Свобода без России

Апология либерала

7 июня 1794 года родился П.Я. Чаадаев – «басманный» философ.

Термин «басманная философия» появился задолго до «басманного правосудия» и, принимая во внимание некоторое криминально-неправовое сходство между событиями, породившими их, а так же пугающую географическую близость эпицентров этих событий, трудно поверить, что здесь обошлось без мистики...

Можно ли считать Чаадаева либералом? – вот вопрос, который вызывал у меня большие сомнения. Почему-то было интуитивное внутреннее убеждение, что да, можно – кем же ещё? Почему-то казалось, что автор вот этого:

«Сначала - дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, - такова печальная история нашей юности. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства»;

этого:

«Мы же придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию. Каждому из нас приходится самому связывать порванную нить родства. Что у других народов обратилось в привычку, в инстинкт, то нам приходится вбивать в головы ударами молота»;

или – вот этого:

«Народы — в такой же мере существа нравственные, как и отдельные личности. Их воспитывают века, как отдельных людей воспитывают годы. Но мы, можно сказать, некоторым образом — народ исключительный. Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Наставление, которое мы призваны преподать, конечно, не будет потеряно; но кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испытать, прежде, чем исполнится наше предназначение?»

– не мог не быть либералом – не зря же главное обвинение, предъявляемое либералам сегодняшними «патриотами» – то, что они не любят Россию!

Но как только я пытался подвести под интуицию логический фундамент, материала для него не находилось. Как собака – всё понимаю, сказать не могу. Не помогала даже «пролонгация» деления интеллектуалов XIX века на западников и славянофилов – дескать, из первых вышли современные либералы, из вторых – «патриоты». Потому что, если кто-то считает Чаадаева чуть ли не отцом-основателем западничества, то как быть вот с этим мнением его биографа (и дальнего родственника) Д.И. Шаховского:

«Чаадаев… все стоит — и повивальной бабкой и крестным отцом — при родах и при крещении славянофильской доктрины»?

Впрочем, как сказал как-то Б.Н. Лосский, сын выдающегося философа Н.О. Лосского, – «всякому уважающему себя интеллектуалу полагалось быть либералом»…

Среди чаадаевоведов есть, насколько я понял готовя этот текст, практически уже общепринятое мнение, что Чаадаев в «Философических письмах» и он же в «Апологии сумасшедшего» – это «две большие разницы». Что к моменту опубликования своего Первого философического письма, из которого взяты все приведенные выше цитаты, он уже во многом изменил свои взгляды на Россию, её место и роль в мире. Напомню, что восемь философических писем были написаны в 1828 – 1831-м годах, первое из них (и единственное при жизни Чаадаева) напечатано было осенью 1836 года в «Телескопе» Н.И. Надеждина.

К либерализму Чаадаева я ещё вернусь, а теперь у меня вопрос: если в 1836-м году автор был уже «другим человеком», если к этому времени он уже отошел от тех взглядов, которые высказал в злополучных философических письмах, зачем же он с решимостью человека, идущего на амбразуру, продолжал пытаться опубликовать их? Наверняка догадываясь о тех последствиях, к которым эта публикация может привести. А о его настойчивых попытках опубликовать «Письма» хорошо известно. Ещё в 1831-м, сразу по завершению работы над ними, он передал два из них Пушкину, который попытался опубликовать их по-французски в Санкт-Петербурге у книгоиздателя Беллизара. Не вышло. В следующие два года автор повторяет попытки в Москве, но цензура «на посту». Затем, в 1835-м году друг Чаадаева, А.И. Тургенев предлагает первое письмо уже французскому издательству, но даже «свободному Парижу» оно оказалось не по зубам. И, наконец, в 36-м очередная попытка удалась – во многом благодаря хитрости издателя-редактора «Телескопа» Н.И. Надеждина, обманувшего цензора, что привело к его (цензора) увольнению, закрытию журнала и ссылке главного редактора.

И всё это – для того, чтобы быть высочайше объявленным сумасшедшим, год сидеть под домашним арестом и написать «Апологию», которая многими воспринималась как попытка оправдаться перед властью и обществом? И сказать в ней: «Друзья, вы меня не так поняли, и вообще, всё это было давно и неправда, а нынче я – главный оплот русского патриотизма»?

«Струсил – и пардону запросил!», как сказал поэт?

– Не верю! – повторяю я вслед за классиком и начинаю добросовестно штудировать «Апологию»:

«Прекрасная вещь - любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное - это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо»…

«Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование... Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной»...

«Надо сознаться, причина в том, что мы имеем пока только патриотические инстинкты. Мы еще очень далеки от сознательного патриотизма старых наций, созревших в умственном труде, просвещенных научным знанием и мышлением; мы любим наше отечество еще на манер тех юных народов, которых еще не тревожила мысль, которые еще отыскивают принадлежащую им идею, еще отыскивают роль, которую они призваны исполнить на мировой сцене»…

— Ну, и где здесь «пардон»? – спрашиваю я, изобразив на лице крайнюю степень недоумения.

— Да-да! И, тем более, где здесь славянофильство? – подхалимски подхватывает мой внутренний голос.

Ага, вот оно – в переписке этих лет:

«Как и все народы, мы, русские, подвигаемся теперь вперед бегом, на свой лад, если хотите, но мчимся несомненно. Пройдет немного времени, и, я уверен, великие идеи, раз настигнув нас, найдут у нас более удобную почву для своего осуществления и воплощения в людях, чем где-либо, потому что не встретят у нас ни закоренелых предрассудков, ни старых привычек, ни упорной рутины, которые противостали бы им».

(Чаадаев – А.И. Тургеневу, 20 апреля 1833 года).

«Мне кажется, что нам необходимо обособиться в наших взглядах на науку не менее, чем в наших политических воззрениях, и русский народ, великий и мощный, должен, думается мне, вовсе не подчиняться воздействию других народов, но с своей стороны воздействовать на них». (Николаю I, 15 июля 1833 года).

«Мы находимся в совершенно особом положении относительно мировой цивилизации и положение это еще не оценено по достоинству. Рассуждая о том, что происходит в Европе, мы более беспристрастны, холодны, безличны и, следовательно, более нелицеприятны по отношению ко всем обсуждаемым вопросам, чем европейцы. Значит, мы в какой-то степени представляем из себя суд присяжных, учрежденный для рассмотрения всех важнейших мировых проблем. Я убежден, что на нас лежит задача разрешить величайшие проблемы мысли и общества, ибо мы свободны от пагубного влияния суеверий и предрассудков, наполняющих умы европейцев».

(П. А. Вяземскому, 9 марта 1834 года).

«И почему бы я не имел права сказать и того, что Россия слишком могущественна, чтобы проводить национальную политику; что её дело в мире есть политика рода человеческого... что провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами, что оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества... что, если мы не поймем и не признаем этих наших основ, весь наш последующий прогресс вовеки будет лишь аномалией, анахронизмом, бессмыслицей».

(Тургеневу, 1835 год).

Пропущу высказывания Чаадаева, относящиеся к периоду его «сумасшествия», тем более, что они абсолютно созвучны приведенным выше – просто по причине их возможной (теоретически) неискренности. В конце-концов, стремление избегнуть опалы или свести её к минимуму, совершенно естественно для любого человека. Да и без того уже я перегрузил текст цитатами. «Sapienti sat», как говорили римляне. Достаточно, чтобы понять, что за эти пять лет (1831 – 1836) взгляды Чаадаева не изменились, а лишь развивались дальше, и тезисы «Писем» («мы живем одним настоящим…, общий закон человечества отменен по отношению к нам»…) получили развитие в выводах («Но в этом наблюдении нет ничего обидного для национального чувства; если оно верно, его следует принять — вот и все»). Да, мы таковы – говорит Чаадаев, – но в этом заключаются не только наши недостатки, но и большие преимущества. Вопрос в том, сумеем ли мы их использовать…

Сама по себе «цензурная история» (http://www.netslova.ru/loginov/teleskop.html) опубликования Первого философического письма достаточно интересна.

«Мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию»…

Жизнь и дальнейшая наша история доказали, как ошибался в этом Чаадаев. Его имя открыло длинный список жертв отечественной карательной психиатрии и, поскольку, трудно заподозрить советских руководителей 60-х – 80-х годов в сколько-нибудь серьезном изучении истории собственной страны, напрашивается вывод, что николаевские «уроки» сохранились именно в их сердцах. И – в генах. Высочайшие «Не сметь ничего писать»! и «Считать сумасшедшим»! ясно указывают, из какой «гоголевской шинели» вышел советский строй.

И ещё одна цитата – из «Апологии сумасшедшего»:

«Мы живем на востоке Европы - это верно, и тем не менее мы никогда не принадлежали к Востоку. У Востока - своя история, не имеющая ничего общего с нашей… Мы просто северный народ и по идеям, как и по климату, очень далеки от благоуханной долины Кашмира и священных берегов Ганга. Некоторые из наших областей, правда, граничат с государствами Востока, но наши центры не там, не там наша жизнь, и она никогда там не будет, пока какое-нибудь планетное возмущение не сдвинет с места земную ось или новый геологический переворот опять не бросит южные организмы в полярные льды».

Апология либерала…

Демон поверженный

«Чтобы выиграть гражданскую войну, мы ограбили Россию», — откровенно писал Троцкий. Ограбленная Россия не называла его иначе как «великим и любимым вождём» наряду с Лениным. Феномен ли это, и если феномен, присущ ли он только русскому народу или является общим психологическим законом, вроде «бьёт — значит, любит»? Это вопрос к психологам...

Биографии всех русских революционеров конца XIX – начала XX века похожи друг на друга. Народнические и марксистские кружки, аресты, тюрьмы, ссылки, побеги, эмиграция, революция, различные руководящие должности в партии или в народном хозяйстве, снова арест – и расстрел. При этом, у подавляющего большинства почти совпадают даже даты смерти – с точностью до одного-двух лет... Из всех бывших руководителей большевистской партии, лишь двое – Сталин и Троцкий (Ленин, разумеется, остается «за скобками») – выбиваются из этого ряда. Это более, чем символично – в ленинской большевистской элите первый был одним из самых безликих и серых, но хитрым и виртуозным мастером дворцовой интриги, второй – безусловно, личностью наиболее яркой, талантливой и харизматичной.

Говоря о первых большевистских лидерах, мы, как правило, привычно называем их «вождями». При этом мало кто задумывается над смыслом этого слова. Сами идеологи большевизма, однако, относились к нему гораздо строже. Сегодня уже мало кто знает, что в Советской России в начале 20-х годов прошлого века официально назывались вождями лишь двое – Ленин и Троцкий. Один – «вождь революции», другой – «вождь Красной Армии». Тому, кто хоть в общих чертах знаком с советской историей, сегодня трудно поверить, что в 1918 – 22 годах эти два человека были практически равны друг другу и по положению и влиянию в партии, и по авторитету у её рядовых членов.

Давно стала исторической легендой «индульгенция», выданная Троцкому в то время: «Все сделанное товарищем Троцким мною безоговорочно поддерживается, и все его распоряжения должны беспрекословно исполняться, как если бы они были лично мои. Предсовнаркома Ульянов (Ленин)». М.Урицкий, когда сказал: «Вот пришла великая революция – и чувствуется, что как ни умен Ленин, а начинает тускнеть рядом с гением Троцкого», выражал отнюдь не только свое мнение...

«А вот показали бы другого человека, который способен в год организовать почти образцовую армию да еще завоевать уважение военных специалистов» – известная фраза Ленина, сказанная о Троцком. «Непобедимая и легендарная», созданная им, выдержала проверки гражданской и Великой Отечественной войнами, принципы, по которым она была организована, живут и побеждают до сих пор. И сегодняшние молодые солдаты и курсанты, чеканящие слова присяги, не подозревают, что произносят – с незначительными стилистическими поправками на время – текст, написанный лично Троцким уже почти век назад. Воинские уставы, составленные им – с такими же небольшими изменениями, - продолжают оставаться главными законодательными актами сегодняшней российской армии. Вот уж поистине – сделано на века!

«Он абсолютно прагматичен. Абсолютно циничен. Абсолютно беспощаден. Он блестящий организатор и жесткий администратор. Он первый оратор этой эпохи, столь богатой огненными ораторами. Высокомерен, честолюбив и невероятно энергичен. Из такого материала и делаются вожди кровавых времен» – пишет о Троцком современный исследователь.

Средневековая жестокость Троцкого в годы гражданской войны, возможно, оказалась спасательным кругом, удержавшим в конце-концов большевиков у власти. На своем знаменитом бронепоезде, одним появлением своим наводившим ужас на красноармейцев, – Троцкий носился с одного фронта на другой. Зажигательными речами, а, порой, и личным примером, увлекал бойцов в атаку, жестокими репрессиями останавливал бежавших.

Взятие в заложники семей военспецов, призванных в Красную Армию, привлечение иностранных наемников – латышей, венгров, китайцев, - не связанных с населением страны, а потому, отличавшихся особой жестокостью, воскрешение римского обычая децимации – казни каждого десятого в отступавших без приказа частях, наконец, его собственное «ноу-хау» – заградотряды позади идущих в атаку бойцов, применявшиеся затем Сталиным и в Великую Отечественную – вот рецепты Троцкого для удержания власти.

«Гнезда бесчестных изменников и каинов должны быть разорены. Каины должны быть истреблены» – это слова из ставшего знаменитым «приказа №100» Троцкого, изданного им в мае 1919 года, когда красные заняли казачий тихий Дон. И сносились артиллерийским огнем станицы и села, и расстреливались из пулеметов пытавшиеся бежать из них жены и дети казаков, и красноармейские факельщики, словно воины воскресшего Катона Старшего, жгли уже опустевшие дома, осуществляя грандиозный и зловещий режиссерский замысел финала трагедии – «Карфаген должен быть разрушен!».

«Чтобы выиграть гражданскую войну, мы ограбили Россию», - откровенно писал Троцкий. Ограбленная Россия не называла его иначе, как «великим и любимым вождем» – наряду с Лениным. Феномен ли это, и, если феномен, присущ ли он только русскому народу или является общим психологическим законом, вроде «бьет – значит, любит»? Это вопрос к психологам...

Симпатичный мальчик в гимназической шинели. Правильные черты лица. Аккуратная короткая стрижка. По-детски оттопыренные уши. Прямой и открытый взгляд – таков девятилетний Лева Бронштейн на его первой сохранившейся фотографии. Впрочем, именно взгляд выдает в этом миловидном ребенке твердый, волевой характер. Что ж, это хорошо – значит, человек вырастет целеустремленным, многого добьется в жизни... И снова на память невольно приходит исторически запоздавший литературный образ: «Какие хорошие выросли дети, у них удивительно ясные лица»...

А это – портреты Троцкого периода 1917-22 годов, когда он достиг пика могущества:

«Широкие скулы, чрезмерно растягивающие тяжелый, низкий подбородок. Длинный, узкий обрез большого рта с тонкими губами. И — непостижимая странность! Необычайно развитые лобные кости над висками, дающие иллюзию зачатка рогов. Эти рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали приближавшемуся ко мне человеку поразительное сходство с чертом»… (В.Б. Лопухин. Записки бывшего директора департамента министерства иностранных дел. СПб, 2008. сс. 313-314);

«Широкий, нависший лоб с выдвинутым вперед верхом и над ним путаное, высоко вздыбленное руно, глаза из-под стекол злобно скошены, брови сатанически вздернуты кверху, и между ними из глубокой впадины решительной прямой и высокой чертой выступает нос, который на самом конце загибается резким крючком, как клювы птиц-стервятников»... (А.Куприн. Хроника событий глазами белого офицера, писателя, журналиста. М.: Собрание. 2006. С.131,132.).

Именно в это время появляется знаменитое прозвище Троцкого «Демон революции». Поневоле вспоминается «Портрет Дориана Грея» Уайльда...

Менее, чем через десять лет этот человек превращается в главного, самого заклятого врага советского государства, само имя его становится синонимом измены. Все правые и левые «уклоны», все реальные и вымышленные оппозиции в партии, неизменно включали в себя термин «троцкистский”: “троцкистско-зиновьевский террористический центр”, “параллельный антисоветский троцкистский центр”, “право-троцкистский блок”, “лево-троцкистский уклон». Трудно сказать, что больше говорит о масштабе личности – градус ненависти или градус любви, но Троцкий испытал и то и другое в максимальной степени.

Почему же он проиграл? Проще всего было бы объяснить это непревзойденным умением Сталина плести закулисные заговоры. Однако, причины, мне думается, надо искать глубже. Бешеный темперамент Троцкого оказался как нельзя более востребованным в экстремальных условиях революции и гражданской войны, требовавших принятия решений мгновенных и краткосрочных, направленных на получение немедленного результата. Когда же наступил мир и потребовалась планомерная, рутинная работа по восстановлению хозяйства и созданию новой экономики – работа на перспективу, – он оказался малопригоден для неё. Здесь напрашивается аналогия – не знаю, правда, насколько уместная – с талантом заговорщика, так же требующим далекого расчета и терпения...

Они всегда оказываются под рукой у истории в её переломные, критические моменты – политики срочного действия и быстрых результатов, «аварийные менеджеры». Однако, по мере всё большей стабилизации и упорядочения политической жизни, наблюдаемых в последнее время, необходимость в таких менеджерах постепенно отпадает. И слава Богу!

Златоуст

Жизнь, ставшая нагромождением совпадений. В канун его двадцатилетия отец – профессор, мировое светило офтальмологии, решил сделать сыну подарок и взял его с собой на Парижскую выставку. Шёл 1889 год. Таким образом, он оказался в числе первых русских, увидевших Эйфелеву башню. Впрочем, это так, к слову. Башня тут ни при чем… Скромный московский студент почувствовал себя в Париже, как Алиса в зазеркалье, вернее, зазеркальем оказался тот, привычный, домашний мир, в котором он прожил двадцать лет, ничего не подозревая…

Воздух свободной страны кружил голову почище глубоких декольте парижских красавиц, а от газетных заголовков и предвыборных речей кандидатов в парламент, на собрания которых его ежедневно водили новоприобретенные французские друзья-студенты, поёживало, словно от сквозняка, тянувшего от самой Сибири…

И 65 лет спустя после той поездки он писал, что месяц, проведенный тогда в Париже, считает счастливейшим в своей жизни. Так «свободный Париж» за месяц перевернул его представления о нормальной стране и нормальных гражданах, поставив их с головы на ноги:

«Свободные режимы Европы показали, чем должно быть свободное государство и какая дорога приводит к нему».

Французы в тот год праздновали 100-летие своей революции, но это, конечно, тоже всего лишь совпадение. Ещё одно. Впрочем, если бы не оно, может, и не увлекся юный Василий Маклаков идеями и личностью Мирабо. Символично, что не радикалов, вроде Робеспьера или Марата, а именно – Мирабо, «умеренного», как сказали бы о нем сегодня. Его «способность подталкивать к реформам и одновременно противостоять крайностям» и умение «сговариваться с властью» стали политическими характеристиками и самого Маклакова. Цитаты из его речей он всю жизнь вставлял в свои думские и судебные выступления.

Дышать «воздухом свободы» он с тех пор ездил каждый год, а последние 40 лет жизни с ним уже не расставался… Последствия «опьянения» начали сказываться очень скоро. Уже через год за участие в студенческих волнениях он был отчислен с физико-математического факультета университета. «За неблагонадёжность», как гласила официальная формулировка. «Отрезвел» он быстро – и через четыре года благополучно закончил историко-филологический. А ещё через два – уже сдал экстерном кандидатский экзамен по юридическому факультету...

То было время адвокатов! Появившийся на них, благодаря судебной реформе Александра II-го 1864 года, спрос не поспевал за предложением и, благодаря бессословности суда, предусмотренной реформой, быстро сделал эту профессию одной из самых престижных в России. В начале XX века просвещенное общество вручало адвокатам души, как сегодня непросвещённое – поп-звездам и футболистам, на блюдечке с голубой каемочкой. Лучшие адвокатские речи печатались в крупнейших газетах и журналах, а их портреты в тогдашних СМИ были вполне конкурентноспособны с сегодняшними президентскими…

Адвокатскую практику Василий Алексеевич Маклаков проходил у знаменитого Плевако…

«Выборгский процесс» 1907 года – суд над бывшими депутатами Гос. Думы, подписавшими выборгское воззвание – был не первым делом Маклакова, но первым, после которого его имя продлило перечень ведущих российских адвокатов на одну фамилию. Его речь назавтра появилась во всех петербургских газетах. Когда зал вместе с подсудимыми стоя аплодировал ей, растерявшийся председатель суда убежал в судейскую комнату, забыв даже закрыть заседание. Вспотевший прокурор требовал ответного слова, хоть речь Маклакова по регламенту была последней…

Стенка на стенку

Однако, подлинная – и всемирная – адвокатская слава пришла к нему после, наверное, самого громкого процесса начала XX века в России – дела Бейлиса в киевском окружном суде, за которым, как за диковинным зверем в зоопарке, с любопытством наблюдало «всё прогрессивное человечество». Для него, прогрессивного человечества, обвинение еврея в ритуальном убийстве, было возвращением в средневековье и, пожалуй, после его озвучания в самой большой и не самой отсталой стране мира, никого уже не удивило, если бы признанного в нем виновным несчастного, сожгли на костре. Впрочем, «прогрессивное человечество» оказалось вполне себе «на уровне» и быстро разобралось в российских реалиях и специфике, чему свидетельство – цитата из лондонской «Таймс» тех дней:

«С каждым днем становится все очевидней, что тут за формами закона и суда решается сражение громадного политического значения; здесь не дело Бейлиса; возможно, что это последний бой глубоко закоренелых реакционных сил Империи против всего прогрессивного, что есть в России».

«Глубоко закоренелые реакционные силы» собрали под свои знамена то, что могли собрать, идя в «последний и решительный бой», а именно – весь чиновный консервативный цвет страны во главе с министром юстиции Щегловитовым и министром внутренних дел Николаем Маклаковым! Так два брата оказались в этой битве друг против друга, лицом к лицу, стенка на стенку.

Представлять правительство в таком важном деле Щегловитов местной прокуратуре не доверил – из столицы им был послан Государственный прокурор Виппер. Но главным козырем обвинения был состав присяжных – семь крестьян, три мещанина, два мелких чиновника. Владимир Короленко – русский писатель и журналист, – писал тогда: «Все замечают, что в обычном составе присяжных гораздо больше интеллигентов. Параллельно в здании суда шли ещё два уголовных процесса. В одном из них по мелкому делу в составе присяжных было два профессора и только двое крестьян».

Но и «прогрессивные силы» собрали достойную «сборную». Пять адвокатов защишали приказчика кирпичного завода Менделя Бейлиса – и это были не «простые», а «золотые» адвокаты, приглашенные созданным Горьким и Короленко комитетом защиты Бейлиса!

Грузенберг, Карабчевский, Зарудный, Григорович-Барский, Маклаков. Американский писатель Морис Сэмюэль, долго изучавший дело Бейлиса, писал в книге «Кровавый навет»: «Беспристрастно говоря, самым выдающимся среди защитников был Василий Алексеевич Маклаков; он был родным братом Николая Маклакова – царского министра внутренних дел, лишенного каких-либо принципов, антисемита, работавшего рука в руку с Щегловитовым... Он не играл особой роли на бейлисовском процессе до самых последних дней, но тут, в заключительной своей речи, он затмил всех своих коллег. Будучи необыкновенно умным человеком, он полностью угадал, на каком, доступном для их понимания языке нужно обращаться к простым, необразованным людям».

По окончании процесса, Короленко спросил нескольких присяжных: кто из защищавших Бейлиса адвокатов произвел на них самое сильное впечатление – они без всякого колебания поставили Маклакова на первое место.

Именно речь Василия Маклакова 25-го октября 1913 года смогла переломить настроение этих темных людей. На главный вопрос суда: «Виновен ли Бейлис»? их ответы разделились поровну - 6:6, что по действовавшему законодательству означало недостаточность улик.

В.Короленко так описывал этот момент: «Около 6 часов стремительно выбегают репортеры. Разносится молнией известие, что Бейлис оправдан. Внезапно физиономия улиц меняется. Виднеются многочисленные кучки народа, поздравляющие друг друга. Русские и евреи сливаются в общей радости... Исключительность состава присяжных ещё подчеркивает значение оправдания».

Минутная слабость

Василий Маклаков был депутатом II, III и IV Государственных Дум от партии кадетов, лучшим, по мнению многих, думским оратором. Сборник его речей в Думе вышел отдельной книгой, читать их – удовольствие для того, кто ценит логику, аргументацию, эрудицию. В думских дебатах он всегда старался убедить оппонентов аргументами, склонить их на свою сторону. Он пользовался огромной популярностью и у правых, и у левых, со всеми был в хороших, ровных отношениях. До конца жизни он дружил и переписывался с апологетом русского консерватизма, правда, просвещенного, и антисемитизма, Василием Шульгиным. В своей переписке по «еврейскому вопросу» они, словно два «мастера по делу фехтованья», наносят и отражают удары друг друга. Поневоле проникаешься уважением к его сопернику – не будь он издателем и журналистом, тоже мог бы стать неплохим адвокатом…

Маклаков был одним из лидеров кадетов, лидером «правого» крыла партии. Милюков как-то сказал о нем, что он гораздо ближе к октябристам, чем к кадетам – и был, пожалуй, прав. Может быть, благодаря своему адвокатскому опыту, он обладал редким среди политиков даром «внепартийного» зрения. Замечательный русский философ и историк Петр Струве сказал о нем: «В том, что Василий Алексеевич Маклаков понимал левую опасность, обнаружился его органический консерватизм; я не знаю среди политических деятелей большего, по основам своего духа, консерватора, чем Маклаков». Что ж, уроки Мирабо...

После февральской революции Маклаков отказывается от министерского портфеля и просит Милюкова – министра иностранных дел временного правительства и своего «шефа» по партии, – назначить его послом во Францию. На 8 ноября 1917 года было назначено вручение верительных грамот… Так он стал послом несуществующего правительства несуществующей страны. Впрочем, в этом же месяце был уволен с должности новым «наркоминдел» Троцким, но остался в своей любимой Франции уже навсегда. Он даже жить остался в посольском особняке – дипломатических отношений между Францией и Советской Россией не было ещё семь лет и помещения все равно пустовали. В 1924 году Франция признала Советы и Маклакова «выселил» новый посол СССР Леонид Красин, которому – по ещё одному совпадению – когда-то, во времена его революционной молодости, Василий Алексеевич оказывал профессиональные адвокатские услуги при одном из его арестов…

Во время немецкой оккупации 71-летний Маклаков вместе с ещё несколькими русскими эмигрантами вел антинацистскую пропаганду, за что угодил в тюрьму. Через два с половиной месяца его отпустили «за отсутствием улик».

После победы Советского Союза в войне, Франция оказалась буквально, в коммунистическом угаре. Слова «Сталин» и «СССР» стали чуть ли не самыми популярными в и без того традиционно левой стране. Даже религиозного философа Бердяева в это время «правоэмигранты» называли «красным» – что уж говорить о либерале Маклакове! 55 лет назад он был опьянен воздухом свободы, который впервые вдохнул в Париже. Теперь, в 45-м, его опьянил воздух Победы, как он опьянил многих русских. 12 февраля 1945 года Маклаков и ещё несколько заметных деятелей русской эмиграции нанесли визит советскому послу во Франции, чекисту Богомолову.

Газета «Новое русское слово» 7 марта 1945 года сообщала: «После речей и обмена мнений членам делегации был предложен завтрак «а ля фуршет». Первый тост провозгласил Богомолов:

– За доблестную Красную Армию и ее вождя маршала Сталина!

С ответным словом, алаверды, выступил Маклаков. Он сказал:

– Я испытываю чувства глубокого волнения и радости, что дожил до дня, когда я, бывший русский посол, могу здесь, в здании русского посольства, приветствовать представителя моей Родины и принять участие в ее борьбе с врагами-захватчиками».

Это была, что называется, минутная слабость. Впоследствии он не раз и устно и письменно сожалел о ней. Эйфория быстро прошла – логика и здравый смысл всегда считались главными козырями адвоката Маклакова. Он прожил ещё 12 лет и умер в Цюрихе в 1957-м году в возрасте 88 лет. Похоронен под Парижем на «Сен-Женевьев – де Буа».

Золотой ключик Рудольфа Нуриева

16-го июня 1961 года в парижском аэропорту Ле Бурже солист ленинградского театра оперы и балета имени Кирова Рудольф Нуриев совершил самый замечательный из своих знаменитых прыжков. Вырвавшись из рук двоих агентов КГБ, он перепрыгнул через барьер и, пролетев несколько метров, со словами «Я хочу быть свободным!» приземлился в объятия двух, уже поджидавших его, полицейских. Поднаторевшие по части эффектных заголовков СМИ всего мира, тут же хором окрестили этот полет «прыжком к свободе».

Татарский мальчик, родившийся в недоброй памяти 38-м году, не имевший ни места рождения – он родился в поезде где-то на пути из Уфы во Владивосток, ни отчества – отец его сам изменил полученное при рождении имя Мухаммед на Хаммет, ни даже фамилии – его дед был безграмотным и не умел написать её правильно, из-за чего так никто точно и не знал, Нуреев или Нуриев – на что в своей будущей, взрослой жизни мог рассчитывать такой мальчик? Проведший голодное, военное детство в эвакуации в дремучих уральских сёлах, не отмеченных ни на одной карте, привыкший к чувству голода настолько, что перестал замечать его, постоянно донашивавший одежду трёх своих старших сестер, - о чем мог мечтать такой мальчик?

О танце! Он мечтал о музыке и танце! Эту мечту подарил ему невесть как оказавшийся в избе радиоприемник – единственное доступное ему развлечение. В ритме мелодии, услышанной однажды из этого чуда техники, он тут же запрыгал по земляному полу и уже больше не останавливался до самой смерти.

Мало ли кто из нас и о чем мечтал в детстве? «Человек мечтает, а бог располагает», «молодо-зелено», «надо было кормить семью», или, на худой конец, всё объясняющее другим, а, главное, себе, универсальное «так получилось» – привычный джентльменский набор причин, по которым мы остаемся в жизни серыми утками, так и не превратившись в чудных, белых лебедей, о которых грезили в своих детских снах. У восьмилетнего Рудика, лишенного с детства даже того немногого, что имели его сверстники, того, что причитается любому человеку просто по факту рождения - большинства паспортно-анкетных данных, – много ли у него было шансов на осуществление мечты и мало ли оснований для оправдания той беспросветной, дикой жизни, уготованной ему, казалось бы, судьбой, обстоятельствами, происхождением – чем угодно?..

Но, всё-таки, было у этого ребенка одно сокровище, данное ему богом не иначе, как в качестве компенсации за всё им отнятое. Золотой ключик, открывающий самые заветные сезамы. Волшебная палочка, исполняющая самые невероятные желания. Это сокровище – дикий, своевольный, не желающий знать никаких «так надо» или «так принято», а только – «Я хочу!»”, характер. Какими-то неведомыми, звездными путями, таинственным генетическим «точка-тире» передали ему это сокровище его далекие татаро-монгольские предки, когда-то на долгих три века покорившие святую Русь, которую, вообще-то, как известно, - «ни сломить, ни запугать». Факт, кстати, который Нуриев впоследствии любил напоминать своим однокурсникам по Вагановскому училищу… Впрочем, возможно, бог тут ни при чем, а «компенсация» эта выработалась у него, как реакция на те условия, в которые с первых лет жизни он был поставлен.

Это богатство – как и всякое богатство – имело двойственную природу и оказывало двоякое влияние. Оно принесло ему мировую славу лучшего танцовщика XX века, многомиллионное состояние – и репутацию скандалиста, дикаря и самодура, вечно стоящего в позиции «один против всех». Позиции, которая, впрочем, являлась для него не только привычной с детства, но и одной из любимых, наряду со многими балетными, и нисколько не была в тягость. В школе, в Вагановском училище, во всех театрах и труппах, где он работал, в Союзе и за границей, он неизменно оказывался в моральной изоляции от сверстников и коллег, «белой вороной». За то, что не хотел быть – и не был - таким, как все, не умел и не хотел идти на компромиссы, за прямоту суждений, резкость высказываний, демонстративный эпатаж и откровенный вызов общественному мнению и устоям.

В Советском Союзе, где существовала уголовная статья за гомосексуализм, Нуриев был первым, не скрывавшим своей нетрадиционной сексуальной ориентации. Не эпатировал и не выставлял её напоказ, а спокойно признавал. Более того, особо и не старался скрыть своей связи с выдающимся датским танцовщиком Эриком Бруном, приезжавшим в 1961-м году с гастролями в труппе Американского балетного театра в СССР.

Вести себя таким образом в обществе – тем более, в «высшем» обществе, в котором ему приходилось существовать – привилегия гениев. Однажды, на официальном приеме, в присутствии английской королевы, ему стало жарко – и он спокойно снял туфли и, поставив их рядом с креслом, продолжал, как ни в чем не бывало, сидеть босиком. Нет-нет, не ждите обычной в таких ситуациях фразы «разразился страшный скандал» – все присутствующие, включая королеву, предпочли притвориться, что ничего не заметили. Гений заставил общество принять его правила игры, одним жестом отменив общепринятые.

Но это будет много позже, а пока только что пошедший в школу в Уфе Рудик, плохо учится, не ладит с одноклассниками, зато с удовольствием занимается на уроках национального башкирского танца, введенных в школьную программу. Его дневник пестрит учительскими замечаниями, а характеристики - формулировками, типа: «Нуриев очень нервный, подвержен приступам гнева, часто дерется с одноклассниками». Состояние драки станет для него вообще привычным в жизни.

В десять лет он поступил в танцевальный кружок при уфимском дворце пионеров, выдержав свой первый экзамен при поступлении. Но его дарование уже тогда было слишком заметно. Ему повезло – впервые в жизни. Он попадает в хорошие руки – сначала к профессиональной танцовщице Анне Удальцовой, выступавшей ещё в кордебалете у Дягилева, затем – к педагогу, бывшей артистке Кировского театра, Елене Войтович, руководившей детским национальным ансамблем «Журавлиная песня». Пораженные необыкновенным талантом ученика, они советуют ему ехать в Ленинград, поступать в хореографическое училище. Однако, отец, сделавший себе армейскую карьеру политрука, и слышать не хочет ни о каких танцах, презрительно зовет сына «балериной» и настаивает на том, чтобы он получал «мужскую» профессию. Но бес противоречия, под именем «я хочу» уже вселился в Нуриева – и скоро подаст голос наружу…

Летом 1955 года в Москве проходил фестиваль башкирского искусства, на котором должен был выступать ансамбль Войтович. Нуриева в списке участников, едущих в столицу, не было. Но накануне отъезда оказалось, что один из солистов ехать не может – и Рудольф упрашивает взять его, обещая до выступления выучить свою партию. Учил он её так усердно, что из-за перегрузки мышц получил травму, на лечение которой обычно уходит не меньше месяца. До выступления – четыре дня. Но ведь он уже в Москве, на пороге своей мечты – такого шанса судьба дважды не предоставляет! И он выходит на сцену и танцует, забыв про травму!.. В родную Уфу он вернется уже только через тридцать два года, чтобы попрощаться с умирающей матерью.

Этим же летом он явился в знаменитое здание на улице зодчего Росси в Ленинграде, прямо в кабинет директора – и заявил с порога: «Я – Рудольф Нуриев. Я хочу здесь учиться»! Он ещё мало что умел, но бесовский огонь бил из его глаз, а бешеная экспрессия – из стройной фигуры, так что комиссия дружно сказала «Да»!. Одна из старейших преподавателей училища, Вера Костровицкая, сказала ему: «Вы можете стать блестящим танцовщиком, а можете и никем не стать. Второе вероятно». Никем?! – Не для этого Нуриев уезжал за тысячи километров от дома! Он не обиделся на Костровицкую, наоборот, до конца жизни вспоминал о ней, как о выдающемся педагоге, которая одной фразой придала ему дополнительную мотивацию и благодаря которой он сумел стать великим танцовщиком.

Впрочем, истовость в учебе распространялась только на занятия хореографией. Общеобразовательные предметы Нуриев, как и в школе, продолжал игнорировать, считая, что танцовщику они ни к чему. Часто исчезает из училища, живущего в интернатском режиме, по вечерам, что строжайше запрещалось. Но законы были писаны не для него... В 1958-м году Нуриев оканчивает училище имени Вагановой и – неслыханно для выпускника! – получает приглашения сразу в три ведущих профильных театра в стране: Ленинградский Кировский и московские – Большой и музыкальный им. Станиславского.

В свое время другой великий танцовщик, последователем которого Нуриева часто называли, Вацлав Нижинский, пришел в Мариинский театр по приглашению Матильды Кшесинской, которая предложила ему стать её партнером. Нуриеву аналогичное предложение поступило от Наталии Дудинской. Прима Кировского театра, одна из лучших балерин мира, предложила партнерство студенту, только что закончившему хореографическое училище и не станцевавшему ещё ни одной партии! Нуриев был принят в Кировский театр и сразу занял в нем «особое положение», с первых дней начав танцевать все главные партии классического репертуара – в «Раймонде», «Спящей красавице», «Жизели», «Баядерке», «Лебедином озере», «Щелкунчике», «Дон-Кихоте»… Более того, ему позволялось самостоятельно вносить изменения в хореографию, костюмы и грим своих героев!

В театральном мире такие вещи для артиста не проходят бесследно, а Нуриев, кроме того, и сам не отличался щепетильностью и тактом по отношению к коллегам. Он был слишком заметен, слишком вызывающе талантлив и независим, слишком непохож на «советского артиста». Он, в конце-концов, обратил на себя внимание. Те, кто достаточно пожили при советской власти, знают, что в СССР обратить на себя внимание означало обратить на себя внимание, в первую очередь, «органов». Внимание же «органов» автоматически влекло за собой оргвыводы этих «органов», которые были, практически, всегда одинаковы. За Нуриевым устанавливается постоянное наблюдение, он априори исключается из всех концертов и спектаклей, на которых присутствует высокое партийное начальство. На гастроли сначала ещё выпускали, следуя там за ним тенью повсюду, но вскоре, как и диктовалось тогдашней логикой событий, сделали невыездным.

В 1961-м году, летом, театру предстояли большие гастроли в Париже и Лондоне. По условиям контракта, труппа должна была включать в себя молодежь – и Нуриева в последний момент включили в список. Впрочем, зарубежная резидентура получила подробные инструкции на его счет, так что, всё, казалось, было под контролем.

Неизвестно, задумывал ли Рудольф Нуриев бежать заранее или это решение пришло к нему экспромтом, как реакция на складывающуюся в ходе гастролей, ситуацию. Скорее – судя по известным обстоятельствам – второе. После окончания парижских гастролей ему неожиданно вручили билет до Москвы, объясняя это тем, что он должен выступать на правительственном концерте в Кремле. «Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица – вспоминал он позднее об этом моменте. - Танцевать в Кремле, как же... Я знал, что это повлечет: я навсегда лишусь заграничных поездок и звания солиста. Меня предадут полному забвению. Мне просто хотелось покончить с собой». И Нуриев стал «репетировать» тот самый «прыжок к свободе».

Когда артисты театра прибыли в аэропорт, к нему было уже всё готово. Его приятельница, Клара Сент, приехавшая в аэропорт якобы проводить Нуриева, обняла его и сказала на ухо: «Ты должен подойти к тем полицейским напротив и сказать – «я хочу остаться во Франции». Они обо всем предупреждены». В это время два человека в сером, почуяв неладное, молча встали перед Нуриевым. Резко оттолкнув их, он начал разбег…

«Я принял решение потому, что у меня не было другого выбора. И какие отрицательные последствия этого шага ни были бы, я не жалею об этом», - писал он в своей автобиографии. Знал ли действительно Нуриев о том, другом выборе? Вот выдержка из служебной записки тогдашнего председателя КГБ А. Шелепина в ЦК КПСС: «З июня сего года из Парижа поступили данные о том, что Нуриев Рудольф Хамитович нарушает правила поведения советских граждан за границей, один уходит в город и возвращается в отель поздно ночью. Кроме того, он установил близкие отношения с французскими артистами, среди которых имелись гомосексуалисты. Несмотря на проведенные с ним беседы профилактического характера, Нуриев не изменил своего поведения»... Как знать, как знать, не подтолкнули ли эти «профилактические беседы» Рудольфа Хамитовича к его решению?

Последствия, однако, лично для него превзошли самые оптимистичные ожидания. Нуриев сразу стал солистом Королевского балета в Лондоне, спектакли с его участием проходили при охране конной полиции. Вскоре он стал партнером знаменитой Марго Фонтейн. Когда они начинали танцевать вместе, ей было 43 года, Нуриеву – 24, но именно она стала инициатором их партнерства, которое обогатило – в прямом и переносном смысле – обоих. После классической «Жизели», «Маргарет и Арман», поставленного специально для них Ф.Аштоном, и «Баядерки» в постановке М.Петипа, возрожденныой Нуриевым, о нем заговорили, как о величайшем танцовщике XX века. В 1964-м году после «Лебединого Озера» на сцене Венской оперы, их вызывали на сцену восемьдесят девять раз! Такие «высокие отношения» не могли, конечно, ограничиться лишь творчеством. К сожалению, дочь, рожденная Фонтейн от Нуриева, вскоре умерла…

«Мир, несомненно, знал и более сильных в техническом отношении танцовщиков, обладавших совершенными линиями. Но еще не появился ни один, хоть бы отдаленно напоминающий этого тонкого, дикого Пана, который сумел развенчать в глазах публики привычного принца, вечно стоящего «на подхвате», и превратить его в звезду столь же яркую и сияющую, какими были до него лишь балерины» – пишет в книге «Рудольф Нуриев. Человек-легенда» Отис Стюарт. До Нуриева в классическом парном танце преобладала концепция Д.Баланчина, по которой главная роль отводилась балерине, а партнер служил лишь «фоном», своего рода – кордебалетом в единственном числе. Может, Нуриеву и не первому пришла в голову идея сделать танцовщика самостоятельным и равноправным участником танца, но вряд ли кто другой мог осуществить её. Резко-восточная, выразительная внешность, потрясающая экспрессия, пластика и страсть, бьющая из него наружу – делали его похожим на дьявола на сцене. А дьявол, понятное дело, не может быть лишь «фоном».

А вне сцены Нуриев продолжал быть – или играть роль – «плохого парня». Пощечины, швыряние бокалами с вином, грязная брань – стали частью его имиджа и, возможно, дополнительной статьей доходов. По отзывам знавших его, он был прекрасным бизнесменом, умевшим делать деньги из всего – не только на своих балетных выступлениях. Вполне вероятно, что и из скандалов вокруг себя, любимого.

15 лет танцевал Нуриев на сцене Лондонского Королевского балета. Кроме этого были труппы ещё нескольких европейских стран, США, Австралии. Он исполнил практически весь мужской репертуар классического танца, работал с известными на весь мир хореографами, такими, как Р. Пети, Ж. Бежар... Но предвкушаемый многими – и, в первую очередь, самим артистом, - его творческий союз с Баланчиным, так и не состоялся. Нуриев хотел, чтобы великий хореограф написал балет специально для него, но Джордж Баланчин был, может быть, единственным человеком, не любившим Нуриева и не скрывавшим этого. Их единственный совместный проект, которому маэстро дал, возможно, скрытно-говорящее название «Мещанин во дворянстве», остался незаконченным из-за болезни Баланчина.

В 1983-м году Нуриев принял предложение парижского «Гранд-Опера», став одновременно солистом, хореографом и директором. И снова здесь он оказался в привычной и любимой своей роли – один против всех. Труппа, и до его прихода разрываемая интригами и скандалами, теперь сплотилась против нового хореографа. Нуриев требовал беспрекословного подчинения, а артистам были не по душе некоторые привычки в поведении шефа и его манера общаться. Война, ведшаяся все шесть лет пребывания его на этой должности, закончилась в пользу «сильного» Нуриева, сумевшего создать из труппы единый ансамбль.

«Я глубоко уважаю сделанное им для театра, - писал хореограф Джером Роббинс. - Он вытащил труппу из депрессии и научил ее соблюдать дисциплину, поставил определенную цель. Он был искренне заинтересован в балете и артистах и действительно создал хорошую, профессиональную труппу». Триумфальное турне по Америке в 1986-м году вроде бы подтвердило это мнение. Однако, хореографические опыты Нуриева всё же довольно противоречивы. Даже его друзья оценивали большинство из них очень сдержанно, а уж отзывы критиков порой были просто разгромными.

В конце 1984 года врачи вынесли ему страшный диагноз – СПИД, к которому, впрочем, Нуриев отнесся вполне спокойно. Он лечился, применяя новейшие препараты – и продолжал работать. Он прожил с этой болезнью в общей сложности 12 лет (к моменту диагностирования она уже развивалась в организме 4 года), что по общему мнению врачей, является запредельным сроком – и не просто прожил, а работал почти до последнего дня. Нуриев не мог представить себя вне танца и вне сцены.

Он умер 6-го января 1992 года, по словам его лечащего врача – тихо, без страданий. Похоронен на Сен Женевьев-Де Буа, недалеко от могилы Андрея Тарковского.

Фигура Рудольфа Нуриева – одна из самых «знаковых» не только в современном балете, но и во всем европейском искусстве XX века – и одна из самых противоречивых. Кто-то сказал про него, что «элитарное искусство классического балета в случае Нуреева превратилось в попсу». Может, это и правда. Во всяком случае, его жизнь была, а его смерть стала похожа на грандиозное шоу двадцатого века, в финале которого герой, подобно Нерону, мог бы сказать: «Какой великий артист умирает»!

Кроме нищих и философов

«Если бы права государственной власти были неограниченны, если бы силы государственные соединены были в державной власти и никаких прав не оставляли бы они подданным, тогда государство было бы в рабстве и правление было бы деспотическое».

Сослагательное наклонение, в котором сформулирована эта, двести лет назад написанная фраза, дань осторожности и гибкости автора, адресовавшего её непосредственно этой самой «державной власти». По-сути же, она являлась лишь теоретическим обобщением, констатацией, выводом из существовавшего в его государстве испокон веку практического положения вещей – и сослагательное «бы» в ней было не более, чем данью «протоколу». Фиговым листком, призванным скрыть то, о существовании чего и так все знали. Но автор фразы не был шутом, могущим говорить царю правду «за ничегонебудет», да и какая польза от такой шутовской правды? Не для пользы она существует. Целью же автора было изменить существующее деспотическое правление – ко всеобщей, как он полагал, пользе.

Михаил Михайлович Сперанский – явление столь же беспрецедентное в отечественной истории, сколь и парадоксальное. Откуда он взялся в этой чиновно-бюрократической и насквозь коррумпированной стране – тогда ничуть не меньше, чем теперь? Как сумел сын бедного священника без связей и денег, всего за пятилетку стать, по-сути, вторым человеком в государстве, в котором даже волшебная палочка доброй феи была бы бессильна превратить Золушку в принцессу? Невероятно, но – факт. Факт, дававший (и дающий), может быть, основания для оптимизма…

Наполеон назвал Сперанского «единственной светлою головою в России» и предложил Александру I (которого тот сопровождал в Эрфурте на переговорах с французским императором) обменять на него любое немецкое княжество. Л. Н. Толстой в «Войне и мире» передавал свое впечатление о нем через своего главного героя: «Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России».

Любопытное свидетельство его незаурядности сохранилось и с «другой стороны» - в отчете III отделения полиции «Краткий обзор общественного мнения в 1827 году»:

«Высшее общество делится на два класса: довольные, во главе которых стоят - граф Кочубей, группирующий вокруг себя многочисленных знатных особ всех возрастов, и г. Сперанский, на которого нужно смотреть как на опору всех умных и даровитых людей среднего класса, как, например, литераторов, купцов и гражданских чиновников. Значительное число их в трудных условиях жизни обращается к нему как к оракулу, доверяя ему свои опасения, свои надежды и свои самые сокровенные мысли. Он доступен, популярен и приветливо идет навстречу этому доверию. К его словам относятся как к пророчеству. Он, по-видимому, вполне предан Е. В. Государю Императору и существующему строю, поддержанию которого он посвящает все свои силы, возвышенно отзываясь о личности Государя и скрашивая будущее успокоительными предсказаниями... В Москве в настоящий момент нет ни одного сановника, который играл бы роль, подобную роли графа Кочубея или Сперанского».

Уже через шестьдесят лет после смерти Сперанского, Ключевский сказал о нем: «Со времен Ордина-Нащокина у русского престола не становился другой такой сильный ум; после Сперанского, не знаю, появится ли третий».

«Дней Александровых прекрасное начало» возникло вовсе не из прекраснодушия и либеральных взглядов нового императора. После Тильзитского мира, восстановившего против него и верхи и низы, когда даже в газетах стали появляться недвусмысленные сатирические намеки, а среди дворянства зрели не только «протестные настроения», но и «протестные планы», Александру срочно потребовались реформы.

К тому времени Сперанский оставил преподавание в духовной Академии, где читал курс философии, математики и красноречия, и поступил на службу частного секретаря к князю Куракину, который, по достоинству оценив способности сотрудника, будучи назначен генерал-прокурором Сената, «паровозиком» потащил его за собой по службе. Вскоре Сперанский стал секретарем комиссии по обеспечению столицы продовольствием, председателем которой был государь. Так и познакомились.

Александр быстро понял, что это именно тот человек, которого он искал – и не мог найти в своем окружении (что, впрочем, неудивительно и не столько говорит о достоинствах Сперанского, сколько о критериях, по которым составлялось это окружение. В нашей, российской, истории такие люди почти всегда появлялись не изнутри, а извне). Он был назначен государственным секретарем и по определению Ж. де Местра, «первым и единственным министром империи».

К 1809 году Сперанский составил план государственного переустройства, главными результатами которого должны были стать конституция и отмена крепостного права. «Ни в каком государстве – писал он - политические слова не противоречат столько вещам, как в России... Я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только по отношению ко вторым, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов».

Суть реформ - разделение власти на законодательную, исполнительную, судебную. Выборность части чиновников. Расширение свободы печати, но “в известных, точно определенных размерах”. Законодательная инициатива должна принадлежать монарху и ему же - последнее слово, но ни один закон не должен войти в силу без рассмотрения в Государственной думе. Высшим же законодательным органом должен был стать Госсовет. Не забыл он и про государевых чиновников – проектом предусматривалась отмена существовавшего положения, по которому присвоение очередного звания автоматически влекло за собой и назначение на более высокую должность, что, по-сути, закрывало путь к государственному управлению людям «без происхождения». Кроме того, чтобы попасть на государственную службу, чиновники должны были либо закончить университет, либо сдать специальный экзамен, попросту – пройти переаттестацию. Проект Сперанского должен был превратить страну в правовое буржуазное государство.

Дальнейшее – банально и, увы, предсказуемо для нашей родины. Любые реформы всегда приводят к «конфликту интересов» и тут главное – политическая воля правителя, его убежденность в своей правоте. Ну, и расклад сил, конечно. В России почему-то все эти факторы почти всегда складывались против реформаторов. Реформа не была выстрадана Александром, скорее, она являлась для него лишь средством выпускания пара после проигранной первой войны с Наполеоном 1805-07 годов, а Сперанский – своего рода, громоотводом. Когда главный реформатор объединил и сплотил против себя всё российское чиновничество, интересы которого прежде всего и затрагивала реформа, государь, подобно Пилату, «умыл руки».

Интересно, что во главе «похода против Сперанского» встал знаменитый русский писатель и историк Н.М Карамзин, откровенно заявивший, что «всякая новость в государственном порядке есть зло». В те тёмные времена российской политической полицией ещё не было открыто такое ноу-хау, как обвинение в сотрудничестве одновременно с пятью иностранными разведками. Поэтому, накануне войны 1812 года Сперанского лишь «скромно» упрекнули в сношениях с одним Наполеоном, чего, разумеется, тоже было достаточно для высылки в Пермь под надзор полиции (попутно любопытно сравнить соответствующие наказания у проклятого царизма, у которого, по утверждению большевиков, руки были по-локоть в крови и - впоследствии – у самих большевиков).

Впрочем, через четыре года он уже был назначен губернатором Пензы, а ещё через три – всей Сибири. Масштаб личности, все-таки, сказывался… Единственным результатом его проекта реформ стало учреждение в 1810-м году Государственного Совета, как высшего законодательного органа страны, и по иронии судьбы в 1821-м году Сперанский был назначен его членом.

Размышляя о судьбе российских политических реформ, возникавших в разные времена, и шире – о судбе либеральной идеи в России, невозможно избавиться от мысли о какой-то роковой предопределенности, запрограммированности неудач на этом пути. Никита Панин со своим первым проектом российской конституции, Сперанский, декабристы, Александр II, Борис Ельцин... Некоторые из этих проектов умирали, едва успев сделать первый шаг, другие, как конституционная реформа Александра II, уже, казалось, готовы были осуществиться, но тогда, словно видя, что иными путями их уже не остановить, некие высшие силы пускали в дело свой последний резерв, вроде наполеоновской старой гвардии. Например, бомбы террористов... И – всё возвращалось к исходному положению, а то и откатывалось ещё дальше назад. Пока новый реформатор не пытался, подобно Сизифу, вновь поднять эту ношу...

Как тут не «впасть в пессимизм» и не прийти к выводу, что когда-то, ещё при образовании русского государства, там, наверху, было раз и навсегда решено, что жить ему при самодержавной власти «ныне, присно и во веки веков». Однако, если попытаться все-таки встать на позицию здравого смысла, невозможно не признать, что ситуация, когда самодержец поручает одному человеку (Сперанский) или группе лиц (правительство Гайдара) в кабинетной тишине писать проект будущего переустройства страны – абсурдна и трагикомична.

Примеров того, как надо проводить реформы, чтобы они оказались успешными, в нашей истории кажется, было только два. Первый был показан Петром, второй, как это ни печально, большевиками. В обоих случаях секрет оказался до обидного прост – команда реформаторов должна занимать все командные должности в государстве. Только в этом случае можно быть уверенным в том, что реформы не будут тихой сапой саботироваться чиновниками, которых ни тогда, ни сегодня не пробьет никакая власть, сколь бы абсолютной и самодержавной она ни была. Ну, не логично ли, в самом деле – чтобы чиновники не похоронили реформы, реформаторы должны сами стать чиновниками!

Уже для нового императора, в 1830-м году М.М. Сперанский составил «Полное собрание законов Российской империи», включившее в себя все законодательные акты – от «Соборного уложения» Алексея Михайловича 1649 года до «настоящего времени». Он умер в 1839 году, в почете и уважении. Однако, главное дело его жизни осталось неосуществленным и кто знает, утешила ли его Андреевская звезда, которую Николай I в январе 1833 года на торжественном заседании Государственного совета, сняв с себя, прикрепил к его груди?

Молодой любовник революции

Предположительно 3-го ноября 1929 года был расстрелян Яков Блюмкин, эсер, чекист, террорист.

При всем многообразии политических взглядов в нашем обществе, в нем, слава богу, сегодня не много сторонников революционных потрясений. Возможно, именно в этом – единственное достижение нашего общественного сознания, которое в остальном вообще-то не сильно продвинулось вперед за все советские и постсоветские годы. Революция, конечно, отвратительна и, если можно рассматривать её как одну из форм власти, вполне заслуживает известного мандельштамовского сравнения. Пресловутая романтика, которую она будто бы с собой несет, увы, уже не «катит» в нынешнее прагматичное время гипермаркетов и бизнес-центров.

И все же, нельзя хотя бы отчасти не согласиться с вождем мирового пролетариата, назвавшего революцию «делом веселым». Во всяком случае, именно в это время с максимальной интенсивностью являются на свет Божий самые незаурядные, яркие личности, оживляющие потом академические учебники истории. В иное время они скорее всего похоронили бы свои таланты где-нибудь в пыльной тиши канцелярий и бухгалтерий.

Биография Яши Блюмкина характерна для героев подобного рода. Она словно протестует и не желает укладываться в стандартные анкетные формы: «фамилия-имя-отчество, год рождения, место рождения»... Всё расплывается, двоится, троится и множится, оставляя исследователя в полном недоумении – а был ли вообще Яша? Человек, родившийся то ли в Одессе, то ли во Львове, то ли в каком-то местечке Черниговской области, не имеющий точных дат рождения и смерти, отчества (в разных документах – Григорьевич, Семенович, Моисеевич, Наумович) и даже внешности (описания её у всех, знавших Блюмкина, охватывают чуть ли не все физические типы человека. Например: «мордатый.., ражий и рыжий» – Ирина Одоевцева, «низкорослый, но ладно скроенный» - Надежда Мандельштам, «довольно высокий и рано оплывший» - Лиля Брик, «его... высокомерный профиль напоминал древнееврейского воина» - Виктор Серж), - такой человек сегодня казался бы подозрительным и опасным. Однако, для веселого революционного времени это было в самый раз! К тому же такая внешность – просто профессиональная необходимость для того рода деятельности, которому он себя посвятил.

А вот любовь к изящным искусствам и к миру богемы, сопровождавшие Блюмкина всю его недолгую, но бурную жизнь, не говоря уже о его тщеславии, вроде бы несвойственны «рыцарям плаща и кинжала». Он писал стихи, увы, не дошедшие до нас, но наверное не совсем бездарные, раз их печатали даже солидные «Одесский листок» и «Гудок», дружил с Есениным, Маяковским, Мариенгофом, Мандельштамом... Впрочем, разносторонность интересов – тоже признак незаурядной личности.

Многочисленные Яшины таланты начали проявляться рано и некоторые из них были бы очень востребованы и сегодня. Например, ещё в 1914-м, работая конторщиком, он наладил производство фальшивых освобождений от армейского призыва и успешно ими приторговывал. Попавшись, он заявил, что занимался этим по распоряжению хозяина, а когда тот, возмутившись, подал на него в суд, Блюмкин дело неожиданно выиграл. Впоследствии оказалось, что Яша послал судье, славившемуся своей неподкупностью, презент с вложенной визиткой хозяина. Опозоренный таким образом хозяин конторы вынужден был признать: «Подлец несомненный! Но талантливый!».

Многодетная Яшина семья представляла почти весь политический спектр левых течений: брат был анархистом, сестра – социал-демократкой, он сам – эсером. Блюмкинские таланты были замечены и оценены его однопартийцами – в двадцать лет он уже начальник «германского» отдела ВЧК (левые эсеры тогда ещё входили в большевистское правительство). Стоит ли удивляться, что убийство германского посла Мирбаха – едва ли не самый загадочный из эсеровских терактов, мотивация и цели которого выглядят очень противоречивыми, а всё, что за ним стояло, и сегодня ещё по большей части не известно – одновременно является и едва ли не единственным бесспорным фактом его биографии. Однако, по «странному стечению обстоятельств» именно этот теракт, совершенный левым эсером Блюмкиным, позволил большевикам избавиться от его однопартийцев в правительстве и единолично захватить власть...

Сбежав после покушения от «праведного гнева» (распоряжение Ленина по поводу скрывающегося Блюмкина: «Тщательно искать, но не найти») то ли в Рыбинск, то ли в Киев, то ли в Петроград, под фамилией то ли Вишневский, то ли Владимиров, Яша то ли готовит покушение на гетмана Скоропадского, то ли допрашивает ученого Барченко по поводу его опытов в области парапсихологии. Впрочем, одно не исключает другого, и оба они – третьего, тем более, для такой незаурядной личности.

Его биография почти вся состоит из таких вот «то ли» – артистическая натура, что вы хотите! Он сбегал из английского плена в Индии, от петлюровцев и от своих бывших однопартийцев, приговоривших его к смерти за переход к большевикам и организовавших на Блюмкина девять покушений, что само по себе в совокупности кажется невероятным. Вроде бы закончил Академию генерального штаба и стал, как сейчас говорят, «арабистом», хотя, изучая его биографию, непонятно, когда успел – в тот же период он появляется на деникинском фронте в должности начальника штаба, затем комбрига и тогда же устанавливает советскую власть в Персии...

Пару лет назад среди историков разгорелся нешуточный спор по поводу участия Блюмкина с секретной миссией в гималайской экспедиции Николая Рериха под видом буддийского монаха. «Искрой», из которой разгорелось пламя, послужила книга писателя Олега Шишкина «Битва за Гималаи», в которой автор приводит многочисленные ссылки на архивные документы. За трудно объясняемым на первый взгляд ожесточением оппонентов Шишкина, главным из которых выступал музей Рериха в Москве, по столь уже неактуальному казалось бы сегодня поводу, на самом деле скрывался «рояль в кустах»: сам Блюмкин и его участие или неучастие в экспедиции, естественно, никого не интересовало, но признание данного факта косвенно подтверждало бы версию о тайном сотрудничестве Н.Рериха с ГПУ, стремившимся к распространению своего влияния на Востоке. Эхо этой «битвы» слышится, порой, ещё и сейчас, а тогда дело дошло до суда.

Было бы нелогично, если бы две самые яркие личности русской революции не встретились. Блюмкина, слава которого тогда уже прошла «по всей Руси великой», в конце-концов заметил и оценил Троцкий. Восхищение было взаимным. «Революция предпочитает молодых любовников» – напишет нарвоенком чуть позже о своем новом сотруднике и друге. Функции, выполнявшиеся Яшей при Троцком, были, как и всё в его жизни, столь же разнообразны, сколь и туманны и простирались от личной охраны до редактирования фундаментального труда шефа «Как вооружалась революция».

Афганистан, Индия, Палестина, Монголия, Китай, Египет, Турция... Буддийский монах, монгольский лама, иранский торговец антиквариатом, владелец прачечной в Палестине... Блюмкин многолик, как Шива и вездесущ, как Фигаро. С последним, впрочем, его роднят и многие черты характера, хотя его «проделки» не столь безобидны, как у героя Бомарше. Яша вербует резидентов, плетет шпионские сети, свергает правителей и вместо них приводит к власти «кого надо», инструктирует коммунистических лидеров, подавляет контрреволюционные мятежи.

Такая жизнь по определению не могла быть длинной. И, как часто бывает с подобными людьми, пройдя огонь и воду, английский и петлюровский плены, многочисленные аресты и девять покушений на свою жизнь, он сгорел, в общем-то, на пустяке. Блюмкин, «мотаясь по заграницам» и отлично ориентируясь в политической обстановке всех ближневосточных стран, в то же время плохо представлял себе расстановку сил в руководстве собственной партии. Конец двадцатых в СССР – время борьбы за власть между Сталиным и Троцким. На чьей стороне были Яшины симпатии в этой борьбе, объяснять, конечно, не надо. Свержение и высылка Троцкого были для него полной неожиданностью.

Где и когда они встречались – точно не известно, как и большинство фактов в биографии Блюмкина. Возможно, в начале 1929-го в Константинополе, куда его бывший шеф прибыл сразу после высылки. Кто знает, о чем они говорили и какие планы строили. Не исключено, что большой Яшин опыт по свержению и установлению режимов сыграл с ним злую шутку и он уверовал в своё всесилие на этой ниве. И дальше – впервые в его жизни - всё пошло, увы, по стандарту: донос любовницы, арест, расстрел.

«Эх, испортил песню, дурак»!

«Никто не имеет права быть тираном»

Куницыну дань сердца и вина!

Он создал нас, он воспитал наш пламень,

Поставлен им краеугольный камень,

Им чистая лампада возжена...

Через восемь лет после окончания Лицея, А.С. Пушкин добрым словом вспоминает лицейского профессора права Александра Петровича Куницына.

Родившийся в тьму-тараканьих недрах Тверской губернии в семье священника, без денег, без происхождения, Куницын (1783 — 1840) к 38-ми годам, на момент своего утверждения в должности адъюнкт - профессора «нравственных наук» царскосельского Лицея, уже закончил петербургский педагогический институт, прослушал курс юриспруденции и дипломатии в Сорбонне и Гейдельберге и курс права - в Геттингенском университете. Он был убежден в необходимости образования будущей российской «элиты» в духе свободы и европейского просвещения. Об этом он и говорит в своем вступительном слове на открытие Лицея 19-го октября 1811 года. Царь аплодирует. Царь доволен. Царю кажется, что он согласен и готов поддержать. «Дней Александровых прекрасное начало» ещё не закончилось, Александр I ещё грезит реформами - в общем, на дворе типичная русская оттепель и очередной мираж свободы и европейского просвещения.

Среди всех лицейских преподавателей Куницын играл самую заметную роль - не только по количеству предметов, которые преподавал - его курс включал 12 дисциплин: логика, психология, этика, право естественное, право гражданское русское, право уголовное, финансовое..., но и по их важности, «удельному весу». Свою первую лекцию он прочел 10-го октября - ещё до официального открытия Лицея. «Свобода - естественное право человека, закон - единственный его повелитель» - повторял Куницын с тем же упрямством, как Катон-Старший своё хрестоматийное «Карфаген должен быть разрушен».

«Люди, вступая в общество, желают свободы и благосостояния, а не рабства и нищеты; они подвергаются верховной власти, но только на том условии, чтобы она избирала и употребляла средства для их безопасности и благосостояния» - такими словами открывается курс лекций Куницына «Изображение политических наук».

— Никто не может лишить другого права личности, даже с его собственного согласия...

— Холопство как произвольное закрепощение есть действие противозаконное;

— Употребление власти общественной без всякого ограничения есть тиранство, и кто оное производит, тот есть тиран;

— Никто не имеет права быть тираном, ибо никто не может быть без законных пределов в употреблении власти...

В 1818 году вышел в свет главный труд Александра Куницына - двухтомник «Право Естественное. Сочинение профессора императорского Лицея Александра Куницына».

— Сохранение свободы есть общая цель всех людей, которую могут они достигнуть только соблюдением взаимных прав и точным исполнением обязанностей... Каждый человек внутренне свободен и зависит только от законов разума, а посему другие люди не должны употреблять его средством для своих целей. Кто нарушает свободу другого, тот поступает противу его природы; и как природа людей, несмотря на различие их состояния, одинакова, то всякое нападение, чинимое несправедливо на человека, возбуждает в вас негодование. Сие служит доказательством тому, что справедливость людям естественна. -

Через два года Куницын, получив кафедру при Петербургском университете и должность начальника учебного отделения в дежурстве Пажеского и Кадетского корпусов, покинул Лицей.

Но «оттепель» заканчивалась.

«По принятым за основание ложным началам и выводимому из них весьма вредному учению, противоречащему истинам христианства и клонящемся к низвержению всех связей семейственных и государственных, книгу сию, как вредную, запретить повсюду к преподаванию по ней и притом принять меры к прекращению.. преподавания естественного права по началам столь разрушительным». Это – из официального постановления министерства просвещения, вышедшего в 1821 году о книге Куницына, по которой учились все учебные заведения Москвы. Весь её тираж – 1000 экземпляров был изъят, даже у частных лиц, и сожжен, а сам Александр Петрович уволен со всех постов в Министерстве просвещения!

Воистину: «Что нужно Лондону, то рано для Москвы». Вечно рано...

Он продолжал жить частными лекциями и уроками – и КПД их был весьма велик. Вскоре о его слушателях – Пестеле, братьях Муравьевых, Поджио, Федоре Глинке, Николае Тургеневе – услышала вся Россия...

С 1826 года Куницыну разрешили вернуться на государственную службу – он участвовал в составлении полного свода законов Российской Империи, в 1838 году стал председателем комитета по надзору за печатанием Полного собрания законов. В том же году получил высокий пост Директора Департамента духовных дел иностранного вероисповедания.

Свобода без России

«Зеленоглазая наяда», «Женщина, безумная гордячка» (Блок), «Дама с лорнетом» (Есенин),«Белая Дьяволица», «Чертова кукла», «Декадентская богиня»…

Это всё – о Зинаиде Гиппиус.

Троцкий всерьез считал её ведьмой и признавался – печатно! – что только из-за неё готов поверить в ведьмовство.

Слишком резка и неожиданна в суждениях, слишком остра на язык. У большинства она вызывала ненависть, у кого-то восторг, только равнодушным не оставила, пожалуй, ни одного из знавших её. Впрочем, знать её казалось в принципе невозможным. Эта манерная, жеманная кокетка никогда не оставалась самой собой, вечно играя одну из своих многочисленных ролей. Казалось, всё в ней было нарочитым, театральным – «морковно-красные волосы, явно выкрашенные хной.., пестрое платье какого-то небывалого фасона, пестрое до ломоты в глазах» (И.Одоевцева), или «мужской костюм, вечернее платье с белыми крыльями.., перекинутый за ухо шнурок, на котором болтался у самой щеки монокль» (Н.Тэффи).

О том же свидетельствовал и секретарь Мережковских В. Злобин: «Цель ее мистификаций – отвлечь от себя внимание. Под разными личинами она скрывает, прячет свое настоящее лицо, чтобы никто не догадался, не узнал, кто она, чего она хочет».

«У Зинаиды Николаевны... – вспоминала Ирина Одоевцева, – душа как будто пряталась где-то глубоко в теле и никогда не выглядывала из тусклых, затуманенных глаз».

Кто знает, возможно, людям, которые будут жить через сто лет, наше сегодня тоже покажется «тихой гаванью», этаким патриархальным временем, размеренным и неторопливым, располагающим к занятиям изящными искусствами и словесностью, в котором женщины могли позволить себе играть в кокетство и жеманство, а мужчины – быть мудрыми и снисходительными, благородными и справедливыми. Но с высоты сегодняшних финансовых кризисов и «межрегиональных конфликтов» таковой кажется именно эпоха русского «серебряного века», ставшая последними «золотыми денечками» для русского общества и страны в целом.

«Серебрянный век»

Не странно ли, что десятилетие, вместившее в себя три революции, получило такое название? И не странно ли, что даже на самом его исходе художнику ещё можно было позволить себе такую роскошь, как не думать о политике? Только в те вегетарианские времена и были возможны все эти декадансы и символизмы, пестрые до ломоты в глазах платья, и морковно-красные волосы, как и позже, уже в эмиграции и тоже в относительном благополучии, можно было шокировать окружающих моноклями и мужскими костюмами.

В 1894-м ещё можно было доставить себе удовольствие заявить:

Беспощадна моя дорога,

Она меня к смерти ведет.

Но люблю я себя, как Бога, -

Любовь мою душу спасет!

И с высоты своего превосходства, как с гранитного постамента, наблюдать за всеобщим возмущением добропорядочных обывателей.

Но эпатаж и поддразнивание тогдашней либеральной публики были у Гиппиус не только игрой и развлечением. Постамент был, в конце-концов, вполне реальным и лишь отражал её духовно-философское превосходство. В 1905-м, когда чуть ли не вся русская литература принялась гневно обличать «проклятое самодержавие» и оплакивать бедный русский народ, она, пожалуй, единственная, говорила в своих стихах о Жизни и Смерти, о Боге и Любви:

Желанья были мне всего дороже…

Но их, себя, святую боль мою,

Молитвы, упованья,— всё, о Боже,

В Твою Любовь с любовью отдаю.

...

Я к близкому протягиваю руки,

Тебе, Живому, я смотрю в Лицо,

И, в светлости преображенной муки,

Мне легок крест, как брачное кольцо.

Сама Зинаида Николаевна, вспоминая об этом времени, уже в эмиграции, писала в «Истории моего дневника»:

«Политика – условия самодержавного режима – была нашим первым жизненным интересом, ибо каждый русский культурный человек, с какой бы стороны он не подходил к жизни, - и хотел того или не хотел, - непременно сталкивался с политическим вопросом».

Однако, с большим трудом можно найти в её стихах 1905-06 годов какой-нибудь отзвук «политического вопроса» – разве что очень опосредованно, как, например, в стихотворении «Родина»:

Не веруй, о рыцарь мой, доле

Постыдной надежде.

Не думай, что был ты на воле

Когда-либо прежде,

Пойми - это сон был свободы,

Пускай и короткий.

Ты прожил все долгие годы

В плену, за решеткой.

Как и у всякого большого художника, творчество для Гиппиус связано прежде всего с вопросами духа и, если и попадают в него события, происходящие за окном на улице, то лишь пройдя через это «духовное чистилище».

Не удивительно, что «в миру» Гиппиус считали высокомерной и надменной, боялись её острого и беспощадного языка. При этом не было в культурном обществе столицы ни одного человека, который не мечтал бы получить приглашение на знаменитые «воскресенья у Мережковских».

Квартира Гиппиус и Мережковского в известном «доме Мурузи» на Литейном стала в те годы настоящим центром духовной жизни столицы. Для начинающих поэтов её посещение было необходимо для выхода в «большую литературу», а для тогдашних властителей дум – примерно тем же, чем дом на Рублевке или часы Rollex для нынешних. Это был последний и самый влиятельный из всех известных петербургских салонов.

«Я не прощу им никогда»!

Благостные времена рождают у гордых поэтов желание поиграть с «некультурным обывателем», как матадор с быком. Возможно, если бы не революция – третья и последняя – мы так и не узнали бы, какой была Зинаида Гиппиус на самом деле. Переломные моменты истории, наверное, и существуют для того только, чтобы являть миру характеры и чувства в их безжалостной наготе. Словно ультрафиолетовый луч эксперта, точно и быстро отличают они подлинник от подделки. Гиппиус выдержала эту экспертизу. И именно ей, чуть ли не единственной из всех современников октябрьского переворота, обязаны мы возможностью узнать страшную правду о тех днях.

Её дневники, да ещё, пожалуй, «Окаянные дни» Бунина, очерки Ходасевича и рисунки Добужинского «Петербург в 1921 году» – вот и всё, что оставил нам мир искусства и литературы в качестве документов той эпохи. Русский князь и профессор филологии Д.С.Мирский (личность и судьба которого сами по себе очень интересны и поучительны) так отозвался о дневниках Гиппиус: «Но в поздней прозе Гиппиус выглядит малопривлекательно. Например, в ее Петербургском дневнике, где описывается жизнь в 1918—1919 гг., больше злобной ненависти, чем благородного возмущения». (Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. — London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. — С. 678—683).

Что правда, то правда. Благородное возмущение можно позволить себе, создавая «Историю русской литературы» в благополучном Лондоне. В голодном и холодном Петрограде, урывками делая записи в дневнике между чекистскими облавами, злобная ненависть – более уместное чувство.

Тем не менее, как и любое сильное чувство, она тоже способна приобретать художественные формы. Именно благодаря этому дневники Зинаиды Гиппиус 1917-го года и приобрели такую известность.

27 октября. Пятница.

Возвращаюсь на минуту к Зимнему Дворцу. Обстрел был из тяжелых орудий, но не с «Авроры»... Юнкера и женщины защищались от напирающих сзади солдатских банд, как могли (и перебили же их), пока министры не решили прекратить это бесплодие кровавое. И все равно инсургенты проникли уже внутрь предательством.

Когда же хлынули «революционные» (тьфу, тьфу!) войска, Кексгольмский полк и еще какие-то, -- они прямо принялись за грабеж и разрушение, ломали, били кладовые, вытаскивали серебро; чего не могли унести - то уничтожали: давили дорогой фарфор, резали ковры, изрезали и проткнули портрет Серова, наконец, добрались до винного погреба...

Нет, слишком стыдно писать... Но надо все знать: женский батальон, израненный затащили в Павловские казармы и там поголовно изнасиловали...

28 октября. Суббота.

Наиболее организованные части большевиков стянуты к окраинам, ждя сражения. Вечером шлялась во тьме лишь вооруженная сволочь и мальчишки с винтовками. А весь «вр. Комитет», т. е. Бронштейны-Ленины, переехал из Смольного… не в загаженный, ограбленный и разрушенный Зимний дворец – нет! А на верную «Аврору»… Мало ли что…

31 октября. Вторник.

Отвратительная тошнота. До вечера не было никаких даже слухов. А газет только две – «Правда» и «Нов. Жизнь». Телефон не действует. Был всем потрясенный X., рассказы­вал о «петропавловском застенке». Воистину застенок, -- что там делают с недобитыми юнкерами!.. О Москве: там 2000 убитых? Большевики стреляли из тяжелых орудий прямо по улицам. Объявлено было «перемирие», превратившееся в бушевание черни, пьяной, ибо она тут же громила винные погреба.

Да. Прикончила война душу нашу человеческую. Выела -- и выплюнула.

4 ноября. Суббота.

Все то же. Писать противно. Газеты - ложь сплошная. Впрочем: расстрелянная Москва покорилась большеви­кам.

Столицы взяты вражескими - и варварскими - вой­сками. Бежать некуда. Родины нет.

1919 г. Июнь.

Не больно ли, что как раз эти двое последних (Блок и А.Белый), лучшие, кажется, из поэтов и личные мои долголетние друзья – чуть не первыми пришли к большевикам? Впрочем, - какой большевик – Блок!.. Он и Белый – это просто «потерянные дети»,ничего не понимающие, аполитичные отныне и до века. Блок и сам как-то соглашался, что он «потерянное дитя», не больше.

Но бывают времена, когда нельзя быть безответственным, когда всякий обязан быть человеком. И я «взорвала мосты» между нами, как это ни больно. Пусть у Блока, да и у Белого, - «душа невинна»: я не прощу им никогда.

Революция 1917-го полностью изменила не только жизнь, но и духовный мир Гиппиус. Из всей русской интеллигенции она, пожалуй, оказалась самой непримиримой к ней. Отсюда – полная ломка, полная переоценка ценностей. Невзирая на лица и на «стаж» отношений, она не задумываясь рвала со всеми бывшими друзьями, выказывавшими не то что поддержку, а хотя бы малейшие колебания по отношению к большевикам.

Позже, в эмиграции, она простит многих из них...

Парижские вечера заседаний «Зеленой лампы» (своего рода продолжение петербургских «воскресников» в Доме Мурузи) на 11-бис, Колонель Боннэ посещали и Белый, и Керенский, и ещё некоторые из тех её петербургских друзей, которым она клялась «не простить никогда». Время сглаживает углы и усмиряет чувства... И, все-таки, «момент истины», наставший для неё в те дни, стал определяющим на все последующие годы.

Как-то, на вопрос Мережковского, что бы она выбрала – Россию без свободы, или свободу без России, она ответила не задумываясь: «Свободу без России».

Этот выбор был сделан ею в 17-м – и навсегда.