Тегеран, 1978. Диско бессмертно.

Предисловие

Представьте: 1978-й год, декабрь. Вы в клубе. Играет песня Stayin’ Alive.

Люди вокруг вовсю веселятся. Мужчины носят модные брюки клёш и яркие шёлковые рубашки с удлинёнными воротниками; женщины — короткие цветные платья. Они танцуют, пьют коктейли, знакомятся и флиртуют. Глядя на это со стороны легко подумать, что вы где-нибудь в Лондоне, Париже или Нью-Йорке, но нет — это клуб в столице Ирана.

Есть города, которые угасают медленно: тихо и незаметно приходят в упадок на протяжении десятилетий. Тегеран же угас быстро. За несколько месяцев один из самых живых, пёстрых и тусовочных городов мира превратился в собственную противоположность. Если вы хотите понять, как выглядел Иран, который мы потеряли, нужно приехать туда в декабре 1978-го. Ещё горят огни в кабаре, ещё подают виски в баре Хилтона, ещё звучат песни Гугуш из динамиков на улице Пехлеви. Но скоро всё изменится.

До исламской революции меньше месяца.

I. Контекст

Перед тем, как отправляться в Тегеран, давайте посмотрим, что происходит в мире.

Леонид Ильич Брежнев в Москве получил очередную золотую звезду Героя Советского Союза. Дэн Сяопин в Пекине провозгласил политику реформ и открытости, которая десятилетия спустя сделает Китай тем Китаем, который мы знаем. В Ватикане конклав кардиналов неожиданно для всех избрал Папой польского кардинала Кароля Войтылу, который известен нам как Иоанн Павел II.

А тем временем Иран, который на Западе знали как союзника США, поставщика нефти и место с экзотическими коврами, вдруг стал главным источником тревожных новостей. Иностранные корреспонденты работали сверхурочно, редакции требовали репортажей, аналитики строчили прогнозы, дипломаты слали шифрограммы.

В стране зреет революция.

Шах Мохаммед Реза Пехлеви, правитель страны с 1941 года и верный вассал Вашингтона, тяжело болен (у него лимфома) и не справляется с управлением страной. Он скрывает диагноз от всех, кроме ближайшего окружения, но многие замечают, что в его облике что-то изменилось: потух взгляд, замедлились жесты.

С января в стране идут протесты. В сентябре на площади Жале в Тегеране солдаты открыли огонь по толпе. Число жертв до сих пор точно неизвестно: от нескольких десятков до нескольких сотен. Эти события получили название «Чёрная пятница» и окончательно подорвали остатки легитимности режима. После этого забастовали нефтяники, и экономика страны начала задыхаться.

В ноябре шах вышел в телеэфир и произнёс фразу, которую от него никто не ожидал: «Я услышал голос вашей революции». На улицах это восприняли как признак слабости: до этого он говорил о ней только пренебрежительно.

Декабрь — это короткое затишье перед последним актом трагедии. Шах ещё в стране, но уже паникует и собирается уезжать. Хомейни пока в Париже, в маленьком доме в пригороде Нёйи-сюр-Сен, управляет революцией через телефонные звонки и кассетные записи, которые контрабандой ввозят в Иран. В тегеранских мечетях пятничные проповеди напоминают военные сводки.

Но Тегеран живёт: отели принимают гостей, рестораны открыты, кабаре дают последние шоу.

Нужно поторопиться, если вы хотите успеть на одно из них.

II. Зачем ехать в Тегеран?

Хороший вопрос.

До исламской революции Иран был открытой страной с развитой туристической инфраструктурой: авиарейсы из всех европейских столиц, международные отели, безвизовый или упрощённый въезд для граждан большинства западных стран. В семидесятые сюда ехали смотреть Персеполь и Исфахан, дворцы и базары, есть шафрановый рис, покупать ковры и просто тусоваться. Тегеран 1970-х был настоящим мегаполисом, «Парижем Ближнего Востока» со всем, что к этому прилагалось: ночной жизнью, богемой, модными ресторанами, концертными площадками и клубами.

Но к декабрю 1978-го ситуация кардинально изменилась.

Поток туристов иссяк: кто в здравом уме поедет смотреть персидские достопримечательности, когда на улицах беспорядки со стрельбой? Дипломаты ещё оставались в городе, хотя и начали постепенно эвакуировать семьи. Иностранные бизнесмены и технические специалисты (нефтяники, инженеры, военные советники) либо уехали, либо сидели на чемоданах, дорабатывая свои контракты. Зато журналистов появилось огромное количество — революция освещалась практически в прямом эфире.

Чтобы лететь в Тегеран сейчас надо быть либо журналистом, либо безумцем.

Кем бы вы ни были, ваш рейс Iran Air приземляется в аэропорту Мехрабад около одиннадцати вечера.

Добро пожаловать в Иран.

III. Аэропорт Мехрабад. Первые минуты

В семидесятые Мехрабад — один из самых оживлённых аэропортов региона. Здесь приземляются лайнеры British Airways, Lufthansa, Air France, KLM, Pan Am, Swissair. Местная Iran Air летает в Лондон, Париж, Нью-Йорк, Токио, Бомбей. У аэропорта современный и хорошо организованный терминал. Но сейчас тут хаос: несколько рейсов отменены, ещё несколько готовятся отменить. Информация на табло запаздывает, заставляя людей нервничать. Смуглый усатый пограничник смотрит на вас дольше обычного и задаёт вопросы, которые сводятся к «Какого чёрта вас сюда принесло», но всё-таки ставит синий штамп.

В зоне прилёта скучают встречающие с табличками, на которых можно увидеть названия крупнейших медиакомпаний мира: тут и BBC, и CBS News, и The Washington Post, и The Times, и The Guardian, и Der Spiegel, и Le Monde… Все хотят получать информацию из первых рук как можно быстрее. Каждому нужен свой человек в эпицентре революции.

В зоне вылета же целая толпа: иностранные семьи с детьми, уставшие и издёрганные представители местной элиты с огромными чемоданами, молодые иранцы с рюкзаками — студенты, улетающие учиться за рубеж, и, по всей видимости, не планирующие быстро возвращаться.

Снаружи вас уже ждёт такси — оранжевый Paykan, — и его водитель: лет пятидесяти, с короткими усами, в клетчатой рубашке и кожаной куртке. На торпеде приклеена маленькая фотография Хомейни в прямоугольной рамочке, почти как иконка. Настроения в обществе меняются быстро — полгода назад её, скорее всего, не было.

— Куда вам? — спрашивает таксист по-английски.

— В Хилтон.

— Хороший отель. Но его, наверное, скоро закроют.

Он говорит это без злобы: просто констатирует факт. Все знают, куда всё идёт.

Вы едете по ночному Тегерану и смотрите в окно. Город огромный — четыре с лишним миллиона человек — и в темноте это особенно чувствуется: огни уходят далеко в стороны и вперёд, теряясь где-то у горизонта. На севере виден горный хребет Альборз: силуэт белых от снега вершин хорошо заметен на фоне тёмного неба.

Улица Пехлеви — один из главных проспектов города. Стены разрисованы граффити и надписями на фарси. Таксист охотно переводит их для вас: вот тут написано «Смерть шаху», вот здесь — цитата Хомейни. Несколько стен расписаны от фундамента до второго этажа.

На первых этажах много магазинов и заведений. Часть из них до сих пор открыта, но многие заперты, и на двери опущены металлические ставни. Проезжая мимо одного из магазинов вы слышите иранскую музыку: живую, ритмичную, с барабанами и каким-то местным щипковым инструментом. У входа группа молодых людей. Они курят, смеются.

На перекрёстке стоит зелёный джип с тремя солдатами — патруль. Они смотрят на машины, но не останавливают. Водитель встревожен.

— Беспокоитесь? — спрашиваете вы его.

— Нет, — говорит он после паузы. — Всё будет хорошо.

Непонятно, говорит ли он о себе или о будущем всей страны.

Хилтон появляется за поворотом — огромный и сияющий. Несмотря на всё, что происходит снаружи, он продолжает работать, и в этом есть что-то одновременно нелепое и успокаивающее. Хоть где-то всё осталось как было.

IV. Отели: три адреса, три истории

В Тегеране было много отелей на любой вкус и кошелёк. Поговорим о трёх самых интересных.

Royal Tehran Hilton открылся в 1962 году. В 1978-м у него три башни на 550 номеров, шесть ресторанов и собственные сады. Первая была спроектирована архитектором Хейдаром Гиаи: здание получилось современным, чистым, просторным, без лишних украшений и с большими панорамными окнами.

Хилтон был центром дипломатической и деловой жизни Тегерана. Здесь жили и работали американские военные советники (которых в Иране в семидесятые было несколько тысяч человек), менеджеры нефтяных компаний, сотрудники посольств, делегации ОПЕК. В конференц-залах подписывались контракты на миллиарды долларов.

В ресторане «Фраскати» итальянские блюда подавали с иранским вином, которое делали в стране до революции. Из бара на последнем этаже западной башни открывался прекрасный вид на горы: можно было наблюдать за красивейшими закатами, сидя с бокалом в руке. Американские нефтяники называли это место «лучшим баром к западу от Сингапура».

В декабре 1978-го всё это ещё работало, но коридоры уже были подозрительно тихими. Треть номеров пустовала, и посетители продолжали разъезжаться. Через год «Хилтон» переименуют в «Эстегляль» (Независимость). Алкоголь из меню уберут, барные стойки снесут. А с 2022-го вся западная башня будет закрыта для посещения: её собирались реконструировать, но работы затянулись, а затем и вовсе остановились.

Parsian Azadi (тогда — Tehran Hyatt Crown). Его история — сплошная череда невезений. В 1976 году Hyatt International подписывает контракт на строительство отеля мирового уровня в северном Тегеране: двадцать пять этажей, 482 номера, шесть ресторанов, всё по высшему разряду. Должен был получиться лучший отель региона.

Строили два года.

Торжественное открытие состоялось 1 сентября 1978 года. Шампанское, ленточка, речи, а за окнами роскошного нового лобби — улицы со следами пожаров и пуль: всего неделю назад по ним прошли антиправительственные марши. А через неделю после открытия случилась «Чёрная пятница».

В декабре 1978-го Hyatt Crown работал в основном за счёт западных журналистов, которые приехали освещать революцию. В здешнем баре на верхних этажах по вечерам собирались корреспонденты из крупнейших изданий мира: пили виски, обменивались информацией и строили прогнозы о том, когда всё рухнет. Прогнозы в большинстве своём были пессимистическими.

В 1979 году отель будет конфискован и перейдёт к новым владельцам, а иностранный персонал в полном составе покинет Иран. Бывшие владельцы будут судиться с новыми властями страны, но безуспешно. Отель переименуют дважды: сперва из названия уберут «Hyatt», оставив «Tehran Crown», а потом отель превратится в «Parsian Azadi» — «Персидскую свободу».

Отель Надери и «великое кафе»

Если Хилтон — это власть и деньги, а Хаятт — это журналисты, то Надери — это местная интеллигенция. В отличие от Хилтона и Хаятта с их новыми многоэтажками, Надери занимал старое здание в центре с высокими потолками и скрипучими деревянными полами. История отеля начинается в 1927 году, когда его основатель — армянский иммигрант Хачик Медикянц — построил в Тегеране кондитерскую. Дело пошло в гору, и со временем хозяин пристроил к кондитерской ресторан, а затем и отель в нехарактерном для города европейском стиле. У него всего три звезды, но людей привлекает вовсе не сервис или шикарные завтраки.

При нем находится «Кафе Надери», о котором нельзя промолчать, говоря о культурной жизни Тегерана. Это первое в Иране кафе в западном стиле, выросшее из основанной в 1927-м кондитерской. Здесь подают кофе (ароматный, крепкий, сваренный в медной джезве), чай в стеклянных стаканах, пирожные и фирменный напиток заведения — глясе (ванильное мороженое с двойным эспрессо).

Кто же сидел за этими столиками?

Садег Хедаят — отец современной персидской прозы, автор «Слепой совы», самого тёмного и самого великого иранского романа XX века. Нима Юшидж, реформировавший персидскую поэзию так же, как Маяковский реформировал русскую. Джалал Але-Ахмад, написавший «Отравление Западом» — будущую интеллектуальную основу революции. Драматург, поэт и переводчик Ахмад Шамлу. Симин Данешвар, первая иранская женщина, издавшая роман на фарси. А также множество их учеников и идейных наследников.

В декабре 1978-го кафе Надери — одно из немногих мест в Тегеране, где можно отдохнуть от революционной суеты.

Молодые поэты и писатели, легенды местного самиздата, читают вслух свои стихи. Их слушают под кофе с мороженым преподаватели университетов, уже знающие, что в январе начнётся неизбежное, и иностранные журналисты, которым посоветовали обязательно сюда зайти перед тем, как всё рухнет. Пожилые официанты, работающие здесь по двадцать-тридцать лет, с неизменным спокойствием несут им заказы.

После революции кафе конфискуют и передадут Фонду мучеников, но спустя несколько десятилетий помещение и часть уцелевшей мебели вернут потомкам Хачика Медикянца. Кафе работает до сих пор, а с 2002 года включено в список национального культурного наследия.

V. Ночная жизнь

Давайте поскорей закинем чемоданы в номер, переоденемся и с головой нырнём в ночную жизнь, ради которой мы и приехали. Времени терять нельзя, каждая вечеринка может стать последней.

Тегеранская ночная жизнь к 1978 году была одной из самых насыщенных на всём Ближнем Востоке и, пожалуй, самой самобытной. Западные форматы здесь не копировали, а адаптировали под местный колорит и добавляли что-то своё.

Развлечений в городе полно. Хотите, например, персидское кабаре, где играют итальянские группы? Или, может, предпочтёте потанцевать в клубе под местный диско и коктейли на шафрановой водке? Или вам больше по душе разговоры о литературе в армянском кафе? А как насчёт закрытых частных вечеринок в особняках и садах северного Тегерана?

Всё это существовало одновременно, в одном городе, смешавшись в нечто уникальное и неповторимое.

Конечно же, в декабре 1978-го часть этого мира уже умерла. Какие-то заведения закрылись сами под давлением общественности. Официальных запретов пока нет, они придут позже, но атмосфера в городе была гнетущая. Исламистские дружинники патрулировали улицы, и с каждым днём им сходило с рук всё больше, так что некоторые владельцы сами, не дожидаясь неприятностей, выключили свет и заперли двери. Но были и те, что остались работать: заведения на центральных улицах, куда дружинники пока не суются. Вывески ярко горят и мигают, привлекая последних посетителей.

Baccarat Cabaret располагалось на улице Пехлеви, рядом с кинотеатром «Атлантик». Его открыл в 1969 году продюсер Парвис Хеджази, человек, которого вся иранская эстрада называла «охотником за звёздами» за его поразительное умение находить таланты и приводить их на большую сцену. Многие иранские певцы семидесятых начинали именно здесь.

Раньше в кабаре пускали только богатую верхушку общества, а «Баккара» задумывалась как более демократичная версия для среднего класса, студентов из хороших семей и иностранных гостей.

Посетителей встречал красный бархат, сверкающие латунные люстры и живой оркестр. Шоу-программа состояла из танцевальных номеров и выступлений певцов, в том числе иностранных. Большая часть последних была из Италии — Хеджази дружил с продюсерами из Рима и Милана.

Публика в зале была достаточно разнообразной: молодые тегеранские мажоры, одетые примерно так же, как их сверстники в Милане или Лондоне; иностранные бизнесмены; несколько военных в штатском; женщины без платков и в вечерних нарядах.

Но в декабре 1978-го зал заполнен не полностью. Людей меньше, чем год назад. Разговоры за столиками ведутся вполголоса. Кто-то уже купил билет и знает, что сегодня — его последняя вечеринка в Тегеране.

Но оркестр ещё играет.

Кабаре Shokoofeh No располагается совсем рядом с Баккарой — буквально по соседству, — и хозяин у них один и тот же — Парвис Хиджази. Это его первое детище.

Всё началось с танцующих котов и комедийных сценок в духе традиционного иранского театра. Да, звучит как минимум необычно, но это определило будущий удивительно разнообразный репертуар кабаре. Персидская музыка здесь впервые зазвучала в современных аранжировках; джаз органично сочетался с народными комическими жанрами, а артисты традиционного театра выступали бок о бок с теми, кто учился актёрскому мастерству в Европе. Такого не было больше нигде в мире.

В декабре 1978-го здесь ещё давали представления, так что вы можете успеть на одно из них.

А ещё в Тегеране были свои Елисейские поля. Шах Насер аль-Дин посетил Париж в 1873 году и захотел воссоздать их в Тегеране. Получилось своеобразно и с неповторимым восточным колоритом, но дух был схвачен верно: прямая улица с высокими домами, кафе под навесами, театры, кино, кабаре. В пятидесятые и шестидесятые это был тегеранский Бродвей: яркий, праздничный и полный жизни.

К 1978-му улица Лалезар немного сдала позиции — центр ночной жизни сместился на север, в богатые кварталы, но несколько кабаре работали до сих пор. Самый знаменитый из них назывался Мулен Руж (в конце концов, если в Тегеране есть Елисейские поля, то почему бы не быть и Мулен Руж?), а рядом располагалось ещё несколько безымянных полузабытых заведений, атмосфера в которых была уже скорее ностальгическая.

Надо понимать, что всё вышеперечисленное — это, можно сказать, официальная, публичная ночная жизнь. Самые насыщенные события в декабре 1978-го происходили в частных домах.

На виллах северных кварталов — Шемирана, Элахие, Ниаварана — вечеринки проходили каждые выходные. Если вы были знакомы с кем-то из местной элиты или знаете кого-то, кто знаком (а вероятность этого приближается к 100%), то раздобыть приглашение на одну из них проще простого.

В декабре 1978-го эти вечеринки были особенными из-за предчувствия скорой катастрофы.

Об этом говорила сама обстановка в домах: вещи упакованы, картины сняты со стен, дети заранее отправлены в Лондон или Париж. В той обстановке даже решение включить музыку погромче требовало определённой храбрости: можно было запросто получить в окно камень, а то и что-нибудь похуже. Но при этом люди понимали: может так случиться, что уже завтра её вообще нельзя будет включать.

Одна западная журналистка вспоминала тегеранскую вечеринку в ноябре 78-го: люди танцевали с каким-то отчаянием, но не безудержным, а тихим и сосредоточенным, будто хотели распробовать и запомнить каждое движение. Танцы сменялись разговорами и возвращались к одним и тем же темам: шах, Хомейни, Париж, Лос-Анджелес, уезжать или оставаться.

Можете присоединиться к ним, а можете просто как следует повеселиться, выпить пару коктейлей и потанцевать под песни, которые скоро запретят.

VI. Два Тегерана: разрыв, который стал революцией

Сейчас самое время остановиться и отметить важную вещь, без которой всё предыдущее выглядит односторонне.

Тегеран, в который мы сейчас окунулись, — с кабаре, виски, европейскими платьями и живой музыкой — это Тегеран не такой уж и большой доли населения. Населения состоятельного, образованного и вестернизированного, ездящего в Европу, читающего по-французски и по-английски, и живущего в северных кварталах.

Параллельно с этим Тегераном существовал другой — большой, скученный и традиционный.

Там жили миллионы людей, которые переехали из деревни в город в последние двадцать лет, когда нефтяные деньги резко ускорили урбанизацию.

Рабочие, ремесленники, молодёжь из религиозных семей, торговцы с базаров — традиционное иранское общество, религиозное и консервативное, чьё экономическое положение подрывала политика шаха. Люди не очень образованные, бедные, религиозные и «заряженные» многолетней несправедливостью.

Для них ночные клубы северного Тегерана были прямым оскорблением.

Видимый, физически ощутимый символ неравенства: одни купаются в нефтяных деньгах и танцуют в импортных нарядах, пока другие живут в перенаселённых кварталах на юге города, еле сводят концы с концами и подвергаются насилию. Вокруг тотальная коррупция. Шахская тайная полиция САВАК похищает, пытает и убивает тех, кто пытается бороться.

И рядом со всем этим витрина западного мира в виде кабаре и «Хилтонов».

Это и было топливом революции. Не только религиозный фанатизм (хотя и он тоже), а глубокое и вполне обоснованное ощущение, что страна живёт в двух параллельных реальностях, и один из этих миров построен на унижении другого.

Иностранные туристы и журналисты, приезжавшие в Тегеран, как правило, видели только первый мир — отели, клубы, образованных тегеранцев, говорящих по-английски — и потом искренне не понимали, откуда взялись толпы с портретами Хомейни.

Но они были там всегда. Просто в другом Тегеране.

VII. Музыка: последний вздох золотого века

То, что играло в тегеранских клубах декабря 1978-го, было итогом пятнадцати лет невероятного культурного расцвета. Иранская популярная музыка к этому времени выработала совершенно самобытный стиль, который невозможно спутать ни с чем.

Но начнём с западного. 1978-й — пик эпохи диско. Bee Gees, «Night Fever» и «Stayin' Alive» — повсюду от Нью-Йорка до Тегерана. Donna Summer, Chic, ABBA, Fleetwood Mac с альбомом «Rumours», который вышел в 1977-м, но всё ещё был на пике популярности. Ставили в клубах и более тяжёлые вещи, вроде Led Zeppelin, которых иранские рокеры особенно обожали.

Теперь перейдём к местным звёздам и начнём с главного имени иранской поп-музыки. Фаэге Аташин, выступавшая под псевдонимом Гугуш — это феномен, который трудно описать, потому что любое описание будет звучать как преувеличение.

Она начала петь и сниматься в кино с детства. К семидесятым стала абсолютной суперзвездой: её голос (огромного диапазона, умеющий сочетать нежность и мощь в одной фразе), её внешность (короткая стрижка «гугуши», которую копировали миллионы иранок, и мини-юбки), её образ (современная, свободная женщина) — всё это было одновременно художественным явлением и социальным манифестом.

Она работала в диапазоне от джазовых баллад до фанковых танцевальных вещей, и во всём добивалась идеала. За её аранжировками стояли серьёзные музыканты, которые ориентировались на лучшие западные образцы.

В 1979 году она была в США, но после революции добровольно вернулась в Иран и была арестована. Какое-то время просидела в тюрьме, но затем власти её отпустили. Следующие двадцать лет она провела в молчании: женщинам было запрещено петь для смешанной аудитории. В 2000-м она уехала в Канаду и с триумфом вернулась на сцену: семь мировых туров, солд-ауты и полные залы эмигрантов, которые плакали, слушая песни страны, в которую не могли вернуться.

Дариуш Эхбали — тенор с тем редким качеством голоса, которое заставляет задержать дыхание. В его песнях был мощный лирический заряд, который отличал его от танцевальных исполнителей. В 1977 году молодёжный журнал назвал его самым популярным певцом Ирана, а его «Dastaye Tou» («Твои руки») впоследствии признали величайшим иранским хитом.

После победы исламской революции в 1979 году Дариуш эмигрировал в США и обосновался в Лос-Анджелесе, продолжил работать. Новые песни с критикой исламской республики, написанные в эмиграции, только прибавили ему популярности.

Курош Ягмаи менее известен за пределами иранской диаспоры, но его имя достойно того, чтобы звучать вместе с именами Хендрикса и Фелы Кути в разговоре о людях, изменивших рок.

Курош и его братья Камран и Камбиз начали в конце шестидесятых: взяли напрокат гитары, прокручивали раз за разом пластинки The Ventures, The Kinks и The Doors, и пытались сыграть что-то похожее. Потом Ягмаи открыл для себя Led Zeppelin и Pink Floyd, и понял: это то, что он искал.

Его музыка — это западный психодел, замешанный с многотысячелетней персидской культурой. Тексты — персидская поэзия от древней и классической до текстов самого Ягмаи. Мелодии с традиционными ладами и электрогитарой. Надо ли говорить, что такого больше никто и нигде не делал? Его альбом «Gol-E Yakh» («Ледяной цветок», 1973) продался тиражом пять миллионов экземпляров в Иране. Вдумайтесь только: пять миллионов копий в стране с населением тридцать пять миллионов человек.

После революции исламские фундаменталисты жгли архивы звукозаписывающих компаний, а Яхмайи прятал свои плёнки. Большинство коллег бежали за рубеж, а он из принципа остался. Петь он больше не мог, так как его творчество попало под запрет, но нашёл новое призвание — стал писать детские книги.

В 2011 году американский лейбл Now-Again Records выпустил компиляцию его песен под названием «Back from the Brink». Критики по всему миру написали о нём как об открытии, но для иранской диаспоры это стало встречей после долгой разлуки.

Если Гугуш это поп-музыка, то Хайеде — персидский фолк. У неё был прекрасный контральто — самый низкий из женских певческих голосов, — но широкий диапазон позволял ей брать высокие ноты без потери глубины звучания.

Хайеде начинала с народной музыки, но постепенно перешла к поп- и поп-фолк музыке, продолжая при этом строго следовать принципам персидской музыкальной традиции. Даже в поп‑аранжировках она сохраняла характерные ладовые ходы и орнаменты. Долгие ноты, медленные баллады: в её голосе слышалось что-то очень древнее, но при этом живое, а не музейное. В ноябре-декабре 1978-го она ещё выступала: иногда в закрытых залах, иногда на частных вечерах. После революции эмигрировала. Умерла в 1990 году в Лос-Анджелесе.

К концу семидесятых иранские музыканты создали уникальный жанр, который сейчас обобщённо называют иранским диско: это была персидская поп-музыка с электронными инструментами, синтезаторами, диско-ритмами и персидскими ладами. Для европейского уха до сих пор звучит странно и экзотично, но при этом очень круто и самобытно.

Отдельно стоит упомянуть бандари: зажигательную музыку с побережья Персидского залива, замешанную на народной танцевальной традиции, ускоренную и электрифицированную. Когда диджей ставил что-нибудь из бандари, начинали двигаться даже самые зажатые.

Уверен, вы тоже не устоите на месте.

Вы прощаетесь с хозяевами особняка и нетвёрдой походкой выходите на пустую улицу. Там уже ждёт такси: оранжевый Paykan, совсем как тот, на котором вы ехали из аэропорта. Даже водитель почти такой же: усы, клетчатая рубашка, кожаная куртка.

Это гостеприимные хозяева позаботились и вызвали его заранее, чтоб вам не пришлось ловить машину самому. Контраст сбивает с ног: совсем рядом, буквально за стеной, жарко, шумно и весело, а на улице пусто, безлюдно и прохладно: температура ночью опускается до +8. Холодный ветер с гор приятно остужает разгорячённую голову и отрезвляет.

- В Хилтон?

- Да, - киваете вы, падаете на заднее сиденье и задрёмываете, глядя на то, как городские огни проплывают за запотевшим стеклом.

VIII. Богема.

Следующий день можно посвятить борьбе с похмельем и изучению местной культуры.

Начать утро (а если точнее, то полдень) можно с чашки крепкого кофе в уже знакомом нам кафе Надери, но мы советуем не повторяться и сходить в кафе Фирдоуси напротив британского посольства.

Это ещё одно место сбора тегеранских левых интеллектуалов: прокуренных, заряженных единственно верным и самым прогрессивным в мире учением, прочитавших от корки до корки все труды Маркса и иранского социолога Али Шариати. В декабре 1978-го многие из них с надеждой смотрели на революцию, считая, что социалистическая составляющая возьмёт верх, но им предстояло жестоко разочароваться.

Тегеранская богема декабря 1978-го находилась в странном состоянии. Большая часть культурной элиты страны уже уехала или готовилась уезжать. Другие, напротив, ждали революцию с надеждой — думали, что свержение шаха даст им свободу, которой не было при САВАК. Третьи просто не знали, что делать, и приходили в привычные места — кафе, галереи, мастерские — чтобы вести бесконечные разговоры обо всём на свете.

Помимо кафе, о которых мы уже говорили, было ещё несколько точек притяжения.

Знаменитый клуб Rasht 29 к этому времени уже лет десять как был закрыт, но о нём стоит рассказать, ведь его наследие жило. Это было первое некоммерческое арт-пространство в Иране. Клуб располагался в трёхэтажном здании в стиле баухаус по адресу улица Рашт, дом 29. Здешний проигрыватель безостановочно крутил пластинки с Led Zeppelin и американским роком, за барной стойкой делали коктейли и разливали местное вино, а на стенах висели работы местных художников.

Можно было застать и их самих: вот усатый Мортеза Катузиан рассказывает посетителям о том, какие сцены из повседневной жизни Тегерана его вдохновили; молодая, яркая и модная Монира Шахруди Фарманфармаян обсуждает тонкости создания мозаики и рисования по стеклу, а её коллега, одна из первых художниц Ирана Лейли Матин Дафтари показывает свои минималистические портреты и натюрморты.

По четвергам здесь устраивали уличные распродажи работ — прямо на тротуаре перед входом, без наценок и комиссий.

Кроме того, это была одна из первых площадок для поэтических чтений и театральных репетиций. Первый аукцион иранского современного искусства, на котором присутствовала сама императрица Фарах Диба, тоже прошёл здесь.

И пусть Rasht 29 закрылся, его участники никуда не исчезли. Первый из двух его основателей — художник Парвиз Танаволи — преподавал в университете и продолжал работать в мастерской, а второй — архитектор и двоюродный брат императрицы Камран Диба — занял пост директора Музея современного искусства Тегерана, открытого в октябре 1977-го года.

Туда тоже стоит зайти: это одно из тех мест, которые через месяц изменятся навсегда.

Он был построен в 1977-м по проекту Камрана Дибы, который вдохновлялся нью-йоркским Гуггенхаймом, но при этом старался вписать здание в ландшафт тегеранского парка.

Императрица Фарах Диба лично занималась формированием коллекции музея и потратила на неё почти девяносто миллионов долларов (сейчас это 468 миллионов). Пикассо, Моне, ван Гог, Поллок, Уорхол, Лихтенштейн, Де Кунинг, Фрэнсис Бэкон: в Тегеране находилась одна из двадцати пяти лучших коллекций западного модернизма в мире.

В декабре 1978-го художники и интеллектуалы приходили сюда не столько смотреть выставки, сколько просто побыть в знакомом пространстве, подумать, поговорить и попытаться понять, что будет дальше. После революции музей закроют. Коллекцию упрячут в хранилища за то что она, якобы, развратная, западная и антиисламская. Многие картины до сих пор там.

Пока вы гуляли по музеям, наступил вечер. В животе уже несколько часов слышно настойчивое урчание — Хилтонский завтрак и кофе с пирожными растворились без следа. В клуб сегодня идти не тянет, хочется чего-то поспокойнее.

IX. Ужин перед отлётом

Для спокойного и размеренного отдыха есть ресторан «Альборз», который работает с 1967 года в северном Тегеране. Два больших зала: потолки с лепниной и орнаментами, персидские ковры, люстры из кованого металла, сто двадцать человек идеально вышколенного персонала и репутация лучшей челоу-кебабной в городе. Репутация эта, к слову, продержится до наших дней и переживёт все революции, войны и общественные потрясения.

Публика тут удивительно разнообразная: здешняя кухня объединяет людей из двух миров, которые уже завтра будут по разные стороны уличных баррикад, и которые больше никогда не пересекутся.

Пожилая семья: бабушка в платке, её дети и внуки — говорят одновременно, смеются, передают друг другу лаваш. Молодая пара: она без платка, в бежевом платье, он в шёлковой рубашке и сером костюме. Смотрят друг на друга, держатся за руки, не замечают никого вокруг. Двое иностранцев с помятой картой и разговорником. Несколько мужчин в традиционных одеждах: едят молча и быстро, будто куда-то торопятся.

Персидская кухня — это во всех смыслах противоположность фастфуда. Она требует времени и терпения. Сначала лаваш: тонкий, с дырочками, как в сыре, горячий, только из печи. К нему тарелка свежей зелени: мята, базилик, тархун, кинза, редис и рассольный белый сыр.

Потом челоу-кебаб. На большом блюде возвышается холм белого риса, подкрашенного шафраном в тёплый золотой цвет, с ямкой посередине, куда официант кладёт кусочек масла. Оно медленно тает, растекается, обволакивает каждое зёрнышко. Рядом два шампура: один с кубидех-кебаб — котлетой из рубленой баранины с луком и специями (что-то вроде привычного нам люля), другой с барг-кебаб — тонким маринованным филе на углях. К этому идут половинки помидоров на гриле, сырой лук и маленький стаканчик с сумахом: кислой приправой, которая заменяет лимон.

Вы смешиваете рис с маслом, посыпаете сумахом, откусываете от кебаба. Вкус — мягкий, дымный, чуть кисловатый, оставляющий после себя характерное послевкусие шафрана.

Второе блюдо, которое нужно попробовать, это фесенджан. Тёмное, почти чёрное густое рагу с курицей. В основе соуса молотые грецкие орехи с гранатовой патокой: сладкое, кислое, ореховое, всё одновременно. Подаётся с рисом. Это блюдо появляется на иранских столах по особым случаям: на свадьбах, праздниках, встречах после долгой разлуки.

Запиваем это дугхом — холодным кефиром с сухой мятой.

В конце трапезы — чай из маленьких стеклянных стаканов. Крепкий, с кусочком сахара, который по персидскому обычаю держат во рту и пьют сквозь него. Рядом тарелка с шоле-зард: шафрановым рисовым пудингом с корицей и миндалём.

Официант был очень предупредителен, так что вы оставляете на чай больше обычного. Вызываете такси и возвращаетесь в отель, чувствуя, что вот-вот лопнете.

X. Отлёт

Восемь утра, Мехрабад. Очередь на паспортный контроль. Уставший офицер бегло просматривает документы и ставит выездной штамп.

Зал ожидания переполнен заспанными людьми. Несколько человек читают газеты: на первых полосах что-то про шаха, переговоры и новое правительство. Рейс задерживается на два часа, причин никто не объясняет. Вам ещё повезло — совсем рядом на скамейках спят те, кто не может улететь восемь или десять часов.

Наконец, вы занимаете своё место в самолёте, пристёгиваетесь и взлетаете. Смотрите в иллюминатор, как удаляется земля. На севере белая от снега горная гряда. Рассыпанный по долине огромный Тегеран в декабрьской дымке выглядит как набросок углём, тёмный и размытый.

Где-то там, на улицах, которые вы только что проезжали, прямо сейчас заканчивается одна эпоха и начинается другая.

XI. Эпилог.

Шах покинул Иран 16 января 1979 года. Улетел якобы в отпуск, и больше не вернулся. Через год умер в Египте от лимфомы.

Аятолла Хомейни прилетел из Парижа 1 февраля 1979 года. Два миллиона человек вышли встречать его в аэропорту. 11 февраля 1979 года — официальный конец монархии и провозглашение Исламской республики.

Все составляющие ночной жизни Тегерана исчезли в течение нескольких месяцев.

Кабаре закрылись все, без исключения. «Баккара», «Шокуфе-Но», «Мулен Руж» — закрыты, разгромлены, перепрофилированы. Часть помещений и вовсе сожгли. Артисты разбежались: кто в Лос-Анджелес, кто в Лондон, кто в Париж.

Гугуш вернулась в Иран, пережила арест и двадцатилетнее молчание, но позже эмигрировала и вернулась на сцену.

Дариуш эмигрировал после революции 1979-го. Остался в Лос-Анджелесе, продолжал записываться. Его новые политические песни сделали его ещё популярнее.

Курош Ягмаи остался в Тегеране, но больше не выступал. Прятал свои плёнки, писал детские книги. В 2011 году мир открыл его заново — компиляция «Back from the Brink», восторженные рецензии по всему миру. Он до сих пор живёт в Тегеране.

Парвиз Танаволи прожил десятилетие без выставок, без паспорта и без стабильного электричества в мастерской, но потом его работы разрешили к показу. Сейчас живёт между Тегераном и Ванкувером. Его скульптуры стоят в лучших музеях мира.

Камран Диба уехал. Живёт во Франции и Испании. Музей, который он построил, несколько раз частично открывался и снова закрывался. Коллекция до сих пор под замком.

Мортеза Катузиан остался в Иране и даже преуспел: он считается одним из главных иранских художников современности. Его выставку 1989 года в Музее современного искусства в Тегеране посетили почти 20 000 человек. Также он преподавал живопись, и его мастерская стала школой для десятков начинающих художников. В 2008-м он получил почётную грамоту ЮНЕСКО в знак признания его вклада в развитие живописи. Жив до сих пор, сейчас ему 83 года.

Монира Шахруди Фарманфармаян вместе с мужем улетела в Нью-Йорк, где продолжила работать. Возвращаться ей было некуда: её дом и всё имущество были конфискованы. Умерла в 1992-м году.

Лейли Матин Дафтари переехала в Париж, где работала и преподавала, сохраняя при этом связи с иранским сообществом художников. Умерла в 2007-м.

Ахмад Шамлу вернулся в Иран, поверив поначалу, что революция откроет пространство для свободы, но быстро разочаровался. Продолжал писать. Умер в Тегеране в 2000-м. На похороны пришли десятки тысяч человек.

Хилтон стал «Эстеглялем». Две из трёх башен работают до сих пор, без алкоголя и диско, зато с раздельными помещениями для мужчин и женщин. Башня с панорамным баром закрыта на реконструкцию уже несколько лет, но признаков проведения работ не видно.

Кафе Надери национализировали и передали Фонду мучеников, но потом вернули потомкам его основателя и признали культурным наследием. Оно работает до сих пор с теми же шторами, столиками и вкусным глясе.

Ресторан «Альборз» тоже работает до сих пор. Челоу-кебаб с шафрановым рисом всё так же хорош и готовится по прежнему рецепту.

Самая крупная иранская диаспора сейчас живёт в Лос-Анджелесе. Их район в городе называют Тегеранджелес. Там они воссоздали тегеранскую культуру: открыли рестораны, кабаре, студии звукозаписи и телеканалы.

Записи нелегально перевозили на кассетах в Иран, где молодые иранцы, рождённые уже после революции, тайно слушали Гугуш, Дариуша и иранское диско на подпольных вечеринках.

Тегеран семидесятых не умер. Он просто не мог умереть.

Потому что диско бессмертно.

Слушать: Googoosh, «Age Bemooni» (1977). Kourosh Yaghmaei, «Gol-e Yakh» (1973). Hayedeh, «Dar In Shab» (1975). Dariush, «Dastaye Tou» (1975). Сборник «Rangarang: Pre-Revolutionary Iranian Pop» — Munster Records, 2014. Сборник «Tehrangeles Vice», 2025.