Язов. — Умели напакостить, надо уметь и отвечать…»

Все начинают ругаться. Язов предлагает лететь к Горбачёву. Глава московского горкома партии Прокофьев кричит: «Дайте мне пистолет, я лучше застрелюсь…»

«Не хватило авантюризма, решительности, — так оценивает участников ГКЧП Невзоров. — А его не могло хватить, потому что эти люди были выхолощены системой. Язов побоялся, что под эти танки действительно начнут соваться десятками, как это было в Китае и во всех остальных местах. У него перед глазами стояла площадь Тяньаньмэнь. Там не было Льва Давыдовича Троцкого, который мог беседовать, не меняя выражения лица, застрелить одного из собеседников и продолжить беседу, пока того вытаскивают из ресторана с кровавым следом, который тянется за ним. Не было ни одного такого».

Утром пресс-секретарь Ельцина поднимается из бункера в свой кабинет и обнаруживает, что там сидит Ростропович и пьет растворимый кофе.

— Голубчик мой! Ты уж прости, я тут немного похозяйничал, — извиняется музыкант. — Ну что, победа?! Победа, брат! Победа!

— Мстислав Леопольдович, а давайте-ка мы с вами выпьем по рюмашке? — спрашивает Вощанов.

— За победу? Наливай, мой хороший!

Концерт в Сибири

Борис Гребенщиков узнаёт о том, что в Москве переворот, во время концертного тура по Восточной Сибири. Он и его группа собираются выступать в городе Усть-Илимске в тот момент, когда по радио сообщают о создании ГКЧП.

По иронии эти края известны в русской истории в первую очередь как место, куда Екатерина II сослала литератора Николая Радищева, самого известного русского диссидента XVIII века. В 1790 году он был наказан за свой публицистический текст «Путешествие из Петербурга в Москву», в котором он остро критиковал крепостное право. Императрица считала, что Радищев заслуживает смертной казни, но заменила этот приговор десятью годами ссылки в Илимский острог. К счастью для писателя, она умерла через шесть лет, после чего ему разрешили сначала вернуться из ссылки, а затем внук Екатерины император Александр I даже назначил Радищева членом комиссии по пересмотру российских законов.

Оказавшись в таком историческом месте в тот день, когда в России официально восстанавливается диктатура, Гребенщиков и его музыканты, естественно, шутят, что им дальше уже и ехать никуда не надо — они уже сами добровольно прибыли на место своей ссылки.

Однако «БГ-Бэнд» продолжает турне. Их следующее место — это Иркутск, областной центр, тоже знаменитый своими ссыльными. Здесь уже в XIX веке отбывали наказание декабристы — заговорщики, которые планировали установить в России конституционную монархию или республику уже после смерти Александра I.

По словам Гребенщикова, очень любопытно следить за всеми политическими событиями в Москве из Сибири, потому что отношение ко всему происходящему очень отстраненное. «Мы слушали сибирское радио, не московское, у кого-то был приемник. И там настрой был примерно такой: совсем они уже там в своей Москве охуели».

В начале концерта в Иркутске, по словам Гребенщикова, на сцену пытается выбежать какой-то мужчина в красном галстуке.

«Мы его чуть не побили», — будет вспоминать Гребенщиков. Но незнакомец начинает кричать: «Нет-нет, ребята, вы меня не понимаете, я свой! Я против КГБ, давайте мы вместе выступим против ГКЧП».

Несмотря на свою аполитичность, Гребенщиков позволяет незнакомцу произнести пламенную речь в защиту демократии. В конце нее оратор, обращаясь к аудитории, спрашивает: «Ну что,

«Да ляжем-ляжем, просто иди отсюда, не мешай концерт слушать» — так БГ вспоминает реакцию аудитории.

В конце концерта этот мужчина появляется вновь, на этот раз с криком: «Мы победили!» «Потребовалось секунды три, чтобы понять, кто «мы», — смеется Гребенщиков. — Но ложиться под танки не пришлось».

Гонка в Крым

После заседания члены ГКЧП решают, что им надо съездить к Горбачёву. Язов звонит жене и предупреждает, что он полетит в Крым. Она умоляет его не делать этого, не попрощавшись с ней. Он соглашается, ждет. Вылет назначен на 14:00, а ее все нет и нет. 13:00. 13:10. 13:15. Она приезжает, они обнимаются только на секунду — и он сразу садится в машину. И немедленно попадает в пробку — это из Москвы выводят Таманскую дивизию. Все стоят, и министр тоже.

В аэропорту нервничает Крючков. Дело в том, что ему незадолго до этого позвонил российский премьер Иван Силаев и сообщил, что Ельцин отправляет свою делегацию за Горбачёвым. В этот момент Крючков решает, что ему надо успеть к Горбачёву раньше во что бы то ни стало.

В 14:15 Язов появляется на летном поле, и президентский самолет, на борту которого находятся члены ГКЧП Язов, Крючков, Бакланов, а также глава Верховного Совета Лукьянов и заместитель генсека Ивашко, вылетает из Москвы в Крым.

Делегация от Ельцина — вице-президент Руцкой, премьер Силаев и советники президента СССР Примаков и Бакатин — собирается вылетать в 16:50. Но еще до вылета они узнают, что Крючков их обманул, и начинается погоня.

Ельцин спрашивает командующего ВВС Шапошникова, как можно задержать первый самолет. Тот отвечает, что его можно сбить. «Это неприемлемо», — серьезно отвечает Ельцин.

Тем не менее в 15:20 Лукьянов записывает в своем дневнике, что на борт самолета передают сообщение, будто Ельцин приказал уничтожить Ил-62, везущий ГКЧП.

«Я поверил в это», — скажет потом Лукьянов.

Вторая группа, конечно, не может обогнать первую: президентский Ил-62 уже в 16:08 садится на военном аэродроме Бельбек в Крыму.

Но в резиденции «Заря» членов ГКЧП ждет новый сюрприз. Личная охрана Горбачёва взбунтовалась и больше не намерена подчиняться приказам своих начальников из КГБ. Она встречает гостей автоматами и криками: «Стоять!»

«Вы что, ребята? Свои же…» — говорят им.

«Стоять!» — настаивают телохранители. Очевидно, они тоже смотрят новости и понимают, чья взяла: приехавшие уже больше не начальство, теперь они проигравшие путчисты. Поэтому охранники, которые в предыдущие дни выполняли роль тюремщиков президента, теперь становятся его защитниками.

Горбачёву докладывают о приезде гостей, но и он уже знает из новостей, что следом летит делегация от Ельцина. И отказывается принимать первую группу, пока не приедет вторая. Впрочем, второй самолет отказываются сажать в Бельбеке, он долго кружит над военным аэродромом.

Президент тем временем требует восстановить связь — и действительно, телефоны оживают. Именно его звонок помогает посадить-таки Ту-134 с российскими руководителями.

Руцкой, Силаев, Примаков и Бакатин в резиденцию «Зарю» приезжают уже затемно. Горбачёв принимает их сразу и предлагает остаться на ночь. Но приехавшие настаивают, что надо срочно, немедленно лететь в Москву. Он просит семью собрать вещи, и только после этого решает поговорить с Лукьяновым, своим давним другом еще с университетской скамьи.

Горбачёв называет его предателем и, не позволяя ничего сказать, спрашивает, почему тот не собрал срочно Верховный Совет, почему не присоединился к Ельцину? В конце он указывает ему на дверь со словами: «Иди посиди там. Тебе скажут, в каком самолете ты полетишь!»

Горбачёв с семьей, Черняевым и охраной, а вместе с ними Руцкой, Силаев и остальные летят обратно на Ту-134. В качестве заложника они на всякий случай берут с собой Крючкова, чтобы самолет не сбили. Правда, он сидит в одиночестве во втором салоне. Следом на Ил-62 возвращаются путчисты.

Оба самолета прилетают в Москву в два часа ночи. Горбачёву предлагают поехать к Белому дому — поприветствовать людей, которые добились поражения ГКЧП, освободили его из заточения. Для Горбачёва этот момент мог бы стать историческим — и определить всю его дальнейшую судьбу, как для Ельцина — речь на танке. Но у него нет сил, а самое главное — очень плохо себя чувствует Раиса, она не может без посторонней помощи спуститься по трапу. Поэтому он даже не раздумывает. Он едет вместе с семьей домой — и отказывается от лавров победителя этой трехдневной драмы.

Толпа ждет его около Белого дома до четырех утра. Единственным триумфатором несостоявшегося переворота будет Ельцин.

Аресты и самоубийства

По словам Алксниса, вплоть до вечера 21 августа у бойцов спецподразделения КГБ на руках есть несколько нераспечатанных конвертов. В них — инструкции, кого надо арестовывать и куда доставлять, а также все необходимые для этого документы, включая ордеры на арест из Генпрокуратуры СССР. И только в тот момент, когда самолет с Крючковым на борту улетает в Крым, поступает команда эти конверты сжечь и никогда о них не вспоминать.

Российские власти уже вечером 21 августа задумываются о том, что надо возбудить уголовные дела против заговорщиков, но на генпрокурора СССР надежд мало, ведь он сам только что выписывал ордера на арест Ельцина и его команды. Поэтому за дело берется прокуратура РСФСР. Российский прокурор Валентин Степанков напишет в воспоминаниях, что этим вечером он звонит Бурбулису в Белый дом с предложением на свой страх и риск возбудить дело против членов ГКЧП и арестовать их.

Крючкова и Язова арестовывают прямо в аэропорту, сразу после прилета. Глава КГБ очень подавлен и не сопротивляется. По Язову видно, что он уже морально готов к такому исходу. Спрашивает: «Что я должен делать?». На предложение пройти в здание аэропорта отвечает: «Есть!»

Бакланова по закону арестовать нельзя — он член парламента. Поэтому он сам начинает расспрашивать прокуроров: «А уже все арестованы? Где они сейчас? Их не отпустят?» Его вызывают на допрос завтра к полудню и отпускают.

Возникает вопрос, куда везти арестованных. Отправлять их в обычное СИЗО невозможно, потому что нет уверенности в лояльности администрации. Первый вариант — в подвал Белого дома. Но потом все же решают на время запереть их в подмосковном санатории «Сенеж». Условия там, конечно, хуже, чем были у Горбачёва в Крыму, но все же не тюрьма.

В этот же вечер два сотрудника аппарата президента, которые до этого момента не выступали против ГКЧП, проявили инициативу: они идут к Янаеву и «именем демократии» самовольно берут его под стражу. Вице-президент подчиняется и ложится спать прямо у себя на рабочем месте, на диване. Кабинет у него, кстати, большой, когда-то он принадлежал Лаврентию Берии. С утра здесь же Янаева и арестовывают.

22 августа сотрудники прокуратуры целый день ищут

Это не единственное самоубийство по итогам путча. После этого начинается целая эпидемия самоубийств, которая многим покажется странной. 26 августа посреди ночи в окно своей квартиры выйдет управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина, довольно близкий к Горбачёву человек. Он оставит две записки. «Я не преступник и заговорщик, но я трус», — говорится в одной из них.

Через полтора месяца с балкона собственной квартиры упадет его предшественник на этом посту, Георгий Павлов.

Но, наверное, самой странной будет смерть маршала Советского Союза Ахромеева, советника Горбачёва и бывшего начальника Генерального штаба.

19 августа, узнав о создании ГКЧП, он прервал отпуск, который проводил с женой и внучкой в Сочи, и прилетел в Москву. Надев маршальский мундир, он пришел к Янаеву и предложил ему свои услуги. 20 августа Ахромеев съездил в Министерство обороны. Вернувшись в Кремль, сказал секретарше, что всё плохо, и попросил принести для него раскладушку, так как решил остаться на ночь на работе.

22 августа Ахромеев написал личное письмо Горбачёву. 24 августа утром он пытается повеситься на шнуре, привязав его к оконной раме, но штур обрывается. После этого он целый день работает, разговаривает с коллегами и секретаршами. А вечером вешается еще раз. На его столе будет найдено шесть предсмертных записок. В одной из них написано: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь мне дают право из жизни уйти. Я боролся до конца».

Железный Феликс

22 августа — исторический день. Все в Москве понимают, что прежняя — страшная, несправедливая, бедная и несвободная — жизнь закончилась, что теперь начнется что-то новое. Это день триумфа. День, когда никто на самом деле уже не понимает, что делать дальше.

Сначала днем собирается митинг около Белого дома — с триумфальными речами победителей. Выступают и Борис Ельцин, и Гавриил Попов, и Александр Яковлев, и Эдуард Шеварднадзе. Горбачёва нет, он не приехал.

«Просто грубая ошибка… — пишет в дневнике Черняев. — Занимался вместо этого сочинением указов [о назначении новых министров]… Впрочем, может, они так «договорились» с Ельциным, который не хотел ни с кем хоть каплей делиться победной славой».

От Белого дома толпа перемещается к Старой площади — раздаются призывы взять штурмом здание ЦК КПСС. Но московские власти, чтобы не допустить этого, решают увести людей с площади и запускают слух, что неподалеку, на Лубянке, сносят памятник Феликсу Дзержинскому.

Этот памятник на тот момент воспринимается как главный символ советских репрессий. Дзержинский — легендарный создатель советской тайной полиции, которая при нем называлась ВЧК, потом ОГПУ, после его смерти стала называться НКВД, а потом КГБ. Он советский святой. О нем даже в советских учебниках было написано, что он был безжалостен к врагам революции и организовал красный террор. Дзержинский умер еще в 1926 году, то есть до начала сталинских репрессий, поэтому его имя в СССР никогда не было табуировано, а его преступления не были разоблачены на ХХ съезде партии. Наоборот, именно в разгар оттепели, в 1958 году, ему поставили памятник напротив здания КГБ на Лубянке. Как и Ленин, Дзержинский вплоть до перестройки считался «рыцарем революции», человеком «с холодной головой и горячим сердцем» и, конечно же, был кумиром всех сотрудников КГБ. Поэтому теперь, с провалом заговора ГКЧП, Железный Феликс выглядит как подходящий символ, который должен быть повержен.

Сначала манифестанты пытаются организовать снос памятника Дзержинскому собственными силами: тросом его привязывают к автобусу и пытаются сдвинуть. Милиция наблюдает со стороны и не вмешивается. При этом высказываются предположения, что 11-тонная статуя, если упадет c высокого постамента, наверняка кого-то убьет: она полая внутри, значит, может расколоться на куски. Тогда замглавы Моссовета Сергей Станкевич залезает на крышу автобуса и в громкоговоритель просит собравшихся не торопиться. Он говорит, что городские власти сейчас все организуют и памятник демонтируют.

Толпа ждет. Техника все не едет. Возникает идея пойти на штурм здания КГБ, сотрудники которого сидят внутри и следят за тем, как толпа планирует свергнуть памятник кумиру. Все двери забаррикадировали, сотрудники вооружены, но будут ли они сопротивляться, если толпа пойдет на штурм? Станкевич кричит в мегафон: «Те, кто призывает к штурму, — агенты КГБ, задержите их!»

Чтобы каким-то образом удержать толпу от взятия русской Бастилии, Станкевич звонит главному режиссеру театра «Ленком» Марку Захарову, просит его отменить спектакль и прийти с труппой на площадь, чтобы развлечь толпу. Действительно, вскоре появляются актеры, которые до позднего вечера читают стихи.

Уже затемно подъезжает техника, памятник аккуратно снимают с постамента, грузят на платформу и везут к новому зданию Третьяковской галереи.

Солженицын со всей семьей — с женой и сыновьями — не может оторваться от телевизора, он смотрит по СNN трансляцию из Москвы:

«Когда увидели мы по телевизору, как снимают краном… треклятого Дзержинского — как не дрогнуть сердцу зэка?! — напишет он в воспоминаниях. — <…> …я ждал, я сердцем звал — тут же мятежного толпяного разгрома Большой Лубянки!.. Без труда бы разгромили, и с какими крупными последствиями, весь ход этой «революции» пошел бы иначе, мог привести к быстрому очищению, — но амебистые наши демократы отговорили толпу — и себе же на голову сохранили и старое КГБ, и КПСС, и многое из того ряда. <…> Мне казалось (короткие сутки): такого великого дня не переживал я за всю жизнь».

Министр иностранных дел России Андрей Козырев через несколько дней спросит у Ельцина, не жалеет ли он, что протестующих, собиравшихся взять штурмом здание на Лубянке, остановили. Ельцин тверд: «КГБ — единственная работающая структура, оставшаяся от старого режима. Конечно, она была преступна, как и все остальные. Но, если бы мы ее разрушили, могли бы получить полный хаос», — отвечает Ельцин. «Дзержинский вас бы первым арестовал, потому что вы разрушили Советский Союз», — отвечает министр иностранных дел.

Сам Козырев спустя годы будет очень жалеть, что здание КГБ в тот день не взяли штурмом: «Это была прекрасная толпа, сторонники демократии, они никого бы линчевать не стали. Зато все эти архивы были бы раскрыты. Это был уникальный шанс — и он, увы, был упущен».

Демонтаж памятника Дзержинскому организует 33-летний Василий Шахновский, еще недавно инженер, потом ставший депутатом и теперь работающий управляющим делами мэрии Москвы. Он позже будет рассуждать, что примерно на этой стадии произошла смена поколений.

«Поколение шестидесятников вдруг отошло на второй план. Из-за понимания сложности задач никто особенно не рвался. Настало время управлять, а у нас людей с жизненным опытом было два с половиной человека. Поэтому на первый план вышли или жулики, или в хорошем смысле отморозки. А идеалисты-шестидесятники нас кинули ⓘ».

Подальше от центра

23 августа Горбачёв и Ельцин вместе приходят на заседание Верховного Совета России. Эта встреча показывает, насколько сильно изменилось все после путча: все прежние роли больше недействительны. Ельцин — победитель, Горбачёв — проигравший, хотя еще не понимает этого.

Поднявшись на трибуну, Горбачёв рассеянно показывает депутатам бумажки и говорит: «Борис Николаевич мне сейчас дал краткое изложение заседания Кабинета министров… Но я его еще не читал…»

«А вот почитайте», — в приказном тоне говорит Ельцин.

И Горбачёв начинает покорно зачитывать.

На этом его унижение не заканчивается. Ельцин в его присутствии, прямо на Верховном Совете подписывает указ о запрете компартии России. Горбачёв пытается слабо протестовать, говоря, что это недемократично. Но Ельцин настаивает, что все руководство партии участвовало в заговоре.

В зале сидит ведущий «Взгляда», тоже член российского парламента Саша Любимов. «Это публичное унижение Горбачёва выглядит совершенно неприлично. Я после заседания даже иду звонить кому-то из ельцинских, чтобы сказать: «Ну вы совсем охуели!»» По словам журналиста, ему ясно, что эта сцена — месть Ельцина за то унижение, которому Горбачёв подверг его в 1987 году, когда увольнял с должности главы Москвы.

Горбачёв приглашает руководителей республик еще раз в Ново-Огарёво и задает вопрос: как быть теперь с союзным договором? «Михаил Сергеевич, теперь этот союзный договор не пройдет», — сразу говорит Ельцин.

«Это было вполне ожидаемо для всех нас, — будет вспоминать президент Киргизской ССР Аскар Акаев. — После ГКЧП авторитет Михаила Сергеевича резко упал, а Борис Николаевич стал героем. Теперь в Ново-Огарёве уже Ельцин выглядел хозяином. Он хотел показать, что теперь он здесь главный».

Горбачёв пытается найти какие-то аргументы в защиту союзного договора. Тогда Ельцин говорит, что у него много дел, и предлагает собраться в октябре, потому что в сентябре он занят. Ему вторит Кравчук: он говорит, что должен посоветоваться с народом Украины, прежде чем вести новые переговоры.

На следующий день Горбачёв слагает с себя полномочия генерального секретаря ЦК КПСС и предлагает всему Центральному комитету самораспуститься. С этого начинается лавинообразное разрушение партии. Немедленно из политбюро выходят те лидеры союзных республик, которые все еще там состоят: Назарбаев и Каримов, а руководители Туркмении и Таджикистана объявляют об отделении своих компартий от КПСС.

24 августа Горбачёв распускает советское правительство, потому что оно целиком участвовало в заговоре, но не назначает нового. Заполнены только вакантные места в силовых ведомствах: министром обороны становится Евгений Шапошников, а главой КГБ — Вадим Бакатин. Управление экономикой Горбачёв передает главе российского правительства Силаеву — он формирует так называемый комитет по оперативному управлению народным хозяйством. Помимо Ивана Силаева, в него входят Григорий Явлинский, курирующий всю экономику, Аркадий Вольский — ВПК, а вице-мэр Москвы Юрий Лужков — поставки гуманитарной помощи.

«Поражение путча начало перерастать в контрпереворот — полный переход власти в Союзе в руки российского руководства неконституционным путем», — пишет (очевидно, на эмоциях) помощник Горбачёва Вадим Медведев. Но на самом деле Горбачёв сам отдает всю власть. Он все еще не может психологически оправиться от перенесенного шока. Бурбулис будет вспоминать, что в один из дней Ельцин вдруг предлагает ему: «Михаил Сергеевич, ну вот столько пережили, столько, такая нагрузка была невероятная, давайте, может быть, встретимся вы, Раиса Максимовна, мы с Наиной, пообщаемся?» По словам Бурбулиса, который присутствует при разговоре, Горбачёв говорит: «Да нет, Борис, я думаю, что сейчас не получится, Раиса Максимовна ⓘ плохо себя чувствует».

А Ельцин этим пользуется. Он переезжает в Кремль, и теперь они работают там оба — правда, в соседних зданиях: Ельцин занимает то здание, где раньше находился Верховный Совет СССР и сидел Лукьянов.

24 августа Ельцин спрашивает у министра иностранных дел Козырева, что можно сделать, чтобы «закрепить наше лидерство во внешней политике», то есть чтобы западные лидеры забыли, наконец, про Горбачёва и повернулись бы к Ельцину. Козырев отвечает, что самый сильный шаг — это признать независимость балтийских республик. Ельцин ворчит на Козырева за то, что тот, находясь в Париже, анонсировал, что Россия это вскоре сделает, не посоветовавшись с ним. Но после этого торжественно заявляет: «Через час я жду в этом кабинете представителей трех прибалтийских республик».

Во время церемонии подписания представитель Латвии спрашивает: «Как это повлияет на позицию Горбачёва?»

«Если у него есть мозги, он немедленно последует нашему примеру. В противном случае Советский Союз опять окажется в хвосте событий», — резко отвечает Ельцин.

Актриса Ингеборга Дапкунайте вспоминает, что в тот день она вместе с театром находится на гастролях в швейцарском Базеле. Все лето они не были уверены, что их вообще выпустят из СССР, но после провала путча из Москвы пришли их паспорта с выездными визами — Москва разрешила ехать. Новость о том, что Россия признала независимость Литвы, вызывает у них небывалый восторг: «Мы всей труппой выходим на главную площадь Базеля, начинаем петь литовские песни и танцевать. Никто не понимает, что с нами произошло, а нам все равно: мы абсолютно счастливы».

Остальные части СССР пытаются понять, как правильно себя вести: пора присягать Ельцину, потому что теперь он будет руководить страной, или надо поэнергичнее отчаливать от центра.

Теперь уже в щекотливом положении оказываются те руководители республик, которые поддержали ГКЧП и подчинились ему. К примеру, один из них, председатель Верховного Совета Белоруссии Николай Дементей, уже 22 августа объявляет, что уходит в отставку.

Президент Грузии Звиад Гамсахурдия заявляет, что вовсе не поддерживал ГКЧП — это просто был тактический ход. Ему сразу припоминают, что подобным образом он в 1977 году раскаялся в своей диссидентской деятельности и получил условный срок, тогда как Мераб Костава ни в чем каяться не стал и отсидел по полной.

24 августа Верховный Совет Украины собирается на свое первое после неудавшегося путча заседание. На площади перед парламентом идет многочасовой и многотысячный митинг сторонников независимости. Коммунисты деморализованы.

Депутат, старейший украинский диссидент Левко Лукьяненко, человек, еще в 1960-е боровшийся за отделение Украины от Советского Союза и приговоренный за это к смертной казни, приносит школьную тетрадь в линейку, в которой он написал текст «Акта провозглашения государственной независимости».

Председатель парламента Кравчук, с одной стороны, боится ставить акт на голосование, с другой — опасается повторить судьбу Дементея. На площади перед парламентом бушует митинг. Многие коммунисты всерьез напуганы — им кажется, что сейчас их начнут линчевать. «Мы проголосуем за всё, что вы хотите, только не вешайте», — будет вспоминать слова одного из депутатов член «Народного руха» Юрий Костенко.

Другой депутат от «Народного руха», поэт

Пресс-секретарь Вощанов бежит в кабинет Ельцина со срочной новостью: в Киеве Верховный Совет провозгласил независимость Украины. Там сидят Бурбулис и глава охраны Коржаков.

«Та-ак!» — зловеще протягивает Ельцин, услышав это известие. Бурбулис разводит руками: в общем-то, мы с вами такой вариант просчитывали. «Ах, Макарыч, подложил-таки бяку!» — резюмирует охранник, имея в виду Леонида Кравчука.

Вощанов спрашивает президента, что отвечать на вопросы журналистов.

«Ничего не отвечать», — говорит Ельцин.

Следом за Украиной декларацию о независимости принимает парламент Молдавской ССР — отныне эта республика называется Молдова. Более того, президент Мирча Снегур публично заявляет, что бывшая часть СССР должна воссоединиться с Румынией. Впрочем, эта идея окажется достаточно непопулярна как в Молдове, так и в Румынии и никогда не будет реализована.

Ельцин наносит имперский удар

25 августа у Павла Вощанова звонит телефон. Его соединяют с президентом Ельциным, который уехал отдыхать в Юрмалу. Оттуда он инструктирует: надо выступить с заявлением пресс-секретаря, но как бы от имени президента. Вощанов так в воспоминаниях будет описывать задачу, которую ставит ему Ельцин: «Главная цель — припугнуть возомнивших о себе невесть что соседей территориальными претензиями».

Вощанов пишет текст, утверждает его у Ельцина, и через два дня его рассылают по информагентствам: «РСФСР оставляет за собой право поставить вопрос о пересмотре границ. Сказанное относится ко всем сопредельным республикам, за исключением трех прибалтийских (Латвийской, Литовской, Эстонской)», — говорится в тексте.

После этого Вощанов пытается связаться с Ельциным, но, по его словам, президент недоступен. Тем не менее на следующий день Вощанов проводит пресс-конференцию. Он не скрывает, что имел в виду именно Украину и Казахстан, которые еще Солженицын предлагал считать неотъемлемой частью Руси. «Если эти республики войдут в состав Союза с Россией, то проблемы нет, — говорит он. — Но, если они выходят, мы должны побеспокоиться о населении, которое живет там, и не забывать, что эти земли были освоены россиянами. Россия вряд ли согласится отдать их так легко».

Затем пресс-секретарь вступает в перепалку как раз с двумя журналистами, представляющими Украину и Казахстан.

«Украина в составе СССР — это наследие коммунизма. И если господин Ельцин против ее независимости, значит, он был и остается убежденным коммунистом!» — начинает украинский репортер. В ответ Вощанов срывается: «Не хотите жить в союзе с Россией, этот союз для вас есть «наследие коммунизма»? Бога ради, не живите! Но тогда верните нам Крым и Донбасс! То, что они сейчас в составе Украины, — это же не что иное, как наследие коммунизма! Вы получили их по воле Хрущёва и с одобрения Президиума ЦК КПСС. <…> Коммунисты преподнесли вам территориальный презент. Что ж вы его-то не отвергаете?!»

Вощанов, конечно, перевирает историю. По воле Хрущёва в 1954 году был передан только Крым, а Донбасс входил в состав Украинской ССР с того момента, когда был создан СССР, то есть с 1922 года.

Потом он добавляет, что если Казахстан объявит о независимости, то Россия, возможно, потребует у него вернуть пять областей РСФСР, переданных в административное подчинение Казахстану.

Это тоже искажение истории: Россия никогда не передавала Казахстану никакие области. В 1922 году, когда был создан СССР, большая часть территории нынешнего Казахстана была названа Киргизской Автономной Республикой в составе РСФСР, причем ее столицей стал Оренбург. В 1924 году в нее была включена часть Туркестанской Автономной Республики (тоже в составе РСФСР), населенная казахами и каракалпаками, а в 1925 году Оренбург был передан России — тогда же республика была переименована в Казахскую. Наконец, в 1936 году с принятием новой Конституции СССР республика перестала быть автономной и получила название Казахской ССР. То есть, грубо говоря, территория, переданная РСФСР Казахстану, — это весь Казахстан. Впрочем, большая часть этих земель была колонизирована Российской империей недавно — в середине XIX века, немногим больше ста лет назад.

На следующий день — 28 августа — в столице Казахстана Алма-Ате проходит многотысячный митинг протеста. Как раз в этот момент в город приезжает вице-президент России Александр Руцкой, который осуждает Вощанова и обещает, что Ельцин накажет пресс-секретаря.

Вечером вице-президент действительно заходит к Вощанову, уже в Москве: «Ну и подкинул же ты мне работенку! Назарбаева просто трясло от ярости!.. Пашка, сынок, ты что, обиделся?! Вот ты мне скажи: тебе Борис Николаевич звонил, нагоняй тебе устраивал, уволить грозился? Нет! Вот тебе и ответ на все твои обиды. Это же политика! Большая политика!»

На следующий день аналогичный митинг проходит в Киеве — там даже сжигают чучело Вощанова. И здесь тоже на трибуне появляется Руцкой с критикой и извинениями.

Вернувшись в Москву, Руцкой зовет к себе Вощанова пить виски.

«Ты, Пашка, у нас как собака-минер: пробежала через минное поле, значит, и мы пройдем, а подорвалась — будем искать другую дорогу», — объясняет Руцкой.

Очевидно, Ельцин после победы над ГКЧП ощущает себя вовсе не руководителем одной из пятнадцати союзных республик. Он считает себя человеком, который победил СССР. Не зря он спешно въезжает в Кремль — он готовится стать преемником Горбачёва в качестве руководителя СССР. В этом новом качестве парад суверенитетов, который он еще недавно приветствовал, ему больше не нравится. Он готов отпустить только страны Балтии, но Украина и Казахстан должны остаться. Вощанов служит инструментом запугивания: он посылает сигнал Кравчуку и Назарбаеву, что Ельцин все же передумал и не собирается распускать СССР. Но, по образному выражению Руцкого, собака-минер взрывается.

Первой протестует вдова Сахарова Елена Боннэр. 2 сентября газета «Правда» — какая ирония — публикует ее письмо: «Предъявив территориальные претензии соседям России, он [Ельцин] фактически сделал опасный шаг в прошлое. Великая Россия — это новый ВПК, новые тоталитарные структуры и попытка повернуть вспять «локомотив истории». Всем демократическим силам, кто спас страну в эти три дня, пора четко определить, что́ мы создаем. Державную, милитаризованную, военно-бюрократическую, легко управляемую Россию — «самодержавие, православие, народность» — или свободное, демократическое содружество государств».

В полемику рвется вступить Солженицын. Он еще до заявления Вощанова собирался опубликовать открытое письмо Ельцину: не признавать административных границ между республиками за государственные, оставить право их пересмотра. Жена отговаривает его: «Громогласность советов через океан будет выглядеть бестактно». «Боже! какой сразу поднялся гневный шум о «русском империализме» — не только в заинтересованнейших Соединенных Штатах, но еще больше — среди московских радикал-демократов сахаровской школы», — напишет Солженицын в воспоминаниях. В итоге он пишет Ельцину уже не «открытое» письмо, которое 30 августа посылает факсом. И через месяц получает ответное с заверениями, что Россия — на верной дороге.

Поэт осени и настоящий самурай

«Виктор, ну вот видишь, как все закончилось» — так приветствует его уже бывший спикер.

Верховный Совет рассматривает вопрос о лишении Лукьянова депутатской неприкосновенности — с тем, чтобы он мог быть арестован. Большинство за — никто не защищает человека, которого еще недавно называли «лучшим спикером Европы», а у Горбачёва была для него кличка «отец русской демократии». Самого Лукьянова уже нет в зале. Он сидит у себя в кабинете и смотрит телевизионную трансляцию.

Сразу после этого следователи приходят в его кабинет. Но не арестовывают.

Он начинает кричать: нечего тянуть, давайте меня здесь арестовывайте, не надо делать этого дома, на глазах у моей престарелой матери. Но следователи уходят.

Только вечером к нему приедут на дачу и заберут. Позже он будет говорить, что таким образом его пытались довести до самоубийства, но он не поддался. Вскоре после ареста станет известно, что Лукьянов, имеющий имидж всесильного интригана, — поэт и он уже выпустил несколько сборников под псевдонимом Осенев.

«Анатолий Иванович не яркий человек, — будет рассказывать о нем Невзоров. — Он такой весь из себя поэт осени. Они все, эти члены политбюро, имели по три, по пять, по десять лиц. Не исключено, что Анатолий Иванович тоже оказался на месте председателя Верховного Совета неслучайно, и перекусил множество вен и артерий, и выгрыз множество кадыков, но со мной он был совершенно другой человек. Тихий, скромный, трепетный интеллигент».

Сам Невзоров в эти дни садится в самолет и улетает в Эдинбург — его пригласили выступить на театральном фестивале. На пересадке в Лондоне он встречает Галину Старовойтову, которая направляется туда же, и они всю дорогу упоенно ругаются.

Алкснис тоже ждет ареста, но за ним не приходят. Потом он собирается ехать в Латвию, но его останавливает телерепортаж, который он видит по телевизору: бывшего первого секретаря компартии Рубикса, который поддерживал ГКЧП, выводят из кабинета в наручниках.

Тогда он решает остаться в Москве и продолжает ходить на заседания Верховного Совета.

«Иду через Красную площадь, она полна людей, мне практически плюют в лицо, кричат всякие оскорбления: сволочь, реакционер, фашист. <…> Конечно, пройти через эту толпу не самое приятное дело».

На заседании, рассказывает он, почти все каются: говорят, что, мол, ГКЧП — это преступление, а вот лично я никакого отношения к этому не имел, а если что-то и было, то я приношу извинения, бес попутал.

«Фактически я единственный, кто отказался каяться, и это, конечно, были тяжелейшие дни в моей жизни», — вспоминает он. После заседания он выходит — и вдруг видит: на Красной его ждет знакомый, японский дипломат. Он зовет его пообедать в ресторан: «Господин Алкснис, я слушал прямую трансляцию сессии, слушал ваше выступление. Могу сказать, что вы молодец. Держитесь как настоящий самурай».

Экономисты в Альпах

В начале сентября 1991 года в австрийской деревушке Альпбах, недалеко от Инсбрука, проходит экономическая конференция. Туда приезжают и несколько советских экономистов: Анатолий Чубайс, Петр Авен, Александр Шохин, Сергей Глазьев, Алексей Улюкаев. Они обсуждают последние новости в Москве: Горбачёв поручил Явлинскому попытаться спасти советскую экономику.

Участники обсуждают, что еще можно сделать, и приходят к выводу, что реформировать СССР поздно. Пора перестать пытаться, теперь можно действовать только в рамках России. Они даже пишут общий текст, который позже станет известен как «альпбахская декларация».

«Надреспубликанский центр обречен быть слабым. Следовательно, его не должно быть вовсе, — пишут они. — Это не идеологический, а сугубо прагматический вывод».

Довольно символично, что именно в Альпах за столетие до этого начинали собираться российские либералы, планирующие составить демократическую оппозицию императору Николаю II. Неподалеку, в швейцарском Цюрихе, жил до 1917 года Владимир Ленин, и именно оттуда он отправился в Россию, чтобы вскоре возглавить правительство. Эта группа экономистов тоже вернется из Альп в Москву, чтобы начать переговоры о формировании нового российского правительства.

Интересно, что как раз в это время Григорий Явлинский в качестве де-факто идейного лидера советского правительства планирует все же реанимировать Советский Союз. Он полагает, что в прежнем виде государство, конечно, существовать не может, но надо сохранить его в виде экономического союза, с единым таможенным пространством и единой валютой. Это нравится Горбачёву и при этом радикально противоречит альпбахской декларации, о которой, правда, ни Горбачёв, ни Явлинский пока еще ничего не знают.

Разгребать говно

В начале сентября 1991 года мэр Москвы Попов звонит 33-летнему Аркадию Мурашёву, бывшему помощнику Сахарова и координатору Межрегиональной депутатской группы. Он предлагает ему работу — стать начальником ГУВД Москвы. Мурашёв по образованию инженер, никогда не имел отношения к милиции, поэтому он начинает энергично отказываться. У молодого политика другие планы — он как раз вернулся из поездки в Польшу, встречался с президентом Валенсой, с вице-премьером Лешеком Бальцеровичем. Он очень заинтересовался темой приватизации — и даже уже успел поговорить об этом с Бурбулисом.

«Я ему говорю: «Слушай, Гена, приватизация — я этой темой сейчас много занимаюсь». А он: «И отлично. У нас как раз там нет такого человека, который бы за это отвечал. Продолжай заниматься, будем иметь в виду, что как раз ты будешь делать в России приватизацию»».

Имея перед собой такую перспективу, Мурашёв, конечно, не хочет заведовать московской милицией. Но следом за Поповым ему звонят сначала Ельцин, а потом Горбачёв: оба говорят, что охрана порядка в столице — это очень важно, после путча особенно ясно, что вся милиция в городе совершенно нелояльна, нужно как-то взять ее под контроль.

Мурашёв как может сопротивляется.

Уговоры продолжаются — в конце концов Попов в сердцах говорит Мурашёву такую фразу: «Как в президиумах щеки надувать, так вот от вас отбоя нет. А когда надо идти говно разгребать — так нет вас никого».

«Этим Гаврила окончательно меня сломил. Все, говорю, Гавриил Харитонович, вы меня убедили. И пошел разгребать говно. А мог бы стать Чубайсом», — будет вспоминать Мурашёв ⓘ.

Между тем, процесс приватизации в России уже начинается. Еще летом Верховный Совет РСФСР рассматривает закон о приватизации квартир. По предварительному плану каждому гражданину полагает 18 квадратных метров жилой площади плюс 9 квадратных метров на семью. Значит, семья из трех человек может бесплатно приватизировать квартиру площадью 63 квадратных метра. А если больше — то надо доплачивать.

Тот в ответ начинает ему настойчиво объяснять, что нынешний вариант закона правильный, что он экономист и лучше разбирается в вопросе, ничего дарить всем без разбора не надо. Нравоучительный тон Хасбулатова настолько раздражает Ельцина, что тот выходит из себя — и требует, чтобы приватизация жилья была бесплатной для всех граждан.

Чеченская революция

Через две недели после попытки путча в Москве другой переворот происходит в Грозном — столице Чечено-Ингушской Республики, автономии в составе России. Там с 21 августа идут непрерывные митинги с требованием отставки руководства республики, поддержавшего ГКЧП.

6 сентября проходит заседание Верховного Совета республики. Сценарий очень похож на украинский или белорусский: оппозиционеры тоже обвиняют руководство республики в том, что оно поддержало ГКЧП. Только если в Киеве активист «Руха» Павлычко только на словах угрожал задушить главу парламента Кравчука, то в Грозном начинается насилие. Около пяти вечера вооруженные сторонники оппозиции врываются в здание, где заседает Верховный Совет, и начинают избивать депутатов. Мэра Грозного (и бывшего первого секретаря городского комитета компартии) выбрасывают из окна третьего этажа — он умрет в больнице.

Прежнее руководство объявлено низложенным, власть на территории Чечни в свои руки берет так называемый исполком конгресса чеченского народа во главе с генерал-майором советской армии Джохаром Дудаевым. Одновременно они захватывают телецентр и Дом радио.

Впрочем, в Москве это вовсе не считают переворотом, ведь прежнее свергнутое коммунистическое руководство действительно поддержало ГКЧП. Глава российского парламента чеченец Руслан Хасбулатов давно испытывал личную неприязнь к первому секретарю автономной республики Доку Завгаеву и говорит, что его надо «привезти в Москву в железной клетке». И даже смерть главы Грозного не шокирует: в Москве тоже несколько партийных чиновников выпали из окна, поэтому события в Чечне — в тренде.

Оппозиционеры во главе с Дудаевым выглядят как союзники: они были против ГКЧП, их руками удалось избавиться от старых коммунистов.

Хасбулатов полагает, что он сам сможет руководить республикой из Москвы. Приехав в Грозный, он назначает некий временный совет по управлению Чечено-Ингушетией. И уезжает. Никакой власти у этого органа нет. Зато дудаевский исполком назначает на конец октября выборы парламента и президента.

А Москве не до этого.

Отпуск в Сочи

Торжество по поводу победы над ГКЧП еще не закончилось, как Ельцин пропадает. Он уезжает в отпуск в Сочи — и перестает выходить на связь.

«Вся страна и все свободолюбивое человечество озабочено вопросом: «А где Ельцин? Почему он не разгоняет Советы, почему он не устраивает люстрации? Почему те две трети субъектов Российской Федерации, которые ГКЧП поддержали, сейчас не меняет и так далее? Где тот президент, который победил варваров августовских?»» — так с иронией будет вспоминать этот период Бурбулис.

Прозаическое объяснение его отсутствия — президент пьет. Многие его подчиненные будут говорить, что это классический Ельцин: победив и добившись власти, он начинает почивать на лаврах. «Никому в голову не придет осознать, что пережил, что натерпелся, и через какие водовороты Борис Ельцин вынужден был пробираться, — будет оправдываться Бурбулис, — Поэтому его сочинская самоизоляция была, на мой взгляд, оправдана».

Тем временем, Бурбулис формирует новое правительство. Он создает три группы, которые должны разрабатывать программы экономических реформ. Первую возглавляет Григорий Явлинский, вторую — Евгений Сабуров, третью — Егор Гайдар. Каждой группе выделяют по коттеджу в том же поселке Архангельское. Бурбулис следит за их работой, потому что именно он должен поехать в Сочи и доложить Ельцину, кого назначать главой правительства.

Бурбулис будет отрицать тот факт, будто бы он предлагал Явлинскому пост премьера. «Что ни вопрос проблемный, Гриша всякий раз открывает свой сейф, перебирает папки, достает очередную рукопись на 15–20 страниц и показывает: «Вот, я знаю, как эту проблему решать, у меня здесь все написано. Не сомневайтесь». И кладет папку обратно в сейф. Я понял, что человек определенного стиля, определенной ментальности. Мыслить — да, писать — да, делать…» — так будет отзываться о Явлинском Бурбулис.

По словам Бурбулиса, ему больше нравится команда Гайдара: «Я и приезжал к ним чаще, и более внимательно, и более пристрастно относился к этой группе».

«А кто это все мог бы сделать? Кто те люди, кому мы могли бы это все доверить?» — спрашивает Бурбулис. Гайдар без раздумий отвечает: «Это можем только мы сделать. Никто, кроме нас, этого не сделает». Бурбулис смущен таким ответом и переспрашивает: «Вы готовы за это взяться практически?» — «Да. Никто, кроме нас, это не понимает, не знает и, соответственно, не сделает». «Я не стал уже говорить «у вас же опыта нету, вы ни одной бумаги не подписывали на огромные суммы», в общем, какую-то банальность псевдоуправленческую, как будто у меня какой-то опыт там особый был, — будет вспоминать Бурбулис. — Чем меня Гайдар увлек, в хорошем смысле очаровал, так это необычной совершенно и неожиданной уверенностью в своем историческом предназначении».

24 сентября Бурбулис летит в Сочи к Ельцину и везет с собой программу Гайдара. Помимо экономики, там есть очень четкое политическое предложение, написанное на основе альпбахской декларации: Советский Союз обречен, все попытки Горбачёва его реанимировать при помощи союзного договора тщетны. Россия должна развиваться самостоятельно как независимое государство и именно исходя из этого развивать собственную экономику.

Этот план одновременно с Ельциным читает и Горбачёв (ему его приносит новый глава КГБ Вадим Бакатин). Президент СССР возмущен и решает сыграть на опережение. Не дожидаясь встречи Бурбулиса с Ельциным, он выступает по телевидению с резкой критикой «меморандума Бурбулиса» — так он называет гайдаровский план.

Бурбулис понимает, что ему будет непросто продать 60-летнему Ельцину 35-летнего Гайдара: опытный партийный руководитель совершенно не привык работать с молодыми людьми. И действительно, когда Ельцин слышит, что кандидату 35 лет, он крайне смущен. «Ну давайте вы хотя бы познакомитесь, получите информацию из первых рук», — уговаривает Бурбулис.

Тогда он придумывает романтическое объяснение, почему нужно положиться на Гайдара. Бурбулис понимает, что на Ельцина наверняка произведет большое впечатление то, что Гайдар — внук знаменитого писателя Павла Бажова, родившегося на Урале. «Мы все, уральцы, с детства и до старости облучены бажовскими сказаниями, «Хозяйкой Медной горы». И вообще для Ельцина, и для всех нас, это некая была такая человеческая, духовная, лирическая, может быть, даже магическая какая-то связь». А по отцу Гайдар внук советского писателя Аркадия Гайдара, автора «Тимура и его команды», что, по словам Бурбулиса, тоже очень важно. Это символизирует «революционный, романтический порыв к участию в больших преобразованиях».

В Сочи Бурбулис предлагает структуру нового правительства: возглавит его сам Ельцин, первым вице-премьером будет Бурбулис, а Гайдар, Чубайс и их единомышленники составят экономический блок.

Анатолий Чубайс позже будет описывать этот момент как драматичное столкновение двух поколений. «В советской экономической школе было большое количество идиотов. Она в основном состояла из идиотов, но было небольшое количество людей, у которых что-то в голове было и которые как-то размышляли. В их числе были Гавриил Харитонович Попов, Петраков, Абалкин, Шаталин и так далее. Но они все были про социалистический рынок, а мы были про рынок. Постепенно проросло это фундаментальное отличие, которое стало трагическим и в наших отношениях. Они же старшее поколение, на двадцать лет старше нас, они учителя Гайдара. Представьте себе их жизнь: им по 50–60 и последние 30 лет их мочили, прижимали, не пускали на конференции за рубеж, не давали публиковаться. И тут приходит Горбачёв, и оказывается, что они, наконец, могут говорить. Воспарив, они наконец-то готовятся начать что-то делать. В это время приходим мы и говорим: «Ребят, вы дураки. Все это неправильно». Их реакция очевидна: такая желчь, такая злоба по отношению к Гайдару. А все потому, что у этих людей произошла жизненная трагедия».

Последний солдат империи

После поражения ГКЧП начинается борьба на всех уровнях: вчерашних начальников увольняют под предлогом наказания сторонников ГКЧП. Очень показательными являются дрязги на петербургском телевидении. Сначала руководитель городского телевещания закрывает программу Невзорова «600 секунд». Журналист патетически заявляет, что он последний солдат империи, сравнивает себя с белогвардейскими офицерами Петра Врангеля, которые покидали Крым в 1920 году и уплывали в Турцию после окончательного поражения, нанесенного им Красной армией.

Но вскоре мэр Петербурга Собчак увольняет начальника городского телевидения, а Невзорова, который так яростно его критиковал, восстанавливает в эфире, заявив, что «никто без работы на ТВ не останется, кроме тех, кто совмещает ее со службой в КГБ».

«Здесь он глупость делает» — так комментирует выступление мэра Невзоров, отмечая, что в аппарате мэрии работают восемь офицеров КГБ ⓘ.

В конце ноября Невзоров объявляет о создании собственного народно-освободительного движения «Наши». В том самом сквере, где полтора года назад он сидел с Крючковым, он проводит митинг. «Каждый истинный гражданин России в душе мечтает о ГКЧП, потому что страна, по сути, захвачена неприятелем», — провозглашает он в микрофон, пояснив, что неприятелем является горбачевско-ельцинско-собчаковское руководство.

Еще Невзоров приглашает к участию в своем движении Алксниса. Вскоре после этого «600 секунд» снова закрывают. Впрочем, никакого массового движения так и не возникает, а давние приятели Невзорова — сотрудники КГБ — не оказывают ему никакой поддержки.

«Сотрудники Комитета государственной безопасности, будучи людьми умными, слиняли первыми. Вообще КГБ чем прекрасен? Тем, что он всегда в тяжелые минуты для страны сваливает первым. Всякие менты, они могут еще хранить верность какой-то там присяге. А от этих мгновенно не осталось никакого следа. Тот же самый Владимир Владимирович [Путин], когда у него на глазах Советский Союз рушился, он не предпринимал ничего. Я просто знаю всех офицеров КГБ, которые на тот момент были моими робкими единомышленниками, робкими, они топиться хотели с Литейного моста. В том числе и всякие известные сегодня [спустя 30 лет] государственные персонажи. От горя и расстройства, от крушения всего. Но так, чтобы вытащить парабеллум, или хотя бы выдать пулеметы, или хотя бы отдать ключи от тех БТРов, которые стояли во дворе, в госбезопасности, — вот на это никто не решился».

Невзоров ⓘ утверждает, что он вместе с верными союзниками — командирами ОМОНа Болеславом Макутыновичем и Чеславом Млынником — был готов купить грузовик, КамАЗ мешков с песком, приехать на Красную площадь, сложить мешки в кольцо, установить пулеметы и занять круговую оборону. «А оказалось, мы втроем, блин, и больше никого нет. Мы готовы принять здесь последний бой за Советский Союз. Никого больше нет, желающих не нашлось».

«Или не делай, или не замаливай»

2 сентября в центре Тбилиси собирается митинг сторонников Георгия Чантурии. Он по-прежнему лидер оппозиции, только теперь уже не коммунистам, а Звиаду Гамсахурдии. Президент, он же бывший диссидент, отправляет полицию разгонять эту протестную акцию. Стражи порядка открывают огонь. Жертв нет, но несколько человек ранены. Это шок для Грузии — возможно, не меньший, чем разгон митинга 9 апреля 1989 года. Парламент требует провести открытое обсуждение произошедшего, но власти запрещают телевизионную трансляцию дебатов. В знак протеста 49 депутатов — членов правящего альянса покидают ряды сторонников Гамсахурдии.

Среди убежденных противников новой власти есть и бывшие бойцы Национальной гвардии Тенгиза Китовани. Более того, они начинают привлекать в свои ряды бывших бойцов вооруженной группировки «Мхедриони», то есть бандитов, лояльных арестованному вору в законе Джабе Иоселиани. Против недавнего народного героя Гамсахурдии складывается удивительно широкая коалиция: в ней и самые известные представители грузинской культурной элиты, и короли преступного мира, а за кулисами, то есть в Москве, находится бывший руководитель республики Эдуард Шеварднадзе.

16 сентября из тбилисского аэропорта в Москву вылетает самолет, на его борту — лидер оппозиции Чантурия. Он не успевает покинуть пределы Грузии, как наземные службы дают пилотам команду развернуться и лететь обратно. Самолет садится в Тбилиси, на борт поднимаются полицейские, чтобы арестовать Чантурию. Задерживают и других руководителей оппозиции.

В ответ бунтующая Национальная гвардия фактически захватывает здание государственного телевидения — как они заявляют, чтобы оградить журналистов от цензуры. В городе начинаются столкновения между сторонниками и противниками Гамсахурдии, и те и другие вооружены — в ход идет амуниция, украденная с советских военных складов. А может, и не украденная: многие в Тбилиси считают, что Москва нарочно вооружает грузинскую оппозицию. 24 сентября Гамсахурдия вводит в стране чрезвычайное положение.

Глава парламента Акакий Асатиани продолжает ездить в Москву. По его словам, «Горбачёв уже не при делах», но Ельцин, наоборот, не скрывает того, что Россия поддерживает противников Гамсахурдии, и в разговоре с Асатиани открыто требует, чтобы Грузия прекратила помогать Чечне и Джохару Дудаеву.

5 октября во время уличных боев на проспекте Руставели появляются первые жертвы.

«Ты скажи Звиаду про этого, усатого, — так вспоминает Асатиани слова Ельцина о Дудаеве, сказанные в октябре 1991 года. — Понимаешь? Это мое последнее предупреждение».

Асатиани возвращается и передает президенту Грузии послание из Москвы: «Звиад, он открыто мне сказал! Слава богу, хоть сказал, мог же не сказать». Гамсахурдия отвечает: «Слушай, я не ожидал, что ты, мой соратник, мой младший брат, предложишь мне предать чеченский народ».

«Я даже опешил», — будет вспоминать Асатиани. Он говорит: «Звиад, при чем тут чеченский народ? Ельцин прав. Вы же с ним подписали договор в Казбеги, а мы ему мутим воду. Прав он, а не мы».

Ситуация усугубляется. В Тбилиси проходят новые митинги, власти продолжают их разгонять. «Гамсахурдия растерялся, — будет рассказывать Асатиани. — Несколько раз разогнал митинг, а потом четыре часа молился в церкви, замаливал: «Прости, Господи». Я считаю, если ты правитель, ты или не делай, или не замаливай».

У Гамсахурдии остается все меньше сторонников. В начале ноября глава парламента Акакий Асатиани пишет заявление об уходе в отставку «по состоянию здоровья». «Я вообще был здоровый дядька, а тут у меня стенокардия началась в последние два месяца. <…> Я не знал, что это такое вообще. И сказал: «Уйду, просто дома поваляюсь. Не могу уже, всё»».

Призрак союзного договора

Горбачёв не теряет надежды подписать союзный договор, над которым работает Явлинский, но теперь его единственные союзники — это пять президентов центральноазиатских республик: Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана. Именно они по-прежнему настроены сохранить Союз. Казахский лидер Нурсултан Назарбаев все еще готов возглавить правительство СССР, хотя и понимает, что очень сильно рискует: уехав из Алма-Аты в Москву, он потеряет контроль над своей республикой и, если карьера в Москве не заладится, он уже не сможет вернуться.

Другой сторонник Горбачёва и союзного договора — президент Кыргызстана Аскар Акаев. В октябре 1991 года он по просьбе президента СССР летит в Вашингтон на переговоры с президентом Бушем. Горбачёв его инструктирует: надо снова попросить о выделении СССР кредитов. Но, к удивлению Акаева, в Америке его встречают не как эмиссара Горбачёва, руководителя одного из регионов Советского Союза, а как президента независимого государства. Джордж Буш его принимает в Овальном кабинете — и Акаев этого совершенно не ожидает. «Это был сигнал, что американцы уже, конечно, способствовали развалу СССР. Мне лично эти знаки внимания были приятны, но я помнил, что меня послал Михаил Сергеевич просить кредиты. И только в Вашингтоне я уже понял, что они уже сделали ставку на Ельцина, а на Горбачёве поставили крест».

Буш просит Акаева «передавать привет моему другу Михаилу Горбачёву», но никаких денег не обещает.

Тем временем Явлинский завершает подготовку проекта экономического соглашения. Позже он будет описывать, что на месте СССР должно возникнуть что-то вроде будущего Европейского союза (на тот момент ЕС еще не существует). 18 октября Горбачёв, Ельцин, представители пяти центральноазиатских республик, Беларуси и Армении подписывают соглашение о создании Экономического сообщества. Оно предусматривает единую валюту и единое таможенное пространство.

Явлинский будет утверждать, что в этот момент еще не решено, кто возглавит российское правительство: он или Гайдар. От этого зависит, планирует ли Ельцин сохранять Советский Союз или нет. По его словам, уже после подписания соглашения о создании Экономического сообщества Ельцин говорит ему: «Россия пойдет одна».

28 октября Горбачёв летит в Мадрид на конференцию по ближневосточному урегулированию, где долго разговаривает с Бушем.

— К сожалению, Ельцин подвергается давлению определенных людей, которые утверждают, что Россия должна сбросить с себя бремя других республик и идти вперед сама, — жалуется он американскому президенту. — Я разговаривал с Борисом Николаевичем, и он заверил меня, что понимает, к чему это привело бы. Это вызвало бы огромные трудности и у России, это значило бы несколько лет больших потрясений. А для других республик это было бы катастрофой.

— Для других республик? — переспрашивает Буш.

— Даже в России это вызвало бы серьезные потрясения. И Ельцин понимает это, но, к сожалению, он подвержен влиянию…

— Считаете ли вы, что Россия и Ельцин стремятся захватить центр? — расспрашивает Буш.

Горбачёв отвечает утвердительно и начинает просить кредиты.

— Мы поддерживали и поддерживаем контакты с Ельциным, с руководителями других республик, но делаем это не за твоей спиной… — говорит Буш. — Согласно нашему законодательству я должен удостоверить конгресс в том, что наши заемщики кредитоспособны…

Горбачёв перебивает:

— Десять-пятнадцать миллиардов долларов — это не такая уж огромная сумма, чтобы мы не смогли ее вернуть!

— Я именно потому еще раз спрашиваю: считаешь ли ты возможным возврат к тоталитарному режиму? — вдруг спрашивает американский президент.

Горбачёв говорит, что именно поэтому ему срочно нужны деньги — чтобы не допустить отката назад. В итоге Буш обещает Горбачёву полтора миллиарда долларов. После переговоров уже на лестнице госсекретарь Джеймс Бейкер шепчет на ухо переводчику Горбачёва Павлу Палажченко: «Берите полтора миллиарда — живые деньги, берите, пока не передумали. Мало? Но больше не можем».

Через несколько дней Ельцин наконец формирует правительство России. Егор Гайдар становится вице-премьером по экономике, Анатолий Чубайс — главой госкомимущества, еще несколько авторов «альпбахской декларации» получают министерские посты.

«Упразднено около 80 союзных министерств. Около 50 000 чиновников в одной только Москве к 15 ноября — на улице», — пишет в дневнике Черняев.

Между тем республики, вошедшие в Экономическое сообщество (с Азербайджаном, но без Армении), продолжают обсуждать новый союзный договор о создании ССГ, Союза Суверенных Государств. Это должна быть конфедерация, которая возникнет на месте СССР.

Горбачёв, очевидно, верит, что договор будет подписан. В ноябре он просит Акаева рассказать о начавшейся в Кыргызстане аграрной реформе. Тот увлеченно рассказывает, и в какой-то момент президент СССР, бывший комбайнер, прерывает его: «Слушай, я хочу приехать посмотреть». И действительно, он летит с Акаевым в Чуйскую долину смотреть, как бывшие убыточные совхозы были преобразованы в фермерские хозяйства. Остается страшно доволен поездкой и говорит: «Все, надо принять решение, надо ваш опыт распространять по другим республикам, областям Советского Союза». У него уже нет никаких рычагов управления страной — в СССР даже правительства не существует, но Горбачёв с энтузиазмом мечтает продолжать реформы.

Чеченская независимость

27 октября Общенациональный конгресс чеченского народа во главе с Джохаром Дудаевым, как и собирался, проводит в республике — автономии в составе России — выборы парламента и президента. Спустя годы не очень понятно, насколько они отражают волю народа. Противники Дудаева будут говорить, что это лишь имитация: несколько урн для голосования вообще стоят на площади в центре Грозного, где идет митинг. Кто считает эти голоса, непонятно. В шести районах республики никаких выборов в принципе нет. Впрочем, организаторы объявляют, что проголосовали 72% жителей Чечни, причем 90% — за Дудаева.

Назначенный Москвой временный высший совет называет выборы фальсифицированными и не признаёт их. Зато президент Грузии Звиад Гамсахурдия сразу поздравляет Дудаева с победой.

Своим первым указом Дудаев объявляет Чечню независимым государством. Ельцин

Ситуация парадоксальная. Де-юре вся армия и внутренние войска пока находятся в подчинении Горбачёва, Ельцин не может ими командовать. А сам президент СССР вводил чрезвычайное положение два года назад в Азербайджане и не стал вводить его год назад в Литве. Для него столкновения — это страшный сон, он не хочет брать на себя новой крови.

Узнав об указе Ельцина, он возмущен: «Что делает, что делает! Это же сотни убитых, если началось бы! <…> Все фракции и группировки, которые там дискутировали, дрались между собой, объединились против «русских». Боевики уже собирают женщин и детей, чтобы пустить их впереди себя при подходе войск! Идиоты!» Президент СССР советуется с силовыми министрами, и все против ввода войск в Чечню.

Горбачёв 10 ноября звонит Ельцину: «Через несколько секунд понял, что говорить бесполезно: вдрабадан, не вяжет». Потом он в присутствии Черняева выговаривает Руцкому, которому Ельцин поручил разрулить ситуацию в Чечне: «Александр, успокойся, ты не на фронте: обложить со стороны гор, окружить, блокировать, чтобы ни один чеченец не прополз, Дудаева арестовать, этих изолировать. Ты что? Не сечешь, чем это кончится?.. У меня вот информация, что никто в Чечне указа Ельцина не поддерживает. Все объединились против вас, не сходи с ума».

Позже, обсуждая ситуацию с Яковлевым и Черняевым, он говорит: «Меня вот что беспокоит. Кажется, окружение сознательно спаивает Ельцина. И мы можем нарваться на очень серьезный оборот дела… Они сделают из него слепое орудие».

На следующий день российский парламент вопреки настояниям его председателя Хасбулатова голосует против введения чрезвычайного положения в Чечено-Ингушской АССР.

Де-факто республика начинает отделяться от России: вскоре она перестанет перечислять доходы от производства нефти в московский бюджет и начнет захватывать оружие из советских военных городков, находящихся в республике. Проживающих в Чечне русских начнут изгонять ⓘ.

Чеченский фактор становится еще одной причиной нарастания конфликта между Ельциным и Горбачёвым. Президент России считает, что против него продолжают борьбу в духе «доктрины Лукьянова», хотя сам Лукьянов, а вместе с ним Крючков и Язов давно уже сидят в СИЗО «Матросская Тишина».

Последняя попытка

Новый союзный договор должен быть парафирован 25 ноября. Он предусматривает единые вооруженные силы ССГ, президента и вице-президента, общесоюзное правительство и общесоюзный парламент, в который от каждой республики входит по 20 человек, а от России — 52. В конце договора декларируется: «Для государств, его подписавших… считается утратившим силу Договор об образовании Союза ССР 1922 года».

Впрочем, еще накануне запланированного подписания Ельцин заявляет, что если Украина не подпишет договор, то и Россия этого делать не будет.

Его тревожит, что в новом государстве абсолютный перевес будут иметь мусульманские центральноазиатские государства, а их лидеры, включая Назарбаева, по-прежнему ориентируются на Горбачёва. Ельцин решает, что если в ССГ не войдет Украина, то и ему это тоже не нужно. Сказываются и заветы Солженицына, призывавшего отпустить азиатские республики, и советы экономистов из группы Гайдара и Чубайса, считающих, что проще реформировать российскую экономику, а не пытаться тянуть за собой разваливающийся Союз, и, наконец, личное противостояние с Горбачёвым. Ельцину надоело это соперничество, он хочет избавиться от своего давнего начальника.

«На данный момент проект договора о союзе готовы подписать только семь государств — пять исламских и два славянских (Белоруссия и Россия). Это меня очень беспокоит, — признаётся Ельцин в разговоре с Джорджем Бушем. — Это радикально изменит баланс в Союзе между славянскими и исламскими странами. Мы не можем допустить ситуации, при которой у России и Белоруссии будет два голоса как у славянских государств против пяти голосов исламских стран».

Кроме того, он говорит, что Россия и так «все время кормит центральноазиатские республики», поэтому союз с ними — скорее обуза. О величине нефтегазовых ресурсов Казахстана, Узбекистана и Туркменистана Ельцин, конечно, еще ничего не знает: многие запасы были разведаны в советское время, но их реальный экономический потенциал станет очевиден только через 10–15 лет.

В итоге парафирование союзного договора 25 ноября сорвано. В Кремле собираются восемь лидеров республик, но они решают, что текст надо доработать. А 1 декабря в Украине проходит референдум о независимости. Больше 90% голосует за, а Леонид Кравчук выигрывает выборы президента страны.

Горбачёв звонит Ельцину, уговаривает его встретиться вчетвером — с Кравчуком и Назарбаевым — и обсудить дальнейшие планы. По словам Горбачёва, Ельцин уже пьян:

— Все равно ничего не выйдет. Украина независимая.

— А ты, Россия? — спрашивает Горбачёв.

— Я что! Я Россия. Обойдемся. Ничего не выйдет с Союзом… Вот если вернуться к идее четвертного Союза: Россия + Украина + Белоруссия + Казахстан? — размышляет он.

Горбачёву это не нравится.

— А мне где там место? Если так, я ухожу. Не буду болтаться как говно в проруби. Я не за себя. Но пойми: без Союза все провалитесь. И погубите все реформы. Ты определись. От нас двоих зависит все в решающей степени.

— Да как же без вас, Михаил Сергеевич! — издевательски смеется Ельцин.

Беловежская Пуща

Горбачёв даже теоретически не может себе представить отделения Украины: его жена Раиса — украинка, он сам наполовину украинец. Он уверен, что надо просто надавить на упрямого Кравчука, недавнего секретаря компартии по идеологии, и все будет нормально. Поскольку Ельцин не хочет вступать в ССГ без Украины, Горбачёв пытается уговорить Кравчука — теперь уже президента — согласиться на какую-то форму конфедерации и просит российского президента помочь ему.

Решено, что Ельцин будет уговаривать украинского коллегу на нейтральной территории — в Беларуси. Замысел такой: президент России и глава белорусского Верховного Совета Шушкевич как люди, более позитивно настроенные к идее обновленного союза, постараются вдвоем уговорить Кравчука пойти на уступки.

Ельцин летит в Минск с визитом, выступает в парламенте. Там, к большому удивлению всей своей делегации, он сообщает депутатам, что в кремлевских архивах найден документ, которому сотни лет и который он намерен подарить парламенту Беларуси: «Это грамота русского царя. Она подтверждает, что Россия веками испытывала искренние братские чувства к Белоруссии».

Он достает старинный документ с царской подписью и пытается его читать. Текст написан на так называемом московском приказном языке, который был в ходу в XVII веке, поэтому многие слова совершенно непонятны, но Ельцин не сдается и упорно пытается продекламировать царское письмо.

Однако депутаты вскоре все же понимают, что в документе говорится о победе русских войск над армией Речи Посполитой, в которую когда-то входила территория нынешней Беларуси. Более того, царь, празднуя победу, обещает заботиться о своих новых холопах и никому их землю больше не отдавать. Зал взрывается криками негодования. Ельцин, сам того не понимая, ведет себя, будто он и есть новый русский царь, который приехал к своим подданным.

Председатель Верховного Совета Шушкевич с трудом успокаивает своих коллег. Трансляцию выступления Ельцина прерывают.

Ельцин остается в Минске, чтобы завершить переговоры с премьер-министром Беларуси Вячеславом Кебичем о нефте- и газоснабжении, а Шушкевич уже едет в легендарный национальный парк Беловежская Пуща — именно там должна начаться неформальная встреча с президентом Украины. Не дожидаясь Ельцина, он предлагает Кравчуку: «Леонид Макарович, давайте съездим на охоту».

Посреди леса они видят кабана. Шушкевич говорит Кравчуку: «Леонид Макарович, стреляйте!» Кравчук целится, но Шушкевич советует под руку: «Нет, подъедем ближе». Они трогаются, кабанчик пугается и убегает. Кравчук очень расстраивается: верная добыча ушла прямо из рук. «Охотник никогда не должен никого слушать. Никогда!» — говорит он себе.

По словам Бурбулиса, в Беловежской Пуще ждут еще и четвертого — Назарбаева, который в это время находится в Москве на переговорах с Горбачёвым и до последнего держит их в напряжении, обещая вот-вот приехать. Но не прилетает.

Серьезный разговор о будущем начинается с утра: за стол переговоров садятся вшестером, по два человека от каждой страны. Ельцин интересуется у Кравчука, готов ли тот подписать союзный договор — соглашение о реформировании Советского Союза, которое Михаил Горбачёв многократно редактировал, а после путча превратил в документ о создании конфедерации.

Ельцин рассчитывает на поддержку Шушкевича, но после инцидента в парламенте тот не поддерживает разговора об обновленном союзе.

Ельцин спрашивает очень аккуратно: «Согласитесь ли вы подписать союзный договор, если в нем будут учтены предложения Украины и ваши лично?» «Борис Николаевич, не смогу, — отвечает Кравчук. — Потому что уже состоялся референдум, на котором украинский народ проголосовал за независимость. Если я сейчас отвечу на этот вопрос положительно, это будет означать, что я изменил своему народу. Мне нужно лететь в Киев и сказать: вы меня избрали, но я не оправдал вашего доверия…» Заканчивает свое объяснение он и вовсе на высокой ноте: «Я вообще не знаю, где находится Кремль, я вообще не знаю, кто такой Горбачёв. С 1 декабря 1991 года для меня нет ни Кремля, ни Горбачёва».

А потом он задает вопрос Ельцину: «Если бы так было в России, кого бы вы послушали — Горбачёва или свой народ?» «Конечно, свой народ, — хмуро отвечает Ельцин. — Понятно, что без Украины Советского Союза не будет. Нам надо думать, над каким документом сейчас будем работать».

До этого момента хозяин встречи Станислав Шушкевич и не предполагал, что придется что-то подписывать. Он думал, что все дело ограничится разговорами, баней и охотой. И Шушкевич дает поручение подчиненным в срочном порядке раздобыть печатную машинку. С большим трудом одна, очень старая, обнаруживается в соседнем селе.

Пока идут поиски, Геннадий Бурбулис предлагает для документа такую формулировку: «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование». Полный текст соглашения пишет Гайдар, диктуют ему Козырев и Шахрай. Именно последний придумывает историческое обоснование: в 1922 году четыре республики создали СССР — Российская Федерация, Беларусь, Украина и Закавказская Федерация. Последняя уже прекратила свое существование, поэтому оставшиеся три республики имеют законное право отменить свое прежнее решение.

Потом текст быстро отпечатывают на старой машинке, он называется «Соглашение о создании Содружества Государств». Показывают трем лидерам. Они просят добавить одно слово: «Содружество Независимых Государств». И подписывают.

Ельцин спрашивает Кравчука: «Что будем делать с Крымом и ядерным оружием?» Тот отвечает: «Давайте сейчас не будем решать вопрос с Крымом. Сначала создадим содружество, а потом будем разбираться с границами».

Как будет вспоминать вдова Собчака Людмила Нарусова, как раз во время переговоров в Беловежской Пуще мэр Петербурга разговаривает по телефону с Бурбулисом и убеждает его, что нельзя отдавать Крым. «Передай Ельцину, напомни ему все, что я ему говорил про Крым, прежде чем подписывать и договариваться. В 1954 году Крым был передан Украине незаконно, в нарушение всех советских юридических норм. Обязательно напомни ему, иначе будет война». Впрочем, Бурбулис такого разговора не вспомнит.

Для всех происходящее в Беловежской Пуще — неожиданность. Ни Кравчук, ни Шушкевич не планировали уничтожать Советский Союз. Они просто не знали, что так можно. Документ их пугает. Никто не знает, какими будут последствия. Никто не исключает, что сейчас их могут арестовать как заговорщиков. Они все еще подозревают, что у советской империи может быть некая неизвестная им мощная сила.

Ельцин тут же звонит министру обороны СССР Шапошникову и сообщает ему, что тот назначен главнокомандующим вооруженными силами только что созданного тремя президентами Содружества. У того возражений нет — значит, вероятность того, что военные возьмут власть в свои руки ради сохранения СССР, невелика.

Все поднимаются в номер к Ельцину — у него самые большие апартаменты. Думают, кто будет объясняться с Горбачёвым. Поручают это Шушкевичу — он, мол, хозяин. Шушкевича с Кремлем не соединяют: «Горбачёв занят и ответить не может. Он вам позвонит».

Козырев тем временем дозванивается до Джорджа Буша, чтобы Борис Ельцин сообщил новость ему. Сначала в Белом доме не могут поверить, что из какого-то белорусского села действительно звонит по важному вопросу Ельцин. Но все же Буш берет трубку раньше Горбачёва.

Разговор Шушкевича с Горбачёвым начинается странно.

— Да что ты мне там будешь рассказывать? — в своем обычном тоне приказывает Горбачёв. — Завтра все трое давайте, утром я вас жду. Кравчук, Ельцин и Шушкевич.

— Михаил Сергеевич, — отвечает Шушкевич, — я не могу, у меня завтра заседание Верховного Совета, я его должен проводить.

— Что значит — не смогу? — не верит Горбачёв.

— Я не смогу, — настаивает лидер Беларуси.

Потом все спускаются ужинать. Во время еды Ельцину сообщают, что оставаться в Беловежской Пуще может быть опасно: появились сведения, что Горбачёв планирует арестовать руководителей трех республик и резиденция уже окружена спецназом КГБ.

«Леонид Макарович, у меня есть информация, что нам нужно отсюда быстро улетать», — говорит Ельцин Кравчуку. Российская и украинская делегации едут на аэродром. Прощаясь с Кравчуком, Ельцин делает характерный жест рукой и говорит: «Как мы Мишку трахнули», имея в виду Горбачёва. Однако, даже вернувшись в Киев, Кравчук опасается ареста.

Он приезжает в свою загородную резиденцию, в Конча-Заспу, и выходит из машины. К нему приближаются три человека. «Все, это

Горбачёв же совершенно не планирует никого арестовывать. Той ночью он звонит разным людям, которых считает своими единомышленниками. Например, президенту Кыргызстана Акаеву: «Аскар, ты не слышал, что там сотворили твои коллеги?». Акаев еще не знает деталей подписанного соглашения и пытается успокоить президента СССР. «Нет, они что-то там натворили, я теперь не знаю, — он начинает уже задавать вопросы самому себе. — Я не знаю, где же теперь место центра? Где же мое место?»

Петр Лучинский, будущий президент независимой Молдовы, но в конце 1991 года — глава госкомиссии по передаче имущества ЦК КПСС российскому правительству, уверен, что Горбачёв уже не мог ни на что повлиять: «Кому он мог дать команду? Никто ему не подчинялся. Своей охране? Она не стала бы выполнять. Потому что охрана подчинялась КГБ. А КГБ уже руководил Бакатин, там были другие люди, которые никогда бы на это не пошли. Когда говорят: «Горбачев должен был арестовать всех» — это несерьезно. У Горбачева в подчинении никого уже не было».

Парламенты трех республик вскоре ратифицируют Беловежские соглашения. «Советскую тоталитарную империю фактически и юридически 8 декабря 1991 года мы упразднили, был вынесен ей приговор, — будет говорить Бурбулис через много лет. — Но глубинная имперская отрава, имперская ментальность, мерцающая иногда, иногда выступающая как неуправляемый поток мракобесия, еще будут прорываться».

Изгнание из Кремля

Еще в Минске, выступая перед парламентом Беларуси, Ельцин шутил: «В Кремле сейчас находится кабинет не только президента Советского Союза, но и кабинет президента России, и кто из них там в гостях — это государственная тайна».

После ратификации Беловежских соглашений он начинает все активнее проявлять себя как хозяин и все настойчивее выгонять советских чиновников.

Так, 16 декабря Ельцин подписывает акт о переходе имущества Верховного Совета СССР в ведение Российской Федерации. Бывший советский парламент даже не распущен — у него просто отбирают помещение.

19 декабря подготовлен Указ о переходе имущества аппарата президента СССР в распоряжение российских властей, то есть вот-вот из-под Горбачёва начнут вытаскивать мебель. Но он продолжает сидеть в Кремле, хотя и заявляет, что уйдет в отставку в случае, если на месте СССР будет образовано что-то аморфное, то есть пока не верит в то, что Беловежские соглашения — это всерьез.

21 декабря лидеры одиннадцати бывших советских республик собираются в Алма-Ате, чтобы подписать декларацию о создании СНГ. «Я предлагал коллегам: по-честному, вообще-то нам надо пригласить Горбачёва, может быть, даже предложить ему пост генерального секретаря СНГ хотя бы, правда? Хотя бы на время, — будет вспоминать президент Кыргызстана Акаев. — Они сразу это отвергли, сказали: слушай, кончай эти предложения. Я был очень расстроен». Более того, в декларацию специально вписывают фразу, что пост президента СССР упраздняется.

«Горбачёва просто грубо скинули. <…> И произошло это, кстати… в день рождения Сталина! — пишет в дневнике Черняев. — К Николаю II хоть посылали «авторитетную делегацию» Думы с просьбой о «сложении с себя», об отречении».

На следующий день Горбачёв, Черняев, Яковлев и Шеварднадзе собираются вчетвером писать прощальную речь. Бывший глава МИД делится своими прогнозами: «Будет путч, будет взрыв — массовый и беспощадный». Яковлев говорит: «Ельцин, дай Бог, до весны продержится».

23 декабря Горбачёв, Ельцин и Яковлев собираются втроем, чтобы договориться о том, как президент СССР будет передавать дела. Разговаривают шесть часов. Яковлев выполняет роль посредника, но даже он не может сгладить ситуацию. Ельцин не склонен церемониться. Например, он отказывается сохранить для него неприкосновенность. «Если Горбачёв что-то хочет сказать и в чем-то признаться, пусть делает это сейчас», — зло говорит он на пресс-конференции.

«Приход команды Ельцина для команды Горбачёва является драмой еще и потому, что это люди совсем другого интеллекта. Все-таки вокруг Горбачёва были высокообразованные управленцы с колоссальным опытом. А вокруг Ельцина — случайные люди, выскочки, — так будет оценивать этот транзит власти журналист Любимов. — Даже Бурбулис — какой он философ? Преподаватель научного коммунизма!»

25 декабря Горбачёв в своем кремлевском кабинете выступает с телеобращением, в котором говорит об отставке. Это прямой эфир. Он спрашивает у режиссера трансляции Калерии Кисловой:

— А как же я буду знать, когда начинать?

— Перед вами прямо стоит камера с оператором, он вам махнет рукой.

— Как в воду нырять? — улыбается Горбачёв.

Это та самая Кислова, которая всего десять лет назад режиссировала прямой эфир торжественной встречи Брежнева в Баку в отсутствие самого уснувшего Брежнева.

После обращения она включает камеру, которая показывает, как спускается красный флаг над Кремлем, а потом идет попрощаться с Горбачёвым. При ней двое рабочих отвинчивают большую табличку, на которой написано: «Горбачёв Михаил Сергеевич, президент СССР».

Он сам стоит в кабинете, снимает с себя галстук и говорит: «Мне сейчас Раиса Максимовна звонила, к ней пришли из управления делами и сказали, что в 24 часа мы должны выехать из квартиры и переехать в другую…»

Потом приходит Шапошников забирать ядерный чемоданчик: Ельцину не понравилось обращение Горбачёва, поэтому он решил сам не приходить. После этого бывший уже президент до вечера выпивает с Яковлевым, Черняевым ⓘи помощниками — они вспоминают былые годы.

На следующий день ему говорят, что уже завтра в его кабинет въедет Ельцин, надо поторапливаться. Горбачёв очень нервничает, но все же пытается объяснить, что ему нужно время до конца недели — до 29 декабря.

На следующее утро в 8:30 в кабинете действительно появляется президент России. У Горбачёва намечено интервью с японскими журналистами, но его экстренно переносят в соседнюю комнату.

В течение следующих тридцати лет Горбачёв будет восприниматься в России не как великий государственный деятель, а как неудачник — его никогда не будут чествовать в стране, которую он когда-то возглавлял. «Никто, похоже, не осознаёт, — размышляет лауреат Нобелевской премии, журналист Дмитрий Муратов, близкий друг бывшего президента СССР, — что Горбачёв — вместе с Рейганом, Шульцем, Киссинджером и другими — подарил миру тридцать лет без войны. Сегодня стало модным говорить, что война — двигатель прогресса. Но на самом деле именно потому, что они завершили холодную войну, мир смог совершить тот поразительный технологический скачок, который мы наблюдаем в последние десятилетия».

Действительно, после 1991 года США и страны Европы почти вдвое сократят военные расходы, направив колоссальные ресурсы на развитие науки, медицины и образования. Мобильная связь, прорывы в медицинских технологиях, стремительный рост искусственного интеллекта — все это так или иначе станет возможным благодаря паузе в глобальном противостоянии. Уже в сентябре 1991 года Джордж Буш придумывает название для этого явления — «дивиденды мира».

Но, как мы теперь знаем, эти каникулы будут не вечными.

Они продлятся всего тридцать лет.

Революция пожирает своих детей

27 декабря подразделения восставшей грузинской Национальной гвардии Тенгиза Китовани захватывают СИЗО, в котором сидит криминальный авторитет Джаба Иоселиани, и освобождают его. Так возникает этот странный тандем «малоизвестного скульптора и очень известного вора» — так назовет его сам Иоселиани. С этого момента именно Китовани и Иоселиани вдвоем руководят повстанцами, воюющими против президента Гамсахурдии. Они требуют от Гамсахурдии, чтобы он ушел в отставку, обещая дать ему и группе его последних сторонников свободно уйти из здания Верховного Совета на проспекте Руставели в Тбилиси. В конце декабря власть президента явно уже не распространяется за пределы центра столицы.

Гамсахурдия отказывается, но уже 6 января он будет вынужден согласиться и покинуть свой пост. Он убегает в Армению, а в Грузии власть переходит к так называемому военному совету, который состоит из двух человек, Китовани и Иоселиани.

Бывший глава парламента Асатиани уверен, что заговорщики получали поддержку из Москвы: «Шеварднадзе не управлял, конечно, ими, но подзадоривал их, подстрекал. А провел эту операцию нашего свержения Бурбулис, он координировал все это дело».

Сам госсекретарь России Геннадий Бурбулис спустя годы на вопросы о своей роли в свержении Гамсахурдии будет отвечать уклончиво: «Не помню уже, надо поднять документы, посмотреть». Впрочем, влияние «руки Москвы» на события в Тбилиси, будь то Бурбулис или Шеварднадзе, явно не стоит преувеличивать. В конце 1991 года, как и в 1992 году, у новых российских чиновников нет стопроцентной уверенности в том, что они контролируют ситуацию даже у себя дома.

Тот факт, что в Грузии к власти приходит лидер организованной преступности, очень символичен. По всему Советскому Союзу именно гангстеры оказались лучше всех подготовлены к распаду государства. В тот момент прежние органы власти перестают работать, советские силовые структуры уже не функционируют, во многих местах образовавшийся вакуум заполняют бандиты.

Гамсахурдия убежит из Грузии, будет скрываться в Чечне, попытается вернуться в Грузию и умрет при невыясненных обстоятельствах в 1993 году. Китовани и Иоселиани пригласят Эдуарда Шеварднадзе руководить Грузией. Уже в 1995 году оба будут арестованы, а Шеварднадзе, некогда демократичный глава МИД СССР, станет президентом Грузии, пока в 2003 году его не свергнет «революция роз».

Лимбо

Литовская актриса Ингеборга Дапкунайте готовится в конце декабря ехать в Америку. Ее пригласили на роль в чикагском театре Steppenwolf в спектакль «Slip of Tongue», где ее партнером должен быть Джон Малкович.

Ей 28 лет, это ее первая работа за границей. Все это звучит совершенно нереально, как сон, как несбыточная мечта.

Но и политическая жизнь вокруг тоже выглядит совершенно абсурдно. Ее родина, Литва, уже почти год назад объявила себя независимой страной, но Ингеборга по-прежнему путешествует по советским документам, потому что независимая Литва не напечатала своих паспортов. Более того, Советский Союз по-прежнему выдает выездные визы, которые ставят только в МИДе в Москве. То есть можно отделиться от СССР, тебя даже может признать Исландия, но, чтобы уехать из СССР, надо по-прежнему спрашивать разрешения у чиновников в Москве. Но Ингеборге не привыкать: она так жила всегда, это для нее, как и для всех советских людей, и есть норма.

«Несколько лет, 90-й и 91-й, мы прожили как будто в лимбо — есть такое понятие в католичестве, когда душа застревает между адом и раем и не может попасть ни туда ни сюда. Мы тоже довольно долго пробыли в этом оцепенении».

29 декабря она садится на поезд в Вильнюсе. В ее советском паспорте есть два заветных разрешения на выезд: в Польшу и в США. Еще у нее есть польская виза, а американскую ей должны поставить в Варшаве.

При пересечении белорусско-польской границы ее документы проверяет советский пограничник. То есть он пока не знает, что это уже белорусско-польская граница, он по-прежнему руководствуется советскими инструкциями.

Ингеборга радостно рассказывает ему о своих планах: приехать в Варшаву, получить визу — и улететь в Америку.

«Собирайте вещи, выходите из вагона, вы никуда не поедете. Давайте поторапливайтесь», — безапелляционно сообщает офицер.

Она не понимает, что случилось, а он не понимает, что же здесь непонятного. Гражданка СССР Дапкунайте, чтобы отправиться в США, должна получить американскую визу в Москве — и нигде больше. Таковы советские правила. Неважно, существует Советский Союз или нет, — правила никто не отменял.

«Не задерживайте других пассажиров, забирайте свои вещи», — шипит пограничник. Уже мертвый Советский Союз впился мертвой хваткой и всерьез собирается не пустить ее в Америку, разрушить ее мечту

«Я передумала, — с глазами, полными слез, говорит Ингеборга. — Я не полечу ни в какую Америку. Я просто доеду до Варшавы — у меня же есть польская виза, — погуляю там и вернусь обратно!»

Это инструкциями не запрещено.

«Ах так», — зло говорит пограничник, хватает ее паспорт и жирным карандашом много-много раз зачеркивает разрешение на выезд в США.

Артистка в ужасе. Она едет в Польшу и плачет. Ни ей, ни пограничнику еще и в голову не приходит, что советские выездные визы уже никому не нужны и их отсутствие никого больше не смутит.

В последний день 1991 года Дапкунайте получает в Варшаве американскую визу и уже 1 января 1992 года летит в Чикаго.

Забытый в космосе

Советский космонавт Сергей Крикалёв проводит этот Новый год на космической станции «Мир». Он улетел еще 18 мая 1991 года — до путча, до избрания Ельцина президентом России, и до окончания войны в Ираке. Его родной город называется еще Ленинград, а не Санкт-Петербург. Он улетал с космодрома Байконур в Казахской ССР, а на прощание его напутствовал куратор космической отрасли в ЦК Олег Бакланов, тогда еще не член ГКЧП.

Крикалёв улетает в космос через 30 лет после Гагарина и пробудет на орбите в 4200 раз дольше. Но, в отличие от первого космонавта, его лицо никому не известно — он никогда не станет звездой.

По плану Крикалёв должен был вернуться в октябре 1991 года, но уже летом стало ясно, что у советской космической программы возникли серьезные проблемы. Денег мало, один из полетов, намеченных на осень, отменяют. В июле начальство с Земли спрашивает у Крикалёва, согласен ли он остаться в космосе подольше — еще на полгода. Космонавт всё взвешивает и соглашается.

«Самый весомый аргумент — экономический, потому что это позволяет сэкономить ресурсы здесь, — делится Крикалёв

На самом деле в Центре управления полетами такая дилемма: или рискнуть жизнью и здоровьем космонавта, или подвергнуть опасности станцию «Мир». Если все люди вернутся на Землю, необитаемая станция, скорее всего, будет утрачена.

Станция «Мир» — довольно сложное место для жизни. Там очень мало места, сильно пахнет по́том, а еще очень громко шумят вентиляторы и насосы. Но Крикалёв умеет не замечать всего этого. Его любимое занятие — смотреть в иллюминатор. Он может часами разглядывать Землю и планеты.

«На тот момент прошла половина моей основной экспедиции, и мне предстояло пробыть в космосе еще три таких же временных периода. Это длительный срок. Это длинная дистанция, нужно было прежде всего себе честно ответить на вопрос, справлюсь ли я. Оценив свои возможности, я ответил «да». Взял на себя этот риск и справился с ним» — так будет рассказывать он.

В итоге 2 октября на «Мир» прилетает новая группа космонавтов. 10 октября они улетают обратно, а Крикалёв остается. Он проведет в космосе 311 дней и 20 часов. За это время он еще раз выйдет в открытый космос, проведет испытание банки кока-колы, ежедневно будет заниматься спортом, чтобы не атрофировались мышцы, и много думать о том, что́ теперь случится с космической программой СССР, если самой страны больше нет.

Его жена Елена работает в НПО «Энергия», разработчике космических аппаратов, и иногда разговаривает с мужем, которого оставили в космосе. Но она старается не расстраивать его новостями. Она не говорит, что его зарплата обесценилась или что ее коллеги планируют забастовку, а значит, его возвращение на Землю вообще грозит оказаться под вопросом.

Крикалёв вернется 25 марта 1992 года уже в другую страну — он будет последним гражданином уже не существующего Советского Союза. И не заметит разницы. «Да в общем ничего особенно не поменялось», — скажет он, приземлившись.

Больше всего его удивляет не изменение границ или возникновение новых государств, а то, как сменяют друг друга времена года. «Сначала земля была темной, а сейчас она белая. Пришла зима, а раньше было лето. Теперь она снова начинает расцветать. Это самое впечатляющее изменение, которое можно увидеть из космоса».

-

Эпилог

1

«В России надо жить долго» — эту фразу очень любили повторять советские диссиденты-шестидесятники. Многие из них увидели распад Советского Союза, крах тоталитарной системы и были счастливы.

Я хорошо помню их глаза и их голоса в 1991 году. В основном, конечно, я видел их по телевизору.

Они не вызывали у меня тогда никакой симпатии. Победители вообще редко бывают привлекательными. Они звучали настолько самоуверенно, как будто забыли, что любой триумф длится всего лишь один счастливый миг.

Миг их торжества быстро прошел. Президент Ельцин очень скоро уволил так называемых молодых демократов, окружил себя вчерашними коммунистами и офицерами КГБ и начал войну в Чечне.90-е стали для кого-то эпохой возможностей, а для других — периодом нищеты и унижения, но точно не были десятилетием победившей демократии.

2

С тех пор прошло много времени. Мне было 19 лет, когда Владимир Путин занял пост президента России и восстановил советский гимн. Мне было 24, когда он назвал распад СССР величайшей геополитической катастрофой.

Я знал огромное количество людей, раздавленных, опустошенных распадом Советского Союза. Они обнищали, их мир рухнул.

Мой дядя, народный артист Туркменской ССР, солист ашхабадской оперы, был вынужден бросить все свое имущество и вместе с семьей бежать — чтобы выжить. Потому что бывший первый секретарь компартии этой республики превратился в безумного диктатора, запретил оперу и репрессировал всех артистов. И потом до конца жизни мой дядя подрабатывал тем, что пел в церковном хоре в маленьком городке в Калужской области.

Таких историй я знаю множество. Разрушились не только материальные основы жизни многих людей — было уничтожено все, во что они верили, на чем воспитывались и чем существовали.

Все последние годы, работая журналистом, я последовательно брал интервью у самых разных людей, чья сознательная жизнь и карьерный взлет пришлись на советскую эпоху. Многие из них выглядели несчастными стариками, чья жизнь лишилась смысла. Они потеряли смысл существования. А потом они стали меняться у меня на глазах. Они словно молодели, расправляли крылья, их глаза наполнялись радостью. Российская оккупация Крыма, новая внешняя политика Путина — все это вселяло в них уверенность и надежду, что все не зря.

Например, в 2011 году Олег Бакланов, бывший куратор советского ВПК, плакал передо мной, вспоминая упущенный в 1991 году шанс. Но уже в 2018 году он был счастлив и горд. Его самым сильным чувством к этому моменту была ненависть к Америке. «Один американец засунул в жопу палец и думает, что он заводит патефон» — так, искренне хохоча, комментировал он американскую политику.

Путин вовсе не думал восстанавливать Советский Союз. Ему совершенно не нужны были прежняя советская идеология, светлое будущее, справедливость, свобода и равенство. Он совместил американский капитализм и русский национализм.

Идеологи Пражской весны 1968 года мечтали о «социализме с человеческим лицом», но Путин нашел другую формулу: «капитализм без человеческого лица». Без прав человека, без демократии — циничный и брутальный.

Любопытно, что ортодоксальная коммунистка Нина Андреева, которая не могла поступиться принципами в 1989 году, осталась при своем мнении и 30 лет спустя. До конца жизни она жила в нищете и уже 2020 году написала очередное открытое письмо — на этот раз против Путина и его «преступного олигархического режима».

Большинство советских диссидентов все это время тоже не молчали. Они выступали против Путина и воссоздания авторитарной системы. Многим из них пришлось увидеть крах своих идеалов.

В 2010 году вдова Сахарова Елена Боннэр не могла прийти на митинг против Путина на Пушкинской площади в Москве. Она жила с детьми в Бостоне и тяжело болела. Но отправила письмо:

Я москвичка, еврейка «кавказской национальности». В 41-м защищала страну, в 45-м плакала от радости. В 53-м протестовала против дела врачей. И все годы с весны 1937-го ждала, что какой-никакой, но вернется мама из карагандинского лагеря. А когда она вернулась, позвонила в дверь, я ее не узнала, приняла за нищенку. И все эти годы в снах заливалась слезами по моему расстрелянному папе. И плакала по бабушке, сделавшей свой последний вздох в блокадном Ленинграде.

И всю жизнь мучилась — виновата, что

А теперь уже сил спасать родину нет. И как ее спасать — родину? Как не знала, так и не знаю. Считайте, что я пришла на митинг на Пушкинскую площадь, опять спасать родину, хотя ноги не ходят.

Впрочем, большинство вчерашних идеалистов-демократов разочаровались и смирились с бессмысленностью борьбы. Поэт 60-х Андрей Вознесенский, который и в 80-е сторонился политики, в нулевые напишет такое символичное и безнадежное одностишие о путинской России: «Питерпитерпитерпитерпитерпи…»

Среди проигравших в путинскую эпоху рядом с бывшими диссидентами оказались и те молодые прагматики, которые вместе с Ельциным собирались в 1990-е реформировать Россию.

В 2021 году я оказался на празднике, организованном Геннадием Бурбулисом по случаю 30-летия избрания Ельцина президентом России. В зале сидели почти все оставшиеся на тот момент в живых члены первого правительства реформаторов. Это было похоже на подпольную сходку очень пожилых членов какой-то запрещенной организации, а вовсе не на встречу отцов-основателей государства. Бурбулис произнес речь, они послушали записи песен бардов-шестидесятников, выпили водки, съели торт и грустно разошлись.

А еще проигравшими оказалось более молодое поколение: те, кто вырос, считая, что «жизнь, свобода и стремление к счастью» — это и есть настоящие ценности. Многие из них не смогли смириться с нападением Путина на Украину и были вынуждены уехать из России.

А их сверстники — поколение украинцев, выросших с теми же ценностями, — были вынуждены воевать — и умирать за свою страну.

3

Удивительно, но после нападения России на Украину один за другим скончаются несколько человек, уничтоживших в Беловежской Пуще Советский Союз.

3 мая 2022 года в Минске умер Станислав Шушкевич, бывший глава Верховного Совета Беларуси, — по официальной версии, от последствий ковида.

Через неделю, 10 мая 2022 года, в Мюнхене умер первый президент Украины Леонид Кравчук. За год до этого он перенес операцию на сердце — очень успешную, по словам родственников.

Через месяц, 19 июня 2022 года, в Баку умер Геннадий Бурбулис — он был совершенно здоров, приехал в Азербайджан на международную конференцию. Я часто общался с ним в последние годы его жизни — смерть Бурбулиса для всех знакомых стала полной неожиданностью.

А вот Михаил Горбачёв тяжело болел и давно находился в больнице. Он уже не вставал и почти не говорил. В его палате был телевизор, он видел на экране войну в Украине, бои и разрушения. Незадолго до смерти он показал на экран рукой и сказал: «Ну и кому это принесет счастье?»

Он умер в Москве 30 августа 2022 года.

4

У власти в России сейчас последнее советское поколение. Люди, которые впитали советскую культуру, но не советскую веру. Люди, которые любили холодную войну, считали диссидентов предателями и наслаждались разговорами о собственном величии. При этом они всегда хотели иметь американские джинсы, сигареты и алкоголь.

Психологические травмы, полученные ими в период распада СССР, определяют будущее России. Свое циничное неверие в демократию и права человека они несут как флаг.

Да что в России — может быть, во всем мире сейчас у власти такие люди.

Они смело называют «свободой» тиранию, а «выборами» — фальсификацию. Они уверены, что демократия устарела. Они рассуждают о «консерватизме», «традиционных ценностях» и «величии», хотя знают, что удобнее всего ни во что не верить.

Они повторяют свои мантры так же, как секретари ЦК твердили заученные фразы о Марксе и Ленине. Но если бы лицемерие могло длиться вечно, Советский Союз существовал бы и сегодня. Однако его больше нет — потому что его однажды победил советский народ. И другому народу — российскому — придется сделать это снова.

В истории нельзя поставить точку, у нее нет ни хеппи-энда, ни трагического конца. Вчерашние победители завтра превратятся в проигравших. Светлая сторона может однажды стать темной. А потом наоборот.

Приложение

Супруги Михаил и Раиса Горбачёвы, 1953 год

Юрий Гагарин с подаренной ему спортивной французской машиной фирмы «Матра» у монумента «Покорителям космоса» на проспекте Мира. Москва, 1965 год.

Президент Никсон и Леонид Брежнев во время круиза по Черному морю. Ялта, 1974 год

Александр и Наталья Солженицыны. США, 1983 год

Владимир Высоцкий и Марина Влади. Париж, 1977 год

Сергей Параджанов. Тбилиси, 1981 год

Гарри Каспаров, Маргарет Тэтчер, Анатолий Карпов (слева направо) на церемонии открытия матча-реванша на первенство мира по шахматам. Лондон, 12 июля 1986 года

жоанна Филдс (Стингрей) и Борис Гребенщиков. Ленинград, 1986 год

Андрей Сахаров и Елена Боннэр. Москва, 1987 год

Виктор Цой, Сергей Курёхин, Джоанна Стингрей, Юрий Каспарян и Сергей Бугаев (слева направо). Ленинград, 1986 год

Алла Пугачёва на съемках клипа. Волгоград, 1978 год

Николай Иванов (первый справа) и Тельман Гдлян (второй слева) на пресс-конференциив Прокуратуре СССР демонстрируют ценности, изъятые у преступников. Москва, 1 апреля 1988 года

Михаил Горбачёв посещает Спитак после землетрясения. Армения, 8 декабря 1988 года

Ингеборга Дапкунайте в фильме «Интердевочка», 1989 год

Сопредседатели Межрегиональной депутатской группы. Слева направо: Юрий Афанасьев, Борис Ельцин, Андрей Сахаров, Гавриил Попов. 1989 год

Борис Ельцин в продуктовом магазине Randallʼs в Хьюстоне. США, 1989 год

Мстислав Ростропович у Берлинской стены, 11 ноября 1989 года

Григорий Явлинский, 1990 год

Александр Любимов, Владислав Листьев, Дмитрий Захаров и операторы центрального телевидения во время съемок для программы «Взгляд». Конец 1980-х годов

Сергей Курёхин на съемках программы Ленинградского ТВ «Музыкальный ринг», 1987 год

Джордж Буш — старший, Рональд Рейган и Михаил Горбачёв (справа налево). Нью-Йорк, 7 декабря 1988 года

Анатолий Собчак, мэр Санкт-Петербурга, и его зам Владимир Путин. Санкт-Петербург, 1994 год

Мстислав Ростропович и его охранник Юрий Иванов в Белом доме. Москва, ночь с 21 на 22 августа 1991 года

Список источников

Глава 1: Несостоявшиеся герои

Боннэр Е. Г. Вольные заметки к родословной Андрея Сахарова. М.: Права человека, 1996.

Боннэр Е. Г. Дочки-матери. М.: Прогресс, 1994.

Вознесенский А. А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 1998.

Вся правда о судимостях Сергея Параджанова // Сегодня, 29 января 2008. https://web.archive.org/web/20171003125402/https://www.segodnya.ua/ukraine/vcja-pravda-o-cudimoctjakh-cerheja-paradzhanova.html.

Голованов Я. К. Королёв. М.: Молодая гвардия, 1973.

Голованов Я. К. Космонавт № 1. М.: Известия, 1986.

Горбачёва Р. М. Я надеюсь… М.: Новости, 1991.

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.) М.: Международные отношения, 2019.

Евтушенко Е. А. Волчий паспорт. М.: Вагриус, 1998.

Евтушенко Е. А. Шестидесантник. Мемуарная проза. М.: Зебра Е, 2006.

Зденек М. Холодом веет от Кремля. Нью-Йорк: Проблемы Восточной Европы, 1988.

Интервью автора с Евгенией Альбац.

Интервью автора с Михаилом Горбачёвым.

Каманин Н. П. Скрытый космос (в 4 кн.). М.: Инфортекст-ИФ, 1995–97.

Капутикян С. Б. Караваны еще в пути. М., 1969.

Орлова Р. «Родину не выбирают…» Из дневников и писем 1964–1968 годов. Публикация, вступление и комментарии М. Орловой // Знамя. № 9. 2018. https://magazines.gorky.media/znamia/2018/9/rodinu-ne-vybirayut.html.

Рост Ю. М. Сахаров. «Кефир надо греть»: История любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту. М.: Бослен, 2018.

Сахаров А. Д. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Сахаров А. Д. Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1968.

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. Париж: ИМКА-Пресс, 1973.

Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни. М.: Согласие, 1996.

Чупринин С. Оттепель. События. Март 1953 — август 1968 года. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Boesen, Kathrine. «Jerry Rubin and the Youth International Party.» University of Copenhagen, 2011.

Deleuze, Gilles. «May «68 Didnʼt Happen.» In Gilles Deleuze,Two Regimes of Madness: Texts and Interviews 1975–1995. Semiotext (e), 2007.

Farber, David.Chicago «68. Chicago: University of Chicago Press, 1988.

Forman, Miloš, and Jan Novak.Turnaround: A Memoir.New York: Villard Books, 1994.

Rubin, Jerry.Do It!: Scenarios of the Revolution.New York: Touchstone, 1970.

Vaissié, Cécile.Sartre et lʼURSS. Le Joueur et les survivants.Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2023.

White House Press Secretary Telegram, John F. Kennedy to Nikita S. Khrushchev, April 12, 1961, National Security Archive. https://nsarchive.gwu.edu/document/20832-02.

Главы 2 и 3

Аксютин Ю. В. Кащей развитого социализма // Россия, 21, № 2, 2010.

Архив Самиздата. Выпуск № 11. 25 апреля 1977. Документ № 2862.

Афанасьева О. В. Мстислав Ростропович. Любовь с виолончелью в руках. М.: Алгоритм, 2015.

Блоцкий О. М. Владимир Путин. М.: Осмос Пресс, 2003.

Богуславский С. Кремлевские тайны: Вверх по лестнице, ведущей вниз // Литературная газета. 1991. № 4 (30 января).

Боннэр Е. Г. Postscriptum. Книга о горьковской ссылке. Париж: Editions de la Presse Libre, 1988.

В 1976 году на Петропавловской крепости оставили 42-метровую надпись «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков!» // Meduza. 28 ноября 2022. https://meduza.io/feature/28.11.2022/v-1976-godu-na-petropavlovskoy-kreposti-ostavili-42-metrovuyu-nadpis-vy-raspinaete-svobodu-no-dusha-cheloveka-ne-znaet-okov.

В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). М.: Горбачёв-Фонд, 2008.

Вишневская Г. П. Галина: история жизни. М.: Горизонт, 1991.

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М.: Прогресс, 1989.

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М.: Прогресс, 1989.

Вознесенский А. А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 1998.

Волкова Е. И. Глыба Глеба. Запрещеннейший иерей Якунин. СПб: Реноме, 2021.

Гдлян Т. Х., Иванов Н. В. Кремлевское дело. М.: Книга, 1994.

Геворкян Н., Колесников А., Тимакова Н. От первого лица: Разговоры с Владимиром Путиным. М.: Вагриус, 2000.

Геворкян Н., Колесников А., Тимакова Н. От первого лица: Разговоры с Владимиром Путиным. М.: Вагриус, 2000.

Генеральний погром // Український вісник, вып. 6, март 1972. https://zbruc.eu/node/109870.

Георгий Ровенский. О. Дмитрий Дудко — мятежный проповедник, в Гребневе 1976–1980 гг. «Мещёра» Гребнево — Наукоград Фрязино, 2018.

Гик Е. Гарри: вундеркинд и гений игры. Эпилог // Наука и жизнь. 2006. № 2. https://www.nkj.ru/archive/articles/4109/.

Горбачёва Р. М. Я надеюсь… М.: Новости, 1991.

Грум-Гржимайло Т. Штрихи к портрету Мстислава Ростроповича // Континент. 1992. № 73.

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.) М.: Международные отношения, 2019.

Дудко Д. Запад ищет сенсаций // Известия. № 145 (19616). 1980. 21 июня. С. 6.

Дудко Д. О нашем уповании: Беседы. Париж, YMCA-Press, 1975.

Житинский А. Цой forever. СПб.: Амфора, 2012.

Идейные перерожденцы // Известия. 1978. 16 марта.

Интервью автора с Адамом Михником.

Интервью автора с Алексеем Леоновым.

Интервью автора с Анастасией Курёхиной.

Интервью автора с Анатолием Чубайсом.

Интервью автора с Артемием Троицким.

Интервью автора с Борисом Гребенщиковым.

Интервью автора с Гарри Каспаровым.

Интервью автора с Григорием Явлинским.

Интервью автора с Юлием Гусманом.

Калгин В. Виктор Цой. М.: Молодая гвардия, 2015.

Калгин В. Виктор Цой. Своими словами. Книга интервью. 1983–1990. М.: АСТ, 2022.

Кан А. Курёхин. Шкипер о Капитане. М.: АСТ, 2020.

Кара-Мурза В. А. Вспоминая Глеба Якунина // Радио Свобода. 25 декабря 2014. https://www.svoboda.org/a/26762475.html.

Катанян В. В. Параджанов. Цена вечного праздника. М.: Четыре искусства, 1994.

Катанян В. В. Параджанов. Цена вечного праздника. М.: Четыре искусства, 1994.

Кашин О. В. Действовавшие лица. М.: Ключ-С, 2008.

Кочетов В. Чего же ты хочешь? // Октябрь. 1969. № 9–11.

Куняев С. Ю. Воспоминания. М.: Институт русской цивилизации, 2012.

Куняев С. Ю. Русский дом. М.: Институт русской цивилизации, 2013.

Кушнир А. И. Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока. М.: Бертельсманн Медиа Москоу, 2013.

Левитин-Краснов А. Э. В поисках Нового Града. Воспоминания. Ч. III. Тель-Авив: Круг, 1980.

Левитин-Краснов А. Э. Отец Димитрий Дудко. Москва, май 1974. Архив Самиздата, № 1975, С. 3–4.

Медведев Р., Ермаков Д. «Серый кардинал». М. А. Суслов: политический портрет. М.: Республика, 1992.

Медведев Р. А. Окружение Сталина. М.: Молодая гвардия, 2010.

Мень А. О себе… Воспоминания, интервью, беседы, письма. М.: Жизнь с Богом, 2007.

Открытое письмо Святейшему Патриарху священников Николая Эшлимана и Глеба

«О борьбе КПСС за сплоченность международного коммунистического движения. Доклад товарища М. А. Суслова на Пленуме ЦК КПСС 14 февраля 1964 года» // Правда. 1964. 3 апреля.

Панцов А. В. Дэн Сяопин. М.: Молодая гвардия, 2014.

Ровенский Г. В. Дмитрий Дудко — мятежный проповедник в Гребневе (1976–1980). Гребнево; Фрязино (Щёлково: Мещёра), 2017.

Рыбин А. Три кита: БГ, Майк, Цой. СПб.: Амфора, 2013.

Сахаров А. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Сахаров А. Д. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Священник Дмитрий Дудко. О нашем уповании: Беседы. Париж, YMCA-Press, 1975.

Сидоров Е. Записки из-под полы // Знамя. 2008. № 2; 2010. № 3, 12; 2011. № 6.

Снегирёв В. Александр Яковлев. Чужой среди своих. Партийная жизнь «архитектора перестройки». М.: РОССПЭН, 2023.

Снегирёв В. Александр Яковлев. Чужой среди своих. Партийная жизнь «архитектора перестройки». М.: РОССПЭН, 2023.

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни. М.: Согласие, 1996.

Солженицын А. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания // Новый мир. 1998. № 9, 11; 1999. № 2; 2000. № 9, 12; 2001. № 4; 2003. № 11.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Зазеркалье. М.: АСТ, 2019.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Стране Чудес. М.: АСТ, 2019.

Сулейменов О. О. Аз и Я. Книга благонамеренного читателя. Алма-Ата: Жазуши, 1975.

Тарковский А. А. Мартиролог. Дневники. Флоренция: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008.

Тарковский А. А. Мартиролог. Дневники. Флоренция: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008.

Туманов В. И. Все потерять — и вновь начать с мечты… М.: Либрика, 2016.

Уилсон Э. Мстислав Ростропович. Композитор. Учитель. Легенда. М.: Эксмо, 2011.

Хентова С. М. Ростропович. СПб.: Культ-информ-пресс, 1993.

Цой М., Житинский А. Виктор Цой. Стихи, документы, воспоминания. Л.: Новый Геликон, 1991.

Шатуновский И. Человек в футляре // Огонек. 1989. № 4.

Шеремет П. У меня не было иной дороги — или тюрьма, или комсомол // Коммерсантъ. 2003. 10 марта. https://www.kommersant.ru/doc/370014.

Эллис Д. Русская православная церковь. Согласие и инакомыслие. Перевод с английского прот. Георгия Сидоренко. Лондон: OPI, 1990.

Эшлиман H., Якунин Г. Письмо Епископам Русской Церкви, 13 декабря 1965 г. // Грани. № 61. 1966. С. 168–174. http://krotov.info/acts/20/1960/1965_12_15.htm.

Эшлиман Н., Якунин Г. Апелляция на имя Патриарха Алексия с приложением переписки с представителями церковной иерархии, 23 мая 1966 // Собрание документов Самиздата. Т. 11. АС № 731. С. 2.

Яковлев А. Н. Омут памяти. М.: Вагриус, 2000.

Яковлев А. Против антиисторизма // Литературная газета. 1972. № 46 (15 ноября).

Якунин Г., Хайбулин В., Капитанчук В. Декларация // Вольное слово. Самиздат. Избранное. Frankfurt; M.: Посев, 1977. Вып. 28. Христианский комитет защиты прав верующих в СССР. Документы. С. 3–5.

Якунин Г. Богу служение — стихосложение. М., 2015.

Якунин Г. Исторический путь православного талибанства. М., 2002.

Якунин Г. Подлинный лик Московской патриархии. М., 1995.

Anonymous. «Fr Dimitri Dudko: An Eye-witness Account», RCL, vol. 4, № 2 (1979).

Brzezinski, Zbigniew. Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser, 1977–1981. New York: Farrar, Straus, Giroux, 1983.

Brzezinski, Zbigniew. The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives. New York: Basic books, 1997.

Brzezinski, Zbigniew.The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives. New York: Basic Books, 1997.

«Bunny Goes Bugs: Rabbit Attacks President.»Washington Post, August 30, 1979.

Carter, Jimmy. «Malaise» speech, July 15, 1979.

Documents from «U.S. Foreign Policy in the Carter Years, 1977–1981: Highest-Level Memos to the President.» National Security Archive. https://nsarchive.gwu.edu/briefing-book/dnsa/14.12.2023/us-foreign-policy-carter-years-1977-1981, ProQuest.

Elliott, Michael, and Yuri Zarakhovich. «Garry Kasparov: The Masterʼs Next Move.»Time, March 29, 2007. https://content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,1604889,00.html.

Gati, Charles (ed.).Zbig: The Strategy and Statecraft of Zbigniew Brzezinski. Johns Hopkins University Press, 2013.

Kasparov, Garry.Child of Change: An Autobiography.London: Hutchinson, 1987.

Kasparov, Garry.Unlimited Challenge: An Autobiography.New York: Grove Weidenfeld Press, 1990.

Laruelle, Marlene. «The Iuzhinskii Circle: Far‐Right Metaphysics in the Soviet Underground and Its Legacy Today.»Russian Review74, no. 4 (2015): 563–580.

Schmemann, Serge. «Karpov and Kasparov Gird for Big Chess Match.»New York Times, September 3, 1985. https://www.nytimes.com/03.09.1985/nyregion/karpov-and-kasparov-gird-for-big-chess-match.html.

Sedgwick, Mark.Against the Modern World: Traditionalism and the Secret Intellectual History of the Twentieth Century. New York: Oxford University Press, 2004.

Umland, Andreas. «Aleksandr Duginʼs Transformation from a Lunatic Fringe Figure into a Mainstream Political Publicist, 1980–1998: A Case Study in the Rise of Late and Post-Soviet Russian Fascism.»Journal of Eurasian Studies1 (July 2010): 144–52.

Vaïsse, Justin.Zbigniew Brzezinski: Americaʼs Grand Strategist.Harvard University Press, 2018.

Wiener, Jon.Gimme Some Truth: The John Lennon FBI Files.Berkeley: University of California Press, 2000.

Wilson, Elizabeth.Mstislav Rostropovich: Cellist, Teacher, Legend.London: Faber & Faber, 2021.

Глава 4: Молодые чемпионы

В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). М.: Горбачев-Фонд, 2008.

Геворкян Н., Колесников А., Тимакова Н. От первого лица: Разговоры с Владимиром Путиным. М.: Вагриус, 2000.

Горбачёв М. Наедине с собой. М.: Грин Стрит, 2012.

Житинский А. Цой forever. СПб.: Амфора, 2012.

Интервью автора с Анастасией Курёхиной.

Интервью автора с Анатолием Чубайсом.

Интервью автора с Гарри Каспаровым.

Интервью автора с Григорием Явлинским.

Интервью автора с Джоанной Стингрей.

Интервью автора с Роальдом Сагдеевым.

Калгин В. Виктор Цой. М.: Молодая гвардия, 2015.

Калгин В. Виктор Цой. Своими словами. Книга интервью. 1983–1990. М.: АСТ, 2022.

Кан А. Курёхин. Шкипер о Капитане. М.: АСТ, 2020.

Кушнир А. И. Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока. М.: Бертельсманн Медиа Москоу, 2013.

Рыбин А. Три кита: БГ, Майк, Цой. СПб.: Амфора, 2013.

Сахаров А. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Солженицын А. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания // Новый мир. 1998. № 9, 11; 1999. № 2; 2000. № 9, 12; 2001. № 4; 2003. № 11.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Зазеркалье. М.: АСТ, 2019.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Стране Чудес. М.: АСТ, 2019.

Усольцев В. Сослуживец. Неизвестные страницы жизни Президента. М.: Эксмо, 2004.

Фaлин В. Без скидок на обстоятельства. Политические воспоминания. М.: Центрполиграф, 2016.

Фaлин В. Конфликты в Кремле. Сумерки богов по-русски. М.: Центрполиграф, 1999.

Цой М., Житинский А. Виктор Цой. Стихи, документы, воспоминания. Л.: Новый Геликон, 1991.

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. М.: РОССПЭН, 2008.

«An Interview with Mikhail Gorbachev.»Time, September 9, 1985.

Church, George J. «The Rise and Rise of Raisa Gorbachev.»Time, January 4, 1988. https://time.com/archive/6711232/the-rise-and-rise-of-raisa-gorbachev/.

Fisher, Max. «Robert Gates Was Wrong on the Most Important Issue He Ever Faced.»Washington Post, January 7, 2014. https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/07.01.2014/robert-gates-was-wrong-on-the-most-important-issue-he-ever-faced//

Higginbotham, Adam.Midnight in Chernobyl: The Untold Story of the Worldʼs Greatest Nuclear Disaster.New York: Simon & Schuster, 2019.

Hoffman, David E.The Dead Hand.New York: Doubleday, 2009.

Taubman, William.Gorbachev: His Life and Times.New York: W.W. Norton, 2017.

Глава 5: Нежданная свобода

Барабанов Б. Асса. Книга перемен. СПб.: Амфора, 2008.

Барабанов Б. С. Асса. Книга перемен. СПб: Амфора, 2008.

Беляков А. Алла Пугачёва. Жизнь и удивительные приключения великой певицы… М.: Комсомольская правда, 2019.

Боннэр Е. Г. Postscriptum. Книга о горьковской ссылке. Париж: Editions de la Presse Libre,

Боннэр Е. Г. Вольные заметки к родословной Андрея Сахарова. М.: Права человека, 1996.

Боннэр Е. Г. Дочки-матери. М.: Прогресс, 1994.

В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). М.: Горбачёв-Фонд, 2008.

Верховский А., Прибыловский В. Национал-патриотические организации в России. История, идеология, экстремистские тенденции. М.: Институт экспериментальной социологии, 1996.

Гдлян Т., Додолев Е. Мафия времен беззакония. Ереван: Издательство АН Армении, 1991.

Гдлян Т., Додолев Е. Пирамида-1. М.: АПС, 1990.

Гдлян Т., Иванов Н. Кремлевское дело. М.: Книга, 1994.

Горбачёва Р. Я надеюсь… М.: Новости, 1991.

Грачёв А. Горбачёв. М.: Вагриус, 2001.

Грачёв А. Дальше без меня… Уход Президента. М.: Прогресс-Культура, 1994.

Грачёв А. Кремлевская хроника. М.: Эксмо, 1994.

Грачёв А. Последний день СССР. Свидетельство очевидца. Воспоминания помощника президента Советского Союза. М.: Эксмо, 2022.

Ельцин Б. Исповедь на заданную тему. М.: РОССПЭН, 2008.

Жирнов Е. «До прихода в КГБ он очень не любил эту организацию…» // Коммерсантъ. № 26. 09.07.2002. https://www.kommersant.ru/doc/331343.

Житинский А. Цой forever. СПб.: Амфора, 2012.

Интервью автора с Адамом Михником.

Интервью автора с Александром Любимовым.

Интервью автора с Аллой Пугачёвой.

Интервью автора с Анастасией Курёхиной.

Интервью автора с Анатолием Чубайсом.

Интервью автора с Артемием Троицким.

Интервью автора с Борисом Гребенщиковым.

Интервью автора с Вазгеном Манукяном.

Интервью автора с Гарри Каспаровым.

Интервью автора с Джоанной Стингрей.

Интервью автора с Левоном Тер-Петросяном.

Интервью автора с Роальдом Сагдеевым.

Какен А. Кремлевский колоброд, или Как немцам создавали автономию. Документальное повествование. Астана: Фолиант, 2013.

Калгин В. Виктор Цой. М.: Молодая гвардия, 2015.

Калгин В. Виктор Цой. Своими словами. Книга интервью. 1983–1990. М.: АСТ, 2022.

Кан А. Курёхин. Шкипер о Капитане. М.: АСТ, 2020.

Коргунюк Ю., Заславский С. Российская многопартийность: становление, функционирование, развитие. М.: ИНДЕМ, 1996.

Коротич В. От первого лица. М.: Центрполиграф, 2018.

Кушнир А. И. Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока. М.: Бертельсманн Медиа Москоу, 2013.

Лигачёв Е. Предостережение. М.: Правда, 1999.

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР, 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Михайлов В. Красная волна на мутной воде // Комсомольская правда. 1987. № 18 (23 января).

Молотов И. Черная дюжина. Общество смелых. М.: Центрполиграф, 2017.

Полторанин К. М., Челноков А. С. Россия без русских? Этническая катастрофа. М.: Яуза, 2014.

Полторанин М. Власть в тротиловом эквиваленте: Из тайников игорного Кремля. М.: Алгоритм, 2010.

Прибыловский В. Словарь новых политических партий и организаций России. М.: Панорама, 1993.

Пятый съезд кинематографистов СССР, 13–15 мая 1986 года: Стенографический отчет. М.: Всесоюз. бюро пропаганды киноискусства, 1987.

Рост Ю. М. Сахаров. «Кефир надо греть»: История любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту. М.: Бослен, 2018.

Рыбин А. Три кита: БГ, Майк, Цой. СПб.: Амфора, 2013.

Рябов В. Жизнь в ЦК, или ЦК изнутри. М.: Жизнь и мысль, 2005.

Сахаров А. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Снегирёв В. Александр Яковлев. Чужой среди своих. Партийная жизнь «архитектора перестройки». М.: РОССПЭН, 2023.

Солженицын А. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания // Новый мир. 1998. № 9, 11; 1999. № 2; 2000. № 9, 12; 2001. № 4; 2003. № 11.

Соловьёв С. А. Ничего, что я куру? СПб: Сеанс, Амфора, 2008.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Зазеркалье. М.: АСТ, 2019.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Стране Чудес. М.: АСТ, 2019.

Цой М., Житинский А. Виктор Цой. Стихи, документы, воспоминания. Л.: Новый Геликон, 1991.

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. М.: РОССПЭН, 2008.

Шнирельман В. Арийский миф в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Яковлев А. Омут памяти. М.: Вагриус, 2000.

Brudny, Yitzhak M.Reinventing Russia: Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge, MA, 2000.

Dymerskaya-Tsigelman, L. «A Lecture in Moscow.»Jews and Jewish Topics in Soviet and East-European Publications, no. 4 (Winter 1986–1987): 46–53.

Gates, Robert. Memorandum «Gorbachevʼs Gameplan.» November 24, 1987. https://nsarchive.gwu.edu/document/22555-document-08-cia-deputy-director-robert-gates.

Korey, William.Russian Antisemitism, Pamyat, and the Demonology of Zionism.London and New York: Routledge, 1995.

Laqueur, Walter.Black Hundred: The Rise of the Extreme Right in Russia.New York: Harper, 1993.

Laruelle, Marlene. «The Iuzhinskii Circle: Far‐Right Metaphysics in the Soviet Underground and Its Legacy Today.»Russian Review74, no. 4 (2015): 563–580.

Morrison, Donald. «Mikhail Gorbachev of the Soviet Union.»Time, January 4, 1988. https://time.com/archive/6711213/mikhail-gorbachev-of-the-soviet-union/.

Reagan, Nancy, and William Novak.My Turn: The Memoirs of Nancy Reagan.New York: Random House, 1989.

Shultz, George.Turmoil and Triumph: My Years As Secretary of State. New York: Charles Scribnerʼs Sons, 1993.

Taubman, William.Gorbachev: His Life and Times. New York: W.W. Norton, 2017.

Troitsky, Artemy.Back in the USSR: The True Story of Rock in Russia.Boston and London: Faber and Faber, 1988.

Waal, Thomas de.Black Garden: Armenia and Azerbaijan Through Peace and War. New York and London: New York University Press, 2013.

Weber, Isabella M.How China Escaped Shock Therapy: The Market Reform Debate.London: Routledge, 2021.

Глава 6: Полный назад

Агаев Р. Г., Ализаде З. М. Азербайджан. Конец второй республики, (1988–1993). М.: Граница, 2006.

Боннэр Е. Г. Postscriptum. Книга о горьковской ссылке. Париж: Editions de la Presse Libre, 1988.

Боннэр Е. Г. Вольные заметки к родословной Андрея Сахарова. М.: Права человека, 1996.

Боннэр Е. Г. Дочки-матери. М.: Прогресс, 1994.

В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). М.: Горбачёв-Фонд, 2008.

Ваксберг А. Бурные аплодисменты // Литературная газета. 1988. № 38 (21 сентября).

Венявкин И. Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину. Meduza, StraightForward Foundation, 2025.

Гдлян Т., Иванов Н. Кремлевское дело. М.: Книга, 1994.

Дранников В. Николай Рыжков: это был для нас жуткий урок // Коммерсантъ. 1998. 8 декабря. https://www.kommersant.ru/doc/15016.

Интервью автора с Адамом Михником.

Интервью автора с Анастасией Курёхиной.

Интервью автора с Анатолием Чубайсом.

Интервью автора с Борисом Гребенщиковым.

Интервью автора с Вазгеном Манукяном.

Интервью автора с Виктором Алкснисом.

Интервью автора с Виталием Коротичем.

Интервью автора с Гарри Каспаровым.

Интервью автора с Левоном Тер-Петросяном.

Интервью автора с Роальдом Сагдеевым.

Калгин В. Виктор Цой. Своими словами. Книга интервью. 1983–1990. М.: АСТ, 2022.

Кан А. Курёхин. Шкипер о Капитане. М.: АСТ, 2020.

Катанян В. Параджанов. Цена вечного праздника. М.: Четыре искусства, 1994.

Коротич В. От первого лица. М.: Центрполиграф, 2018.

Кушнир А. И. Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока. М.: Бертельсманн Медиа Москоу, 2013.

Рыковцева Е. Волосатый кулак // Радио Свобода. 2014. 25 июня. https://www.svoboda.org/a/25423506.html.

Сахаров А. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Снегирев В. Александр Яковлев. Чужой среди своих. Партийная жизнь «архитектора перестройки». М.: РОССПЭН, 2023.

Солженицын А. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания // Новый мир. 1998. № 9, 11; 1999. № 2; 2000. № 9, 12; 2001. № 4; 2003. № 11.

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. М.: РОССПЭН, 2008.

Яковлев А. Омут памяти. М.: Вагриус, 2000.

Laruelle, Marlene. «The Iuzhinskii Circle: Far‐Right Metaphysics in the Soviet Underground and Its Legacy Today.»Russian Review74, no. 4 (2015): 563–580.

Lieven, Anatol.The Baltic Revolution: Estonia, Latvia, Lithuania and the Path to Independence.Yale University Press, 1994.

Sedgwick, Mark.Against the Modern World: Traditionalism and the Secret Intellectual History of the Twentieth Century. New York: Oxford University Press, 2004.

Umland, Andreas. «Aleksandr Duginʼs Transformation from a Lunatic Fringe Figure into a Mainstream Political Publicist, 1980–1998: A Case Study in the Rise of Late and Post-Soviet Russian Fascism.»Journal of Eurasian Studies1 (July 2010): 144–52.

Waal, Thomas de.Black Garden: Armenia and Azerbaijan Through Peace and War.New York and London: New York University Press, 2013.

Глава 7: Морская болезнь

Агаев Р. Г., Ализаде З. М. Азербайджан. Конец второй республики, (1988–1993). М.: Граница, 2006.

Александрова М., Афонина Л., Баженова Е. История Китая с древнейших времен до начала XXI века. Том 9: Реформы и модернизация (1976–2009). М.: Наука, 2016.

БГ. Песни. Тверь: ЛЕАН, 1997.

Воронин В. Н. Видится мне многое с высоты годов… 2021.

Вощанов П. Ельцин как наваждение. Записки политического проходимца. М.: Алгоритм, 2019.

Галенович Ю. Чжао Цзыян и реформы в Китае. М.: Русская панорама, 2012.

Гдлян Т., Иванов Н. Кремлевское дело. М.: Книга, 1994.

Геворкян Н., Колесников А., Тимакова Н. От первого лица: Разговоры с Владимиром Путиным. М.: Вагриус, 2000.

Гребенщиков Б. Здесь так забавно. Харьков: Книжная палата Украины, 1992.

Додолев Е. Взгляд. Битлы перестройки. М.: Зебра-Е, 2011.

Ельцин Б. Исповедь на заданную тему. М.: РОССПЭН, 2008.

Интервью автора с Адамом Михником.

Интервью автора с Акакием Асатиани.

Интервью автора с Александром Квасьневским.

Интервью автора с Александром Любимовым.

Интервью автора с Виктором Алкснисом.

Интервью автора с Витаутасом Ландсбергисом.

Интервью автора с Гарри Каспаровым.

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом.

Интервью автора с Джоанной Стингрей.

Интервью автора с Ингеборгой Дапкунайте.

Интервью автора с Ксенией Собчак.

Интервью автора с Людмилой Нарусовой.

Интервью автора с Роальдом Сагдеевым.

Интервью автора с Сергеем Станкевичем.

Интервью автора со Львом Пономарёвым.

Интервью журналиста Владимира Соловьёва с Владимиром Ворониным.

Калгин В. Виктор Цой. Своими словами. Книга интервью. 1983–1990. М.: АСТ, 2022.

Первый съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет. М.: Издание Верховного Совета СССР, 1989.

Рост Ю. М. Сахаров. «Кефир надо греть»: История любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту. М.: Бослен, 2018.

Сахаров А. Д. Воспоминания. М.: Права человека, 1996.

Собчак А. Хождение во власть. М.: Новости, 1991.

Солженицын А. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания // Новый мир. 1998. № 9, 11; 1999. № 2; 2000. № 9, 12; 2001. № 4; 2003. № 11.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Зазеркалье. М.: АСТ, 2019.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Стране Чудес. М.: АСТ, 2019.

Суханов Л. Как Ельцин стал президентом. Записки первого помощника. М.: Алгоритм, 2011.

Чайковская О. Миф // Литературная газета. 1989. № 21 (24 мая).

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. М.: РОССПЭН, 2008.

Balasubramanian, Radha. «The Similarities Between Mikahil Bulgakovʼs The Master and Margarita and Salman Rushdieʼs The Satanic Verses.»International Fiction Review, 1995.

Barmé, Geremie. «Confession, redemption, and death: Liu Xiaobo and the protest movement of 1989.» InThe Broken Mirror: China after Tiananmen, edited by George Hicks. Harlow, Essex: Longman Current AffairsLongman, 1990, 52–99.

Brown, Jeremy.June Fourth: The Tiananmen Protests and Beijing Massacre of 1989. Cambridge University Press, 2021.

Dobbs, Michael. «The Kremlin: «A Sad Return to the Days off Gunboat Diplomacy.»»Washington Post, December 20, 1989. https://www.washingtonpost.com/archive/politics/21.12.1989/the-kremlin/d49649ca-bda5-4138-b24e-174ccd866270/.

Hendrickson, Paul. «Yeltsinʼs Smashing Day.»Washington Post, September 12, 1989. https://www.washingtonpost.com/archive/lifestyle/13.09.1989/yeltsins-smashing-day/8c33cb83-3752-4ea8-af55-e9dd9e997225/.

Ignatius, David. «Why Bob Gates Is the Eeyore of Sovietology.»Washington Post, May 27, 1989. https://www.washingtonpost.com/archive/opinions/28.05.1989/why-bob-gates-is-the-eeyore-of-sovietology/472befc3-a054-4301-a491-221dc4adf560/.

Keller, Bill. «Soviet Writers, and Government, Avoid Public Outcry on Rushdie.»New York Times, February 24, 1989. https://www.nytimes.com/24.02.1989/world/soviet-writers-and-government-avoid-public-outcry-on-rushdie.html.

Laruelle, Marlene. «The Iuzhinskii Circle: Far‐Right Metaphysics in the Soviet Underground and Its Legacy Today.»Russian Review74, no. 4 (2015): 563–580.

Ling, Chai. «Interview at Tiananmen Square with Chai Ling.»Asia for Educators, Weatherhead East Asian Institute, Columbia University, https://afe.easia.columbia.edu/special/china_1950_chailing.htm.

Moore, Molly. «Cheney Predicts Gorbachev Will Fail, Be Replaced.»Washington Post, April 28, 1989. https://www.washingtonpost.com/archive/politics/29.04.1989/cheney-predicts-gorbachev-will-fail-be-replaced/bf9e3626-8940-4eda-8afe-902bef92bd35/.

Schweisberg, David R. «China declares martial law.»UPI, May 20, 1989, https://www.upi.com/Archives/20.05.1989/China-declares-martial-law/8922611640000/.

Sedgwick, Mark.Against the Modern World: Traditionalism and the Secret Intellectual History of the Twentieth Century. New York: Oxford University Press, 2004.

Southerland, Dan. «Liu Xiaobo: A Reporter Looks Back.»Radio Free Asia, July 13, 2017, https://www.rfa.org/english/commentaries/liu-reporter-07132017165434.html.

Taubman, William.Gorbachev: His Life and Times.New York: W.W. Norton, 2017.

Umland, Andreas. «Aleksandr Duginʼs Transformation from a Lunatic Fringe Figure into a Mainstream Political Publicist, 1980–1998: A Case Study in the Rise of Late and Post-Soviet Russian Fascism.»Journal of Eurasian Studies1 (July 2010): 144–52.

Wheatley, Jonathan.Georgia From National Awakening to Rose Revolution: Delayed Transition in the Former Soviet Union. London and New York: Routledge, 2016.

Глава 8: Лобовое столкновение

Агаев Р. Г., Ализаде З. М. Азербайджан. Конец второй республики, (1988–1993). М.: Граница, 2006.

Анипкин М. А. Партработник. М.: Литрес, 2020.

Архив Самиздата. Выпуск № 11. 25 апреля 1977. Документ № 2862.

Бакатин В. Дорога в прошедшем времени. М.: Дом, 1999.

Бакатин В. Избавление от КГБ. М.: Новости, 1992.

Внеочередной третий съезд народных депутатов СССР, 12–15 марта 1990 г. Стенографический отчет. Т. 1–3. М.: Издательство Верховного Совета СССР, 1990.

Волкова Е. И. Глыба Глеба. Запрещеннейший иерей Якунин. СПб: Реноме, 2021.

Второй съезд народных депутатов СССР, 12-24 декабря 1989 г. Стенографический отчет. М.: Издательство Верховного Совета СССР, 1990.

Геворкян Н., Колесников А., Тимакова Н. От первого лица: Разговоры с Владимиром Путиным. М.: Вагриус, 2000.

Горбачёв М. Наедине с собой. М.: Грин Стрит, 2012.

Грачёв А. Горбачёв. М.: Вагриус, 2001.

Грачёв А. Дальше без меня… Уход Президента. М.: Прогресс-Культура, 1994.

Грачёв А. Кремлевская хроника. М.: Эксмо, 1994.

Грачёв А. Последний день СССР. Свидетельство очевидца. Воспоминания помощника президента Советского Союза. М.: Эксмо, 2022.

Гусейнов В. Больше, чем одна жизнь. М., 2013.

Гусейнов В. Больше, чем одна жизнь. М.: Красная звезда, 2013.

Додолев Е. Взгляд. Битлы перестройки. М.: Зебра-Е, 2011.

Дудко Д. О нашем уповании: Беседы. Париж, YMCA-Press, 1975.

Житинский А. Цой forever. СПб.: Амфора, 2012.

Интервью автора с Акакием Асатиани.

Интервью автора с Александром Любимовым.

Интервью автора с Александром Невзоровым.

Интервью автора с Алексеем Митрофановым.

Интервью автора с Альбиной Назимовой.

Интервью автора с Анатолием Чубайсом.

Интервью автора с Андреем Кураевым.

Интервью автора с Аркадием Мурашёвым.

Интервью автора с Аскаром Акаевым.

Интервью автора с Борисом Гребенщиковым.

Интервью автора с Вазгеном Манукяном.

Интервью автора с Виктором Алкснисом.

Интервью автора с Виталием Коротичем.

Интервью автора с Витаутасом Ландсбергисом.

Интервью автора с Владимиром Жириновским.

Интервью автора с Гарри Каспаровым.

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом.

Интервью автора с Григорием Явлинским.

Интервью автора с Джеком Мэтлоком.

Интервью автора с Еленой Лукьяновой.

Интервью автора с Кириллом Говоруном.

Интервью автора с Левоном Тер-Петросяном.

Интервью автора с Людмилой Нарусовой.

Интервью автора с Михаилом Борщевским.

Интервью автора с Михаилом Менем.

Интервью автора с Ольгой Старовойтовой.

Интервью автора с Петром Лучинским.

Интервью автора с Платоном Борщевским.

Интервью автора с Роальдом Сагдеевым.

Интервью автора с Русланом Линьковым.

Интервью автора с Сергеем Бабуриным.

Интервью автора с Сергеем Филатовым.

Интервью автора со Львом Пономарёвым.

Интервью с Юрием Афанасьевым, 28 ноября и 17 декабря 2011 года. Цикл интервью

Калгин В. Виктор Цой. М.: Молодая гвардия, 2015.

Калгин В. Виктор Цой. Своими словами. Книга интервью. 1983–1990. М.: АСТ, 2022.

Кара-Мурза В. А. Вспоминая Глеба Якунина // Радио Свобода. 25 декабря 2014. https://www.svoboda.org/a/26762475.html.

Кириленко А., Тимофеев Ю. «Почему Марина Салье молчала о Путине 10 лет?» Интервью с Мариной Салье // Радио Свобода, 02.03.2010. http://web.archive.org/web/20130210031520/http://www.svoboda.org/content/article/1972366.html

Коротич В. От первого лица. М.: Центрполиграф, 2018.

Кунин М. М. Отец Александр Мень. М.: Молодая гвардия, 2022.

Левитин-Краснов А. Э. В поисках Нового Града. Воспоминания. Ч. III. Тель-Авив: Круг, 1980.

Левитин-Краснов А. Э. Отец Димитрий Дудко. Москва, май 1974. Архив Самиздата, № 1975, С. 3-4.

Лигачёв Е. Предостережение. М.: Правда, 1999.

Лукьянов А. Переворот мнимый и настоящий. М.: Манускрипт, 1993.

Мамардашвили М. Верую в здравый смысл // Молодежь Грузии. 1990. 21 сентября. https://web.archive.org/web/20201022073329/https://mamardashvili.com/ru/merab-mamardashvili/publikacii-iz-arhiva/interview/veryu-v-zdravyj-smysl.

Мамардашвили М. К. «Верю в здравый смысл» // Молодежь Грузии, 21.09.1990. https://mamardashvili.com/ru/merab-mamardashvili/publikacii-iz-arhiva/interview/veryu-v-zdravyj-smysl.

Мень А. О себе… Воспоминания, интервью, беседы, письма. М.: Жизнь с Богом, 2007.

Невзоров А. Поле чести. СПб.: Шанс, 1995.

Открытое письмо Святейшему Патриарху священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина // Грани. № 61. 1966. С. 122-167. https://krotov.info/acts/20/1960/19651125.html.

Ровенский Г. В. Дмитрий Дудко — мятежный проповедник в Гребневе (1976–1980). Гребнево; Фрязино (Щёлково: Мещёра), 2017.

Рыбин А. Три кита: БГ, Майк, Цой. СПб.: Амфора, 2013.

Семанов С. Дневник 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 84.

Солженицын А. Как нам обустроить Россию? Л.: Советский писатель, 1990.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Зазеркалье. М.: АСТ, 2019.

Стингрей Д., Стингрей М. Стингрей в Стране Чудес. М.: АСТ, 2019.

Страна устала ждать // Московские новости. 1990. 18 ноября.

Цой М., Житинский А. Виктор Цой. Стихи, документы, воспоминания. Л.: Новый Геликон, 1991.

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. М.: РОССПЭН, 2008.

Четвертый съезд народных депутатов СССР, 17–27 декабря 1990 г. Стенографический отчет. Т. 1–4. М.: Издательство Верховного Совета СССР, 1991.

Эллис Д. Русская православная церковь. Согласие и инакомыслие. Перевод с английского прот. Георгия Сидоренко. Лондон: OPI, 1990.

Эшлиман H., Якунин Г. Письмо Епископам Русской Церкви, 13 декабря 1965 г. // Грани. № 61. 1966. С. 168-174. http://krotov.info/acts/20/1960/1965_12_15.htm.

Эшлиман Н., Якунин Г. Апелляция на имя Патриарха Алексия с приложением переписки с представителями церковной иерархии, 23 мая 1966 // Собрание документов Самиздата. Т. 11. АС № 731. С. 2.

Якунин Г., Хайбулин В., Капитанчук В. Декларация // Вольное слово. Самиздат. Избранное. Frankfurt; M.: Посев, 1977. Вып. 28. Христианский комитет защиты прав верующих в СССР. Документы. С. 3–5.

Якунин Г. Богу служение — стихосложение. М., 2015.

Якунин Г. Исторический путь православного талибанства. М., 2002.

Якунин Г. Подлинный лик Московской патриархии. М., 1995.

Anonymous. «Fr Dimitri Dudko: An Eye-witness Account», RCL, vol. 4, № 2 (1979), p. 23.

Atkinson, Rick.Crusade: The Untold Story of the Persian Gulf War.New York: Mariner Books, 1994.

Balaghi, Shiva.Saddam Hussein: A Biography.Westport, CT and London: Greenwich Press, 2008.

Fabrikant, Geraldine. «Yetnikoff Stepping Down as Chief of CBS Records.»New York Times, September 5, 1990. https://www.nytimes.com/05.09.1990/business/yetnikoff-stepping-down-as-chief-of-cbs-records.html.

Finlan, Alastair.The Gulf War 1991.Oxford: Osprey, 2003.

Freedman, Lawrence, and Efraim Karsh.The Gulf Conflict 1990–1991: Diplomacy and War in the New World Order.Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1993.

Goldstein, Patrick. «New Book on Music Industry Is No Hit With the «Hit Men.»»Los Angeles Times, August 5, 1990. https://www.latimes.com/archives/la-xpm-05.08.1990-ca-55-story.html.

Grossman, Mark.Encyclopedia of the Persian Gulf War.Santa Barbara, CA: ABC-CLIO, 1995.

Hiro, Dilip.Desert Shield to Desert Storm: The Second Gulf War.New York: Routledge, 1992.

Hurst, Steven.The United States and Iraq since 1979: Hegemony, Oil and War. Edinburgh University Press, 2009.

Karsh, Efraim, and Inari Rautsi.Saddam Hussein: A Political Biography. New York: Grove Press, 2002.

Keller, Bill. «Hip, Hot and Hyper: Soviet TV Cuts Loose.»New York Times, September 7, 1989. http://nytimes.com/07.09.1989/arts/hip-hot-and-hyper-soviet-tv-cuts-loose.html.

Laruelle, Marlene. «The Iuzhinskii Circle: Far‐Right Metaphysics in the Soviet Underground and Its Legacy Today.»Russian Review74, no. 4 (2015): 563–580.

Lieven, Anatol.The Baltic Revolution: Estonia, Latvia, Lithuania and the Path to Independence.Yale University Press, 1994.

Lowry, Richard S.The Gulf War Chronicles.Bloomington, IN: iUniverse, 2008.

Matlock, Jack.Autopsy on an Empire: The American Ambassadorʼs Account of the Collapse of the Soviet Union.New York: Random House, 1994.

Remnick, David.Leninʼs Tomb: The Last Days of the Soviet Empire. New York: Vintage Books, 1994.

Sedgwick, Mark.Against the Modern World: Traditionalism and the Secret Intellectual History of the Twentieth Century. New York: Oxford University Press, 2004.

Shaking Hands with Saddam Hussein: The U.S. Tilts Toward Iraq, 1980–1984. National Security Archive Electronic Briefing Book No. 82.

Simons, Geoff.Iraq: From Sumer to Saddam.New York: St. Martinʼs Press, 1996.

Taubman, William.Gorbachev: His Life and Times.New York: W.W. Norton, 2017.

Umland, Andreas. «Aleksandr Duginʼs Transformation from a Lunatic Fringe Figure into a Mainstream Political Publicist, 1980–1998: A Case Study in the Rise of Late and Post-Soviet Russian Fascism.»Journal of Eurasian Studies1 (July 2010): 144–52.

Waal, Thomas de.Black Garden: Armenia and Azerbaijan Through Peace and War. New York and London: New York University Press, 2013.

Winship, Frederick M. «Yetnikoff Steps Down as CBS Records Chief.»Washington Post, September 5, 1990. https://www.washingtonpost.com/archive/business/06.09.1990/yetnikoff-steps-down-as-cbs-records-chief/501a56a1-106a-4ac2-ab0a-3c13c7f8d58d/.

Zubok, Vladislav M.Collapse: The Fall oOf tThe Soviet Union.Yale University Press, 2021.

Главы 9 и 10

Бакатин В. Дорога в прошедшем времени. М.: Дом, 1999.

Бакатин В. Избавление от КГБ. М.: Новости, 1992.

Барахова А. День бандитизма, терроризма и произвола // Коммерсантъ. 2001. 6 сентября. https://www.kommersant.ru/doc/281761.

Воротников В. Хроника абсурда. Отделение России от СССР. М.: Алгоритм, 2011.

Вощанов П. Ельцин как наваждение. Записки политического проходимца. М.: Алгоритм, 2019.

Гайдар Е., Чубайс А. Развилки новейшей истории России. СПб.: Норма, 2011.

Гайдар Е. Власть и собственность: Смуты и институты. Государство и эволюция. СПб.: Норма, 2009.

Гайдар Е. Гибель империи. Уроки для современной России. М.: РОССПЭН, 2006.

Гайдар Е. Дни поражений и побед. М.: Вагриус, 1997.

Грачёв А. Горбачёв. М.: Вагриус, 2001.

Грачёв А. Дальше без меня… Уход Президента. М.: Прогресс-Культура, 1994.

Грачёв А. Кремлевская хроника. М.: Эксмо, 1994.

Грачёв А. Последний день СССР. Свидетельство очевидца. Воспоминания помощника президента Советского Союза. М.: Эксмо, 2022.

Зюганов Г. Архитектор у развалин // Советская Россия. 1991. 7 мая.

Интервью автора с Акакием Асатиани.

Интервью автора с Александром Коржаковым.

Интервью автора с Александром Любимовым.

Интервью автора с Александром Невзоровым.

Интервью автора с Анастасией Курёхиной.

Интервью автора с Анатолием Чубайсом.

Интервью автора с Андреем Дунаевым.

Интервью автора с Андреем Козыревым.

Интервью автора с Аркадием Мурашёвым.

Интервью автора с Аскаром Акаевым.

Интервью автора с Борисом Гребенщиковым.

Интервью автора с Василием Шахновским.

Интервью автора с Виктором Алкснисом.

Интервью автора с Виктором Иваненко.

Интервью автора с Витаутасом Ландсбергисом.

Интервью автора с Владимиром Жириновским.

Интервью автора с Геннадием Бурбулисом.

Интервью автора с Григорием Явлинским.

Интервью автора с Джеком Мэтлоком.

Интервью автора с Дмитрием Муратовым.

Интервью автора с Еленой Лукьяновой.

Интервью автора с Игорем Юхновским.

Интервью автора с Ингеборгой Дапкунайте.

Интервью автора с Константином Кагаловским.

Интервью автора с Левоном

Интервью автора с Леонидом Макаровичем Кравчуком.

Интервью автора с Людмилой Нарусовой.

Интервью автора с Михаилом Горбачёвым.

Интервью автора с Натальей Доллежаль.

Интервью автора с Олегом Баклановым.

Интервью автора с Ольгой Слободской.

Интервью автора с Павлом Грачёвым.

Интервью автора с Петром Авеном.

Интервью автора с Петром Лучинским.

Интервью автора с Сергеем Бабуриным.

Интервью автора с Сергеем Красавченко.

Интервью автора с Сергеем Станкевичем.

Интервью автора с Станиславом Шушкевичем.

Интервью автора с Юрием Феклистовым.

Интервью автора со Львом Пономарёвым.

Интервью автора со Степаном Хмарой.

Кан А. Курёхин. Шкипер о Капитане. М.: АСТ, 2020.

Кафтан Л. Сергей Станкевич, советник президента Бориса Ельцина по политическим вопросам: «Над бушующей толпой висел 26-тонный Феликс Дзержинский» // Комсомольская правда. 2011. 17 августа. https://www.kp.ru/daily/25738.4/2726725/.

Коротич В. От первого лица. М.: Центрполиграф, 2018.

Кушнир А. И. Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока. М.: Бертельсманн Медиа Москоу, 2013.

Ленин — гриб // Пятое колесо. 1991. Январь.

Лигачёв Е. Предостережение. М.: Правда, 1999.

Лукьянов А. Август 91-го. Был ли заговор? М.: Алгоритм, 2010.

Лукьянов А. Переворот мнимый и настоящий. М.: Манускрипт, 1993.

Медведев В. В команде Горбачёва: взгляд изнутри. М.: Былина, 1994.

Михаил Горбачёв: за свою страну отвечаем мы, а не Запад // Интерфакс. 2021. 24 декабря. https://www.interfax.ru/russia/812178.

Проханов А. Слово к народу. М.: Институт русской цивилизации, 2013.

Рыжков Н. Десять лет великих потрясений. М.: Книга. Просвещение. Милосердие, 1995.

Снегирёв В. Александр Яковлев. Чужой среди своих. Партийная жизнь «архитектора перестройки». М.: РОССПЭН, 2023.

Солженицын А. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания // Новый мир. 1998. № 9, 11; 1999. № 2; 2000. № 9, 12; 2001. № 4; 2003. № 11.

Соломенцев М. Зачистка в Политбюро. Как Горбачёв убирал врагов перестройки. М.: Алгоритм, 2011.

Степанков В., Лисов Е. Кремлевский заговор. Версия следствия. М.: Огонек, 1992.

Суханов Л. Как Ельцин стал президентом. Записки первого помощника. М.: Алгоритм, 2011.

Тенгиз Сигуа: поддержка ГКЧП стала роковой ошибкой Звиада Гамсахурдиа // РИА Новости. 2011. 19 августа. https://ria.ru/20110819/415754772.html.

Ты не представляешь, как быстро они хотят все сделать… // Кремлевский холм. 2021. 25 декабря. https://kremlinhill.com/25.12.2021/ты-не-представляешь-как-быстро-они-хо/.

Хоменко С. Как Леонид Кравчук спорил с Горбачёвым, развалил СССР, а в конце прослезился // BBC. 2021. 8 декабря. https://www.bbc.com/russian/features-59492080.

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. М.: РОССПЭН, 2008.

Шушкевич С. Моя жизнь. Крушение и воскрешение СССР. М.: РОССПЭН, 2012.

Язов Д. Маршал Советского Союза. М.: Алгоритм, 2010.

Яковлев А. Омут памяти. М.: Вагриус, 2000.

Atkinson, Rick.Crusade: The Untold Story of the Persian Gulf War.New York: Mariner Books, 1994.

Baker, James A.The Politics of Diplomacy: Revolution, War, and Peace, 1989—-1992. New York: G.P. Putnamʼs Sons, 1995.

Balaghi, Shiva.Saddam Hussein: A Biography.Westport, CT and London: Greenwich Press, 2008.

Beschloss, Michael, and Strobe Talbott.At the Highest Levels: The Inside Story of the End of the Cold War.Boston: Little, Brown, and Company, 1993.

Bush, George H. W., and Brent Scowcroft. A World Transformed. New York: Alfred A. Knopf, 1998.

Bush, George H. W. Speech in Kyiv, August 1, 1991 (Chicken Kiev speech).

Cheney, Dick.In My Time: A Personal and Political Memoir. New York: Threshold Editions, 2011.

Declassified CIA files, CIA Freedom of Information Act Electronic Reading Room.

Declassified Memoranda of Conversations between George H. W. Bush and Mikhail Gorbachev, James Baker and Mikhail Gorbachev, George H. W. Bush and Eduard Shevardnadze, James Baker and Eduard Shevardnadze, George H. W. Bush and Boris Yeltsin, George H. W. Bush and Leonid Kravchuk, George H. W. Bush and Stanislav Shushkevich, George H. W. Bush and Nursultan Nazarbayev.

Documents on U.S.-Soviet Relations published by Wilson Center Digital Archive.

Finlan, Alastair.The Gulf War 1991.Oxford: Osprey, 2003.

Freedman, Lawrence, and Efraim Karsh.The Gulf Conflict 1990–1991: Diplomacy and War in the New World Order.Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1993.

Fukuyama, Francis.The End of History and the Last Man.New York: The Free Press, 1992.

Garthoff, Raymond L.The Great Transition: American-Soviet Relations and the End of the Cold War.Washington, D.C.: Brookings Institution, 1994.

Grossman, Mark.Encyclopedia of the Persian Gulf War.Santa Barbara, CA: ABC-CLIO, 1995.

Hiro, Dilip.Desert Shield to Desert Storm: The Second Gulf War.New York: Routledge, 1992.

Hurst, Steven.The United States and Iraq Since 1979: Hegemony, Oil and War.Edinburgh University Press, 2009.

Karsh, Efraim, and Inari Rautsi.Saddam Hussein: A Political Biography.New York: Grove Press, 2002.

Lieven, Anatol.The Baltic Revolution: Estonia, Latvia, Lithuania and the Path to Independence. Yale University Press, 1994.

Lowry, Richard S.The Gulf War Chronicles. Bloomington, IN: iUniverse, 2008.

Mandelbaum, Michael, and Strobe Talbott.Reagan and Gorbachev. New York: Vintage Books, 1987.

Matlock, Jack.Autopsy on an Empire: The American Ambassadorʼs Account of the Collapse of the Soviet Union.New York: Random House, 1994.

Memorandum of Telephone Conversation between George H. W. Bush and Boris Yeltsin, November 30, 1991. https://bush41library.tamu.edu/files/memcons-telcons/30.11.1991--Yeltsin.pdf.

Mircea Snegur — Эдуард Волков: Откровенные диалоги (Краткая версия). Кишинев: Fundația «Draghiștea», 2007.

Mircea Snegur — Эдуард Волков: Откровенные диалоги (Краткая версия). Кишинев: Fundația «Draghiștea», 2007.

Oberdorfer, Don.From the Cold War to a New Era: The United States and the Soviet Union, 1983—-1991.Johns Hopkins University Press, 1998.

Remnick, David.Leninʼs Tomb: The Last Days of the Soviet Empire.New York: Vintage Books, 1994.

Savranskaya, Svetlana, Thomas Blanton, and Vladislav Zubok (eds.).Masterpieces of History: The Peaceful End of the Cold War in Europe, 1989. Central European University Press, 2010.

Sell, Louis.From Washington to Moscow: US-Soviet Relations and the Collapse of the USSR. Duke University Press, 2016.

Shaking Hands with Saddam Hussein: The U.S. Tilts Toward Iraq, 1980—-1984.National Security Archive Electronic Briefing Book No. 82.

Simons, Geoff.Iraq: From Sumer to Saddam. New York: St. Martinʼs Press, 1996.

Talbott, Strobe.Endgame: The Inside Story of SALT II.London: Harper and Row, 1980.

Talbott, Strobe.The Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. New York: Random House, 2003.

Talbott, Strobe.The Russians and Reagan.New York: Vintage Books, 1984.

Viets, Susan.Picnic at the Iron Curtain: A Memoir. From the Fall of the Berlin Wall to Ukraineʼs Orange Revolution.Delfryn Publishing and Consulting, 2012.

Zubok, Vladislav M.Collapse: The Fall oOf tThe Soviet Union.Yale University Press, 2021.

От издателей

Эта книга — очень личная реконструкция последних тридцати лет существования Советского Союза, хроника его движения от начала космической эры, пика развития советской империи, к застою, а потом — к перестройке, череде кризисов и краху. Одновременно это попытка ответить на ряд вопросов: почему распался СССР и был ли он обречен? И почему ценности, которые одержали верх тогда, терпят поражение сейчас?

Для этой книги автор, известный журналист и писатель Михаил Зыгарь, взял интервью у сотен людей разных поколений, изучил множество материалов, сохранивших до нашего времени голоса современников тех событий,

Но эта книга вовсе не об экономических моделях и политических режимах — она о людях: «о злодеях и жертвах, о героях и бюрократах, о поэтах и солдатах». Читая ее, мы следим не столько за масштабными историческими переменами, сколько за судьбами героев. Среди них — Михаил и Раиса Горбачёвы, Евгений Евтушенко, Юрий Гагарин, Владимир Высоцкий и Марина Влади, Алла Пугачёва, Александр и Наталья Солженицыны, Гарри Каспаров, Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Сергей Параджанов, Джоанна Стингрей и Борис Гребенщиков, Виктор Цой, Ингеборга Дапкунайте, Борис Ельцин и другие.

География книги обширна. Автор рассказывает о событиях, происходивших не только в Москве, но также и в Киеве, Чернобыле, Тбилиси, Ереване, Спитаке, Баку, Вильнюсе, Риге, Кишинёве, Алматы, Ташкенте, Варшаве, Праге, Берлине, Вашингтоне и других городах по всему миру.

«Темная сторона Земли» — книга о выборе, который миллионы жителей бывшей советской империи сделали в сложных исторических обстоятельствах. О том, что никакая диктатура не вечна. О том, что будущее всегда дает нам шанс что-то изменить — а потому в него можно смотреть не только с опасением, но и с надеждой.

Эту книгу издательство «Медузы» выпускает совместно с издательством Zygaro.

Михаил Зыгарь — политический журналист, документалист, писатель; бывший главный редактор телеканала «Дождь». Автор книг «Вся кремлевская рать», «Империя должна умереть», «Все свободны», «Война и наказание» (последняя издана совместно с «Медузой»). Лауреат Международной премии за свободу прессы (2014) Комитета защиты журналистов и премии «Просветитель» в номинации «Просветитель.Digital» за документальные интернет-проекты «1917. Свободная история», «1968. DIGITAL», «Карта истории».

Книгу к изданию подготовили руководитель проектаНадежда Дерибас(«Zygaro») исторический редакторПавел Красовицкий(«Zygaro»), литературный редакторАнна Афанасьева(«Zygaro»), фактчекерАлимов К. Т.(«Zygaro»), корректорЕлена Татаркина(«Zygaro»), дизайнер картОльга Терехова («Zygaro»),арт-директорМартиньш Янсонс(«Медуза»), выпускающий редакторДмитрий Иванов(«Медуза»), корректорАлена Котова(«Медуза»), менеджер проектаСоня Валгедова(«Медуза»).

Сноски

Будущее проекта

В 2018 году идея Сахарова таки была реализована. Путин объявил, что в России созданы подводные лодки «Посейдон», носители ядерного оружия.

назад

Прогноз Ростроповича

Прогноз Ростроповича очень точен: ровно через 20 лет все поменяется, и он, и Солженицын станут классиками, легендами, их будут обожать власти.

назад

Прогноз Ростроповича

Прогноз Ростроповича очень точен: ровно через 20 лет все поменяется, и он, и Солженицын станут классиками, легендами, их будут обожать власти.

назад

Прогноз Ростроповича

Прогноз Ростроповича очень точен: ровно через 20 лет все поменяется, и он, и Солженицын станут классиками, легендами, их будут обожать власти.

назад

«Лужайка Никсона»

В 2018 году на этой лужайке будет установлен памятник князю Владимиру. Рядом с Владимиром Путиным на церемонии открытия памятника будет стоять вдова Солженицына Наталья.

назад

Взгляды Солженицына

Взгляды Солженицына того периода напоминают основные тезисы западных правых антилиберальных движений XXI века. Они даже больше похожи на позицию сторонников Дональда Трампа, чем Владимира Путина.

назад

Солженицын и русофобия

Спустя годы эти взгляды Солженицына выглядят очень любопытно. Он определенно ошибся — ведь идеи либеральной демократии сокрушили Советский Союз. Но в XXI веке именно солженицынский антилиберальный подход стал мейнстримом в путинской России. Более того, сам Солженицын стал иконой американских «новых правых», сторонников Дональда Трампа, которые тоже уверены, что «разгул демократии» мешает «настоящим лидерам».

назад

Взгляды Дмитрия Дудко

В последующие годы взгляды Дмитрия Дудко эволюционируют еще сильнее: в 2000-е он станет одним из первых деятелей церкви, кто начнет писать о святости Сталина. В одной из своих книг он опишет посмертную встречу и примирение Николая II и Сталина. Якобы советский лидер встанет на колени перед расстрелянным царем, а тот похвалит диктатора: «Сталин старался сохранить страну как империю».

назад

Подробнее

Годы спустя Эбрахим Асгарзаде раскается в своем поступке, он станет призывать Иран к реформам, открытости и налаживанию отношений с США. И тогда ему запретят занимать выборные должности, арестуют на месяц, а позже изобьют железными прутами. У его соперника Махмуда Ахмадинежада будет другая карьера. Он, наоборот, всегда будет радикальным антизападником и в 2005 году займет кресло президента Ирана.

назад

Бастрыкин и Гребенщиков

21 апреля 2016 года Борис Гребенщиков придет в Следственный комитет Российской Федерации, чтобы обсудить «сотрудничество в сфере благотворительности». Глава Следственного комитета Александр Бастрыкин вспомнит, что именно он возглавлял в 1980 году комсомольскую организацию Ленинградского университета, а значит,

назад

Жизнь Валинского дальше

После армии Валинский не вернется в рок-группу, а поступит в железнодорожный техникум. Спустя годы он сделает фантастическую карьеру: станет вице-президентом РЖД и ректором Петербургского университета путей сообщения имени императора Александра I.

назад

Александр Трюдо

Названный в честь Яковлева Александр «Саша» Трюдо станет известным канадским журналистом и режиссером документальных фильмов. А его старший брат Джастин Трюдо в 2015–2025 годы будет премьер-министром Канады.

назад

Шуша

Третий раз Шушу сожгут в 1992 году.

назад

Что было дальше?

Чай Лин и Уэр Кайси смогут покинуть Китай и последующие годы проживут в эмиграции: она в США, он на Тайване. Ван Дань будет арестован, проведет несколько лет в тюрьме и в 1998 году уедет в США.

назад

Что случилось с Лю Сяобо?

Лю Сяобо будет арестован и просидит в тюрьме до января 1991 года. Затем его еще не раз будут арестовывать и приговаривать к разным срокам. В 2008 году он будет осужден на 11 лет за «подстрекательство к подрыву государственного строя». В 2010 году ему присудят Нобелевскую премию мира — но ни он, ни его родственники не смогут ее получить. В 2017 году Лю Сяобо умрет в заключении.

назад

4 июня

Как раз 4 июня родился будущий политик Алексей Навальный. В день разгона на площади Тяньаньмэнь ему исполняется 13 лет. Любопытно, что годы спустя его имя тоже станет табуированным для российских властей. Владимир Путин будет называть его «этот гражданин», «тот персонаж» — но почти никогда по фамилии.

назад

Что стало с Ковалёвым?

Через несколько месяцев Ковалёв разочаруется в своих товарищах по борьбе и уйдет из забастовочного движения.

назад

Подробнее

В 1992 году в Азербайджане пройдут первые демократические выборы президента. Победит лидер Народного фронта Абульфаз Эльчибей. Между Азербайджаном и Арменией начнется война. В 1993 году против президента Эльчибея вспыхнет армейский мятеж, он покинет Баку и будет отстранен от власти. На следующих президентских выборах победит Гейдар Алиев. Он будет возглавлять Азербайджан вплоть до самой смерти в 2003 году. Его преемником станет его сын Ильхам Алиев.

назад

Лев Пономарёв

Бывший помощник Сахарова Лев Пономарев — один из немногих шестидесятников, кто продолжит свою политическую борьбу и в ХХI веке. Он будет руководить движением «За права человека», а в 2020 году Минюст внесет его имя в самый первый список иностранных агентов.

назад

Последующие выборы в Литве

В октябре 1992 года в Литве пройдут новые парламентские выборы. Правящая партия «Саюдис» во главе с Ландсбергисом проиграет, получив всего 21% голосов. Первое место займет Демократическая партия труда во главе с бывшим первым секретарем компартии Альгирдасом Бразаускасом (44% голосов). Он сменит Ландсбергиса на посту спикера парламента. Именно бывший коммунист Бразаускас позже станет первым после восстановления независимости президентом Литвы.

назад

Ново-Огарёво

Подмосковная усадьба, которая в 1991 году должна была спасти Советский Союз, в 2000 году станет официальной резиденцией Владимира Путина. Именно здесь он будет жить все последующие годы.

назад

Алла Пугачёва сейчас

Алла Пугачёва и ее семья уедут из России. Она осудит нападение на Украину.

назад

Станкевич после 1991 года

Замглавы Моссовета Сергей Станкевич проработает в структурах власти до 1995 года — его обвинят в коррупции и он уедет за границу. Сам Станкевич будет утверждать, что его уголовное дело было политически мотивированным. Василий Шахновский уйдет в бизнес в 1997 году — он войдет в руководство компании ЮКОС.

Раиса Горбачева после 1991 года

Раиса Горбачева так и не оправится от потрясения, перенесенного в дни путча. Последствием стресса станет лейкоз, который у нее обнаружат в 1999 году. Она умрет в том же году, ей будет 67 лет. Михаил Горбачев переживет жену на 23 года.

назад

Что было с Поповым и Мурашёвым потом?

Сам Попов проработает мэром Москвы всего год, до июня 1992 года, и уйдет в отставку после конфликта с Ельциным из-за его экономических реформ. Попова сменит его заместитель Юрий Лужков. Мурашёв покинет пост начальника ГУВД Москвы в ноябре 1992 года. Почти все пришедшие во власть «революционеры» продержатся совсем недолго, их сменят профессиональные бюрократы.

назад

Путин и Собчак

В 1996 году Анатолий Собчак проиграет выборы губернатора Петербурга. Вместе с ним уйдет в отставку и его зам Владимир Путин. Для Собчака это станет концом политической карьеры — против него возбудят уголовное дело и он (при помощи Путина) уедет за границу. Для Путина, наоборот, это старт — он переедет в Москву и начнет взбираться по карьерной лестнице. За три года он пройдет путь от безработного до преемника Бориса Ельцина.

назад

Невзоров после 1991 года

Окончательно программа «600 секунд» будет закрыта только в 1993 году. Невзоров станет депутатом Госдумы (всех созывов с 1993 по 2007 год), но не будет ходить на заседания. В 2012 году будет доверенным лицом Владимира Путина. В 2022 году уедет из России в знак протеста против нападения на Украину. Его признают иностранным агентом и внесут в реестр террористов и экстремистов.

назад

Что было дальше?

В декабре 1994 года Борис Ельцин подпишет указ о вводе войск в Чечню — чтобы свергнуть правительство Джохара Дудаева. Министр обороны Павел Грачёв будет обещать, что войну можно закончить «за два часа силами одного парашютно-десантного полка». В реальности она затянется на много лет. По состоянию на 2025 год Чечня живет по собственным законам под властью Рамзана Кадырова.

назад

Яковлев и Черняев

В 1993 году Борис Ельцин назначит Александра Яковлева главой Федеральной службы по телевидению и радиовещанию. В 1995 году он, наряду с бывшим ведущим «Взгляда» Владом Листьевым, станет одним из создателей Общественного российского телевидения и до 1998 года будет возглавлять совет директоров ОРТ. Умрет в 2005 году. Анатолий Черняев до конца жизни будет работать в Горбачев-Фонде. Умрет в 2017 году.

назад

Оглавление

Пролог

1

НЕСОСТОЯВШИЕСЯ ГЕРОИ

Обратный отсчет

Советская вера

Мальчик и бомба

Девочка в пальто

Писатель и Нобелевская премия

Писатель и самоубийство

«Ты, былиночка, выстоял»

Поэт и космонавт

«Победит лучший, то есть социализм»

Пьяный хулиган в вагоне

«Наши земли»

Тени забытых предков

Гость из Праги

Без цензуры плохо

Русский Оппенгеймер

Молодость в моде

Все меняется

Птицы поют

Стыдно быть советским

Один день из жизни Александра Исаевича

Шпион и хулиган

1968 год был

БЕЗВРЕМЕНЬЕ И ВОДКА

Слава и Галя

Чего же ты хочешь

Серый кардинал коммунизма

Саня и Аля

«Стыдливо припрятывать сегодняшние газеты»

В Киеве режут пальцы

«Насрать на русский народ»

Лужайка Никсона

Полюс холода

Володя и Марина

Джон и Йоко

«Теперь — помолчу»

Ленин наоборот

Свобода и другие развратные действия

«Не уезжай»

«Аз и Я»

Тридцать сребреников Нобелевской премии

Космос и деменция

Крышки от гробов

Взрывы в Москве

Пожиратель бриллиантов

Курортный секретарь

«Зубы русоненавистников»

Тоталитаризм и мы

Повелитель танков

Самая холодная ночь

Побег в Америку

Конец света начинается

Сталинские патриархи

Призрак Российской империи

Православная революция

Атака кролика

Укол в сердце

Захватить на 48 часов

Ковры, чавкающие кровью

«Совсем охуели»

ПЫШНЫЕ ПОХОРОНЫ

Ссылка в Горький

Потусторонний господин

Фашисты

Конец эпохи

Свободный человек и чудовище

Человек в темных очках

Алмазы папы римского

Рок-клуб и КГБ

Рискованный спутник

Игра в ежовых рукавицах

«Будьте моим фюрером»

Любовь Лизы

Три чудесных спасения

Брежнев и пустота

«Коммунизм неизбежен»

Воры в законе

Пышные похороны

Кино про сперматозоиды

Пиццерия и экономика

«Честь семьи позоришь»

МОЛОДЫЕ ЧЕМПИОНЫ

«Молодой. Подождешь»

Новый галстук

Борцы с коррупцией

Империи наносят ответные удары

Бумажное золото

Человек года

Джоанна и Иванна

Попал под троллейбус

Счастье в Горьком

Враждебные выпады

Претенденты готовятся к старту

Зарубежные гастроли

В Москве ничья

Изгнание из Колонного зала

Игра Гришина

Конклав

Зверюга в юбке

«Куда уж ближе»

Молодой папа

«Самый счастливый день в вашей жизни прошел»

Минеральный секретарь

Все забыть

Суп от Энди Уорхола

Брюс Ли

Отстойник в Дрездене

Афганский разворот

Нефть или жизнь

«Вся спина мокрая»

Разговор с мешком картошки

Волосатая звезда

Звезда Полынь

Первое мая

Конец каникул

НЕЖДАННАЯ СВОБОДА

Новый «Огонек»

Крестьянин-либерал

Звезда в Чернобыле

Майская ночь в Кремле

Ограниченное покаяние

Выкопать тело

Комиссары Каттани

«Нельзя драпать»

Переводчик с венгерского

Горбачёв — это новый Сталин

Секса нет

Красная волна

Рок-звезда Рейкьявика

Пельмень в моде

«Адмирал Нахимов» и мальчик Бананан

Звонок из Москвы

Декабрь в Алма-Ате

Радужная ночь

«Асса»

Операция «Семья»

Гидра мирового масонства и сионизма

Шереметьево-3

«Память» против Яковлева

Первая «первая леди»

«Моя фамилия Каплан»

«Игла»

Музыкальный ринг

Февраля не будет

Коммунист Гайдар

Заговор в Сибири

Московская мафия

«Смешал божий дар с яичницей»

Фальшивая речь

Возвращение в политику

«Подмосковные вечера» в Вашингтоне

Компьютерная гонка

Билет в Нью-Йорк

ПОЛНЫЙ НАЗАД

«Кобры над золотом»

Пираты и патриоты

«Полчеловечества в печку»

Консерваторы

Поезд в огне

«Ты что, дурак?»

Погром в советском городе

Жертвы и последствия

«Не могу поступаться принципами»

Здоровые силы

Два посланника из Москвы

Гамлет Горбачёв

Жулики и воры

«Мемориал»

Истина в виски

«Потеряли Афганистан»

Золото и «Огонек»

Революция Горбачёва

Конверт с компроматом

Политическая реабилитация

«Борис, ты не прав»

В ожидании заговора

Два русификатора

Война законов

Народные фронты

Выступление в обеденный перерыв

Папино кино

Популярнее Льва Толстого

Вандея перестройки

Поющая революция

Круглый стол

«Разоружиться перед партией»

Парад суверенитетов начинается

Внук красного командира

«Что ты меня пугаешь, Егор?»

«Злобная, но талантливая штука»

Физики-туристы

Американский провал

Больше чем триумф

Землетрясение

«Отдайте им Нагорный Карабах»

Морская болезнь

Новый президент

Мастер и аятолла

«Интердевочка»

Красная сотня

Кино и Диснейленд

Депутат Сахаров

Триумф Ельцина

Спор на бутылку коньяка

Бунт против «Вандала»

«Хочешь быть свободным?»

Саперные лопатки

Ленин, покер и Тбилиси

Китайский салон демократии

«Горбачёва ждет провал»

Советский Уотергейт

«Попытка правового путча»

Пекин в ожидании Горбачёва

«Закрыть прошлое, открыть будущее»

«Демократия — наша общая мечта»

Горбачёв и космос

«Сражаться до последнего человека!»

Съезд в прямом эфире

Токарь Оболенский

Центральная Азия за Ельцина

Митинг в Лужниках

Конец богини демократии

«Идем на бойню как овцы»

Спасение в тюрьме

Выключенный микрофон

Двое перед пустым залом

Новый февраль

Колдуны на экране

Последняя исповедь

Объединенная Европа

Межрегиональная депутатская группа

Национал-большевики на Кавказе

«Президент ваш, премьер наш»

Молоко, мыло, конституция

Балтийский путь

Radio Silence

«В два раза свободнее»

«Правда» и пьянство

Падение с моста

Юбилей ГДР

Конституция Сахарова

Группа «Союз»

Стена и виолончель

Москва молчит

Министерство, подожженное с трех сторон

Все распадается

Ромео и Джульетта

«Хуже ошибки, почти преступление»

Всех тошнит

Возвращение Гребенщикова

Смерть пророка

Новый вождь

«За что вы нас расстреливаете?»

Литва и Панама

Комиссия Собчака

Лобовое столкновение

Доктрина Лукьянова

«Что с ними стало? Надо выпить»

Приказ «не вмешиваться»

Черный январь

Легендарный общепит

Возвращение Ростроповича

Яковлев против партии

Митинг на Манежной

Февральская революция

Главный пионер

Русская обида

Карта, раскрашенная в разные цвета

Вечер. Дождь. Независимость

Первый президент

Блокада Литвы

Волгоградская революция

Самый американский журналист СССР

Офицеры церкви

Лягушки и скат

Последнее Первое мая

Ниноандреевский переворот

«Ельцин — это война»

Бунт Ахромеева

«Ну и хуй с ним»

Диктатор Чубайс

Отказаться от прошлого

Выборы патриарха

Пора спрыгнуть с поезда

Центристский блок

400 дней

500 дней

Автобус в кювете

Интеллигентный батюшка

Медовый месяц

Мэрайя Кэри против русского рока

Праздник завершается

Хайль, Горбачёв!

Как нам обустроить Россию

Демократ и партократ

Революция на граните

Мост через Днестр

Нобелевская премия

«Поле чудес»

Выстрелы на Красной площади

Черные полковники

Ни дам, ни господ

Переворот Горбачёва

Идеология выживания

Спасение Латвии

Новые горячие точки

«Вы спрятались в кусты»

Без «Взгляда»

Вагоны с дефицитом

Хана

Огненная чаша

Янаев действует

Десантники в Вильнюсе

Штурм в прямом эфире

Поездка в Таллинн

Буря в пустыне

Огненная чаша Невзорова

Москва за Литву

ОМОН и банкет

Ленин — гриб

Павловские купюры

Организовать покушение

Войны в тени

«Песенка Ельцина спета»

Победа под аплодисменты

Референдум об СССР

«Русский альбом»

Москва как Вильнюс

Операция «Кольцо»

Невзоров жжет

Красное вино на белой рубашке

Вице-президент Белоногов

Ново-Огарёво

Кандидат Эйдельштейн

Архитектор у развалин

Переворот № 1

Слово к народу

Семейная ссора

Искусство пить

Котлета по-киевски

Каникулы после войны

Спа в Москве

Гости из Москвы

Черняев в ловушке

Кремль. 20:00

Утро на даче

Ельцин на танке

Собчак ругается

Снова СССР

Чао, дорогой

Совет от Пиночета

Вечером на дачу

Плавки Черняева

В осаде

Ночной штурм

«Я выхожу из игры»

Концерт в Сибири

Гонка в Крым

Аресты и самоубийства

Железный Феликс

Подальше от центра

Ельцин наносит имперский удар

Поэт осени и настоящий самурай

Экономисты в Альпах

Разгребать говно

Чеченская революция

Отпуск в Сочи

Последний солдат империи

«Или не делай, или не замаливай»

Призрак союзного договора

Чеченская независимость

Последняя попытка

Беловежская Пуща

Изгнание из Кремля

Революция пожирает своих детей

Лимбо

Забытый в космосе

Эпилог

1

2

3

4

Приложение

Список источников

От издателей

Сноски