Статьи и шапки совместно с Андреем Щербаком - Жуковым

Бить шканделяброй (Евгений Лукин)

НГ Экслибрис от 06.03.2024

Под этот Новый год мы, как и многие друзья поэта и прозаика Евгения Лукина, получили в подарок остроумный каламбур:

Те же самые пупырышки,

тот же хвост и чешуя.

Оборви Дракону крылышки –

и получится Змея.

И больше – ни строчки, ни слова. В этом весь Лукин – бездна юмора и словесной игры в кратчайшей форме. Таков он и в прозе, и в песнх, и в стихах.

Большинство читателей знает Евгения Лукина как писателя-фантаста. Хотя на самом деле он и не вполне писатель, и не вполне фантаст. Даже консервативные любители фантастики из Сети пишут о нем: «Произведения все – фантастические, но следует заметить, что доля фантастики в них заметно уменьшилась». Не говоря уже о том, что его тексты настолько выверены стилистически и филологически, что за одно это их следовало бы отнести к большой литературе. Практически каждый текст Лукина – рассказ, повесть или роман – номинировался на фантастические премии и часто становился его лауреатом.

Евгений Лукин родился 5 марта 1950 года, так что в этом году у него юбилей – 75 лет. Семья – артистическая, все детство в разъездах с театром. Будущий писатель получил филологическое образование в Волгоградском педагогическом институте. В Волгограде живет и сейчас. Там же познакомился с будущим соавтором Любовью Белоножкиной-Лукиной и женился на ней. Начинали писать они вместе, и их ранние произведения скоро сделали их заметными авторами четвертой волны российской фантастики наравне с Михаилом Успенским, Андреем Лазарчуком, Вячеславом Рыбаковым, Виталием Бабенко, Владимиром Покровским, Александром Силецким и др.

Ранние произведения – это повести «Каникулы и Философ», «Вторжение», «Тупау, или Сказка о злой жене», «Пятеро в лодке, не считая Седьмых», и в первую очередь «Миссионеры».

А потом Евгений Лукин остался один. Изменился и его литературный стиль. Много спорят о том, какую фантастику считать научной. Если считать филологию наукой, то Лукин филологический фантаст. В его песенном творчестве эта тема звучала и раньше:

Опосля распределения

В состоянии тоски

Был направлен на деревню я

Под названьем Ползунки.

С первой ночи ныли косточки,

Как я сам остался жив.

Я ж ведь спал на голой

досточке,

Две газетки постелив.

В дом вошла корова наглая,

Языком давай лизать.

И решил я тут, что надобно

Мне оттудова бежать.

И вот бегу, а по кустам

Все воют волки тут и там,

А до райцентра – сорок верст,

вороний грай.

Тут вылетает грузовик,

С него директор школы прыг:

«Куда бежишь? А ну давай,

преподавай!»

Переломным для Евгения Лукина стал роман «Там за Ахероном». Его история любопытна. Группа друзей-писателей решила писать буриме. Лукин постарался написать так, чтобы его коллегам пришлось писать как можно более сложно: из ада в наш мир сбегает Дон Жуан… в женском теле. Коллеги продолжать не решились. И тогда Лукин сам решил свою загадку. Однако, надо сказать, тоже не очень удачно – роман вышел невероятно остроумным, но тема женского тела, как говорится, осталась нераскрытой.

Вообще молодость и зрелость Лукина была довольно-таки разнообразна. То города менялись за окном, то профессии, и все-то у него пошло в дело – в прозу либо в поэзию. Говорят, не бывает бесполезного опыта, и как раз это и подтверждает Евгений Лукин. Есть у него и про службу в армии, и про театральные кулисы, и про НИИ. В его произведениях хорошо виден исторический период страны, в который он жил, а главное – люди и процессы.

«Как ни странно, суть большинства открытий заключается в том, что старую, давным-давно известную систему приемов применяют в другой области бытия. Не ко времени будет помянутый Карл Маркс, всего-навсего приложил диалектику Гегеля к материализму Фейербаха, а основная заслуга Эйнштейна – знак равенства между Е и эм цэ квадрат. Из двух известных формул он соорудил одну – всего-то навсего», – отмечает автор в рассказе «Толкование яви» устами психотерапевта, человека нового в изменяющемся мире. И сразу понятно, что за окном – «лихие» 90-е с бандитскими разборками. Вопрос идет о выживании, а не об экзотических тогда профессиях. Весь мир с ума сошел, какая там еще психология для подавляющего, почти абсолютного большинства. Где здесь фантастика? Да просто художественный вымысел?

А вот в рассказе «Мгновение ока» в районном отделении милиции ставят компьютерную программу, позволяющую автоматизировать поиски преступников по базам уголовных дел. Опер и полковник пытаются совладать с новыми веяниями, запросить, кто бы мог похитить человека. И сталкиваются с необъяснимым результатом. «Существует такая логическая каверза. Представьте себе пьяницу. Когда он пьет – пьют все. Под это определение подходит любой трезвенник. Я, например. Когда я пью – пьют все. Просто я никогда не пью», – пытается объяснить им программист. А что делать-то служакам старой закалки? Некому научить, все сами, да методом ненаучного тыка. Опять же вполне себе реальность. В рассказе появляется персонаж – оперуполномоченный Мыльный, прототипом которого стал, увы, недавно ушедший от нас друг Лукина, писатель и милиционер Сергей Синякин. Он же главный герой совсем уже не фантастической повести «Ё» – о жизни провинциального литобъединения с гениальной фразой: «Тот, кто рифмует «ужас» и «дружишь», достоин удара шканделяброй».

Описывает Лукин ситуацию в современной литературе и в рассказе «Из материалов заказчика»: «Такое впечатление, что переход беллетристики от ремесленной фазы к промышленной почти завершен. Забавно: стоило дать свободу слова, исчезла свобода мысли. Никто не хочет шевелить мозгами бесплатно – кого ни спроси, либо работают на заказ, либо участвуют в проектах. Что такое проект? Берется тема, нанимаются литераторы – и творят, что велено. Еще и гордятся, если в проплаченную белиберду иной раз удастся протащить контрабандой что-нибудь свое, заветное, личное».

Кажется, что в рассказе ситуация абсурдная – строитель рвется строить из материала заказчика и даже готов сам заплатить за саму возможность. Вообще не о литературе речь-то. Весь мир опять перевернулся с ног на голову, стал какой-то и похожий на наш, и одновременно совсем непохожий. А все равно все изменения сводятся к вполне конкретным людям, отношениям, иначе говоря, новым вариантам общения. О чем литература, если не об этом?

Есть у Лукина и о рефлексии, попытках исправить историю, например, в повести «Бытие наше дырчатое». Машина времени перенесла в прошлое – и пожалуйста, можно все исправить ради лучшего настоящего и будущего. Все ведь кажется таким простым, очевидным! Только проблемы в общении все равно никуда не деваются веками: «Замечено, что постоянное общение упрощает психику. Одиночество же усложняет ее до полной невозможности общаться. Вы не поверите, но для этакого добровольного робинзона каждое слово начинает означать то, что оно означает. Скажешь ему: «Ну, и как твое ничего?» – а он-то и впрямь примется толковать о зряшности жизни. И ладно бы только своей!»

Так имеет ли это «исправление» смысл? Не так уж и важно. Интереснее, что «знающих, как надо», да еще и задним числом, да в чужой истории – всегда полно. Независимо от времени, строя или отдельно взятого статуса испытуемого армия «диванных экспертов» во всех отраслях растет. А ты еще попади в нужную дату, не так просто это, между прочим.

И вообще, как быть с этим бытием? Вот говорят: «Бытие определяет сознание». Позвольте, что вы имеете в виду? Бытие, оно что определяет? Оно определяет сознание! Или наоборот. Что определяет бытие? Его определяет сознание? Так – кто же кого?..

Есть у Евгения Лукина и криптоистория. Иван Сусанин сам требует свой подвиг, а Новый Свет должен быть открыт, как бы ни возмущались бездарные мореплаватели.

В рассказе «Андроиды срама не имут» ставятся под сомнение научные теории. Как всегда, остроумно: «Жизнь понять нельзя – к ней можно только привыкнуть. Скажем, когда-то Земля была плоская, потом стала округлая. И то, и другое совершенно невразумительно, но... Привыкли же!»

И вообще, мало ли гипотез, даже научных? Что-то опровергли, что-то утратило актуальность, пришли на смену новые открытия. «Была бы гипотеза, факты распихаем», – обнадеживает Лукин. А нужна ли кому правда? Если она, например, неприятна или ставит под сомнение сами законы развития человечества? Их и так сравнительно недавно открыли.

«Правда невероятна, а правдоподобнее вранья вообще ничего не бывает», – в рассказе люди заменяют дорогущих андроидов – гаджеты для высших иногалактических существ, не похожих на человека. «Самый примитивный способ придать жизни видимость смысла – это найти себе врага», – предполагает автор. Образование, цивилизация, культура, религия, история и психология все равно не научили человека налаживать коммуникации на равных, не вешать на людей ярлыки, не начинать разговор с угроз. Не сразу: «Почему мне не дали?». А сначала: «Дайте, пожалуйста» и «Извините, что я прошу». Это – наша реальность, к сожалению. И Лукин ее изучает.

Посмотри: встает цунами

Над скорлупками квартир.

Так, разделываясь с нами,

Красота спасает мир.

В преддверии дня рождения Евгения Лукина мы в основном говорим о его короткой прозе. Потому что о ней достаточно мало говорено. Однако советуем прочитать его прекрасные романы «Разбойничья злая Луна», «Зона справедливости», «Катали мы ваше Солнце», «Красная аура протопарторга», «Гений кувалды»… Да и сборников рассказов у него немало – только за последние три года вышло пять.

Евгений Лукин давно не видит разницы между вымыслом и реальностью. Уверяет, что мы живем в фантастической стране и что ничего не надо придумывать – достаточно оглядеться.

Как всех людей обеспечить крыльями (Вадим Шефнер)

НГ Экслибрис от 15.01.2024

Исполнилось 110 лет со дня рождения ленинградского поэта и прозаика Вадима Шефнера. Да, он родился еще в 1915 году, то есть в Петрограде, а умер в 2002-м, то есть уже в Санкт-Петербурге. Но писателем он был именно ленинградским…

А вообще-то фигура Шефнера стоит особняком как в русской литературе ХХ века в целом, так и в поэзии и даже в советской фантастике, которая сама по себе всегда стояла в стороне.

Стихи Шефнера на первый взгляд кажутся подчеркнуто традиционными. Нет в них ни экспрессии футуризма, ни парадоксальности обэриутов. А нет ли? «Там через поле шла корова,/ И сквозь стекло была она/ Сперва лилива и багрова,/ потом желта и зелена.// Но уж клубились вихри пыли,/ И ливень виден был вдали,/ И в пестром небе тучи плыли,/ Как боевые корабли…» Не зря в литературное «Молодежное объединение», в котором занимался юный Шефнер, приходил Николай Заболоцкий. Приходили туда и Михаил Лозинский, и Юрий Тынянов, и Анна Ахматова. В общем, налицо и следование классической традиции, и знакомство с передовыми наработками. Подобно обэриутам, Шефнер при помощи поэзии постигал природу, а через природу понимал поэзию. Мудрость мира он видел в его парадоксальности. Так же и с прозой.

«Со многими людьми встречаемся мы в жизни, подмечаем их особые черты, но редко можем понять самих людей. Видим только циферблат, а не механизм. И, быть может, есть только один способ понять другого: это заранее считать, что он лучше тебя» – так пишет в рассказе о военных событиях «Дальняя точка» Вадим Шефнер. И по тому, как объемно и четко он характеризует персонажей, понимаешь: это не просто слова, это его кредо, его отношение к людям и к жизни.

А персонажами могут быть вполне благополучные мальчишки, как в «Ночном знакомстве», «Счастливом неудачнике», «Миллионе в поте лица», или детдомовцы из «Змеиного дня», «Чужедомья», «Тихой просьбы»; могут быть военнослужащие – «Наследница» или «Неведомый друг». Или фанатичные изобретатели, ученые, как в «Девушке у обрыва», «Запоздалом стрелке» или «Скромном гении». Помимо главных героев заметны и другие персонажи, их друзья, учителя, родственники, и все они делают свои судьбы. Кто-то после Первой мировой войны, кто-то – в 1960-е годы, а кто-то в ХХII или в ХХIII веке.

Тексты Шефнера часто автобиографичны. Он будто бы делится событиями своей жизни. Даже если это откровенная фантастика и действие происходит в будущем. Иногда вымышленные герои встречаются с автором на страницах книги, как Павел Белобрысов в «Лачуге должника». Будто автор прогнозирует будущее и закрепляет в нем себя. Отношения же с собственными персонажами он описывает в «Счастливом неудачнике»: «Странно: всех этих людей я придумывал мгновенно, но стоило мне о них сказать, и они уже как бы начинали существовать, будто это и не я их выдумал».

Родился Вадим Шефнер в Петрограде, 12 января, как уже было сказано выше, в 1915 году. Мать – Евгения Владимировна, дочь вице-адмирала фон Линдстрема, отец Сергей Алексеевич, пехотный подполковник, сын основателя порта Владивостока. Происхождение дворянское, чего писатель никогда не скрывал. Понятия чести оказались на первом месте. Важнее, чем получить высшее образование. Шефнер прошел фабрично-заводское училище (ФЗУ) и стал «фабзайцем» – так в шутку называли учеников ФЗУ. Будущий писатель объясняет такой выбор: «Знал, что в математике туп и экзамена не выдержу». Но это было и безопаснее. К тому же к этому времени умер отец и зарабатывала в семье только мать. Но и, возможно, рабочая специальность – это одна из причин, уберегших его от репрессий. Он стал кочегаром на фарфоровом заводе. В заводской же газете начали печатать его стихи.

В Ленинградский университет Шефнер опять же поступил на рабфак. С 1935 года его стали регулярно печатать в газетах и журналах, приняли в Союз писателей, издали сборник стихов «Светлый берег». В войну служил, хотя имел белый билет – с рождения был слеп на один глаз. Потому об армии он писал на собственном опыте – например, в рассказе «Дальняя точка»: «В армии и еще на железной дороге есть много такого, что человеку постороннему может показаться ненужным, устаревшим и даже странным. И только когда послужишь – поймешь: что происходит – то и должно происходить, что есть – то и должно быть и что от тебя требуют – то и нужно от тебя требовать. А если в армии тебе приходится туго, то виновата в этом не твоя армия, а другая, та, которая воюет с твоей или готовится с ней воевать. Конечно, на войне никому не сладко, и мне тоже. Но другим еще хуже».

При всей автобиографичности прозы Вадима Шефнера никогда нельзя сказать, что он жалуется или осуждает что-то. Всегда спокоен и терпим, по-доброму ироничен. Вот, например, как он пишет в предисловии к повести «Счастливый неудачник» об этом: «Есть люди, которые жалуются, что им не везет в жизни. Каждую мелкую неудачу они воспринимают как жестокий приговор судьбы, который не подлежит обжалованию. Они начинают считать себя неудачниками, падают духом. Вот я и хочу придать им бодрости и по мере сил доказать, что неудачи часто ведут к удачам, ибо прав арабский мудрец, который сказал: «Из зерен печали вырастают колосья радости».

«Дворянин во мещанстве» – так назвал Шефнера поэт и литературовед Александр Лайзерович: «Дворянско-мещанская двойственность Шефнера во многом определила, я так думаю, и его общественную позицию – он не принадлежал к числу диссидентов и сохранял неизменную лояльность по отношению к советской действительности. С одной стороны, здесь сказывалось его понимание воинской, дворянской чести; с другой стороны – определенная интровертность, замкнутость на внутреннем, на личном. Существенна, по-видимому, для Шефнера была и мысль, которую он неоднократно вкладывал в уста своих персонажей, перенявших его биографию: «Меня воспитало государство, и я должен за него стоять. Родителей у нас нет, всем на нас наплевать было, мы без государства бы с голоду под забором подохли, а государство нас выручило. И мы, детдомовские, должны на всякое дело идти в первую очередь».

Фантастическая часть прозы Шефнера – отдельная история. В 80-е годы в кругах любителей НФ (научной фантастики), перед тем как завести речь о «Лачуге должника» или о «Курфюрсте Курляндии», считалось хорошим тоном спросить: «А как вы относитесь к Вадиму Шефнеру?» Кто-то безумно любил его «Сказки для умных», а кого-то они раздражали. Что ж – ирония доступна далеко не всем. Вот что сам Шефнер сказал об этом в интервью: «Это не фантастика в общепринятом понятии, а скорее – развернутые притчи. Мои герои что-то изобретают, но порою явно неосуществимое, а иногда и вовсе нелепое. Да и герои – не герои, а обычные люди, которых я ставлю в сказочные обстоятельства, и они оттуда выкарабкиваются…»

Он пишет о победе технического прогресса, о будущей жизни всех людей. Как будет жить общество, если… отменят деньги. Победит коммунизм. Наладится связь с другими галактиками. А пока… Удалось изобрести «индивидуальные крылья», и… Что дальше-то? Как, как ими обеспечивать каждого отдельно взятого человека?

«Быть может, радость – это вид энергии, а неисчерпаемых источников энергии нет. Много радости расходуется на само ожидание радости – и вот, когда мы приходим к цели, цель эта нас не так уж и радует», – думает в «Запоздалом стрелке» Алексей Возможный, изобретатель этих самых крыльев. Путь к выпуску крыльев долог и забюрокрачен. Поэтому Алексей и считает себя запоздалым стрелком. Ведь придумай и испытай он крылья до появления самолетов, люди раньше освоили бы небо. Только, к сожалению, в ближайшем будущем путь любого частного изобретения таким и останется, если еще не усложнится. Шефнер очень хорошо почувствовал социальные тенденции в обществе.

С появлением технологий жизнь упрощается, однако мораль и нравственность глобально не меняются. С другой стороны, судьба человеческая не всегда нуждается в революции. Если, конечно, не затянули с принятием важных решений: «Вообще-то важные повороты в судьбах людских зависят порой не от больших событий, не от больших чисел, а от микрособытий и микровеличин. Так сказать, не от царей, а от псарей; не от начальников станций, а от стрелочников. Тысячи стрелочников управляют поездом твоей жизни; некоторых ты и в глаза не видел и слыхать о них не слыхал, и они тебя тоже не знают. Но все решают они». Так сформулирована эта мысль в «Лачуге должника». У человека же всегда есть выбор. И он отвечает за него – перед собой. Вот пример из повести «Девушка у обрыва»: «Один Человек, скажем, решил подняться на вершину горы, а другой – стать на болотную кочку. Человек, не дошедший до вершины горы, поднимется все-таки выше того, кто стоит на болотной кочке».

Абсурдность мира, сталкиваясь с внутренней иронией интеллигентного человека, высекает искру абсурда. Впрочем, фантастическое будущее Шефнера, как и вся его проза, снисходительно к людям. И при этом – требовательно к людям будущего. Часть морально-этических норм, по его мнению, внедряется школой независимо от степени одаренности. «Одно допущенное исключение может породить тысячу, тысяча исключений может породить хаос», – пишет он в «Девушке у обрыва». Вот еще: «Малый обман – это тоже обман. И капля, и океан едины в своей сути…»

Писатель умер в возрасте 86 лет в Санкт-Петербурге. А разговор о прошлом и будущем, им предложенный, продолжают его книги.

Всех поголовно вылечили (Анна Гутиева. О чем кричит редактор?))

НГ Экслибрис от 27.11.2024

Совместно с Евгением Лесиным

Анна Гутиева. О чем кричит редактор.– М.: Альтернативна литература, 2024. – 352 с.

Редактор Анна Гутиева убеждена в том, что каждая книга должна быть криком. Иначе не услышат.

Жизнь и работа редактора – это сплошные страдания. И мука. Кричать и выть порою хочется. Пишут вот в новостях: «Восемнадцатый век: взрослыми становились в 12-ть лет». 12-ть! Ну как это комментировать? Ну что с этим делать? А вот эти бесконечные: «Пассажирам поездов с детьми предоставят новую льготу». Поезда с детьми. Или еще: «В Москве… конфисковали электросамокат у виновника ДТП, который наехал на пожилую женщину в нетрезвом состоянии». Бедная женщина. Пожилая. Да еще и в нетрезвом состоянии. Вы представляете? Идет она, усталая от забот праведных, пьяная (потому что надо же хоть как-то и отдохнуть от упомянутых выше праведных забот). А тут на нее – бац! – еще и самокат наезжает. Что же такое творится, граждане? Самокаты давят пьяных женщин!.. Так жить нельзя. А самокатчика надо, мы считаем, приговорить к высшей мере – пусть женится.

Жить становится лучше и веселее, а пишут литераторы так, что редакторы с ума сходят. Велика Россия, а читать нечего. И самое страшное: некому. Никто почти не хочет читать, зато все умеют картинки в телефоне разглядывать.

Автор книги, о которой мы пишем, редактор Анна Гутиева огорчена: «…Достоевский говорил, что момент озарения перед припадком эпилепсии открывал ему мир, и так далее, примеров множество. Вычесть подобные переживания из процесса писательства – это лишить процесс самой сути, оставив лишь форму. Об этом много рассуждали философы и психотерапевты, но сейчас даже говорить об этом стало неловко, словно пытаешься двухмерным человечкам рассказать про глубину, объем и перспективу».

Все так. Помните, что говорили «Серапионовы братья» (Лев Лунц, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Михаил Слонимский, Константин Федин, Николай Тихонов и др.) друг другу при встрече? Здравствуй, брат, говорили они, писать очень трудно. Слово «очень» здесь более чем к месту. Это только кажется, что «писать» просто. Многие-многие изо дня в день, из года в год, из столетия, извините, в столетие, говорят: я, мол, столько историй знаю, со мною такое было, это мне надо быть писателем, а не тебе, вот только записывать лень.

В 90-е, кстати, немало книжек вышло, где «бывалый» человек делился богатым «опытом», а профессиональный литератор все это профессионально записывал и превращал в более или менее удобочитаемые произведения. К литературе, правда, из этого отношение имело не так уж много. Не каждый, кто много лет сидел, становится Варламом Шаламовым («Колымские рассказы»), Олегом Волковым («Погружение во тьму»), Александром Морозовым («Девять ступеней в небытие»), Леонидом Габышевым («Одлян, или Воздух свободы»).

Есть, кстати, и поэты, которых «сделала» зона: Валентин ЗК (Валентин Соколов, 1927–1982):

На наших хребтах

воздвигают

Заводы, мосты, города...

Нам в лица обжорством

рыгают

Советской страны

господа.

Или, Евгений Карасев (1937–2019):

Этап из тюрьмы уходил

в неизвестность:

судя по срокам –

в тьмутаракань.

Урки запели унылую песню

про вора, убитого

в хмурую рань.

…

А дальше уже ни столбов,

ни дороги –

обрубленных рельсов

две страшных культи.

И ведал лишь Бог –

мы стоим на пороге

или в конце рокового пути.

Таких немало. Но и немного

Мы не будем говорить про так называемый талант. Научиться хорошо писать нельзя, уверяют нас те, кто пишет плохо, неряшливо, неумело. Нет, конечно же. Талант и впрямь трудно «поверить алгеброй».

Но научиться хорошо писать – можно. И нужно. Из уважения к читателю. Из уважения к самому себе. И к своему таланту, если он есть. Его и поверять толком не надо – все и так видно. Время сейчас такое, не самое лучшее для литературы, сетуют многие. Время, подчеркнем, всегда – такое. Всегда – не лучшее для литературы. Писать надо лучше, стараться надо. Учиться. И не стесняться того, что учишься. Век живи, три тысячи лет учись. Времена не выбирают, все остальное зависит от нас. Да, сейчас трудно. И здесь непросто. В другое время и в другом месте – свои, другие трудности. Но нас, конечно, больше всего волнует то, что происходит здесь и сейчас. А здесь и сейчас, по мнению автора книги, происходит вот что:

«Результаты современного творчества выглядят таким образом, будто всех творческих людей поголовно вылечили, и теперь они в состоянии счастья и покоя выдают нам свои творческие бестселлеры, которые неспособны привести читателя к катарсису».

Писателей вылечили от писательства. Что может быть хуже? Может. Еще хуже, когда человек, «вылеченный» от писательства, – пишет. На привитой извне мастеровитости. На собачьем ходу.

Против этого и протестует каждой строчкой своей книги опытный редактор Анна Гутиева. Мы уже не раз писали, что сейчас каждый месяц, если не каждую неделю, где-нибудь на просторах великой России проходят литературные семинары, мастерские, школы, а то и целые «резиденции» (см. «НГ-EL» от 31.10.23, от 03.10.24, от 25.04.24). А потом все их выпускники заваливают своими рукописями журналы и альманахи. В том числе и «Российский колокол», который несколько лет возглавляет Анна. А учат на этих многочисленных мероприятиях, что писать может практически каждый. Вспомни детство. Мальчишки во дворе обижали? Геометрия в школе давалась с трудом? Родители игровую приставку не покупали? Канарейка прожила три года да померла? Все это может быть материалом для художественного произведения. Для подобных текстов не так давно даже специальный термин придумали – автофикшн.

Кроме главной проблемы – литературная деятельность без катарсиса – Гутиева поднимает еще целый ряд важных творческих вопросов. Как понять, твое ли это – писательство? По избытку информации после бесконечных курсов, книг и психологов? Как понять, готова ли рукопись? Если ты ее только закончил, она кажется тебе гениальной? Отложить рукопись и перестать незаконченный черновик принимать за чистовик.

«Спросите себя, готовы ли вы сжечь уже написанные черновики? – пишет Гутиева. – Сжечь, понимаете, а не сохранить в тайной папочке. Не можете? Цепляетесь за уже написанное как за откровение, как за тот дар, что случайно выплеснулся из вас в минуты вдохновения, как за нечто, что может не повториться? Значит, вы не перешли на новый этап писательского мастерства, когда писатель берет ответственность за написанное им, когда он сам отвечает на вопрос: закончен ли его роман?»

Это очень важный и серьезный этап – работа над черновиком. И он должен быть закончен осознанно, даже написано слово «Конец». Это – тот самый «поток сознания», который авторы часто практикуют. Это – душа произведения: «Черновик – это эмоция, выпущенная на свободу. Образно, это первоначальный хаос. Неоформленный, иррациональный поток бессознательного».

Здесь вы – приемник Вселенной, вы не оцениваете мысли, не обрабатываете их, вы выплескиваете все подряд. Еще не время наводить порядок, это еще не предмет искусства, а только эскиз к нему. Когда вы отдадите черновику все, тогда начнется другая часть работы. Потому что «творчество есть разделение хаоса на свет и тьму, воду и сушу, живое и неживое, есть отчетливое и планомерное соединение всех взаимосвязей элементов в единую систему, которая должна находиться в постоянном процессе развития, в постоянном конфликте и единстве противоположностей».

Черновик – это не план и не синопсис, его совсем не обязательно кому-то показывать, это та работа, которая делается для себя, и она должна быть доделана. Только после того, когда понятно, что все, черновик точно закончен, больше нечего туда добавить, ему надо немного отлежаться. Теперь он нуждается во внимательной и подробной переработке в чистовик. И нет, необязательно его в конце все-таки сжигать. Но если вы сделали для своего текста все, что могли, эта мысль – расстаться с черновиком – не ужаснет вас.

И не надо ссылаться на классиков – они все работали с черновиками. Иногда их выставляют музеи, что-то можно найти в интернете в свободном доступе. А тогда надо было переписывать от руки или перепечатывать на машинке. Компьютеров не было.

В книге своей Анна Гутиева, по ее собственному выражению, кричит о том, что литература – это серьезно. Это не игра, не забавное времяпрепровождение.

Она кричит, потому что убеждена в том, что каждая книга должна быть криком. А если не кричать, то никто же и не услышит.

«Приключениям Незнайки...» – 70 (Николай Носов)

НГ Экслибрис от 20.11.2024

Совместно с Евгением Лесиным

Николай Носов. Иронические юморески. Кванты смеха.– М.: Махаон, КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2024. – 608 с.

Коротышки, питерские рюмочные и учебник капитализма Николая Носова

23 ноября исполняется 116 лет со дня рождения писателя Николая Носова. Круглая дата у него была в прошлом году – 115 лет. Зато в этом году отмечаем эти самые круглые даты у двух самых известных его произведений. 75 лет «Веселой семейке» (1949) – самому объемному произведению о приключениях Кольки и Мишки, решивших на этот раз разводить в домашних условиях цыплят; и 70 лет с момента издания первой сказочной повести о мире коротышек – «Приключения Незнайки и его друзей» (1954).

А еще – по этому поводу вышел сборник малоизвестных коротких юмористических произведений писателя и культурологических эссе для взрослых. А когда детский писатель пишет для взрослых – это особенно интересно.

Николай Носов родился в многодетной семье 10 (23) ноября 1908 года и вынужден был работать с 14 лет. Сменил несколько профессий: стриг газоны, продавал газеты, копал землю, потом – месил бетон, формовал кирпич. Увлечений было и того больше – актерство, скрипка, шахматы, радиотехника. Он долго не мог выбрать, чем хочет заниматься всерьез. Вообще он, как и его герой Незнайка, интересовался всем на свете.

Сначала учился плохо, но потом решил подтянуть «хвосты» и так увлекся, что решил было стать химиком. Но случай повел его в другую сторону. Внезапно открылся педагогический и методический талант. Один из братьев учился рисовать, и Николай взялся объяснять ему, что в картине должна быть душа. Вот только рисовать он не мог совсем. И тогда решил показывать это на примере фотографии. Для этого пришлось перечитать все, что было доступно по этой теме, и собрать фотоаппарат из отдельных деталей. Но своего он добился, снимки сделал. Более того, он таки стал заниматься этим профессионально – закончил ВГИК в 1932 году и стал работать режиссером-постановщиком научно-популярных и учебных фильмов. В 1943 году был награжден орденом Красной Звезды за фильмы о советских и союзнических танках. Танкистам он показывал и рассказывал об их конструкции и особенностях.

Писателем он стал в середине 1930-х. Сначала придумывал истории для маленького сына, потом в 1938-м начал печатать рассказы в детском журнале «Мурзилка». Первыми публикациями считаются рассказы «Затейники» и «Живая шляпа». В 1945 году вышли первые рассказы про Мишку и Кольку – «Тук-тук-тук» и «Огородники». «Веселая семейка» стала кульминацией цикла. Чем привлекли юных читателей эти два персонажа? Ну, конечно, кроме того, что их приключения полны доброго юмора. Смеем предположить: Колька и Мишка привлекают своей «активной жизненной позицией». Они все время что-то затевают. Да, их затеи не всегда удачны и даже не всегда безобидны. Но они никогда не сидят на месте!..

Однако настоящую славу Носову, конечно, принесли коротышки из Цветочного города с Незнайкой во главе. И слава эта оказалась не только всесоюзной, но и всемирной. Именно Незнайка представлял Россию на международной выставке ЭКСПО-2010 в Шанхае. Имя Незнайки на китайский перевели как «маленький невежда». Китайские дети узнали его по комиксам в 1990-х годах.

Незнайку знают и в Японии, причем еще раньше Китая. Агния Барто вспоминала о своей поездке в Осаку. Она шла по улице и увидела в кондитерской пирожки. Настоящие, будто из московского ларька. А над ними был изображен коротышка. Хозяин обрадовался русской гостье. Оказалось, что японец симпатизирует СССР, изучает его историю и даже состоит в обществе «Япония – СССР». А пирожки назвал Незнайкой, потому что любит книги Николая Носова. Барто передала автору письмо от благодарного читателя, и у них завязалась переписка.

Носовские коротышки со своими приключениями притягивают читателя на магическом уровне. Фраза полумифического Гермеса Трисмегиста гласит: «Что вверху, то и внизу». Этим и прекрасны Незнайка и его друзья – они в миниатюре разыгрывают истории, которые в полном масштабе случаются не только со взрослыми людьми, но и с целыми народами и государствами. Так, к примеру, в 90-х роман-сказка Носова «Незнайка на Луне» вдруг стал единственным внятным и доступным (а главное – всесильным, потому что верным) учебником капитализма. А потому что – что вверху, то и внизу.

Мы, те, кто любит и знает Николая Носова, любим и знаем его как детского писателя, как сказочника. Как юмориста, разумеется – тоже. С учетом того, что все-таки он писал для детей.

И вот в преддверии всех носовско-незнайковских юбилеев стал доступен широким читательским кругам Носов, пишущий для взрослых. А еще и Носов, пишущий нехудожественную прозу, то есть эссе.

Первая часть – разъяснения по разным поводам: воспитание и этикет, чувство собственного достоинства и образование, игрушки и игрушечные магазины, об использовании новых слов, в том числе жаргонных, об употреблении спиртного и так далее. Разъясняет он это как на примерах, так и прямым текстом. Пишет Носов очень эмоционально, но так, чтобы достучаться до родителей.

«И чего только не придумывают взрослые ради своего удобства, а ребенок ради них, значит, сиди на корточках! Да оденьте вы его лучше во что-нибудь старенькое, но дайте побегать, попрыгать, покопаться в песочке, покувыркаться в зеленой травке, поваляться на снегу, сделать запруду в луже, да мало ли чего! Ведь ребенок формируется в игре. Пока пройдет детство, он должен успеть развить все свои мускулы, а не одни лишь корточки. К тому же что выйдет, если он начнет думать лишь о том, как бы не упасть, да не замараться, да пройти по жизни как-нибудь этак, чтоб не прилипла к штанам пушинка или соломинка? Что за характер, что за натура, что за мировоззрение сформируются при этом? Здесь и думать, казалось бы, не о чем, да куды там! До мировоззрения ли тут, когда штаны разорвать можно» – так он взывает в эссе «О детских игрушечках, глупых шуточках, удобствах для взрослых и пр.».

Несколько текстов посвящено литературному мастерству. Здесь Носов задолго до Григория Остера использовал принцип его «Вредных советов», вышедших только в 1983 году. Это «советы наоборот», призванные сыграть на детском противоречии – делать противоположное сказанному. Много шаблонов и просто глупостей приведено для иллюстрации, как писать не нужно. Судя по письмам и комментариям, приведенным в том же сборнике, однако же, некоторые люди прочитали именно дословно.

Нужно учитывать, что писалось это еще в 1960-е годы, но продолжает быть во многом актуальным и сейчас. Как в приведенном выше фрагменте.

Но самые интересные строки все равно о юморе, о смешном. Вот что он, к примеру, пишет о природе этого самого смешного: «Казалось бы, зачем нам смеяться над упавшим человеком, даже если он и не сломал себе ногу. Если же в этом случае смеяться все-таки надо, то как узнать, произошла у упавшего спортсмена поломка ноги или не произошла? Ведь определить это на глаз – очень трудно. Может быть, в таком случае следовало бы подойти к упавшему и спросить, не сломал ли он себе ногу, и только после этого начинать смеяться? Боюсь, однако, что, пока выяснялся бы этот вопрос, охота смеяться у нас пропала бы».

Одно только по-настоящему плохо в этой книжке. В ней нет совершенно никакого научного аппарата, нет даже предисловия или примечаний. Без этого нельзя порою понять даже вещи архиважные и архисерьезные. Вот, скажем, пишет автор «Незнайки»: «В Ленинграде, оказывается, уже даже приступили к овеществлению этой передовой мысли. Еще один автор из числа выступающих за культуру пьянства, то бишь за культуру поглощения алкогольных напитков, пишет в своей статье: «В Ленинграде теперь открыты «рюмочные», где подают с закуской. Хорошо? Если хорошо, то нужно ли, чтобы люди толпились у дверей этих НЕМНОГИХ «рюмочных»? И если хорошо, то почему только в Ленинграде?»

И верно! Почему только в Ленинграде? Валяй открывай всюду!»

Читатель сразу становится взволнован. Какой же это год, взволнованно думает читатель, когда же в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург) открыли рюмочные?

И не находит ответа пытливый читатель.

Приходится рассказывать нам. Сборник «Иронические юморески» опубликован в 1969 году. Тексты, туда вошедшие, скорее всего вышли немногим ранее, в периодике. Но в целом и в общем время и эпоха обозначены. Значит, тогда примерно и открыли. А теперь они – питерские рюмочные – давно (и, что важно, до сих пор) легендарны. Почему мы о рюмочных? Ну так речь о Носове «для взрослых».

А вообще, конечно, юмор и природа смешного – важнее и серьезнее всего остального.

И не только в 90-х был отдушиной, а для многих и настоящим спасением Николай Носов. Его и сейчас стоит перечитывать. Вот сейчас, например, разрабатывают профессиональный стандарт писателя. У Носова обо всем этом есть. И об искусственном, уважаемые господа и товарищи, интеллекте. Что сейчас популярнее искусственного интеллекта? Почти ничего. Читаем у Носова, в «Приключениях Незнайки и его друзей»:

«– Хорошо бы придумать такую машину, которая могла бы за писателя думать, – сказал Шпунтик.

– Вы правы, – согласился Смекайло».

Да что угодно возьмите – наверняка Носов уже об этом писал. Просто упомянутый выше случай с началом 90-х и «Незнайкой на Луне» – самый характерный. Но, как видите, далеко не единственный. Носов ведь не только сказочник, но и фантаст. А значит, и футуролог.

Интернет был предсказан еще в 1844 году (Владимир Одоевский. Михаил Зощенко. Туве Янссон)

НГ Экслибрис от 14.08.2024

Тяжелые судьбы непростых людей – Владимира Одоевского, Михаила Зощенко и Туве Янссон

Август оказался урожайным на «круглые» даты. В особенности тех, кого в той или иной мере можно отнести к категории сказочников. 11 августа – 220 лет со дня рождения Владимира Одоевского (1804). 9 августа – 130 лет со дня рождения Михаила Зощенко (1894) и 110 лет со дня рождения Туве Янссон (1914). Роднит их не только месяц рождения, а еще – необычные и непростые судьбы, так или иначе связанные с Россией. При том, что сами они были литераторами нетяжелыми: мистик-фантаст, сатирик-юморист, детская писательница. Одоевский – потомок Рюриковичей, последний представитель старинного княжеского рода; Зощенко – русский дворянин из творческой семьи, сын художника и писательницы; даже Янссон родилась на территории Российской империи (когда Янссон родилась, Финляндия была частью России). И семья у нее тоже была богемная: отец – скульптор, мать – художница.

У Одоевского отец умер, когда ему было четыре года. Ребенок рос болезненным, на всю жизнь остался хрупким, можно сказать, воздушным. Вырос, погрузился в философию и стал жить в двух мирах – реальном и ирреальном. Одоевский много писал, занимался музыкой, любил Баха. Они с поэтом Дмитрием Веневитиновым создали тайный кружок «Общество любомудрия» и делали акцент на немецкую философию против французской моды. Политикой сами не занимались, но к «любомудрам» заглядывали будущие декабристы. После восстания 1825 года Одоевский закрыл кружок, хотя к расследованию и не привлекался. В 1826 году он поступил на службу – чиновником в Цензурный комитет Министерства внутренних дел. Преуспел, одно из ярких его деяний тут – Цензурный устав, более мягкий после прошлого, «чугунного» устава Александра Шишкова.

«На меня нападают за мой энциклопедизм, смеются даже над ним, но не приходилось еще ни разу сожалеть о каком-либо приобретенном познании Каждый раз, когда я принимался за какую-нибудь специальность, предо мной восставали целые горы разных вопросов, которым ответ я мог найти лишь в другой специальности. Это движение по разным путям, невозможное для тела, весьма возможно для духа. Сколько раз понятные мне явления природы служили мне нитью для разрешения метафизических, административных и житейских задач», – говорил князь. В этот период он стал «русским Фаустом», кроме гуманитарных и естественных дисциплин увлеченно изучал оккультизм, астрологию, хиромантию, медицину и гастрономию.

В 1833 году вышел его первый сборник рассказов «Пестрые сказки», в 1834-м – «Городок в табакерке». Одоевского интересует анализ внутреннего мира человека сквозь призму «рацио» и «инстинкта». «Необходимо, чтобы разум наш иногда оставался праздным, переставал устремляться вне себя… ибо точно так же, как человек может дойти до сумасшествия, предаваясь одному инстинктуальному бессознательному чувству (высшая степень сомнамбулизма), так может дойти до глупости, умертвив совершенно в себе инстинктуальное чувство расчетом разума», – написал князь в статье «Наука инстинкта. Ответ Рожалину». В 1844 году вышел трехтомник Одоевского, и в нем впервые был напечатан философский роман «Русские ночи». Многое в нем предсказал автор: перемещение на аэростатах, изобретение синтетических тканей, появление интернета и социальных сетей.

* * *

Михаил Зощенко рос в многодетной дружной семье. Отец умер, когда сыну было 14 лет, мать поднимала детей, любила их. Учился Зощенко плохо. Ушел на Первую мировую войну и получил там несколько боевых орденов и проблемы с сердцем. «Первая мировая война парализовала мое нутро. Я навсегда потерял чувство ориентира», – писал он.

Писатель активно принял советскую власть. Вместе с Вениамином Кавериным, Михаилом Слонимским и другими создал в 1921 году литературное сообщество «Серапионовы братья». Название позаимствовали у Гофмана, что роднит молодых авторов с мистиком Одоевским, которого неоднократно сравнивали с немецким сказочником. Одна из целей сообщества – разделить литературу и политику.

«Какая, скажите, может быть у меня идеология, если ни одна партия в целом меня не привлекает… нету у меня ни к кому ненависти – вот моя точная идеология», – написал Зощенко в статье «Современные писатели «Серапионовы братья» о себе.

В 1921 в издательстве «Эрато» вышла и первая книга сатирических рассказов писателя. Хвалебную рецензию на нее написал Максим Горький. В 20–30-х годах Зощенко издавался огромными по тем временам (да и по нашим нынешним) тиражами. В 1930 году Мейерхольд начал репетировать его пьесу «Уважаемый товарищ», но постановку запретили. Зощенко сосредоточился на детских рассказах для журналов «Чиж» и «Еж».

В 1943-м журнал «Октябрь» начал печатать по главам повесть «Перед восходом солнца». И вот за нее-то и пошла травля писателя. Началось, как считается, со статьи «инженера В. Горшкова, слесаря Г. Ваулина, учительницы Л. Рутковской и инженера П. Большакова» «О вредной новости» в журнале «Большевик»: «Вся повесть «Перед восходом солнца» проникнута презрением автора к людям. Судя по повести, Зощенко не встретил в жизни ни одного порядочного человека. Весь мир кажется ему пошлым. Почти все, о ком пишет Зощенко, – это пьяницы, жулики и развратники. Это грязный плевок в лицо нашему читателю».

В августе 1946-го вышло Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград»: «Грубой ошибкой «Звезды» является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе. Редакции «Звезды» известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодёжь и отравить ее сознание». Его и Анну Ахматову исключили из Союза писателей, лишили продуктовых карточек. В 1953-м при помощи Александра Твардовского и Константина Симонова была совершена попытка восстановиться. Но гордый Зощенко не раскаялся, как того хотели власти, и в мае 1954-го на встрече с английскими студентами выразил резкое несогласие с постановлением 1946 года. Его вызвали на литературное собрание с представителями московской интеллигенции. «Я могу сказать – моя литературная жизнь и судьба при такой ситуации закончены. У меня нет выхода. Сатирик должен быть морально чистым человеком, а я унижен, как последний сукин сын… У меня нет ничего в дальнейшем. Ничего. Я не собираюсь ничего просить. Не надо мне вашего снисхождения… Я больше чем устал», – признался Зощенко.

Этого ему не простили.

***

Янссон по матери – шведка. Училась в Швеции и Европе, стала успешным иллюстратором, первый ее комикс был про гусениц. Но славу ей принесли, конечно, муми-тролли. Есть легенда, что возникли они в пылу спора с одним из братьев о философии Канта. В ответ на заумную тираду брата она нарисовала «самое уродливое существо» и подписала «Иммануил Кант». Конечно, потом герои очень сильно преобразились. О названии «муми-тролль» тоже есть легенда. Так дразнил писательницу дядя за привычку есть ночами. Он рассказал о троллях Муми, живущих на кухне за плитой. Они-де по ночам выходят и дуют обжорам в затылок ледяным воздухом.

Однако, если хорошенько вчитаться в книги Янссон, можно не только найти в них много странностей, но и много поводов для грусти. Что это за место – Муми-дол? В каком из миров он находится? Откуда в нем берутся муми-тролли? Но самые интересные персонажи цикла – это Снусмумрик и его отец Юскаре. Первый – вечный скиталец, воплощение абсолютной свободы. Второй – Обломов для детей. Все ему бы лежать и есть фрукты. Не случайно его отношения с Мюмлой-мамой трудно назвать по-настоящему семейными… Янссон не смогла создать семью: она была помолвлена с журналистом Атосом Казимиром Виртаненом, но свадьба не состоялась. Это он стал прототипом Снусмумрика. Янссон прожила долгую жизнь и заработала миллионы на своих персонажах. Есть о них даже балет и опера. Империю муми-троллей унаследовала племянница писательницы, дочь брата.

Возьмите с собой мои слова и начинайте идти (Исаак Бабель)

НГ Экслибрис от 10.07.2024

Исполняется 130 лет со дня рождения Исаака Бабеля

Исаак Бабель – писатель 20–30-х годов ХХ века, заново открытый для массового читателя в 1989-м. После 1936 года и до этих пор его рассказы, насколько нам известно, издавались всего трижды – в 1957-м, после его посмертной реабилитации, с предисловием Ильи Эренбурга и дважды – в 1966-м. Он не был запрещен, но и не переиздавался. Популярности ему добавили два фильма, которые вышли в 1989 году: «Искусство жить в Одессе» Георгия Юнгвальд-Хилькевича и «Биндюжник и Король» Владимира Аленикова. В каждом – буквально целый букет звезд советского кино, прекрасная музыка, песни…

Теперь уже о специфическом литературном стиле Бабеля написаны тома. Это реализм, насыщенный, плотный и по-южному жизнелюбивый. Последнее не вяжется ни с его биографией, ни с контекстом его времени. Это – революции, Гражданская война и много чего еще после. Добавьте место действия рассказов, сделавшее ему имя, – Одесса. До сих пор в ходу народная поговорка – про что-то непостоянное говорят: меняется, как власть в Одессе в 18-м году. По сути, вся страна сначала превратилась в руины, а потом отстраивалась, не считаясь с потерями и людьми.

Родился Исаак Бабель 12 июля 1894 года в Одессе в семье еврейского торговца Мануса Бобеля. Как и все еврейские дети того времени, до 10 лет изучал Тору. Будущий писатель прекрасно владел ивритом и французским, первые его писательские эксперименты были именно на последнем. Впрочем, как писал сам Бабель: «...удавался мне только диалог» . Опусы эти не сохранились. А вот русский он освоил достаточно поздно. Дома его постоянно чему-то учили, он, по его словам, отдыхал в школе.

Много читал французов – в первую очередь натуралистов, Эмиля Золя и своего любимого Ги де Мопассана. Они, как и Тора, оказали сильное влияние на Бабеля – в их текстах много и напевности, и «библейской похабности», как называл это в свое время Пушкин.

С прекрасными отметками тогда еще Бобель поступил в гимназию, хотя и со второй попытки: мест не было. Зато сразу во второй класс, и уже оттуда был переведен в Одесское коммерческое училище, потом – в Киевский коммерческий институт. Уже там его впервые опубликовали – рассказ «Старый Шлойме» вышел в киевском еженедельном иллюстрированном журнале «Огни» за 1913 год за подписью «И. Бабель».

В 1916 году писатель переехал в Петроград, тогда же познакомился с Максимом Горьким. Алексей Максимович помогал молодому человеку, сразу же опубликовал в журнале «Летопись» его рассказы «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна» и «Мама, Римма и Алла». За них Бабелю был предъявлен иск за распространение порнографии и «кощунство и покушение на ниспровержение существующего строя». Но уже в 1917 году, после череды революций, стало не до него. Горький порекомендовал «идти в люди», изучать жизнь. Бабель сменил несколько профессий, к примеру, работал переводчиком в иностранном отделе ЧК.

В 1920-м Бабель был направлен корреспондентом и политработником в 1-ю Конную армию под командованием Семена Буденного. Там он вел «Конармейский дневник» и позже на его основе создал роман в рассказах «Конармия». Среди реалий неудачного для советских войск польского похода писатель действует как тихий интеллигентный Кирилл Лютов. Его описания ярки и натуралистичны. Видно, что для него это чужая среда. Он пытался этих людей полюбить или хотя бы понять, но не смог: «Стрельбой, – я так выскажу, – от человека только отделаться можно: стрельба – это ему помилование, а себе гнусная легкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас есть…» Или еще: «Девяти пленных нет в живых. Я знаю это сердцем. Сегодня утром я решил отслужить панихиду по убитым. В Конармии некому это сделать, кроме меня. Отряд наш сделал привал в разрушенном фольварке. Я взял дневник и пошел в цветник, еще уцелевший. Там росли гиацинты и голубые розы. Я стал записывать о взводном и девяти покойниках, но шум, знакомый шум прервал меня тотчас. Черкашин, штабной холуй, шел в поход против ульев. Митя, румяный орловец, следовал за ним с чадящим факелом в руках. Головы их были замотаны шинелями. Щелки их глаз горели. Мириады пчел отбивали победителей и умирали у ульев. И я отложил перо. Я ужаснулся множеству панихид, предстоявших мне».

«Конармия» вышла в 1924 году и привела в восторг писателей, но взбесила военных. Легендарный командарм Буденный написал разгромную статью «Бабизм Бабеля в «Красной нови» и назвал писателя «дегенератом от литературы». Помимо быта конармейцев Бабель наглядно изображает всеобщую вражду в обществе, разобщенность – даже внутрисемейную. Книга страшная, но здесь уже заявлен узнаваемый стиль: точные метафоры, красочные описания, лаконичность, насыщенность.

«Когда я начинал работать, писать рассказы, я, бывало, на две-три страницы нанижу в рассказе сколько полагается слов, но не дам им достаточно воздуха. Я прочитывал слова вслух, старался, чтобы ритм был строго соблюден, и вместе с тем так уплотнял свой рассказ, что нельзя было перевести дыхания» – так Бабель писал сам о своей работе. А в рассказе «Гюи де Мопассан» он написал об этом так: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя».

Вступаться за «Конармию» опять пришлось Максиму Горькому, которому роман очень понравился. И не только ему. Рассказ «Соль» так впечатлил Владимира Маяковского, что он неоднократно читал его со сцены.

Дальше Бабель пишет «Одесские рассказы» – о жизни и укладе в Одессе 1920-х. Эта книга о том, как это – когда все люди по-южному свои, хотя основное их занятие – бандитизм. Советские критики отмечали «антипатию делу рабочего класса», «натурализм и апологию стихийного начала и романтизацию бандитизма». Однако этой темы до него почти никто не касался, а сделано это было талантливо. Многие реплики разошлись на цитаты даже у тех, кто не читал сами тексты. Одесскую речь и одесские порядки читатели-интеллигенты, далекие как от Одессы, так и от бандитизма, разносили из уст в уста:

«– Холоднокровнее, Маня, вы не на работе!»

«– Где начинается полиция, – вопил он, – и где кончается Беня?

– Полиция кончается там, где начинается Беня, – отвечали резонные люди».

«Не надо уводить рассказ в боковые улицы. Не надо этого делать даже и в том случае, когда на боковых улицах цветет акация и поспевает каштан».

«Забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень».

«Я удивляюсь, когда человек делает что-нибудь по-человечески, а когда он делает сумасшедшие штуки – я не удивляюсь...»

«Перестанем размазывать белую кашу по чистому столу».

«И вслед за ним и другие налетчики стали стрелять в воздух, потому что если не стрелять в воздух, то можно убить человека».

«Король говорит мало, и он говорит вежливо. Это пугает людей так сильно, что они никогда его не переспрашивают».

«Возьмите с собой мои слова и начинайте идти».

Это одесское слово отзывалось и продолжает отзываться по сей день. Правда это или байка, но, говорят, что, когда питерского барда Александра Розенбаума упрекали в сочинении «блатных» песен, он утверждал, что это стилизация под рассказы Бабеля.

В 1930-е Бабель молчал и даже хвастался, что стал мастером молчания. А в 1939-м он был арестован НКВД и казнен в 1940 году. Правду на запросы его жены Антонины Пирожковой ответили только в 1954-м. А до этого она отказывалась кому-то верить, что Бабель расстрелян, искала его живого.

1. Ласкать уши глупцов (Эразм Роттердамский)

НГ Экслибрис от 23.10.2024

Совместно с Евгением Лесиным

Исполняется 555 лет со дня рождения Эразма Роттердамского

«Оракул Европы», «человек сам по себе», «властитель дум», «лучший друг Томаса Мора», «князь гуманистов», «Вольтер XVI века» – все это прозвища одного человека, философа, мыслителя и ученого. 28 октября этого года исполняется 555 лет со дня рождения Эразма Роттердамского. Нет, Эразм не жил в Роттердаме. Но родился. Эразм Роттердамский – псевдоним, а в 1469 году в Роттердаме родился Герхард Герхардс. Имя означало «желанный». Потом, по тогдашней традиции, имена переводили на греческий и латинский языки. Так Герхард стал Дезидерием Эразмом. Есть путаница в источниках с годом рождения – называют и 1466 год. Но все-таки на его памятнике на могиле значится 1469 год.

Сначала Эразм учился в школе в Гауде, там началось его увлечение древней литературой. Когда родители умерли от чумы, мальчику было 13 лет. Продолжил учебу он в августинском монастыре и даже принял постриг. Монастыри имели хорошие библиотеки, занимались образованием, покровительствовали сиротам. Конечно, в первую очередь они готовили духовенство. Уже там он не просто разбирал и переписывал античные рукописи, он сам писал и переводил с древних языков. И делал это великолепно. Впрочем, скоро новоявленный послушник из монастыря просто удрал. «Временно». Но чтобы никогда туда не вернуться. Для начала епископ Генрих Бергинский взял одаренного и трудолюбивого юношу к себе секретарем. Эразм получил возможность обучаться в Парижском университете. А зарабатывал философ самым настоящим репетиторством – «подтягивал» по древним языкам детей богатых родителей. Этим он занимался долго. Зато приобрел среди влиятельных и знатных людей друзей и покровителей. Он прекрасно ладил с ними – с богатыми и знатными. Всю жизнь придерживался умеренных взглядов, был внимателен и осторожен в высказываниях. Почти не имел врагов, во всяком случае, влиятельных.

В 1499 году Эразм побывал в Оксфорде, пообщался с английскими гуманистами, познакомился с 21-летним Томасом Мором. Гуманисты восторгались античной литературой и философией, изучали греческий язык. Глава их, Джон Колет был сторонником реформ. Обличал пороки и злоупотребления священников, считал, что схоластика и догматизм мешают верному пониманию учения Христа. Многое из этих разговоров Эразм потом использовал, например, в своей «Похвале глупости». Внимательно Эразм прислушивался и к Мартину Лютеру. Во всеуслышание вопрос о реформации церкви Лютер поднял, прибив к двери собора Святого Петра в 1517 году свои знаменитые 95 тезисов. Во что это вылилось – все знают. Но тогда это не было историей, этим жили. Перевод Библии на европейские языки, аскетизм, обращение к Богу без посредничества церкви – от этого ждали многого. Не войн, а обновления ждали. Что получилось – тоже все знают. Но ведь и обновление тоже было.

Эразм, впрочем, разочаровался и в Папе Римском, и в Мартине Лютере. Сторонники того и другого были, на его взгляд, были слишком категоричны и нетерпимы. А Эразм, повторим, был деятелем предельно и сознательно миролюбивым. Их публичный спор с Лютером и знаменит, и показателен. Разница в мировоззрении очевидна.

«Свобода воли человека заложена в его совести», – говорит Эразм Роттердамский.

«Воля человека подобна ослу – кто его оседлает, тот и едет», – чеканит Мартин Лютер.

Но это все будет потом. А пока в компании двух сыновей лейб-медика Генриха VII – Баптисто Паэльо – в 1506 году Эразм осуществил мечту. Он путешествовал и учился в Италии, одной из колыбелей античности. В это время там живут и творят Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело, Никколо Макиавелли. В Италии Эразм получил степень доктора богословия в Туринском университете за проведенную дискуссию, посетил Флоренцию, Болонью.

Самая, пожалуй, известная его книга – «Похвала глупости» (1509, тоже дата – 515 лет со дня сочинения) – написана по дороге из Англии, «в подарок» Томасу Мору. Пародийное восхваление чего-нибудь недостойного было частым приемом у гуманистов. Новым же здесь было то, что Глупость хвалит и превозносит сама себя. Сам Эразм считал эту книгу шуткой и безделицей, но так часто бывает. Писатели и ученые пишут многотомные сочинения, а в истории остаются детскими сказками, шуточными и абсурдными стихами, как, например, Льюис Кэрролл. Или аббат Прево – автор множества книг, в том числе«Истории Вильгельма Завоевателя» (20 томов). А прославил его не слишком большой роман «История кавалера де Гриё и Манон Леско». Что касается «безделицы», то Эразм все-таки прекрасно понимал, что он пишет. Для чего и для кого он это делает. Вот что сказано в предисловии: «Что же касается пустого упрека в излишней резкости, то отвечу, что всегда дозволено было безнаказанно насмехаться над повседневной человеческой жизнью, лишь бы эта вольность не переходила в неистовство. Весьма дивлюсь я нежности современных ушей, которые, кажется, ничего не выносят, кроме торжественных титулов».

Писал-то он, обращаясь к современникам и коллегам. Да только ничего не меняется, хоть сто лет пройди, хоть пятьсот. Или вот еще, опять в той же «Глупости» Эразм пишет: «…поэты – вольный народ, все дело которого в том и состоит, чтобы ласкать уши глупцов разной чушью и нелепыми баснями». И ведь он прав. Все именно так, господа стихотворцы, и не иначе. А вы что думали? Впрочем, персонаж швейцарского писателя Фридриха Дюрренматта (1921–1990) настроен серьезнее, правда, он говорит не о поэтах, а о писателях: «– Так, значит, писатель? – спросил Чанц и наморщил лоб. – Придется мне заняться этим типом. Писатели всегда подозрительны…».

Да уж, и тут не поспоришь. Писатели, просветители и прочие интеллектуалы разных веков. С ними всегда трудно. Их всегда норовят в чем-нибудь обвинить, а еще лучше – измазать. Чтоб они стали такими же, как мы. Только не получается. Такому даже можно отрубить голову, а он все равно останется в истории. И не тем, что ему голову отрубили, а тем, что написал, к примеру, «Утопию», как упомянутый нами не раз Томас Мор. Странное дело. Они ведь почти все были друг с другом знакомы, жили в одно время, пусть и в разных странах. Не друзья, но приятели, весьма уважающие друг друга коллеги. Эразм, Томас Мор, Мартин Лютер. Согласитесь, потрясающая троица. Три интеллектуальных мушкетера.

Да, Эразм упорно с Лютером полемизировал. Спорили они, а кто не спорит? Друзья и товарищи, уважающие друг друга коллеги всегда спорят. Провокаторы и предатели – те почти никогда не спорят. Единомышленники, у которых нет ни единой мысли – те тоже не спорят. А для ученых мужей, наоборот, полемика – одно из высших наслаждений. Времена не выбирают, но со временем, как мы уже говорили, почти ничего не меняется. Более полутысячи лет прошло, а что, собственно говоря, изменилось? Вот пишет Эразм в «Разговорах запросто» (сборник диалогов, издан в 1518 году): «Когда все в полях радостно улыбается весне, я не могу понять людей, которым любы дымные города».

Дымные города!..

Если уже тогда они были «дымными», каковы же они сейчас? Однако читаем далее, беседуют персонажи по имени Евсевий и Тимофей:

«Тимофей. До того дом твой речист, что не только стены, но и бокалы разговаривают.

Евсевий. И что говорит твой бокал?

Тимофей. «Всяк вредит себе сам».

Евсевий. Это он берет под защиту вино. Когда после попойки является лихорадка или тяжесть в голове, люди обыкновенно бранят вино, между тем как сами навели на себя беду неумеренными возлияниями».

Надо ли вам напоминать, что у нас, в наше время, здесь и сейчас бокалы только и делают, что разговаривают. И говорят примерно то же самое.

Читатель поэзии ищет в стихах любимых поэтов переживания и чувства, которые схожи с его собственными переживаниями и чувствами. С философией, эссеистикой дело обстоит похоже. Мы радуемся (и огорчаемся, переживаем и сочувствуем) тому, что люди прошлого жили не намного лучше нас. С юмористикой, конечно, сложнее: злободневное давно ушло и забыто. Но вечное-то осталось. Эразм ближе к добродушной юмористике, нежели к остервенелой сатире. Или что, возможно, мы просто сейчас не замечаем его колкости и выпады. Но то, что мы сейчас замечаем, не может не услаждать нас. Да, литература ласкает наши уши разной чушью и нелепыми баснями, что с того? Литература – не только боевое искусство, не только наука и история. Литература – еще и наслаждение, игра.

Писатели прошлого – обычные люди, мелочные, смешные, наивные. Но также и заботливые, участливые, дружелюбные. Тут как с вином. Не вино виновато, а наша неумеренность. Писатели прошлого жили и писали в свое время, для себя и своих приятелей. Для денег и благополучия, от обиды и ревности. Но читать-то нам. И только нам решать, что мы увидим в их сочинениях – скучные наставления или веселые разговоры. Главное, не забывать, что все зависит от нас. Все в наших руках. На наших мониторах. Не пугайтесь, когда с вами разговаривают ваши бокалы. Так было и раньше, с людьми, которые не глупее нас.

А наш сегодняшний герой, просветитель и гуманист, публицист и педагог, филолог и пародист Эразм Роттердамский умер через год и 6 дней после казни Томаса Мора, 12 июля 1536 года. Спустя десять лет (ну, немного меньше, конечно), 18 февраля 1546-го, умер и Мартин Лютер. Потрясающая троица. Три интеллектуальных мушкетера.

Как это делалось в России (Остап Стужев. Правила Мерджа)

НГ Экслибрис от 22.03.2023

Остап Стужев. Правила Мерджа. – М.: Никитских ворот, 2022. – 416 с.

Роман о бизнесе, любви и других подставах

Мердж – объединение. Это слово известно тем, кто занимается криптовалютой профессионально. Совсем недавно прошло самое крупное обновление, или, как еще называют, ремонт всей системы криптовалюты. В сентябре прошлого года. Известно это не всем. Остапу Стужеву явно известно…

И хотя детективный роман Остапа Стужева не напрямую об этом, но все-таки имеет отношение. Как к экономическому явлению. Как и бизнес – отражение экономики в целом. Некая модель.

Бизнес этот закладывался в 90-е, когда люди только учились строить деловые отношения, создавать на этом работающие предприятия. Кто-то учился этому на Западе, но таких – единицы. А в России долго ничего такого и близко не было. К тому же любое обучение имеет отсроченный эффект, к тому же негарантированный. Но даже не только этим исчерпывались проблемы.

Кому можно доверять? Как создать работающую команду? Как собрать людей, которые не продадут и не подставят? Пока строили социализм, занимались совершенно другими вещами. Вот и учились на своих ошибках, делали бизнес на имеющихся отношениях. С кем-то учились, с кем-то породнились, с кем-то служили, с кем-то дружили…

«Я буду об этом помнить, и мой дом будет открыт для тебя днем и ночью, но помни: ты тоже мой должник, и я могу рассчитывать на тебя».

Вот и персонажи романа создавали бизнес, собирали команды, искали прикрытие. Здесь много рассказывается о технологиях такой работы. Как проверяли людей, как выбирали и растили героя, способного управлять холдингом, как создавали, расширяли само огромное предприятие. Здесь не столько про деньги, их-то хватает – при условии, что спину прикроют. Даже родственники могут продать, и не обязательно при угрозе жизни.

И вот он, неподкупный герой Роман. Управляющий бизнесом, бывший спортсмен. Попал по-глупому с дурной компанией под суд, подставили. А он сбежал, потому что иначе бы посадили за чужое. Кто бы ему помог, кому он нужен? И влюбленная в него генеральская дочка его прикрывала. Тогда это было не нужно, у родителей свои планы на нее. Но девочка оказалась с характером, потребовала, чтобы Романа спасли. Пусть ее жизнь сложится по желанию родителей, она даже не спросит потом о бывшем возлюбленном. Но сейчас его спрячут и пристроят к делу. Ну а сама выполнила свою часть сделки – вышла замуж, за кого указали, переехала с мужем-дипломатом жить в Швейцарию, пошла работать куда определили. Научилась ладить с людьми, не подкопаешься, компромата не найдешь. Может, немного наивно считала, что никто не знает об ориентации и оргиях мужа. В конце-то концов, занимаешься своими делами, почему кого-то должны касаться ее заботы?

«Пытаться скрыть какие-то подробности повседневной жизни, когда все так или иначе пересекаются по службе или в компании, наверное, просто невозможно. Искусство состояло в том, чтобы заставить нужных тебе людей молчать».

И молчали до поры до времени. Нрав у Натальи независимый, ладит не потому, что боится кого-то. А потому, что так проще жить. Люди-то везде одинаковые, к кому-то все равно придется искать подход. А компания русских дипломатов с женами в Швейцарии малочисленна, лучше хотя бы явных врагов не иметь, повод для сплетен не подавать.

«Даже грубую лесть можно выгодно преподнести пожилым дамам, если актерское мастерство тебе не чуждо».

«Руководительница благотворительного фонда была известна своей страстью обналичивать деньги при любом удобном случае».

Так бы она жила – размеренно, богато, без страстей и интриг, если бы не… Ее муж по-глупому попал в чужие рискованные и незаконные дела.

«Незаконность существования этих произведений искусства. Но они существуют, и это неоспоримый факт».

В гражданскую войну в Испании спасали музейные ценности. Спасли, но вернули-то не все, часть осела в чужих руках. И ладно бы в частных коллекциях, ни для кого не секрет, что там многое «теряется» после войн и переворотов. Но кто-то узнает, где спрятаны шедевры, и решает на этом заработать, причем не только деньги, но и наркотики, много наркотиков… И начинается совершенно другая игра, на кону – жизни.

И вот мужем Натальи решили пожертвовать. Почему? Да потому что глуп и одержим страстями. А кровавая жертва нужна, иначе никак. Вот только у генеральской дочки оказались совершенно иные планы. Много лет прошло, она приспособилась жить без страстей. Карьеры особенной не сделала, но работала, помогала мужу, общалась с родителями, жила в мире со всеми. Даже то, что муж погряз в оргиях, ни с кем не обсуждала, отцу-генералу не жаловалась. А вот большая игра, в которую дипломат встрял, меняет все. Прекрасно понимая, кто здесь – разменная монета.

«Если вы играете в покер и через 20 минут не знаете, кого обуют, значит, обуют вас», – говорил Уоррен Баффет.

Ведь теперь можно освободиться и вспомнить о своей любви. Только дать убить мужа не обязательно, скандал потащит в бездну всех. Можно помочь ему выкарабкаться и просто развестись, без лишнего пафоса. А вот насколько возможно выйти живыми из всей этой истории, где счет на миллионы долларов? Роман теперь уже опытный игрок, да и отец, теперь уже бывший генерал, не лыком шит, разберутся. Наталья знает, как запустить это колесо, в конце концов, она – его дочь. И снова – объединение сил и ресурсов, но теперь же все иначе и ставки несравнимо выше…

Жаворонок живет охотой и поедает сердца (Луиджи Пульчи. Моргант)

НГ Экслибрис от 19.03.2025

Луиджи Пульчи. Морган

Комическая поэма XV века о приключениях рыцарей и великанов

Книга эта интересна во многих отношениях – и исторический ее оригинал, и российское воплощение. Это не просто прекрасный образец рыцарского романа, становящийся в один ряд с лучшими повествованиями о похождениях Роланда и ему подобных персонажей; это поэма, причем полностью написанная в рифму народным итальянским языком середины XV века; это пародия, полная грубоватой сатиры и юмора. И стало быть, это несомненная предтеча «Дон Кихота» Сервантеса и «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле. Сервантес так прямо на нее и ссылался в своем творчестве.

Надо отдать долг уважения и российским издателям первого полного, как они утверждают, издания «Морганта» – перевод сделан в рифму и с соблюдением поэтического ритма оригинала. Книга сопровождена основательным предисловием, рассказывающим и о жизни Луиджи Пульчи, и об истории создания поэмы. Сегодня это произведение назвали бы постмодернистским – Пульчи обильно заимствует сюжеты самых разных произведений – от Священного Писания до рыцарских романов и бестиариев. Все это подробно откомментировано. Да так, что комментарии читаются как отдельная увлекательная статья. Александр Триандафилиди рассказывает, что за эпоха попала в центр нашего внимания, что из себя представляют автор и персонажи, каково их место в мировой истории и литературе.

Рыцарский, или куртуазный, роман – это литературный текст, часто в стихах, посвященный путешествиям и приключениям рыцарей. Это вершина средневековой литературы и истоки традиции применения художественного вымысла. Часто авторы используют сюжеты древних легенд и эпосов, часто народных сказок.

Луиджи Пульчи – представитель старинного рыцарского рода, восходящего к Карлу Великому, то есть к VIII-IX векам. Но знатность не гарантирует богатство. К 1432 году, к моменту рождения Луиджи, отец распродал все, что мог, и, окончательно разорившись, умер в 1451-м, оставив вдову с пятью детьми.

Молодой человек работал счетоводом и секретарем у Франческо ди Маттео Кастеллани, благодаря его великолепной библиотеке много читал, вел глоссарий редких слов, часто заимствованных из других языков: греческого, арабского, древнееврейского и латыни. Он посещал лекции гуманиста Бартеломео Скала и писал сатирические стихи, они и принесли некоторую известность и знакомство с семейством Медичи. Покровительницей Пульчи стала Лукреция Торнабуони, мать Лоренцо Медичи. Донна писала религиозные поэмы и другие тексты и, оценив талант Пульчи, хотела видеть в нем друга и наставника сына. Лукреция заказала Луиджи поэму «Моргант» – как не только религиозно-назидательную, но и развлекательную. Из роскошной библиотеки Медичи для образца была выдана анонимная рукопись XIV века о рыцарях Карла Великого. Однако заказчице лубочность такого рода сочинений претила, хотелось принципиально другого.

Луиджи Пульчи писал «Морганта» приблизительно с 1461 года. Первые издания 1481–1482 годов содержали 23 песни, в 1483 году поэма вышла целиком, все 28 песен. В тексте помимо рыцарского эпоса о Роланде и его ближайших родственниках, а также богатого исторического материала с авторскими комментариями есть множество сказок и легенд Тосканы. В настоящее издание вошли все 28 песен и кроме упомянутых выше подробных комментариев – словарь имен собственных. А еще есть и видеоряд из редких гравюр конца XVI века.

Поэма рассказывает о рыцарях Роланде, его кузене Ринальде, шурине Уливьере и других рыцарях эпохи Карла Великого.

Из героев наиболее значим и непогрешим, конечно, Роланд. Он прекрасный воин, защитник веры и обездоленных, самый благородный рыцарь мира. Кстати, мир в основном наш, реальный, но есть и фантастические допущения. Так, Марокко у Пульчи совершенно иная страна, не имеющая отношения к реальной и расположенная в другой части света. Роланд знает в совершенстве не только кодекс рыцарства, но и особенности своих родственников, и как обстоят у них дела – так, Ринальд очень импульсивен и любвеобилен, а Уливьер оскорбил Карла и нынче в опале… И так далее. Если только он не в ссоре с кем-то из них, то кидается на помощь по первому зову.

Но поэма названа не по имени кого-нибудь из рыцарей или даже короля Карла, а по имени великана Морганта, оруженосца Роланда. Он вместе с двумя братьями озорничал – сбрасывал целые деревья и огромные валуны на христианский монастырь, причиняя этим вред и нагоняя ужас на монахов. Роланд убил двух старших братьев-великанов, а Моргант так впечатлился воинской доблестью воина Христова, воюющего против его Макона (Аллаха), что попросил его крестить и стал оруженосцем рыцаря.

И великан: «Благословен Христос,

Благодарю его тысячекратно:

То имя, что сейчас ты произнес,

Все дни мои я слышал, вероятно;

Служить я буду, как сказал, всерьез,

Тебе за блеск твоей отваги знатной».

Промеж собой о многом говоря,

Держали путь к стенам монастыря.

Во многих приключениях Моргант помогал Роланду и рыцарям – в войне с сарацинами, в спасении благородных девиц и государств, в снятии и назначении правителей на троны, в путешествии. Ненадолго к нему присоединяется хулиган Маргутт, предтеча будущих героев плутовских романов. Ненадолго – потому что в какой-то момент он так восторгается видом и ужимками обезьян, что лопается от хохота. А до того они грубо шутят друг над другом – совсем как современные солдаты-срочники.

Вспомним, что это время Крестовых походов. Под предлогом освобождения христианских святынь собиралась целая армия конных воинов в латах. Изначально Крестовые походы инициировали римские папы; к примеру, Урбан II на Клермонтском соборе провозгласил «вооруженное паломничество» в Иерусалим в поддержку византийского императора Алексея I.

В дальнейшем же рыцари могли поехать сражаться с сарацинами и по собственной инициативе. Многие из участников – это младшие сыновья знатных родов, где действовал закон майората. То есть основное наследство получал старший, а остальные вынуждены были довольствоваться малым или делать военную или духовную карьеру. И тех, кто вбирал карьеру военную, требовалось занять делом, а то «озорничать» будут почище великанов.

Вот и бродили рыцари по свету, причиняя справедливость.

В мире ислама они выдают себя за мусульман, могут помогать в сражении владыкам – если, конечно, не против христиан. Законы наследования в этих странах еще более запутаны, чем в Европе. Есть ставленники султана, например, или наместники – амонаты. И у них тоже есть наследники.

Кстати, удивительно, что очень много мусульманских принцесс великолепно ездят верхом, владеют оружием и участвуют в рыцарских турнирах наравне с мужчинами. Куртуазность века же заключается в отношении рыцаря к даме, необязательно к своей. Это своеобразный этикет, который благородный человек должен знать и исполнять.

Великолепные бестиарии, цитируемые в поэме, включают в себя описания как реальных животных, взятые, в частности, из труда Альберта Великого «О животных», так и фантастических тварей, населяющих легенды и поверья. В первом томе для этого применяется прием экфрасис, то есть описание в литературе произведения изобразительного искусства. На прекрасном шатре вышиты все известные тогда животные. Во втором томе – полноценный беллетризованный бестиарий; рыцари и великаны идут через лес и видят животных и птиц, кого-то убивают, а от кого-то из них и спасаются.

Бестиарии эти любопытны для изучения уровня знаний того времени. Например, в поэме упомянуто 300 видов василисков. А есть еще и коредул – жаворонок, только переводится его видовое название как «поедающий сердце». Оказывается, Альберт Великий описывал птичку так: «живет охотой и поедает сердца тех, на кого охотится, оставляя остальное».

В основу текста Пульчи легло несколько анонимных поэм, в том числе изначально написанных на старофранцузском, таких как «Песнь о Роланде», «Испания», «Роман о лисе», «Ринальд Монтальбланский». Помимо этого активно цитируются труды Андреа де Барьбарино «Французские короли» и «Деяния в Испании и Астропомонте», произведение Кретьена де Труа «Ивэйн, или Рыцарь со львом», приводятся материалы из работ Тита Ливия, Плиния, Платона. Присутствуют также Данте Алигьери с «Божественной комедией» и Джованни Боккаччо с «Декамероном» и «Филоколо». И это не считая Гомера, легенд и мифов Древней Греции, сонетов античных и современных Пульчи авторов, притч и поговорок, воспоминаний путешественников и многого, многого другого.

Надо заметить, что Луиджи Пульчи немало времени проводил в дороге, так как служил при Лоренцо Медичи и часто исполнял его поручения, – можно только удивляться, когда он успевал так много читать и все это как-то конспектировать.

Знание свидетеля событий (Натан Эйдельман)

НГ Экслибрис от 17.04.2025

95 лет со дня рождения историка Натана Эйдельмана

18 апреля 2025 года исполняется 95 лет со дня рождения советского историка, писателя, пушкиниста, специалиста по творчеству Александра Герцена и других русских писателей Натана Яковлевича Эйдельмана.

Критик Лев Аннинский вспоминал о нем: «Время было такое, что вся история была расписана по этапам, формациям и были ответы известны на все вопросы. Вдруг появляется историк, который рассказывает истории жизни одного, другого героя. И начинаешь читать это как откровения того, что продолжается: от времен Лунина и до наших дней. Вот это меня поражало больше даже, чем его умение рассказывать».

Изначально молодой Эйдельман хотел заниматься историей Востока. Однако приятель его высмеял. Где архивы по Востоку? В Каире, в Лондоне, в Париже. А российской историей ты можешь заниматься везде, хоть в Сибири. И туда больше шансов попасть, чем в Париж. И Эйдельман признал справедливость этих доводов.

Начинал он свой путь в науку школьным учителем, сначала в Орехове-Зуеве, потом в Москве. Продолжался этот период недолго – по нескольку лет на каждую школу. В Орехове-Зуеве его вообще взяли за «взятку» – мешок цемента, о чем Натан Яковлевич всю жизнь вспоминал. Помимо преподавания школьного курса истории он вел уроки географии, астрономии и немецкого языка, а также пересказывал ученикам романы Дюма. Ученики очень любили его, каждый год потом приглашали на вечера встречи.

Этой работы с подрастающим поколением ему потом очень не хватало. Знаний было столько, что они не вмещались, требовалось поделиться ими с кем-то. Эйдельман говорил: «Я столько знаю. У меня такое количество архивов, которые я досконально изучил. У меня нет возможности ими заниматься самому. Вот я уйду – и многое уйдет со мной».

Писать же он начал, говорят, чуть ли случайно – поначалу не видел в себе таких способностей. Его приятель и постоянный слушатель все время предлагал записать то, что Эйдельман рассказывал, но никак не мог уговорить на это. В какой-то момент приятель попросил рассказать о чем-то и пригласил стенографистку. Та записала, потом расшифровала – так появились первые работы историка.

Печатали его, конечно, не очень охотно. Наверное, боялись ненужных аллюзий и аналогий. Книгу про Николая Карамзина вообще поначалу «зарубили», по другим рукописям месяцами изводили его правками и уточнениями так, что Эйдельман зарекся было писать. Но не писать он уже не мог.

В какой-то момент его пытались обвинить в причастности к так называемой «группе Краснопевцева», организованной историком и диссдентом Львом Краснопевцевым. Эйдельман не состоял в группе, да и диссидентом не был, но из ВЛКСМ его исключили, преподавание в школе пришлось прекратить.

Первой его заметной книгой стала биография серии «Жизнь замечательных людей» – «Лунин» (1970). После историк писал и о других декабристах: об Иване Пущине – «Большой Жанно», о Сергее Муравьеве-Апостоле – «Апостол Сергей».

Он хорошо знал ту эпоху, декабристов, восхищался ими. О декабристе Михаиле Лунине он писал: «Лунин неравнодушен к слабости и мучениям ближних, но протянет руку далеко не во всех случаях, где Пущин это сделал бы не задумываясь (…). Он смеется со всеми, но не пускает в свои книги мысли, молитвы; впрочем, если кому-то важно и интересно, охотно поговорит и о книгах, и о молитвах, но кто не спросит, проживет с ним рядом 10 лет и ничего не узнает. «Отдельная избушка», где он всегда примет, но не пригласит».

Историк любил цитировать фразу Лунина из письма: «В этом мире несчастливы только глупцы и скоты». Звучит парадоксально. А вот Пущин как будто проще или, во всяком случае, понятнее. Этих декабристов он сравнивает еще в «Лунине», позже появится биография «Большой Жанно»: «Если бы 80 декабристов-каторжан выбирали президента своей общины, абсолютное большинство получил бы, конечно же, Иван Пущин. Он, собственно, и был избран председателем артели, заботившейся о тех, кто не получал деньги и посылки из дому».

Что касается особого отношения Эйдельмана к Александру Пушкину как определенному мерилу ценностей, уместно снова вспомнить Льва Аннинского: «Всю историю он мыслил как нечто, которое передается от человека к человеку буквально через рукопожатия. Он говорил: «Рукопожатие было вот такого-то с таким-то, а этот вот с тем-то». Ему было интересно, каким образом, от Пушкина до него, сколько было рукопожатий. Выяснялось, что – я уже не помню точно, – через какого-то пушкиниста, через два-три рукопожатия – и тепло Пушкина вот, здесь».

А книга о Карамзине «Последний летописец» все-таки вышла, но уже в 1983 году. И рассматривает в ней своего героя Эйдельман как первого русского историка, да, работающего по заказу правящей династии Романовых. Но Карамзин, по его мнению, приложил максимум усилий для того, чтобы быть служителем истории, а не монархии. Придворная должность появилась не сразу, оплачивалась она скудно и нерегулярно. Карамзин мог собирать альманахи, просто писать, и это, возможно, принесло бы больше денег, но он выбрал именно путь историка.

Не только из русских архивов Карамзин черпал информацию – со всего света ему привозили, присылали документы, исторические труды. И он сопоставлял разные источники, сверял их в попытке установить истину. Он успел изучить и «обработать» огромную часть документов до пожара в Москве 1812 года.

А что касается «заказа»… Вот как описывает Эйдельман в «Последнем летописце» одну из встреч Карамзина с царем Александром I:

«Карамзин опасался цензоров: «Надеюсь, в моей книге нет ничего против веры, государя и нравственности, но, быть может, что цензоры не позволят мне, например, говорить свободно о жестокости царя Ивана Васильевича. В таком случае что будет история?»

Действительно, что будет история? Но Александр объявляет, что сам будет цензором. Вот кого, в сущности, копировал Николай I, беседуя с Пушкиным.

Милость и зависимость: Пушкин хорошо это знал, когда писал: «Государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности некоторым образом налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности».

Карамзин находил возможности договариваться с имеющимся строем. И он нередко добивался своего.

Особое отношение у Натана Эйдельмана к Павлу I, и книга «Грань веков» об этом. Неприятности с ней начались уже с того, что законченный текст оказался намного больше того, чем предполагало издательство. Впрочем, книжка вышла.

Павел I – особый персонаж русской истории. Великий магистр Мальтийского ордена, друг Наполеона Бонапарта, «романтический император», а по мнению ряда иностранцев, Дон Кихот во плоти. В России его мало кто любил, начиная с его матери Екатерины Великой. Есть версия, что она вообще хотела обойти его с престолом, передать власть любимому внуку, будущему Александру I. Но: «В 1786 году Павел узнает от самого Александра об этом плане Екатерины II. Александр же, не принимая этой идеи, в письмах дважды нарочито называет отца «величеством»: в то время как бабушка уверена в согласии Александра на трон, тот тайно себя «низлагает»!»

В короткое время мелочными придирками Павел настроил против себя и домочадцев. Был ли он так уж плох? Или же это всего лишь сложность править после «великого» государя – вспомним, что творилось в государстве после смерти Петра Великого.

Творческую особенность Натана Эйдельмана точно отметил кинорежиссер Сергей Соловьев, пригласивший Эйдельмана принять участие в работе над фильмом «Асса»: «Это рассказ как бы слегка стронутого человека, который обладает способностью, рассказывая об истории, быть для нее современником. Стертая грань между знанием научным, знанием художественным и знанием свидетеля событий. Натан потрясающе обладал этими знаниями».

У советской интеллигенции книги Эйдельмана имели такой же успех, были, что называется, знаковыми, как, скажем, песни Булата Окуджавы. В исторических полотнах Натана Яковлевича интеллегенция видела уже упомянутые аллюзии и аналогии. А когда в «Ассе» персонаж читал «Грань веков», многие видели в нем не просто, а чуть ли не борца с режимом. А в том, как сам Натан Эйдельман за кадром читал сцены удушения Павла I, чувствовался намек на то, по какой тонкой грани веков шла наша страна в момент выхода кинокартины.

Это и есть знание свидетеля событий.

Делай это с Проппом! (Владимир Пропп)

НГ Экслибрис от 23.04.2025

Исполняется 130 лет со дня рождения российского филолога и культуролога

Владимир Пропп – автор особенный. Не так много есть русских-советских филологов и культурологов, имена которых хорошо знакомы во всем мире и, в частности, в Америке. Доктор искусствоведения, профессор Изалий Земцовский, преподающий в США историю и теорию российской фольклористики, ссылается на часто используемую фразу: «Делай это с Проппом!» А еще – на американскую писательницу Викторию Нелсон, которая утверждала: «Когда нужно в одной фразе изложить суть будущего фильма, особенно в случае хитрого комбинирования, например, двух сюжетов, опытные мастера-сценаристы советуют: «Следуй Проппу!» И далее: «Выведенные им законы построения сказки работают и в кинематографии. Его книга «Морфология сказки» – имею в виду американское издание 1968 года – перепечатывалась в США не менее 20 раз. Все сценаристы ее имеют. Это их рабочая библия…» От себя же добавим, что эта самая вышеупомянутая филологическая работа «Морфология сказки» читается как приключенческий роман – не оторваться, так увлекательно!..

28 апреля со дня рождения Владимира Проппа исполняется 130 лет.

Ученый родился в 1895 году в Петербурге в семье поволжских немцев. Получил хорошее домашнее образование. Сказки и колыбельные он слушал от русской няни, гувернантки обучили его этикету, игре на фортепиано, немецкому и французскому языкам. В 1913 году Владимир окончил Анненское училище и поступил в Петербургский университет. По зову сердца Пропп стремился на Первую мировую войну, ради этого окончил курсы оказания первой помощи и ухода за больными. В 1915 году начал работать санитаром, братом милосердия. Сам Пропп писал: «Я сквозь войну и любовь стал русским. Понял Россию».

В 1918 году, окончив университет, будущий ученый работал в гимназиях и средних школах учителем русского языка и литературы. Тогда же он начал исследовать народные сказки. С 1926 года преподавал немецкий язык в Ленинградском политехническом институте им. М.И. Калинина, стал заведующим кафедрой иностранных языков в Плановом институте Госплана, потом перешел во Второй педагогический институт иностранных языков.

Первую монографию о структуре народных сказок Пропп закончил в 1928 году, работал он над ней 10 лет. Он выделил постоянные элементы сюжета: действия персонажей и их последовательность. И переменные: языковой стиль, количество действий, способы исполнения, атрибуты и мотивировка. Это и была впоследствии прославившая его «Морфология сказки».

Пропп заручился поддержкой ученых – лингвиста Виктора Жирмунского, этнографа Дмитрия Зеленина и литературоведа Бориса Эйхенбаума. Однако, как вспоминал он сам, «книга эта была бы забыта… но вот через несколько лет после войны о ней вдруг снова вспомнили. Что же такое произошло и чем можно объяснить этот возродившийся интерес? Оказалось, что понимание искусства как некоей знаковой системы, прием формализации и моделирования, возможность применения математических вычислений уже предвосхищены в этой книге, хотя в то время, когда она создавалась, не было того круга понятий и той терминологии, которыми оперируют современ­ные науки».

Исследователь классифицировал сказки не по персонажам и не по атрибутам или сюжетам, ведь в конце концов в сказках часто действует не по одному герою или сплетено не по одному сюжету. Не «по существительным», а «по глаголам», по тому, что персонажи делают для движения истории. Пропп ввел понятие «функции» – это та роль, которую играет персонаж, действие в контексте сказочного сюжета. Для выделения функций Пропп пользовался классификатором финского исследователя фольклора Антти Амадеуса Аарне, в котором выделено более четырех сотен волшебных сказок.

Для дальнейшей классификации был взят, как он сам сформулировал, «рабочий материал» – сотня текстов из сборника русского фольклориста Александра Афанасьева. Пропп пишет об этом: «Такое ограничение материала несомненно вызовет много возражений. Теоретически оно оправдано. Чтобы его оправдать шире, пришлось бы поставить вопрос о степени повторности сказочных явлений. Если повторность велика – можно взять ограниченный материал. Дело не в количестве материла, а в качестве его разработки». Фольклористы называют этот класс «волшебными сказками», Пропп же предложил понятие «мифические сказки», то есть те, в основе которых лежит структура древнего мифа.

И уже из «рабочего материала» Пропп выделяет 31 функцию. То есть любая сказка – это комбинация этого ограниченного количества элементов. Также Пропп отметил строгую их последовательность в сюжете. Какие-то функции могут быть опущены или потеряны со временем. Есть необязательные функции. По композиции сказки могут отличаться. Однако есть и неизменные элементы.

Есть примеры сказок, в которых элементы просто не могут сочетаться друг с другом – противоположны по сути своей. Это пары «бой с врагом – победа» или «сложная задача – решение». Пропп выделяет четыре класса сказок. Первые содержат первую пару, вторые – вторую, третьи не содержат этих пар, четвертые, самые малочисленные, умудряются все же соединить обе. Причем при дальнейшем рассмотрении оказывается, что последние со временем переродились из какого-то другого класса сказок, не из класса «волшебных сказок», называемых Проппом «мифическими», – например, из притч или «сказок о животных».

Все функции в книге обозначены буквами и сведены в формулу. А это означает, что все сказки – суть модификации какой-то одной, глобальной сказки сказок, а точнее – изначального мирового мифа. Есть некие исходные условия, некая данность. Например, уехали родители. Они что-то запрещают герою или героине (героем может быть не только мужчина Иван-царевич, но и женщина – к примеру, Аленушка из «Гусей-лебедей»). Находится «вредитель-антагонист», который подбивает героя нарушить запрет и после этого «причиняет зло», чего-то его или ее лишает. И герой вынужден «восполнить недостачу», отправиться на поиски украденного – Пропп называет это «транспортной функцией». По дороге встречается «даритель» (Баба-яга), который, если правильно с ним себя вести, снабжает информацией или волшебным предметом-помощником (мечом-кладенцом, волшебным клубком). Иногда встречается персонифицированный «волшебный помощник», часто это не гуманоид (Серый Волк), который с этого момента во всем содействует герою, иногда «мудрый советчик». Герой встречается с антагонистом, здесь в общей теории происходит развилка, есть варианты: либо происходит бой, либо требуется решение сложной задачи. После победы или решения начинается обратный путь домой, часто – с погоней. А дома героя ожидает последнее испытание – предательство или «ложный герой», присвоивший заслуги героя себе. И когда герой его побеждает или разоблачает, наступает счастливый финал, например, свадьба и полцарства в придачу.

В отличие от работы американского культуролога Джозефа Кэмпбелла, написавшего скорее пространное эссе «Тысячеликий герой», работа Проппа – строгий научный анализ фольклорного материала. Выводы русского ученого в дальнейшем не просто подтвердились: оказалось, что такую же структуру имеют не только славянские сказки, но и европейские, индийские, африканские и другие мировые тексты, основанные на мировом мифе.

То, что предложил Пропп, было революционно и является структурным подходом к тексту. Он рассмотрел не отдельные элементы сами по себе, а то, как они связаны в сюжете.

Сам Владимир Пропп со временем пришел к выводу, что все сказки мира имеют одно происхождение, одни исторические корни. И это – отражение в культуре древнего обряда инициации, когда молодые люди должны были вдали от племени («транспортная функция») пройти сложное испытание («восполнить недостачу»). Только тогда они могли продолжать жить в общине, но уже на правах взрослых.

Начатую в «Морфологии сказки» тему Пропп продолжил в работе «Исторические корни волшебной сказки». «Морфология...» и «Исторические корни…» представляют собой как бы две части или два тома одного большого труда. Второй прямо вытекает из первого, первый есть предпосылка второго. Я по возможности строго методически и последовательно перехожу от научного описания явлений и фактов к объяснению их исторических причин», – считал Владимир Пропп.

Именно за эту, вторую книгу, вышедшую в 1946 году, автора стали преследовать. Его уволили из Академии наук, обвинили в антимарксизме, идеализме и религиозности идей. В рецензии «Против буржуазных традиций в фольклористике (о книге проф. В.Я. Проппа «Исторические корни…»)» ученого раскритиковали за мистицизм, «извращение и фальсификацию истинной картины общественных отношений» и отсутствие опоры на труды Максима Горького, тоже изучавшего сказки. Горький считал, что волшебные сюжеты – это мечты людей о лучшей жизни, об изменении реальности.

Обвинения были настолько серьезны, что главные работы Проппа после этого почти не печатали 12 лет. Кроме как о проблеме артикля в немецком языке.

Так что же такое в советском исследователе Владимире Проппе нашли американские кинодраматурги? А ни много ни мало – формулу успеха жанрового фильма. Один из авторов этой статьи в свое время в работе «Древний мир и современная фантастика, или Использование мифологических структур в драматургии жанрового кино» выстроил такую последовательность: архетип зашит в подсознание людей всех народов, миф выстроился на основе архетипа, фольклорная сказка является упрощенным изложением древнего мифа, стало быть, если сценарий в основном воспроизводит структуру сказки, то его сюжет, снятое по нему кино проникает напрямую в подсознание зрителя, трогает самые сокровенные его струны. Структура волшебной сказки легко просматривается в таких блокбастерах, как «Молчание ягнят», «Индиана Джонс и последний крестовый поход», так называемая старая трилогия «Звездных войн» (автор сценария двух последних проектов Джордж Лукас дружил с Джозефом Кэмпбеллом и если не читал Проппа сам, то явно слышал в пересказе старшего друга).

Да что мы все про Америку? Любимейший фильм россиян, новогодняя комедия «Ирония судьбы, или С легким паром» тоже вполне укладывается в схему Проппа. Тут и «транспортная функция» (самолет Москва–Ленинград), и завоевание принцессы Нади, и противоборство с «вредителем-антагонистом» Ипполитом. Так что и этот фильм сделан «с Проппом».

1. Все ради жизни, даже смерть. (Карен Кавалерян. Фальконер. Фальконер 2).

НГ Экслибрис от 29.01.2024

Карен Кавалерян. Фальконеръ II. Фабрика ангелов:

Ретродетектив.– М.: Зебра Е, 2025. – 350 с.

Следствие ведет барышня-репортер

Имя Карена Кавалеряна памятно многим любителям рок- и поп-музыки 80–90-х. Именно им написаны тексты песен, со временем ставших культовыми: «Старый отель» группы «Браво», «Ночное рандеву» «Рок-ателье», «Замок из дождя» Владимира Преснякова и ряда других. Пятнадцать лет назад на пике карьеры в шоу-бизнесе он радикально сменил направление деятельности, полностью переключившись на музыкальный театр. Дюжина спектаклей по его либретто идут в театрах от Калининграда до Хабаровска, а московским театралам известны спектакли Московской оперетты «Джейн Эйр», «Ромео vs Джульетта ХХ лет спустя» и «Князь Серебряный». Очевидная любовь к стилизации как художественной концепции естественным путем привела его в историческую беллетристику – к роману-сериалу «Легенды отеля «Метрополь» (см. «НГ-EL» от 03.08.21), а следом и к ретродетективной серии «Фальконеръ».

Купеческая дочка Настя Демидова в 1900 году уезжает из родной Твери в Белокаменную и поступает на Высшие женские курсы. Однажды она заходит в маленькую церковь на Плющихе и становится свидетельницей тайного венчания Антона Чехова и Ольги Книппер. Когда молодые уезжают, появляется репортер, который намеревался сделать репортаж о венчании, но опоздал к началу церемонии. Интервьюируя Настю, он бессовестно перевирает детали. Возмущенная девушка заявляет, что сама напишет репортаж и отнесет его в газету. Заметка нравится редактору, и он предлагает Насте контракт. Она на кураже соглашается и берет псевдоним «Фальконеръ», по-английски – сокольничий, в данном случае – охотник за новостями.

Так начинается первый том «Фальконера», вышедший в 2022 году и включающий три эпизода – «Чертово дело», «Дело в «Яре» и «Каннское дело», в которых, кроме упомянутых Чехова и Книппер, появляются Мария Кюри, Гарри Гудини, Савва Морозов и даже Владимир Ульянов-Ленин. Все эти исторические персонажи, как сейчас назвали бы их, «селебритис», аккуратно вписаны в воссозданные автором интерьеры своеобычной купеческой Москвы, величественного Санкт-Петербурга, чопорного Лондона и блестящего Лазурного Берега первой декады ХХ века. Все они вовлечены в цепь событий, в которых реальные исторические факты вплетены в ткань вымышленного сюжета.

Придуманная Кавалеряном главная героиня совершенно непохожа на классических сыщиков, у которых всегда найдется пара скелетов в шкафу, благодаря чему и проявляется их уникальный дар. Настя Демидова красива, умна, финансово независима, она ярко и модно одевается, гоняет на дорогом белом автомобиле, участвуя наравне с мужчинами в междугородних ралли, и занимается журналистскими расследованиями, но – исключительно «из любви к искусству».

С одной стороны, ее образ несет в себе черты, присущие образованным барышням той эпохи, включая суфражистские идеи и мечты о социальной справедливости, а с другой – индивидуален. Она очаровывает своей искренностью, нестандартным, «женским» подходом к расследованию и богатым воображением. Она грациозно балансирует на тонкой грани между чувством собственного достоинства и снобизмом, никогда не пересекая ее. Она соткана из контрастов, парадоксов и эмоций, что делает ее совершенно русской героиней, но при этом умеет взглянуть на историю с холодной головой. И в то же время она крайне уязвима в делах сердечных, в которых никак не может найти золотую середину.

Наиболее закрученным эпизодом первой книги представляется «Каннское дело», в котором Фальконер расследует гибель известного промышленника и мецената Саввы Морозова на Лазурном Берегу. Несмотря на немалое количество опубликованных исследований и материалов, автору удалось придумать оригинальную версию произошедшего 13 мая 1905 года в Каннах.

Конструкция, в которой брутальному злодею с изощренным, если не сказать извращенным, умом противостоит беззащитная красотка, на первый взгляд не способная ни на что, кроме как потягивать капучино в вестибюле отеля «Метрополь», – еще один интересный ход Кавалеряна. Слишком уж разителен контраст. Преступнику и в голову не приходит, что за ярким оперением и глянцевой улыбкой спрятаны крепкие когти, но главное – непреклонная воля и разум, острый, как бритва.

Интересен язык «Фальконера». Кавалерян и в бытовых описаниях, и в диалогах использует слова и присловицы, отсылающие к русской литературе конца XIX – начала XX века. Мы по привычке называем это время Серебряным веком, фиксируясь исключительно на литературе, но точнее, как нам кажется, называть его эпохой русского модерна. Вряд ли язык «Фальконера» сюжетно или лексически близок Тургеневу или Лескову, скорее Амфитеатрову и другим авторам, стертым с классных досок победившим вскоре соцреализмом. Где-то, возможно, этот авторский подход выглядит избыточно тщательной реконструкцией, но, похоже, Кавалеряну комфортно существовать со своими героями в качественно воссозданных исторических декорациях. И это тот редкий случай, когда сознание само определяет свое бытие.

И вряд ли по случайному совпадению именно это происходит с главной героиней в книге «Фальконеръ II. Фабрика ангелов». мы наблюдаем трансформацию Насти Демидовой из амбициозной барышни-курсистки в молодую женщину, распробовавшую первую большую любовь и успевшую обжечься, но не растерявшую из-за этого своих главных качеств: силу духа, умение принимать неочевидные решения и идти к цели до конца, каким бы он ни был.

Второй том «Фальконера» также состоит из трех эпизодов – «Театральное дело», «Дело угорелых» и «Дело ангелов». Но что-то неуловимо изменилось. Не только то, что Настя стала взрослее и уже не декларирует суфражистские идеи, а живет в соответствии с ними. Не то, что она уволилась из газеты, в редких случаях принимая предложения стать пресс-агентом, а также занимается частными расследованиями. Есть и что-то еще, неуловимое, чего автор не произносит вслух, но читатель чувствует с первых страниц – это на порядок возросший уровень опасности. Преступления стали более изощренными и жестокими.

В первом эпизоде Настя, нанятая на должность пресс-агента оперной антрепризы «Ромео и Джульетта», расследует убийство столичной примадонны на сцене Саратовского городского театра. Джульетта выпивает содержимое склянки отца Лорана и умирает в страшных муках прямо на сцене, на глазах сотен зрителей. Для искушенного любителя детективов не составит большого труда угадать злоумышленника, тем более что альтернативное повествование идет от его лица. Но мотив остается загадкой до последнего абзаца. Именно человеческая составляющая этой истории впечатляет куда больше детективной.

«Дело угорелых» начинается с получения героиней телеграммы о смерти матери. Настя отправляется в Тверь на похороны и волею обстоятельств вовлекается в расследование поджога, унесшего жизнь четверых человек. Под подозрение попадают ее близкие друзья, и она начинает собственное дознание, втайне надеясь, что они окажутся невиновны. Однако с каждым новым поворотом надежд на подобный исход остается все меньше. Раскрытая тайна оказывается еще одной человеческой историей, отягченной весьма необычными обстоятельствами.

Третий и, вероятно, самый сильный эпизод начинается с похищения младенца из комнаты дамы полусвета в фешенебельном борделе. Настя, нанятая его хозяйкой, с большой неохотой берется за это дело, будто предчувствуя кошмар, который откроется ей в финале. Это история о воспитательных домах, по сути узаконенном рабском детском труде, о милосердии и великодушии.

Одним из любимых художественных приемов Кавалеряна являются внутренние монологи главной героини – емкие и жесткие, отворяющие запертую и тщательно охраняемую дверцу в ее внутренний мир. «Все ради жизни. Даже смерть, – подумала она. – Все, что у нас есть, с чем рождаемся мы, – только наша воля. Босая, простая, расхристанная, ведущая из вечной тьмы к узкой полоске света, именуемой жизнью, и опять уводящая во тьму. Только то, что мы оставляем после себя свету, и останется. Что ты оставишь после себя, Демидова?..»

На последней странице второй книги читателя ждет анонс: «Фальконер вернется с повестью «Дело имитатора» и иными прочими…»

2. Поражение - это болезнь. (Карен Кавалерян. Фальконер. Фальконер 2).

Журнал Российский Колокол выпуск 2 год 2025

Карен Кавалерян. Фальконер. Фальконер II.

Карен Кавалерян знаком прежде всего как поэт-песенник, автор таких хитов, как «Старый отель» группы «Браво», «Бродяга» «Бригады С», «Ночное рандеву» «Рок-Ателье», «Мне не нравится дождь» Олега Газманова, «Замок из дождя» Владимира Преснякова — младшего, «Троянский конь» Александра Кутикова и др. Более десяти лет Кавалерян занимается театральными проектами, создаёт либретто, тексты арий для музыкальных спектаклей — мюзиклов, рок-опер. В 2019 году он получил международную премию «Звезда театрала» в номинации «Лучший музыкальный спектакль», не раз был отмечен как поэт наградами в области популярной музыки.

Читателям «НГ-EL» Кавалерян хорошо известен и как прозаик. Его книга о шоу-бизнесе «Танцы в осином гнезде» вышла в 2020 году (см. «НГ-EL» от 10.02.2021). В 2021 был выпущен ретродетектив «Легенды отеля “Метрополь”» (см. «НГ-EL» от 03.08.2021). Теперь же автор предложил литературный сериал: в двух книгах — несколько запутанных дел. В них — повести, романы и рассказы. Но расследует один детектив, точнее, репортёр. А ещё точнее — женщина-журналистка… Такие детективы невольно побуждают сравнивать их с произведениями Артура Конан Дойля и Агаты Кристи. Из россиян вспоминаются братья Вайнеры и Юлиан Семёнов.

«Фальконер» — это снова ретродетектив — из начала ХХ века, когда сыскное дело только становилось более упорядоченным, но оставалось довольно медленным. Зато всё вокруг, само время ускорялось, многое в обществе менялось. Создавались машины, становились комфортнее поезда, развивались железные дороги. Религия медленно, но верно теряла своё влияние на умы, монархия слабела. Впервые после долгого периода тотального бесправия женщины стали получать образование и даже заниматься наукой наравне с мужчинами. Мари Склодовская-Кюри открыла новые элементы, для которых уже были уготованы места в таблице Менделеева, и радиацию, она же именно в это время заложила основы радиохимии. Женщины постепенно отвоёвывали права, возникал больший выбор, чем замужество или монастырь. Зазвучали призывы суфражисток — первого, самого романтичного их поколения, как считает Карен Кавалерян.

В литературном сериале «Фальконеръ» криминальные дела расследует купеческая дочь, красавица Анастасия Демидова. Делает она это для газеты, то есть ведёт журналистские расследования. Возможно, впервые — в это время вообще многое делается впервые. Её репортёрский псевдоним — Фальконер, что в переводе означает Сокольничий, или вообще тот, кто охотится с соколом.

Очень часто авторы пытаются создавать супергероев, иногда снабжают детектива тяжёлым детством и чуть ли не родовыми, наследственными травмами. На худой конец можно наделить его экстрасенсорными способностями или проблемами в общении. Так вот, Настя Демидова вызывающе (и одновременно маняще) обычна, здорова и благополучна. И физически, и психологически, и финансово. Ничто не предвещало, что ей вообще понадобится работать. Любимая дочь в полной и обеспеченной семье.

Хотя новые веяния уже везде появились, но реализованных примеров дворянских и купеческих девушек, желающих вместо удачного замужества обучиться и кем-то стать в обществе, пока очень немного. В силу разных причин. Справедливости ради скажем, и по сию пору есть молодые женщины, мечтающие о пресловутом «принце на белом коне» или «каменной стене». В переводе это очень часто означает: вот выйду замуж, пусть муж все проблемы и решает. А тогда, в начале ХХ века, такая картина мира у девушки считалась не просто естественной, а наиболее правильной. Следует вспомнить и то, что образование само по себе стоило очень дорого, тем более образование для женщины. Да и не было никаких гарантий успеха… Вот барышня получила образование, а где и кем работать? Дипломы не сразу стали выдавать, экзамены не держали, только слушали обучающий курс. Потому девушек так и называли — курсистки или слушательницы.

Другое дело — Анастасия Демидова. Она удрала из дома в Твери с другом детства Петром Миловановым в Москву. Да только не ради брака, хотя обе семьи на это надеялись. Эти два, как сказали бы сейчас, фрика (с точки зрения тогдашней морали), видите ли, вместе учиться поехали. И, как ни странно, успешно, оба поступили. Пётр — в Московский университет, Анастасия — на Высшие женские курсы.

На первый год «домашних» денег девушке хватило, отец баловал до отъезда. А потом пришлось что-то придумывать, а что делать? Удрала, оставив записку. Не возвращаться же теперь с поражением. «Поражение — это болезнь. Как холера, сифилис и бубонная чума вместе взятые — болезнь, беспощадная к тем, кто смирился с судьбой, превратившись в безмолвную жертву». Так думает героиня уже в первой повести «Чёртово дело».

Настя начала писать в газету, тут и зарекомендовала себя хваткой — воистину бульдожьей… или соколиной. Воспользовалась тем, что случайно вместе с Петей стала свидетельницей женитьбы тогдашних «звёзд» — драматурга Антона Чехова и актрисы Ольги Книппер.

И произошло чудо. Конечно, денег за один репортаж не хватило бы на оплату года обучения, как ни крути. Но возможности приходят к тому, кто их ищет, старается помочь себе сам. Папенька приехал мириться, они с Настей хорошо поговорили, и Демидов оплатил обучение. Как говорил король в советском мультфильме «Бременские музыканты»: «А то, чего требует дочка, должно быть исполнено. Точка».

«Порою в разные минуты своей жизни мы рвём нити, связующие нас с прошлым, но зачем делать это, нарочно причиняя боль?» — размышляет Настя позже, во второй повести «Театральное дело». Действительно, к чему излишний драматизм?

Это, кстати сказать, одна из черт прозы Кавалеряна — чувство меры. Скорость дела постепенно нарастает, в конце уже только успевай следить за тем, что происходит. Нет необходимости ещё и раздувать из мелких неурядиц большие проблемы. Этого добра и так у каждого из нас хватает. А жизнь идёт дальше, никого не ждёт.

«Всё ради жизни. Даже смерть. Всё, что у нас есть, с чем рождаемся мы, — только наша воля. Босая, простая, расхристанная, ведущая из вечной тьмы к узкой полоске света, именуемой жизнью, и опять уводящая во тьму. Только то, что мы оставляем после себя свету, и останется», — эту мысль тоже автор доносит через Настю Демидову во втором романе «Дело об ангелах».

Юная журналистка от дела к делу взрослеет, более полно узнаёт людей и жизнь. Особенное сильно взросление заметно в начале второй книги. В первых делах («Чёртово дело», «Дело в Яре» и «Каннское дело») она только учится у главного редактора газеты «Новый век» Ивана Чарторыжского и старших коллег, встречается с именитыми людьми, например, застаёт живым Савву Морозова и потом расследует его убийство. А в делах второй книги («Театральное дело», «Дело угорелых», «Дело об ангелах») она действует уже полностью самостоятельно.

Анастасия красива, следит за модой, умеет себя подать в высшем свете. Она умна и кого угодно поставит на место. Только порой зашкаливает у неё юношеский максимализм. И хотя Настина жизнь изначально складывалась благополучно благодаря родителям, во второй книге она и сама распутывает дела, чего бы ей это ни стоило, и растёт в личном достатке. Она сама зарабатывает себе на дорогой автомобиль, участвует на нём в автогонках. Излишняя категоричность же мешает и журналистке, и работающим с ней людям. Застит глаза, притупляет чутьё, а убить её пытались неоднократно. Если же этот максимализм ещё помножить на эмоции, героиня может оказаться далеко не на верном пути. Например, вопросы равенства в контексте её поступков поднимаются всё чаще, обсуждения этой темы беспокоят многих.

«Все люди неравны. От рождения и до смерти. Так было, есть и будет, сколько ни продлится род человеческий. Можно уравнять людей в правах и обязанностях, но никогда не будут они равны друг другу ни умом, ни красотой, ни талантом, но что главнее главного — расположением к ним фортуны». Так в «Каннском деле» рассуждают революционеры. Потому что совершают подмену понятий, и вопрос не в равенстве, а в претензиях на справедливость.

Часто находится кто-то, кто умеет манипулировать прямолинейными суждениями молодых людей о жизни. С этим и Настя сталкивается — когда не удаётся сделать всё по закону и юридическому, и нравственному. Взросление начинается с другого.

«Тогда она окончательно поняла, что живёт в мужском мире и женщине надо быть на голову выше любого из них, чтобы получить хотя бы минимальное признание». К такому выводу она пришла в «Деле об ангелах». Конечно, возникла эта мысль ещё в первой книге, однако наиболее ярко и выпукло прозвучала во второй. Репутация крепнет, девушка взрослеет.

Человек, который знал все звезды (Данте Алигьери)

НГ Экслибрис от 29.05.2025

760 лет со дня рождения Данте Алигьери

В эти дни мировая литература отмечает 760-летие со дня рождения Данте Алигьери, поэта, создателя итальянского литературного языка, автора «Божественной комедии». Точно день его появления на свет неизвестен, поэтому отмечается во второй половине мая.

Происходил Данте из семьи обедневших дворян – римский род Элизеев в свое время участвовал в основании Флоренции. В этом городе родился и будущий поэт, там же увидел свою музу Беатриче – девушку из богатого дворянского рода Портинари. Он так робел, что не мог даже говорить в ее присутствии. Девушка вышла замуж за другого, родила троих детей и умерла, когда ей от роду было всего двадцать пять лет. Так что любовь Данте была чисто платонической. Сам он женился уже после смерти Беатриче на Джемме Донатти, тоже девушке из достаточно богатой семьи.

Во Флоренции же поэт учился, писал первые стихи. Обучал его поэт и ученый Брунетто Латини – античной и средневековой литературе, естествознанию и даже некоторым вполне еретическим учениям. Тогда в школах устраивали диспуты среди учеников, и нужно было уметь аргументировать разные точки зрения. Данте попытался было стать юристом, но в этом деле не преуспел, высшее, как сказали бы сейчас, образование он получил намного позже, уже не на родине, а в изгнании.

Противостояние гвельфов и гибеллинов, сторонников усиления власти Римского папы и борцов за владычество в Италии императора Священной Римской империи, начались еще при деде поэта, Беллинчоне Алигьери, его же первым в роду и изгнали из Флоренции. С попытками делать политическую карьеру связано изгнание и Данте Алигьери. Несмотря на то что победили гибеллины, которых придерживался поэт, партия внутри уже разделилась на белых и черных. Изгнав гвельфов, черные изгнали и белых гибеллинов вместе с Данте, обвинив их в растрате и коррупции. Род Джеммы Донатти поддерживал черных гибеллинов, и она осталась беречь отцовское состояние.

Данте Алигьери в изгнании покровительствовали правитель Вероны – Кан Великий, которому поэт посвятил третью часть «Божественной комедии» («Рай»), а также сеньор Равенны – Гвидо да Полента. Данте так и не вернулся во Флоренцию, даже после его смерти власти Равенны отказались отдавать его останки и личные вещи на родину.

Поэт учился в Болонье, участвовал в диспутах в Сорбонне, его знали в научных кругах. К тому времени он написал несколько трактатов, причем на живом итальянском языке, а не на латыни. После смерти Беатриче Данте дал себе зарок – написать о своей музе так, как никто и никогда не писал о женщине. Это обещание подтолкнуло его оставить науку, и он занялся тем, что сам назвал «Комедией». По одной из версий, ее уже позже с легкой руки Джованни Бокаччо стали именовать «Божественной», это название и закрепилось за произведением.

В то время комедией часто называли не только юмористические произведения, но и тексты, у которых было мрачное начало, а финал – светлый. Впрочем, есть и другие объяснения, от самого Данте. Он считал, что комедия включает в себя все виды поэзии, описывающие как трагические, так и смешные явления жизни. Данте так писал Кану Великому: «Комедия отличается от трагедии по содержанию тем, что трагедия в начале приятна и спокойна, в конце же ужасна, а по изложению – трагедия высока и торжественна, а комедия низка и смиренна, и язык ее простой, которым говорят и женщины». Комментарий, очевидно, связан с тем, что женщины в то время не получали образования и не изучали латынь.

В «Божественной комедии» Данте описал путешествие по загробному миру, которое начинается в сопровождении Вергилия, олицетворяющего собой разумное начало. Любимый поэт Данте в своей поэме «Энеида», кроме прочего, кратко описывал царство Аида. По сюжету сам Данте, в отличие от того же Вергилия или Беатриче, не умер. Благодаря своей музе он получил возможность живой душой пройти через ад и чистилище, посмотреть все, задать вопросы душам и подняться до рая. Там уже его проводником становится Беатриче, олицетворение богословского начала.

Структурно «Божественная комедия» четко выверена – сто песен примерно равного размера, из них – одна вводная и по тридцать три на каждую часть загробного мира – «Ад», «Чистилище» и «Рай». Это более четырнадцати тысяч стихотворных строк.

В начале произведения читатель застает тридцатипятилетнего («земную жизнь пройдя до половины») Данте в «сумрачном лесу». Это преддверие загробного мира, граница человеческой жизни с ее страстями. Там он встречает трех хищных животных – рысь (судя по иллюстрациям, скорее пантеру), льва и волчицу. Они – воплощения грехов, страхов заблудшего человека – похоти, гордыни и алчности. Именно там его и встречает Вергилий, и они идут через лимб, место пребывания некрещеных душ, к аду, к входной табличке «Оставьте здесь надежду навсегда». В другом переводе: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Античные поэты и философы, такие как Вергилий или Аристотель, не могут войти даже в ад, так как некрещеные. Они томятся в лимбе – мук особенных не испытывают, но и изменить место своего пребывания не могут. Исключений немного, но все-таки они есть – так, например, Иисус Христос после вознесения «забрал» в рай Адама, Еву и еще нескольких ветхозаветных персонажей. Или вот Беатриче упросила Всевышнего разрешить Вергилию стать проводником для Данте.

Несмотря на распоряжение свыше, не везде в аду гостям рады. Так, для пропуска в город безбожников Дис нужно вмешательство ангела с огненным мечом. А обманщики в восьмом круге ада попытались и гостей обмануть.

Ад четко поделен на круги и иногда еще и внутри них рвами разделен на дополнительные «уровни». Каждый грех сопровождается отдельными телесными муками. Так, например, во втором круге сладострастники безостановочно кружатся в вихре, задевая друг друга. Каждый круг отмечен своим привратником, вот во втором – судья Минос, сколько раз обовьет хвостом грешника, в такой круг и пойдет душа. А в седьмом круге, где мучаются тираны, главенствует Минотавр. Грешники здесь плавают в крови и вынуждены все время нырять.

Из ада по идее души могут перейти в чистилище. Но этого, как правило, не происходит, ибо мало кто готов искренне раскаяться в содеянном. В основном души винят кого-то в своих грехах – людей, обстоятельства. Данте встречает здесь и своих политических врагов.

Самый тяжкий грех, с точки зрения Данте, – предательство, и это девятый круг ада. Там же находится трехглавый Люцифер, когда-то падший ангел, и казнит души в жутком холоде. Брута и Кассия, убивших Цезаря, и Иуду, продаавшего Христа, он держит в своих пастях.

Ботичелли – первый художник, кто нарисовал ад в виде глубокой воронки, расписав все его подробности. Углублению по размерам соответствует гора чистилище. Там тоже грехи, но души успели в них раскаяться, и муки здесь больше душевные, а не телесные.

Данте изучил грехи в аду, наблюдая за душами во всех страшных последствиях. Он искренне недоумевает, как так получается.

Ответ дает наука:

Чем совершенней наше существо,

Тем более доступно для блаженства

И горестей.

Это раздумье посещает путешественника в аду. Есть наблюдения и из чистилища:

О, род людской!

Подняться высоко ты должен бы, и падаешь легко

Ты при малейшем ветра дуновенье!

В чистилище Данте получает на чело семь букв «Р» – раскаяние. Подъем очень тяжелый, но по мере прохождения по кругам и осознания героем своих грехов буквы исчезают, и подниматься становится все легче. Здесь души стремятся к очищению. Они рады Данте и часто просят его напомнить о них живым родственникам – молясь о душах умерших, они помогают очиститься.

Блажен ты, в мир загробный

Явившийся, чтоб научиться жить.

Считается, что если и читают «Божественную комедию» Данте, то в основном только «Ад». Во интернете больше всего материалов находится именно об аде. Хотя в чистилище души человеческие гораздо бодрее, у них есть и вера, и надежда, и любовь. Здесь Данте встречает многих поэтов, писателей и художников, они затевают диспуты. Например, о свободе воли, дарованной человеку Богом:

Как слепотой объяты в мире вы!

Ответственность за каждое деянье

На небеса хотите вы сложить.

Но для чего тогда должна служить

Свобода воли? Как же воздаянье

Достойное могли б вы получить

За добрые дела и за дурные?

Отчасти лишь все действия земные

Зависимы от неба, свет его

Ниспослан вам на землю для того,

Чтоб доброе от злого отличали.

Свобода воли также вам дана,

И если к ней прибегнете вначале –

Все победит влияние она.

Не связаны ничем в своей свободе,

Подчинены лишь лучшей вы природе,

И высшей силе, ими создана

Та воля в вас, что небу не подвластна,

И небеса вините вы напрасно;

Когда с пути прямого мир сошел –

В самих себе таите корень зол.

В высших кругах чистилища, уже очистившись, Данте встречает Беатриче, еще в телесном облике, но по сути – это чистый свет. Первое, что она делает, – жестоко ругает его. Для того чтобы идти дальше, нужно более деятельное раскаяние. К тому же в своем нынешнем состоянии Данте не сможет лицезреть чистый свет во всех его ипостасях.

Зато здесь можно задавать вопросы и продолжать дискуссии на новом уровне:

...Тот из глупцов глупец,

Кто без различия малейшего бесспорно

Все отрицать готов иль утверждать бесспорно,

Вот почему должно всегда в ошибку впасть

Сужденье прошлое, и ум идет покорно

Путем, какой ему указывает страсть.

...

Никто не должен быть в сужденьях слишком смел.

Как те, кто ценит хлеб, который не поспел.

В раю круги обозначены планетами, и там тоже есть своя иерархия. Высшее достижение – возможность хоть ненадолго лицезреть Бога.

Интерес к «Божественной комедии» и к Данте появился сразу, при жизни автора и остается в наше время. В 2022 году итальянский режиссер Пупи Авати снял биографический фильм «Данте». В нем классик предстает как живой человек. Кроме того, картина рассказывает о том, как через десять лет после смерти поэта власти Флоренции признали приговор об изгнании поэта несправедливым и поручили Джованни Бокаччо вручить его дочери, Беатриче Алигьери, компенсацию – десять золотых монет. Однако наследница от денег отказалась, а в разговоре с Бокаччо назвала отца «человеком, который знал все звезды».

Закон не запрещает старушкам лазать по деревьям (Лилианна Лунгина)

НГ Экслибрис от 26.06.2025

70 лет Карлсону, 80 лет Пеппи Длинныйчулок, 105 – переводчице Лилианне Лунгиной

В этом году дети и взрослые празднуют торжественную дату любимого многими литературного героя – Карлсону 70 лет, в 1955 году вышло первое издание книги «Малыш и Карлсон, который живет на крыше», первой из трилогии. Пеппи Длинныйчулок будет постарше, в этом же году ей исполняется 80 – книга «Пеппи поселяется на вилле «Курица», первая из пяти, вышла в 1945-м. Кроме того, исполнилось 105 лет со дня рождения Лилианны Лунгиной, переводчицы, благодаря которой русские дети и взрослые познакомились с Карлсон и Пеппи.

Персонажи шведской сказочницы Астрид Линдгрен любимы в всем мире. Они появились очень вовремя – в тот период развития педагогики, когда стали интересоваться психологией ребенка, его внутренним миром, мнением в конце концов. И Линдгрен принесла новую традицию в мировую детскую литературу, пошла против принятых норм воспитания, когда любят исключительно хороших, то есть послушных детей.

Первую книгу о Пеппи поначалу не приняло ни одно издательство. Детская книга должна была воспитывать ребенка. Но вскоре повесть «Пеппи поселяется на вилле «Курица» получила первую премию на конкурсе книг для девочек, объявленном малоизвестным издательством «Рабен и Шёгрен».

Сказки Линдгрен, конечно, не педагогичны. То есть поведению, одобряемому взрослыми, не научат, скорее – наоборот. Но они погружают ребенка в пространство игры и свободы, а это, по мнению автора, куда как важнее.

Пеппи возникла, по воспоминаниям Астрид, когда болела воспалением легких ее дочь Карин. Врачи сказали, что лекарства уже не помогут, надеяться можно только на чудо. Девочка сама придумала Пеппи и попросила рассказать о ней сказку, и мать «оживила» персонаж. И тогда больная пошла на поправку. Пеппи – это физически очень сильная девочка, живущая одна, с лошадью, на вилле со смешным названием «Курица». Она огненно-рыжая, веснушчатая хулиганка, дружит с «правильными» детьми Томми и Анникой. То, что говорит эта девчонка, – откровенные дерзости.

«– Нет, я не страдаю от веснушек, – объяснила Пеппи.

На этот раз дама поняла, но она взглянула на Пеппи и тут же воскликнула:

– Милая девочка, но ты же вся в веснушках!

– Ну да, вот именно, – подтвердила Пеппи. – Но я не страдаю от веснушек. Наоборот, они мне очень нравятся. До свидания!»

Папа у Пеппи – капитан дальнего плавания, мама умерла, воспитывать девочку некому. Это необычная ситуация, опека такого не позволит. Только поэтому эту повесть и можно считать сказкой: волшебства там нет, есть только условность.

Есть расхожий стереотип, что каждый ребенок мечтает побыстрее вырасти. Но только не Пеппи. Эта девочка не хочет быть взрослой, хотя и выполняет множество взрослых обязанностей – готовить, убирать, заботиться о лошади. Только о деньгах Пеппи не нужно заботиться: есть отцовский чемодан с золотыми монетами. Но и воры ведь не дремлют, приходится самой защищаться.

«Взрослым никогда не бывает по-настоящему весело. Да и чем они заняты: скучной работой или модами, а говорят только о мозолях и подоходных налогах... И еще они портят себе настроение из-за всяких глупостей и почему-то считают, что если во время еды сунешь нож в рот, то обязательно случится несчастье».

Томми и Анника только в доме Пеппи понимают, что такое настоящая свобода. И это идет вразрез со всем, чему их учат родители и другие взрослые. То, как себя ведет Пеппи, глубоко противно размеренной и добропорядочной жизни. И все же мать Томми и Анники доверяет Пеппи своих детей, даже не противится их совместному путешествию на южные моря.

Так получилось, что Линдгрен все время против чего-то боролась. Прежде всего против насилия – в отношении и детей, и животных. Закон против жестокости к последним в Швеции назван ее именем. Новая воспитательная концепция внедрялась тоже при ее деятельном участии. Сказочница вела обширную переписку с детьми, всегда отвечала на их письма. И это был разговор на равных, без сюсюканья и панибратства. Хулиганка, что называется, по жизни, она уже бабушкой лазала по деревьям. «Закон не запрещает старушкам лазать по деревьям!» – отвечала она на все попытки ее урезонить.

В Швеции больше любят Пеппи, а в России – конечно, Карлсона. Этот толстый летающий человечек с пропеллером на спине, у чопорных шведов вызывает больше нареканий, чем Пеппи. Есть мнение, что он – тролль, а в скандинавской традиции это означает – пакостник. Да и троллинг – недоброудались.е волшебство.

Карлсон дружит с «правильным» мальчиком из полной шведской семьи Свантесон – Малышом. И проказничает так, как наверняка хотелось бы многим детям: взрывает паровую машину, гуляет по крышам, объедается плюшками и тефтельками, дерзит взрослым, играет в привидение, пугая обывателей. Он, как и Пеппи, не ходит в школу и живет без родителей, но не на вилле, а в маленьком домике на крыше. Да и дружба для Карлсона не щедрая, дающая, как у Пеппи, а, наоборот, берущая, подчиняющая. А Малыш чувствует себя в семье одиноко: у папы есть мама, у мамы есть папа, старшие брат Боссе и сестра Бетан близки по возрасту, они все время вместе, а он самый маленький, играть с ним некому. Даже собаку не разрешают заводить. Карлсон прилетает к Малышу, когда захочет сам, и затеи его, как правило, разрушительны. Влетает за эти проказы Малышу, особенно в первое время, пока его друга никто, кроме него, не видел. Карлсон – избалованный эгоист. Он наслаждается жизнью, и обязанностей взрослого человека у летающего тролля нет. И все же в жизнь Малыша он привносит безудержную радость и полное пренебрежение какими-либо правилами:

«– Спокойствие, только спокойствие! – сказал Карлсон. – Я должен сначала прибрать у себя в доме. Но на это не уйдет много времени. Ты ведь догадываешься, кто лучший в мире мастер скоростной уборки комнат?

– Наверно, ты, – робко сказал Малыш.

– «Наверно»! – возмутился Карлсон. – Ты еще говоришь «наверно»! Как ты можешь сомневаться! Карлсон, который живет на крыше, – лучший в мире мастер скоростной уборки комнат. Это всем известно…»

Помимо того, что Карлсона считают троллем, еще о нем говорят как о воображаемом друге Малыша. Правда, к концу первой повести «Малыш и Карлсон, который живет на крыше» его видят уже и члены семьи Малыша, и его одноклассники Кристер и Гунилла. Но это объясняют уже групповой галлюцинацией. Тем более, что все попытки сделать такую игрушку – летающую и с пропеллером на спине – не удались.

В СССР персонажи Линдгрен появились благодаря переводам Лилианны Лунгиной, такой же хулиганки, как и переведенный ею автор. Это признавала и сама Линдгрен. Ведь кто такой хулиган? Тот, кто бросает вызов требованиям взрослых. Лунгина, в девичестве Маркевич, в детстве жила в разных странах – по нескольку лет в Германии, Палестине, Франции. Это обстоятельство, а также ее еврейское происхождение после возвращения семьи в СССР в 1930-х годах создавали девушке серьезные проблемы: ее исключили из комсомола, работу после окончания Московского института философии, литературы и истории им. Н.Г. Чернышевского было трудно найти. Лунгину не подпускали к переводам с французского и немецкого, эти «тепленькие» места были заняты. Вот и обратилась она к «экзотическим» скандинавским языкам. Очарованная шведскими персонажами переводчица утверждала: «Переводить – огромное счастье. Искусство перевода я бы сравнила только с музыкальным исполнением. Это интерпретация. Не берусь говорить, какая лучше, какая хуже, – каждый выбирает, что ему нравится». Она была замужем один раз и на всю жизнь – за киносценаристом Семеном Лунгиным («Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Внимание, черепаха!», «Розыгрыш» и др.). Их сыновья, Павел и Евгений Лунгины, – режиссеры.

У вас много в душе богатства (Анна Зонтаг)

НГ Экслибрис от 16.07.2025

Исполнилось 240 лет со дня рождения русской сказочницы Анны Зонтаг

Поэт и переводчик Василий Жуковский был не только «побежденным учителем» великого «победителя-ученика» Александра Пушкина. Жуковский учил русскому языку великую княгиню, а затем императрицу Александру Федоровну и наставлял цесаревича Александра Николаевича. Он еще и приложил руку к формированию в русской литературе детской авторской сказки.

Вот что он писал своей племяннице Анне Зонтаг: «У вас много в душе богатства, в уме ясности и опытности; вы имеете решительный дар писать и овладели русским языком... Как умная мать, которая знает свое ремесло, ибо выучена ему любящим сердцем, здравым умом и опытом, пишите о том, что знаете сами в науке воспитания: теперь – просто повести, а со временем соберите в одну систему и правила, коим сами следовали. Передайте свою тайну другим матерям: поле, которое можете обработать, неограниченно и неистощимо. Для распространения и приведения в порядок мыслей своих загляните в лучшие книги воспитания и нравственной философии, а потом бросьте их и пишите свое. Вы не обманетесь и не обманете других, ибо напишете свое, взятое из существенной жизни и только обдуманное простым умом, не отуманенным предрассудками и умствованием...» И племянница вняла наставлению мэтра-родственника.

«Девица-Березница» – первая сказка Анны Петровны Зонтаг, 240 лет со дня рождения которой исполнилось 15 июля, – вышла в 1830 году. Сюжет заимствован из немецких сказок, однако все реалии – русские. Напомним, что подобным образом поступали и сам Жуковский («Лесной царь» Гёте), и его «победитель-ученик» Пушкин.

Итак, «Девица-Березница». Жена угольщика хочет окрестить полугодовалую дочь и просит мужа пригласить монаха, так как живут они далеко от церкви, и кумов. Кроме отшельника при обряде присутствует крестная мать – девица-Березница. Она приносит дары, которые в доме угольщика кажутся странными, – наряду с крестильными рубашечками, шапочками и простынками это березовый крестик и березовая ложка.

«Взяв младенца на руки, она подошла к купели. Пустынник спросил, как нарещи имя новорожденной. Крестная мать, не дав выговорить родителям ни слова, сказала:

– Хочу, чтобы ее звали Бетула.

– Бетула! – возразил пустынник. – Но такого имени нет в Святцах! И если я не ошибаюсь, то в переводе оно означает береза?

– Точно так, – отвечала девица. – Но что до этого! Разве береза не сотворена Господом Богом на пользу человека? Береза была на свете прежде Святцев. Прошу вас, батюшка, не говорить мне ничего дурного о березе и не отнимать у меня права дать имя моей крестнице.

Она так решительно объявила свою волю, что ни отец, ни мать, ни пустынник не осмелились ей противоречить, и девочка названа была Бетулою».

А когда четырехлетняя девочка стала неуправляемой – подарила волшебные розги. Они сами наказывали тех, кто плохо себя вел.

«Но как других детей у них не было, то они от излишней любви ее ужасно баловали, во всем исполняли ее волю, старались угадывать ее желания и предупреждать их; смотрели ей в глаза, ни в чем не останавливали и таким образом приучили ее считать себя главным лицом в доме и рожденною для того, чтобы повелевать отцом и матерью. Если не скоро выполняли ее приказания, то девочка принималась плакать, так что не знали, чем ее утешить, и плакала до тех пор, пока сделают, чего она хочет. При всей любви своей родители не всегда могли выполнять ее требования, ибо она часто желала невозможного. Она сердилась, капризничала беспрестанно и почти никогда не бывала ни веселою, ни счастливою». От розг спасу не было ни Бетуле, ни ее родителям – когда они пытались остановить наказание любимого дитя. Впрочем, понадобилось два или три раза, чтобы призвать ребенка к порядку и, как ни странно, выровнять ее характер. Вновь крестная вмешалась, когда крестница очень сильно заболела – и помогла ее вылечить. А после – только чтобы выдать ее замуж.

***

Родилась сказочница в селе Мишенское, недалеко от известного своей яблочной пастилой города Белева Тульской губернии. Жуковский, будучи на два года старше Анны, приходился ей дядей. Семьи дружили, и дети восемь лет росли вместе.

Варвара Юшкова, мать девочки, происходила из знаменитого рода Буниных, подарившего русской культуре и науке немало славных имен – это и поэтесса Анна Бунина, и писатель, нобелевский лауреат Иван Бунин. Варвару Юшкову Жуковский называл «хранительницей своего детства», в свое время именно она стала его крестной матерью и позаботилась о его образовании. Отец Анны – представитель древнего боярского рода Юшковых. Благодаря Марии Буниной, бабушке будущей сказочницы, в Мишенском была собрана великолепная библиотека – практически все, что издавалось тогда в России, выписывалось из обеих столиц. Анну и двух ее сестер обучали дома русскому и иностранным языкам, географии, арифметике, истории, знакомили с литературными новинками. Первые литературные опыты девочек – перевод французских романов. Наставил же Анну на литературную работу Жуковский. В те годы он уже интересовался вопросами воспитания. Он понимал, что увлечение французским языком сменяется интересом к родной культуре, ведь недавно «мы разбили Наполеона». А это значит – пора подумать о школах, о детских книжках, написанных простым, но литературным русским языком. В 1817-м его пригласили учить русскому языку будущую императрицу Александру Федоровну, жену Николая I, позже – детей и сестру императора.

Сначала Жуковский обращается к Анне и другим друзьям детства с тем, чтобы они помогли ему собирать народные сказания. «Это значит заставлять себе рассказывать деревенских наших рассказчиков и записывать их рассказы. Не смейтесь! Это национальная поэзия, которая у нас пропадает, потому что никто не обращает на нее внимание», – написал поэт в письме к Анне Петровне в 1816 году. Он подобрал для нее нужные книги, советовал, как писать.

В январе 1817 года Анна Юшкова вышла замуж за лейтенанта Черноморского флота Егора Зонтага. Урожденный американец, он служил в России с 1811 года. Брак был счастливым, Зонтаг помогал жене в литературных делах. Будучи хорошо образованным человеком, он подсказывал сюжеты и редактировал переводы.

Осознанная литературная деятельность началась у Анны с переводов. В 1825 году вышел ее перевод «Эдинбургской темницы» Вальтера Скотта. Критика признала перевод очень хорошим. Но стране и обществу требовались именно произведения для детей – небольшие повести и рассказы, написанные легким и доступным языком.

Конечно, все сказки Зонтаг выдержаны в рамках христианской морали. Они довольно прямолинейны, это скорее авторская стилизация, а не народный фольклор. Но таким способом писательница познакомила детей с тщательно отобранными мировыми сюжетами, можно сказать, главными мифологемами. В сказках Зонтаг нет заигрывания с детьми. Язык ее произведений прост, сюжеты лаконичны, люди в них показаны реальными, пусть мир и допускает волшебство. При этом, пожалуй, она же первая стала указывать, для какого возраста предназначены сказки.

Так, в «Сказке о сестрице Аленушке и братце Иванушке» позже опустили суть истории, ее мотивацию. Вот как она начинается: «Жили-были старик да старуха, у них были дочка Аленушка да сынок Иванушка. Старик со старухой умерли. Остались Аленушка да Иванушка одни-одинешеньки. Пошла Аленушка на работу и братца с собой взяла. Идут они по дальнему пути, по широкому полю, и захотелось Иванушке пить». Как все помнят, мальчик пытался напиться воды из каждого следа, сестрица его удерживала, да так и не удержала. Но откуда взялось это волшебство на проселочной дороге? С какой целью и кто это подстроил? Непонятно. Но сравним с началом сказки Анны Зонтаг «Братец и сестрица»: «Душенька, сестрица! – сказал печальным голосом братец, поцеловавши свою сестрицу: – Худо нам жить на свете! Родная матушка наша умерла, а мачеха нас не любит, бьет нас, когда мы подойдем к ней, чтоб приласкаться, кормит нас одними корками черного хлеба; с дворною шавкою обходится она лучше, нежели с нами: она ее гладит и часто бросает ей кусок со своей тарелки; а нам, бедным, только что побои! И скоро придется нам умереть с голоду. Пойдем, сестрица, куда глаза глядят!»

Вот как братец становится козленком – это мачеха плетет козни. Сестрица тоже могла бы, но была осмотрительнее. «И в самом деле им послышалось журчание источника; но что же? Злая мачеха была чародейка: она узнала, куда пошли бедные дети, подкралась потихоньку к тому дубу, в котором они спали; ударила ногою в землю, и на том месте явился ручей, который должен был приманить их к себе своим журчанием; но это ручей был волшебный, и каждый, кто из него пил, должен был обратиться в козленка».

Отдельное значение для русской литературы и педагогики имеет написанная Зонтаг «Священная история для детей, выбранная из Ветхого и Нового Завета» (1837–1839). Книга выдержала девять изданий и получила Демидовскую премию. В 1849 году, к 50-летию литературной деятельности Василия Жуковского, для журнала «Московитянин» благодарная племянница написала книгу воспоминаний о детстве поэта.

Умерла Анна Зонтаг в 1864 году, оставив более 20 изданных книг и большое количество неизданных. Сказки ее выходили до 1904 года, в советских источниках она упоминалась как «автор религиозных сказок». Интерес к ее творческому наследию возобновился в 1980–1990-х годах.

Хлоп задними ногами в настоящее (Александр Вельтман)

НГ-ЭКСЛИБРИС от 30.07.2025

Исполнилось 225 лет со дня рождения писателя Александра Вельтмана

«– Ну-ко, брат, посмотрим, как ты покатишь вперед показывать дорогу! – сказал Емельян Герасимович, качаясь. Кое-как вскарабкавшись на вороного, он швырнул клубок перед собой, на зеленый луг. Глядь, клубок грохнулся в траву, да как вспрыгнет – и помчался по полю.

– Ах, чертов клубок, как покатил! Его не догонишь! – вскричал Емельян Герасимович, приударив обеими ногами по бедрам. И поскакал за клубком во весь опор. Клубок вправо, и он вправо, клубок влево, и он влево. «Тише, проклятый!» Не слушает клубок, скачет себе; скачет и Емельян Герасимович, и выскакал клубок на тропинку – туда, сюда и вдруг исчез.

– Экая свинья! – вскричал Емельян Герасимович. – Не видали ли вы, прокатил здесь? – спросил он у встречных крестьян.

– Заяц? Видели, барин».

Это отрывок из романа Александра Вельтмана «Новый Емеля, или Превращения» 1845 года. Его герой подумал, что встретил Бабу-ягу и та подарила ему клубочек, указывающий дорогу. Возможно, именно так в русской литературе появился герой нового типа – везучий дурачок. Почему бы нет? Спустя почти 25 лет, в 1869 году, такого героя предложит Федор Достоевский в «Идиоте». Такое вот отношение к безмерно доброму и наивному человеку присуще в обществе – как к непонятному, излишне оригинальному, в чем-то чуждому и неизвестно за какие заслуги везучему.

Есть в герое вельтмановского романа беззащитность, таких на Руси таких называли юродивыми. Еще крошкой Емелю взяла на воспитание помещица Наталья Дмитриевна, держала в строгости. И он научился выполнять все ее требования дословно, что доходило до абсурда. Особенностью уже повзрослевшего Емели стало умение все перевести в шутку – посмеяться над самим собой.

Русскому писателю шведского происхождения Александру Фомичу Вельтману, которого считали предтечей Достоевского и Гоголя, называли «русским Эдгаром По», родоначальнику исторического фэнтези, переводчику «Слова о полку Игореве» исполнилось 225 лет.

Родился он в семье мелкого чиновника, служилого дворянина, о которых говорят: великие труды и маленькое жалованье. Образование будущий писатель получал с перерывом на войну с Бонапартом, в 1817 году стал колонновожатым и уехал в Бессарабию, в то время – губернию Российской империи. Потому и первой его литературной работой стало исследование «Начертание древней истории Бессарабии», вышедшее в 1828 году. Впрочем, сам автор вел отсчет творческой карьеры от романа «Странник» – вероятно, потому, что свои юношеские работы он оценивал невысоко. Там же, в Бессарабии, в 1820-х годах Вельтмана как начинающего поэта представили Александру Пушкину. В 1825 году в петербургском журнале «Сын отечества» вышла вельтмановская повесть в стихах «Беглец», в 1831 году она была напечатана отдельной книжкой.

В 1830 году вышел первый прозаический текст Александра Вельтмана – вышеупомянутый роман о путешествиях «Странник». Вельтман далеко не был основателем жанра травелог (путевой очерк). Однако подошел к нему весьма по-своему. Еще XV веке Афанасий Никитин написал «Хождение за три моря», его и считают основателем традиции русских текстов о путешествиях. Сочинение Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», вышедшее в 1790-м, было скорее публицистикой, нежели полноценной беллетристикой. Возобновил интерес к жанру Николай Карамзин в «Письмах русского путешественника» 1791–1792 годов, за ним последовали и другие. Тексты в большинстве своем получались сентиментальные, созерцательные. А вот Вельтман написал своего «Странника» иначе: «Собираясь в дорогу, я еще должен осмотреть свое воображение. Подобного коня должно гладить, чистить и холить, кормить мозгом, а поить жизненными соками. Зато едва ногу в стремя... Распахнулись крылья, хлоп задними ногами в настоящее... Глядишь – он уже в будущем или прошедшем, на том или другом полюсе, на небе или под землей, везде и нигде – чудный конь!»

Как ни странно, но именно это воображение, писательскую фантазию, «вычурность вымысла» фантаста Вельтмана считал помехой для признания его произведений серьезной литературой критик Виссарион Белинский. Хотя в целом писателя он ценил очень высоко: «Г-ну Вельтману суждено играть довольно странную роль в русской литературе. Вот уже около пятнадцати лет, как все критики и рецензенты, единодушно признавая в нем замечательный талант, тем не менее остаются положительно недовольными каждым его произведением. По нашему мнению (которое, впрочем, принадлежит не одним нам), причина этого странного явления заключается в странности таланта г. Вельтмана. Это талант отвлеченный, талант фантазии, без всякого участия других способностей души, и при этом еще талант причудливый, капризный, любящий странности. Вот почему нельзя без внимания и удовольствия прочесть ни одного произведения г. Вельтмана и в то же время нельзя остаться удовлетворенным ни одним его произведением. Встречаете прекрасные подробности – и не видите целого; поэтические места очаровывают ваш ум – и сменяются местами, исполненными изысканности, странности, чуждыми поэзии; а когда дочтете до конца, спрашиваете себя: да что же это такое, и к чему все это и зачем все это? Особенно вредит автору желание быть оригинальным; оно заставляет его накидывать покров загадочности на его и без того довольно неопределенные и неясные создания».

Хотя фантастику Виссарион Григорьевич вообще-то не жаловал, но Вельтмана читал с удовольствием и талант автора признавал. Даже Лев Толстой, который вообще мало кого хвалил, рекомендовал Александра Фомича Максиму Горькому: «Хороший писатель, бойкий, точный, без преувеличений. Он иногда лучше Гоголя».

Популярность Вельтман приобрел сразу после издания «Странника», и росла она постоянно – от произведения к произведению. В 1837 году вышла даже подделка под него – «Ротмистер Чернокнижник, или Москва в 1812 году».

Отдельного разговора заслуживают исторические повести Вельтмана. Еще Пушкин задумывал роман о князе Святославе Рюриковиче, но не создал его. А вот Вельтман в 1843 году выпустил повесть «Райна, королевна болгарская». В ней речь идет о походе князя Святослава в Болгарию, подробно описанном в «Истории Государства Российского» Карамзина. Вельтман пишет об освободительной миссии России. Провоцирует поход Византия, ее дипломаты подбивают Святослава «обнажить свой меч на непокорных и насилующих Грецию болгар». Однако поход, который поначалу можно было назвать захватническим, быстро становится освободительным. А еще в произведении есть то, чего нет в исторических источниках – история любви русского князя и королевны Райны, дочери болгарского царя Петра, а также их трагической гибели.

Вельтман и до «Райны…» писал исторические повести – к примеру «Кощей Бессмертный» и «Светославич, вражий питомец». Однако в них созданы скорее сказочные образы, нежели исторические. И логика повествования – тоже. Иное дело – «Райна…». В повести есть фольклор, но не откровенная сказочность. Автор активно использует летописи и былины, приводит фрагменты «Слова о полку Игореве» и песенные тексты. Однако образы у него получаются реалистичные: «Врагов Святослав любил более, нежели друзей, и боевой встрече с ними радовался более, нежели победе. Победа давала мир, а он боялся миру».

Современный болгарский исследователь Николай Райнов написал о повести: «Эта история на средневековый сюжет, помимо исторического содержания, близкого каждому болгарину, привлекла внимание еще и трогательным до слез сюжетом. Автор не следовал точно историческим фактам, но и болгарские читатели не были особенно придирчивы, да и сама болгарская история не была достаточно разработана».

Вершиной творчества Вельтмана считается социально-бытовой роман «Приключения, почерпнутые из моря житейского». Появившиеся в нем персонажи также дали богатую почву для последующих поколений русских писателей. В центре повествования «маленький человек», честный Увалень, мир которого жестоко нарушает аристократ-эгоист Чаров – так и вспоминается «лишний человек»: «В море житейское впадают разные реки и потоки, вытекающие из гор, озер и болот, образующиеся из ливней и тающих снегов и так далее. У каждого народа свое море житейское. У одного оно авксинское, у другого – эвксинское, белое, черное, красное, синее и т.д. Из числа случайных потоков, которые текут не по руслу, а как попало, был Чаров». Честность и благородство души за Увальнем, но они становятся все менее и менее востребованными.

Об этом романе критика также высказалась противоречиво. Белинский писал: «Г-н Вельтман обнаружил в новом своем романе едва ли еще не больше таланта, нежели в прежних своих произведениях, но вместе с теми тот же самый недостаток умения распоряжаться своим талантом. В его «Приключениях» толпится страшное множество лиц, из которых многие очеркнуты с необыкновенным мастерством; много поразительно верных картин современного русского быта, но вместе с тем есть лица неестественные, положения натянутые, и слишком запутанные узлы событий часто разрешаются посредством deus ex machina. Все, что составляет слабые стороны «Приключений», вышло из намеренного желания г. Вельтмана доказать превосходство старинных нравов перед нынешними».

Вельтман был не только беллетристом, но и достаточно серьезным переводчиком и ученым. В 1833 году вышел его перевод «Слова о полку Игореве», писатель изучал античные, византийские, арабские, древнеиндийские, средневековые немецкие и скандинавские сочинения, подготовил собственный комментарий к Тациту, переводы из «Махабхараты», «Яджурведы» (одной из четырех индийских вед), а также «Прорицания вёльвы» – древнеисландских песен о богах и героях. Его роман «MMMCDXLIII год. Рукопись Мартына Задека» заложил основы русской футурологии.

Как в годы ученичества юный Вельтман полюбил в равной мере литературу и математику, так и в своих зрелых текстах он часто выступал как основательный исследователь. Но мы любим его как одного из основателей русской литературной фольклорной сказки.

Уж не пародия ли он (Владимир Новиков. Слов модных полный лексикон)

НГ Экслибрис от 13.08.2025

Владимир Новиков. Слов модных полный лексикон. Книга о живом русском языке первой четверти XXI века.– СПб.: Алетейя, 2025.

Влюбленный лингвист продолжил свой роман с речью

Слово «лексикон» в нынешних словарях сопровождает пометка «устар.». И значение у него несколько шире, чем у «словаря» – это не только список слов с их толкованием, но и вообще словарный запас какого-либо языка или области знаний. В общем, не всякий сборник слов – лексикон. Как известно, словари бывают не только толковые, но и орфографические, ударений, да мало ли. В целом же в переводе с греческого «лексикон» означает «относящийся к словам».

Владимир Новиков – литературовед и критик, заслуженный профессор МГУ, автор книг «Роман с языком» (в переиздании – «Любовь лингвиста»), «Роман с литературой», «Книга о пародии», биографий Пушкина, Александра Блока и Владимира Высоцкого, вышедших в серии «ЖЗЛ», – продолжает описывать собственные близкие отношения с живым словом. В качестве названия для своего труда о новых словах он взял фразу из «Евгения Онегина»:

И начинает понемногу

Моя Татьяна понимать

Теперь яснее – слава Богу –

Того, по ком она вздыхать

Осуждена судьбою властной:

Чудак печальный и опасный,

Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес,

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

Помнится, в этих строках Татьяна, изучая объект первой девичьей любви, Евгения Онегина, заочно, через книги, им прочитанные, и пометки на полях пришла именно к такому выводу. И отсылка в «Лексиконе...» к Александру Сергеевичу приводится неспроста. Будучи одним из авторов, заложивших основу русского литературного языка, Пушкин много экспериментировал, добиваясь точности в использовании слов. Все мы помним еще со школьной скамьи – его тексты написаны легко, за счет чего они хорошо читаются и спустя 200 лет. «Немалое значение речевой моде придавал Пушкин. Он не упускал возможности ввернуть в свою речь новое словцо и вместе с тем то и дело подшучивал над речевым щегольством», – пишет Владимир Новиков о работе Пушкина с языком. Вот такое значение имеют слова, по мнению опытного лингвиста; они ни много ни мало – зеркало общества. Если хотите – Зеркало Мира.

Однако мода не всегда закрепляется, становится нормой. Как слова, так и понятия, ими обозначающиеся, могут иметь и очень краткий срок жизни. Потому и «принимать» их в свой активный словарь нужно очень вдумчиво и осмотрительно. А тем более в лексикон!

«Модные слова помогают увидеть новое в жизни, но злоупотребление ими порой ведет к упрощению картины мира». Автор приводит в книге слова с историей их происхождения, с подробным разбором значений и, конечно, со своим личностным отношением к происходящему. «Лексикон…» Новикова – живой, эмоциональный текст, а не наукоемкий справочник. В него попали слова, изначально заинтересовавшие автора – заинтересовавшие в большей степени как явления жизни, нежели только языка. «Модное» – не всегда «хорошее», но и не всегда «плохое», – пишет Новиков. – Культурный человек, носитель интеллигентной речи, не гоняется за речевой модой, а интересуется ею, присматривается к словам-новинкам. Просто так слова не появляются, в них отражаются колоритные особенности нашей жизни, важные сдвиги в общественном сознании».

Внимание к словам, изучение, раскрытие их значения и произношения, исследование их точности – все это вновь отсылает читателя к самому главному лингвистическому произведению Новикова, «Роману с языком». К слову сказать, в этом году «Роману…» исполнилось 25 лет. В этом художественном тексте автор обоснованно заявляет об особом отношении к языку как к живому организму, со своими характером и особенностями. Поэтому так важно отслеживать изменения языка и, если можно так выразиться, его здоровье и настроение. «Язык многое может, многое хранит в себе, но делиться всем этим он начинает с нами, только когда мы предлагаем ему нечто равноценное и равносильное».

Ну а начать этот роман влюбленный лингвист предлагает с исследования слов, которые мы используем для описания происходящего вокруг нас прямо сейчас. Нужно понимать, что сложилась имеющаяся ситуация не вчера. Глобальные события несут с собой глубинные изменения жизни и, значит, приход новых слов или же смену значений у старых понятий.

Так, из наиболее значимых событий последнего времени на ум приходят смена строя и развал СССР. Конечно, это произошло резко, неумело и произвело эффект шоковой терапии для граждан когда-то огромной и дружной страны.

«Нынешняя ностальгия по советским временам – это болезненно-эмоциональный протест против социального неравенства и бесправия, против беззастенчивой коррупции и рабского поклонения золотому тельцу», – пишет Новиков.

Многие вспомнят, сколько надежд возлагалось на Перестройку. И сколько зла с ней пришло. Роман Сенчин так охарактеризовал это время: «Когда моральные нити стали рваться одна за другой и недопустимое ранее стало допустимо и в итоге допустимо стало все». Мир вчера еще советских людей даже не то что перевернулся с ног на голову, а рухнул окончательно. И все это, конечно же, нашло отражения в языке.

Блатных слов, слов из воровского жаргона принесло ветром перемен в 1990-е очень много, большинство так и «не окопалось» (определение Новикова) в языке – ушло так же незаметно, как и пришло. Но что-то все же осталось из того времени (): «жесть», «бабки», «блин» (как эвфемизм, цензурная замена другого, матерного слова) и др. Звучит грубо, но это от «истеричной слабости», считает автор.

Впрочем, предостерегает автор: «Не будем все сваливать на прошлое, как поступали коммунистические идеологи, списывая социальные беды на счет мифических «пережитков» капитализма».

Может, принесли их без нашего ведома, но использовать их или нет – мы решаем сами. Так же как использовать ли канцелярит или бюрократический, чиновничий жаргон. Это явление как болезнь русского языка отмечал еще в книге «Живой, как жизнь» Корней Чуковский, много заботившийся о чистоте языка и внимательно относящийся к родным словам.

Как бы в продолжение разговора, начатого Чуковским, Владимир Новиков тоже обращает внимание на канцелярит, разбирая, например, слово «фигурант»: «А каждому из нас в индивидуальном порядке приходится решать извечную проблему – как сохраниться в качестве самостоятельной личности и не превратиться в безликого фигуранта. Незавидная участь – остаться в стремительном танце времени «плясуном последнего разряда». Кстати, Новиков пишет об отсутствии у слова «чиновник» негативной коннотации. В отличие, скажем, от слова «чинуша».

Нулевые годы принесли хоть какие-то правила, в жизнь стали внедряться новые доселе понятия. 2010-е и особенно 2020-е принесли слова, характеризующие развитие технологий и маркетинга. Конечно, не всегда можно четко обозначить, в каком году пришло в русский язык то или иное понятие. И все же слов стало появляться довольно много: «бизнес-кейсы», «драйв», «клик», «кластер», «ньюсмейкер» и некоторые другие.

Кстати, в «Лексиконе...» есть слова «эсэмэска», «селфи» и «месседж», но почему-то нет других слов, связанных с мобильными телефонами и компьютерами, – «мыло», «мейл», «мессенджер», «мобила», «сотик», «комп» и многих других. Хотя приходили эти понятия в нашу жизнь и язык одновременно. Ждем обновлений словаря!

Есть слова, пришедшие давно, но изменившие свое значение, как, например, «карьера». Было понятие негативное, особенно неприятно, если назовут карьеристом или карьеристкой. Теперь же скорее наоборот. Хотя, конечно, многое зависит от контекста. И сейчас можно сказать так, что прозвучит как оскорбление.

Русский язык вообще очень часто заимствует слова из других языков, где эти понятия закрепились раньше. «Бутик», «жюри», «клик», «бизнес», «лайфхак», «нарратив», «матрица», «негатив», «позитив» и многие другие – «послы» английского, французского и латинского языков. А ведь есть еще заимствования из греческого, немецкого и др. Один из признаков «обрусения» слова, того, что оно «окопалось» в русском языке, по мнению Владимира Новикова, это когда слово начинает склоняться. Когда у него появляются превосходная степень, как «культовейший», уменьшительно-ласкательные формы («эсэмэсочка»), глагольные формы («гурить» от существительного «гуру») и отглагольные существительные («гурение»).

Новиков написал «Лексикон…» для людей, неравнодушных к судьбе родного языка, как и в свое время до него Корней Чуковский. Вполне возможно, что, как и тогда, он вызовет письма читателей с их находками. И они внесут в нашу жизнь что-то утерянное, но очень правильное. Сам автор характеризует ситуацию, что мы имеем с языком, так: «А жизнь превратилась в сплошные реалити-шоу и ток-шоу. Токуем с утра до вечера: и те, кто на экране, и те, кто в кресле перед «ящиком». По всем каналам обсуждается примерно один круг вопросов: стоит ли читать книги, можно ли изменять мужу, надо ли любить родину. Ответы никого особенно не интересуют: главное – себя показать».

Пусть останется загадкой, считает ли Новиков нынешний новояз такой же пародией на язык, какой спустя время показался Татьяне Лариной Онегин.

Ответ подскажет только это же самое время.

Надеемся, найдутся те, кто, прочитав «Лексикон…» Новикова, станут более внимательны к своей речи, более уважительны к языку, более точны в словах. Может быть, тогда и у них начнется «роман с языком», заработает глубинное понимание его устройства, возможностей и потребностей.

Несбывшееся зовет нас (Александр Грин)

НГ Экслибрис от 20.08.2025

145 лет со дня рождения романтика и создателя миров Александра Грина

«Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, тягостно спохватываясь и дорожа каждым днем, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен ли его образ? Не нужно ли теперь только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты? Между тем время проходит, и мы плывем мимо высоких туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня», – размышлял Александр Грин в романе «Бегущая по волнам». Неоромантик, автор философско-психологических произведений с элементами символической фантастики. Анна Ахматова сказала о нем: «Это перевод с неизвестного». Эдуард Багрицкий писал: «Мало кто из русских писателей так прекрасно овладел словом во всей его полноценности». Максим Горький считал: «Полезный сказочник, нужный фантазер». Именно Горький на свои средства слал в 1919 году больному Грину, служившему связистом в Красной армии, мед, чай и хлеб. Да и вообще много помогал ему.

23 августа – 145 лет со дня рождения Александра Степановича Гриневского, известного как Александр Грин. Родился будущий писатель в 1880 году в многодетной семье. Ко времени его взросления в Российской империи гуляли революционные настроения, появлялись кружки, потом ставшие политическими партиями. Александр примкнул было к эсерам и даже готовил теракт, но не смог его осуществить. Вместо этого ему поручили политическую пропаганду среди моряков. Какое-то время Грин и сам хотел стать матросом, ходил в море, однако не сложилось – лишенный романтики корабельный быт его быстро разочаровал. За «речи противоправительственного содержания» и распространение революционных идей, «которые вели к подрыванию основ самодержавия и ниспровержению основ существующего строя», в 1903–1917 годах Грина несколько раз арестовывали.

Печататься Грин начал в 1906 году – с рассказов «Заслуга рядового Пантелеева» и «Слон и Моська». Правда, несмотря на то что гонорары за них он исправно получил, тиражи обеих брошюр были изъяты из типографии полицией и уничтожены. Первым дошедшим до читателей произведением оказался рассказ «В Италии», напечатанный в том же году в вечернем выпуске газеты «Биржевые ведомости».

В 1908 году вышел первый авторский сборник Грина «Шапка-невидимка». Большинство рассказов в нем – об эсерах. Притом что тогда же он разорвал отношения с эсерами, у него сформировался собственный, более позитивный взгляд на идеальный строй в стране. В 1910 году вышел второй сборник автора – он так и назывался «Рассказы». В основном Грин тогда еще писал вполне реалистические тексты, однако уже появилось и два романтических рассказа – «Остров Рено» и «Колония Ланфиер». Действие в них происходило в условных, вымышленных местах, которые потом разрастутся до размеров страны, названной литературоведом Корнелием Зелинским Гринландией.

А пока Лев Войтоловский, врач, журналист и критик, о рассказе «Остров Рено» написал так: «Может быть, этот воздух не совсем тропический, но это новый особый воздух, которым дышит вся современность – тревожная, душная, напряженная и бессильная… Романтика романтике рознь. И декадентов называют романтиками… У Грина романтизм другого сорта. Он сродни романтизму Горького… Он дышит верой в жизнь, жаждой здоровых и сильных ощущений».

В это время Грин стал выпускать около 25 рассказов в год и познакомился с уже маститыми литераторами: Александром Куприным, Алексеем Толстым, Валерием Брюсовым и др. Деньги он начал зарабатывать достаточно большие, однако почти все сразу же спускал на кутежи и карты.

В начале ХХ века стали появляться летательные аппараты, они были, конечно же, очень несовершенны и опасны. На первом авиашоу в 1910 году в Санкт-Петербурге аппарат «Форман» вышел из строя во время полета и завис в воздухе, закрыв собой солнце. На глазах у публики из него выпал и разбился насмерть пилот Георгий Горшков. Эта трагическая картина так впечатлила Грина, что он на всю жизнь сохранил недоверие к любой технике. Выразилось это уже в первом крупном его тексте – романе «Блистающий мир», вышедшем в 1923 году с продолжением, в 11 номерах журнала «Красная нива».

«Наука, совершив круг, по черте которого частью разрешены, частью грубо рассечены, ради свободного движения умов, труднейшие вопросы нашего времени, вернула религию к ее первобытному состоянию – уделу простых душ; безверие стало столь плоским, общим, обиходным явлением, что утратило всякий оттенок мысли, ранее придававшей ему, по крайней мере, характер восстания; короче говоря, безверие – это жизнь, – размышляет он в романе. – Но, взвесив и разложив все, что было тому доступно, наука вновь подошла к силам, недоступным исследованию, ибо они – в корне, в своей сущности – ничто, давшее Все. Предоставим простецам называть их «энергией» или любым другим словом, играющим роль резинового мяча, которым они пытаются пробить гранитную скалу».

Роман рассказывает о летающем человеке Друде, которого не принимают ни друзья, ни любимая девушка Руна, преследуют богачи, правящие этим миром.

Роман был экранизирован режиссером Булатом Мансуровым в 1984 году.

В 1925 году вышел рассказ «Серый автомобиль», где новая, красивая, но страшно неуклюжая машина своим преследованием сводит героя с ума. Не случайно для создания зловещей атмосферы в поставленном в 1988 году по мотивам этой новеллы фильме «Господин оформитель» режиссер Олег Тепцов использовал музыку создателя группы «Поп-механика» Сергея Курехина.

Как считает писатель, ректор Литературного института Алексей Варламов, в конце 1920–начале 1930-х годов Грин начал свой путь к Богу. И «Автобиографическая повесть», вышедшая в 1932 году, по сути, религиозная исповедь – в том же году он и умер от рака. Хотя в 1920-х Грин сформулировал потребности души, конечно, несколько иначе. «Случайностей очень много. Человек случайно знакомится, случайно принимает решения, случайно находит или теряет. Каждый день полон случайностей. Они не изменяют основного направления нашей жизни. Но стоит произойти такой случайности, которая трогает основное человека – будь то инстинкт или сознательное начало, – как начинают происходить важные изменения жизни или остается глубокий след, который непременно даст о себе знать впоследствии», – писал он в романе «Бегущая по волнам», вышедшем в 1928 году.

В мире Грина мечта и чудо – почти синонимы, связанные случайностью. «Все, что неожиданно изменяет нашу жизнь, – не случайность. Оно – в нас самих и ждет лишь внешнего повода для выражения действиям», – считает он.

Наиболее известные тексты Грина – романы «Алые паруса» (1923) и «Бегущая по волнам» – именно об этом: о том, как человеком владеет мечта и весь мир творит случайности, чтобы свершилось чудо.

«Лелейте мечты. Запрещать мечту – значит не верить в счастье, а не верить в счастье – значит не жить» – эти слова могли бы стать лейтмотивом творчества Грина. Герои его живут внутри своего богатого мира и умеют его питать мечтами. А еще они тонко чувствуют такие же души, как их собственные, и относятся к ним очень бережно, помогают их мечтам сбываться.

Вот как Грин описывает Ассоль, героиню из «Алых парусов»: «Она умела и любила читать, но и в книге читала преимущественно между строк, как жила». Девушку, живущую с отцом в вымышленном портовом городе Лиссе, считают сумасшедшей. Случайно (!) соседи узнали, что она мечтает о приходе корабля под алыми парусами, о капитане, который заберет ее в настоящую жизнь. Подобная мечта никак не вписывалась в их обычную обывательскую жизнь. На что тогда могли рассчитывать неромантичные девушки портового города? На работящего мужа, скорее всего моряка, на такую же жизнь, как у их сестер и матерей, как у женщин, живших поколениями до них. Другие варианты есть, но они скорее вне морали и романтики, они замешаны на инстинктах и о них не мечтают с детства. А у Ассоль хватало смелости мечтать и верить в нечто совсем иное. И нашелся свободный волшебник, который, опять же случайно, узнал про ее мечту и воплотил ее в жизнь. Наиболее известна одноименная экранизация «Алых парусов», снятая в 1961 году советским киносказочником Александром Птушко, с Анастасией Вертинской и Василием Лановым в главных ролях.

Иные герои в романе «Бегущая по волнам». Действие разворачивается в другом вымышленном городе – Гель-Гью. В нем ходит легенда о том, что девушка по имени Фрези Грант, пробежав по волнам к острову, стала основательницей города. Памятник и корабль в ее честь называются «Бегущая по волнам». Вокруг обоих кипят страсти и интриги, Томас Гарвей, совершавший путешествие на корабле из Лисса в Гель-Гью, оказывается втянут в них случайно (!). Этот роман также неоднократно экранизировали, наиболее известен одноименный советско-болгарский фильм Павла Любимова с Роланом Быковым, Маргаритой Тереховой и Натальей Богуновой в главных ролях.

Через все свое творчество Грин пронес веру в жизнь, как в чудо, хотя самому ему подчас приходилось нелегко. К концу жизни, в 1930 году, его-таки запретили и перестали переиздавать, как явление, по выражению тогдашних критиков, «чуждое нашей действительности».

Варламов считает: «Не принял советскую жизнь… еще яростнее, чем жизнь дореволюционную: он не выступал на собраниях, не присоединялся ни к каким литературным группировкам, не подписывал коллективных писем, платформ и обращений в ЦК партии, рукописи свои и письма писал по дореволюционной орфографии, а дни считал по старому календарю… этот фантазер и выдумщик – говоря словами писателя из недалекого будущего – жил не по лжи».

Александр Грин жил в созданном им романтическом мире и по мере сил впускал его образы в мир наш.

Великий графоман Эдгар Берроуз

Для Литературной газеты от 10.09.2025

К 150-летию со дня рождения писателя

Да простит нас читатель, но начать придётся издалека. Иначе не понять, почему такую солидную, культурную газету заинтересовал столь слабый с литературно-художественной точки зрения беллетрист, если не сказать графоман. Ну да, 1 сентября со дня рождения Эдгара Райса Берроуза исполнилось 150 лет. Ну да, юбилей – причём в самом, что ни на есть, исконном, латинском, значении этого слова. Напомним, что в Древнем Риме юбилеями называли исключительно даты кратные 50 годам… Но это ещё не повод. Повод в том, что, в отличие от многих гораздо более значимых с литературно-художественных позиций авторов, можно сказать классиков, Берроуз со своими героями глубоко врос в культурный код современного человека. Он актуален более века.

Конец XIX – начало ХХ века были отмечены многими радикальными социальными изменениями. Рывок в области технического прогресса, вступление в индустриальную цивилизацию, гибель империи как социальной формации… А ещё – и об этом многие забывают – это время появления массовой культуры. И мы прольём елей на сердца наших коллег по цеху: толчком к этому стало развитие печати, появление периодики и, в первую очередь, газет. Резко выросла образованность населения. Если раньше печатные издания были достоянием узкой прослойки культурной аристократии, то газеты научили читать самые широкие слои населения. Появилась целая плеяда авторов, к которым применимо слово «культовый». Всё, что написал Артур Конан Дойль о Шерлоке Холмсе, помещается в два тома, но это самый экранизируемый персонаж… Роберт Говард о варваре по имени Конан написал вообще с десяток рассказов и пару повестей, но после смерти Говарда о его персонаже была написана целая библиотека… Брэм Стокер известен одним романом (кстати, по-викториански очень вычурно и хорошо написанном), но его «Дракула» заложил канон вампирской литературы, создал целую мифологию, далеко ушедшую от своих фольклорных корней… Вот и Берроуз из этого ряда.

«Жизнь моя не блистала событиями, которые могли бы придать увлекательность биографическому повествованию. Увы, я из числа неудачников, которым не везёт с приключениями, они всегда прибывают на пожар, когда огонь уже потушен», – кто бы угадал, что эти слова сказал Эдгар Райс Берроуз, автор книг про дикаря Тарзана и земного марсианина Джона Картера.

К российскому читателю Берроуз пришёл в 1990-е. В 1990-м роман «Тарзан, приёмыш обезьян» печатался с продолжением в свердловском журнале «Уральский следопыт», не успела закончиться публикация, как начали выходить отдельные книжные издания. А уже в 91-м немыслимыми нынче супертиражами начало выходить «полосатое» собрание сочинений, известное, пожалуй, всему народу бывшего СССР.

Родился будущий писатель в 1875 году в семье ветерана гражданской войны, офицера-северянина («янки») и учительницы. Эдгар оказался третьим сыном пары и, по законам Старого света, на имущество, в том числе бизнес отца, претендовать он не мог. Хотя родился он в Чикаго, то есть в Новом свете, но британские переселенцы хранили традиции. Самой верной карьерой казалась военная. Эдгар даже закончил Мичиганскую военную академию, однако провалил экзамены в элитный Вест-Поинт.

С этого момента, по его мнению, и начались неудачи. Он попробовал служить кавалеристом, благо в академии научился великолепно ездить верхом. Но эта служба быстро ему наскучила. Тогда он стал ковбоем – пас коров в Айдахо, это занятие ему нравилось, но тоже быстро надоело. Потом будущий писатель сменил несколько занятий – продавец канцелярских товаров в Покателло, золотоискатель в Айдахо и Орегоне, железнодорожный полицейский в Юте, бухгалтер и клерк в Чикаго… Неизменными оставались только быстрые неудачи в бизнес-проектах и любовь к чтению.

В начале ХХ века в Америке было много палп-изданий, эдаких недожурналов на дешёвой бумаге и на скрепочке. В них печатались приключенческие рассказы и повести с продолжением. Это чтиво не отличалось качеством текстов, но забирало авантюрным сюжетом, у многих читателей было искушение переписать эти тексты. Мнения расходятся, благодаря ли любви к чтению или же по долгу одной из работ Берроуз читал эти журналы и знал, в каком статусе они находятся по отношению друг к другу.

И вот, после очередных бизнес-неудач он от отчаянного безденежья отправил фантастический роман «Дея Торис, принцесса Марса» в «All story» («Вся история»). И журнал в 1912 году опубликовал его в шести номерах, переназвав «Под лунами Марса». Только вот с именем начинающий автор перемудрил. Подписался «Normal Bean», что означает «нормальный парень». В понимании Эдгара, это должно было объяснить, что он – нормальный, хоть и написал безумный роман. Но имя ему редакторы исправили на Норманн – и задумка провалилась. Впрочем, на успехе это никак не отразилось. Берроуз получил первый литературный гонорар – 400 долларов, по тем временам бешеные деньги, на них можно было жить несколько месяцев.

«Погружённый в созерцание, я перевёл взор с земли на небеса, где мириады звёзд раскинули великолепный шатёр для красавицы Земли. Внимание моё внезапно было привлечено большой красной звездой, видневшейся недалеко от горизонта. И, смотря на неё, я почувствовал себя во власти какой-то могучей, волшебной силы. Это был Марс, бог войны, который мне, воину, всегда представлялся чем-то непреодолимо влекущим.

И в ту далёкую незабвенную ночь, когда я, как заколдованный, не мог оторвать от него свой взор, мне показалось, что он властно призывает меня к себе через необозримое пространство, манит меня кинуться к нему, как магнит притягивает к себе кусок железа», – вспоминал писатель.

В романе «Под лунами Марса» уже появился один из его главных персонажей – супергерой Джон Картер. Раньше супергерои появились в комиксах, ещё раньше – в мифах, как доказал Юнг, основанных на архетипах. Берроуз одним из первых ввёл такого супергероя в массовую литературу. Картер – офицер-южанин («дикси»), который будто бы умирает, но оказывается на Марсе, совершает там всевозможные подвиги и даже спасает принцессу. Формально этот текст относят к научной фантастике, хотя критика отметила ещё тогда – до добротной НФ он не дотягивает, не хватает научной основы. Нет понимания, откуда взялся герой, как он так умирает (а делал он это не в первый раз), и каким образом всё-таки он оказался на Марсе… Если это было его астральное тело – он не мог бы действовать, как живой человек. Многое осталось неясным. Однако Берроуз, как никто другой, наглядно выразил социокультурный феномен нарастающего интереса к Космосу…

Следом вышли «Боги Марса» – вторая книга о Картере, а потом – «Тарзан, приёмыш обезьян». «Тарзан» – означает «белая обезьяна». Этот новый супергерой – потерянный в джунглях ещё младенцем сын английского аристократа. Он «благородный дикарь», знающий язык зверей. «Но для меня единственное удовольствие охоты заключается в сознании, что дичь моя настолько же опасна для меня, насколько я сам опасен для неё», – так формулирует свою позицию герой. От продолжений «Тарзана» журнал «All story» отказался, требовал побольше фантастики. Тогда Берроуз обратился к его конкуренту, журналу «New story» («Новая история») – и добился своего, следующие приключения Тарзана опубликовали. И снова – точное попадание в социокультурный контекст, яркое отражение столкновения типов цивилизаций – уходящего и набирающего силу.

Однако писателем Берроуз всё ещё не считался, так как у него не было книг. Их бы и не стало – воспринимались его тексты как дешёвое чтиво. Помогло сотрудничество с газетой для среднего класса «Evening World». Редактор хотел увеличить тиражи, Берроуз – улучшить репутацию своих текстов. Обе стороны достигли своего.

В 1914 году «Тарзан, приёмыш обезьян» вышел отдельной книжкой. В «Богах Марса» Берроуз писал: «Но я всегда верил, что как ни бывает трудно, всегда можно найти способ одолеть препятствие. Если нельзя его обойти, то нужно пройти прямо через него». Вот и прошёл через все препятствия, предложенные судьбой, – книги стали выходить по две-три в год. Последовали экранизации: в 1917 с Элмо Линкольном, в 1930 с олимпийским чемпионом по плаванию Джоном Вайсмюллером. Вторая оказалась особенно успешной. Даже российские подростки, увидевшие картину после Великой Отечественной войны среди так называемых трофейных старались копировать специальный крик Тарзана, по слухам, записанный наложением голосов трёх оперных певцов.

Всего про Тарзана написано 26 книг, в марсианском цикле – 11, есть ещё романы о Венере, о боксёре Билли, о сумасшедшем короле, об инспекторе Малдуне, о затерянном в океане континенте Каспек, о мире Пеллюсидар, находящемся внутри Земли… Но в России они либо не были замечены, либо вообще остались достоянием исключительно любителей самиздата.

Да, все бизнес-начинания Берроуза заканчивались традиционно плохо, зато он стал одним из первых литераторов, кто зарегистрировал авторские права на свои образы. В 1923 году Берроуз создал фирму и передал ей права, и это приносит доходы его наследникам до сих пор.

Книги Берроуза, хоть и не отличались литературно-художественными достоинствами, если не назвать их откровенно графоманскими, но повлияли на целое поколение писателей-фантастов: Рэй Брэдбери, Артур Кларк, Фриц Лейбер, Ли Брэкетт и другие утверждали, что начали писать под их влиянием. Так, Майкл Муркок под псевдонимом Эдвард П. Брэдбери даже опубликовал трилогию подражаний марсианскому циклу, а Филип Фармер в нескольких книгах использовал образ Тарзана.

Я зайчик солнечный, дрожащий (Новелла Матвеева)

Для НГ Экслибрис от 09.10.2025

Мифы, песни, стихи и проза Новеллы Матвеевой

Песня о солнечном зайчике, которую поет Татьяна Доронина в картине «Еще раз про любовь», написана вовсе не Новеллой Матвеевой: стихи Роберта Рождественского, музыка Александра Флярковского… Откуда же взялся этот давний миф, активно поддерживаемый в современном интернете? А все дело в том, что для творчества именно Матвеевой легкий образ солнечного зайчика имеет особенное, можно сказать, тотемное значение.

И должен я остановиться

И умереть в конце пути,

Чтобы наутро вновь родиться

И нараспев произнести:

«Я зайчик солнечный, дрожащий,

Но не от страха я дрожу,

А потому, что я – спешащий:

Всегда навстречу вам спешу!»

Вот это уже стихотворение Новеллы Матвеевой – одно из самых ранних у поэтессы, исполнительницы собственных песен. Когда начитанный и искушенный Корней Чуковский услышал его, он от восторга начал прыгать через стул – будто сам превратился в зайчика.

Поэтессу с детства отличал солнечный, оптимистичный взгляд на мир. Новелла Николаевна Матвеева родилась 7 октября 1935 года в Детском Селе (ныне город Пушкин). Впрочем, есть версия, что родилась она в 1934-м, поэтому и 90 лет ее начали отмечать в прошлом году. Что это? Еще один из мифов о поэтессе?

Семья ее была литературной. Отец – Николай Матвеев-Бодрый, географ, историк-краевед; мать – Надежда Малькова, преподавательница литературы, поэтесса, печатавшаяся под псевдонимом Матвеева-Орленева. По отцовской линии есть и другие литераторы.

В автобиографической книге «Мяч, оставшийся в небе» Матвеева рассказывала о детстве: «Как ни был бы скромен бюджет нашей семьи, а в отношении искусства (картин, книг, песен) наш дом всегда был – полная чаша. Это обстоятельство довольно рано начало меня воодушевлять, вызывая представления о чем-то очень ЦВЕТНОМ впереди (вроде волшебных стеклышек стетоскопа); о великих фантиках туманного, но прекрасного будущего. Родители с готовностью поощряли меня на этом (небезопасном, может быть) направлении к творчеству, но если по занятости или еще почему-нибудь временно упускали из виду этот вопрос, министром моей культуры становилась моя сестра (проказница и насмешница, каких свет не видал!), а тогда картинки в книгах делались у нас основными наглядными (и ненаглядными) пособиями».

Уже тогда маленькая Новелла не просто наблюдала мир вокруг себя, она сразу и глубоко погрузилась и в книжки с картинками. Переживая этот удивительный сплав вымысла и реальности, пропуская его через себя, девочка увлеклась игрой в слова и смыслы: «Зритель-передвижник! «Везде передо мной подвижные картины». Оказывается, не везде. Да и то, что изменилось, изменилось ведь незаметно, без резкой жестикуляции. Это как движение рассвета:

Бескрыло перелетая,

Не двигаясь, пересела

Просветов лиственных стая...

Словом, так и кажется, что за пройденные мною годы детали знакомых картин тоже, НЕ ДВИГАЯСЬ, ПЕРЕСЕЛИ! Повторю: не все. Но уж что осталось в точности неизменным, но уж что БЕССПОРНО никуда не пересаживалось и не пересядет, так это то, что в продолжение всего своего ребячества я, точно каторжник добровольный к тачке, была буквально прикована к рассматриванию прекрасных картин в толстых книгах».

Среди мифов о девочке Новелле есть и такой: она, мол, все детство проболела, потому даже на улицу не выходила, жила только в выдуманном, литературном мире. Это утверждение вызывало глубокое возмущение поэтессы уже в зрелые годы: «Впрочем, как способность, так и святое право людей уноситься в мечтах – слишком сурово осуждается Критиками Беспрепятственного Обнародования. (Скажем коротко – КБО!) И так как мне от КБО частенько нагорало за досужие романтические бредни, открою секрет: ни из стихов моей матери, ни из собственного воображения никаких таких романтических отвлеченностей я так и не почерпнула.

Как так? Не я ли только что сама рассказывала... Да. Но я хотела добавить, что все, когда-либо обрисованное мной, все, что после казалось кому-то вымыслом (моим или родительским), я видела на самом деле. В самой реальности».

В военные годы детство будущей поэтессы, конечно же, закончилось. Отец собирался на фронт – не пустили по состоянию здоровья. И тогда Николай Матвеев записался в московское ополчение и даже какое-то время работал политруком в военном госпитале. Туда же привезли маленькую Новеллу, ослепшую от авитаминоза и недоедания. Принципиальный отец пошел лишь на небольшую «уступку», оставил болеющую дочь только на месяц, ведь в госпитале кормили лучше, чем дома, хоть и ненамного. Зрение ей восстановили, но раненые произвели на девочку очень тяжелое впечатление, об этом она и написала первые стихи.

После войны отец ушел из семьи. Жили очень бедно, будущей поэтессе даже пришлось после четвертого класса бросить школу и выйти на работу, помогать матери. Дальнейшее обучение она проходила дома, вечерами с всесторонне образованной мамой. Новелла училась много и с удовольствием, поэтому потом никто не знал, что она даже не окончила школу. А вот про войну уже взрослая создательница песен не писала – слишком глубоко задело ее когда-то человеческое страдание.

И еще о мифах. Давно ведутся споры о том, кто в России первый бард – кто первый взял гитару и запел песню на свои стихи. Булат Окуджава, например, и многие с ним считали, что это – Новелла Матвеева. Но хватает и тех, кто оспаривает это первенство, называя первыми Михаила Анчарова или того же Окуджаву. Зато неоспоримо – первая пластинка авторской песни вышла именно у Новеллы Николаевны. В 1966 году и называлась «Песня».

Поэтическая судьба Матвеевой начала складываться довольно рано и с самого начала благополучно – ей помогали многие хорошие литераторы. В 1958 году первые стихотворения Матвеевой были опубликованы в газете «Комсомольская правда» – во всяком случае, по официальной информации. Рассказывают, что стихи произвели такое впечатление на поэта и переводчика Марка Соболя, что он принял ее без экзаменов в Литературный институт им. А.М. Горького.

Впрочем, есть в официальных источниках и другая история – о том, как калмыцкий поэт Давид Кугультинов восхитился ранними стихами поэтессы. Он пришел к ней, выпросил единственную тетрадку с текстами и показал литераторам Виктору Бушину и Лену Карпинскому. И именно благодаря им Новеллу Матвееву зачислили в Литинститут.

Друг поэтессы, поэт Геннадий Красников вспомнил и другую ее публикацию, претендующую на первенство – состоявшуюся на год раньше официально признанной, в 1957 году, пародию на песенку «Пять минут» из фильма Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь». Он же рассказал, что о Новелле Матвеевой как о поэте заговорили уже тогда. А в 1961 году у нее вышел первый сборник стихов и назывался «Лирика». С ним ее и приняли в 1962-м в Союз писателей СССР.

После такого счастливого начала пошли неудачи – Новеллу Николаевну стали замалчивать, хотя миф о том, что ее стихи постоянно печатают, сохранился. Сама поэтесса при этом все время старалась помочь поэтам, чьих книг совсем не издавали, – матери, Надежде Матвеевой-Орленевой, и мужу, Ивану Киуру. Новелла Матвеева старалась «пробить в печать» стихи мужа – даже ставила условие составителям сборников, что даст свои тексты только вместе с текстами Киуру. В 1972 году она начала писать музыку на стихи мужа и исполнять получившиеся песни со сцены. Но и это не помогло – не печатали обоих.

Кроме самой Новеллы Матвеевой ее песни исполняли и другие барды. Ее поэзию сообщество авторской песни очень ценило. Владимир Высоцкий, например, в самом начале своего творческого пути пел песню «Какой большой ветер!». Из-за этого поговаривали, что он и автор этой песни.

Мифом – если не чудом – можно считать и то, что Новелла Николаевна прославилась именно как поэтесса и исполнительница песен. Потому что сама она считала иначе: «Я и теперь убеждена, что родилась прозаиком, как другие рождаются поэтами! А Идеал прозы для меня всегда был: событийность, очень тесная занятость всех сюжетных клеток, по возможности – непрестанная подача мыслей и сведений, жизнерадостность и надежда».

Несколько слов о «Слове…» (о полку Игореве)

В НГ Экслибрис от 22.10.2025

К истории первой публикации поэмы о походе князя

18 октября был день рождения историка Игоря Можейко, известного под псевдонимом Кир Булычев. Дата не круглая, круглая дата была год назад – 90 лет со дня рождения. Тогда биограф и библиограф ушедшего в 2003 году писателя, Михаил Манаков выпустил интересную книгу – полную версию работы «1185 год. Восток–Запад» с приложением всех статей, близких к этому и без того масштабному тексту. Аккурат в 1985 году Можейко заметил, что историю обычно изучают, «как речки, которые текут и не пересекаются» – история России, история Англии, история Востока, история Запада. А между тем многие известные исторические персонажи не только жили в одно время, но и были знакомы между собой. Так, Ричард Львиное Сердце и Фридрих Барбаросса вместе участвовали в Крестовом походе, к которым должен был присоединиться князь Владимир Галицкий. Внук основателя Москвы Юрия Долгорукова, Юрий Андреевич был женат на царице Тамаре, при дворе которой творил Шота Руставели. А через границу, в Персии, писал стихи Низами. А на востоке взрослел и набирал силу Чингиз-Хан. Для того чтобы объединить всех этих героев в одной книге, писатель выбрал год, когда состоялся знаменитый, хоть и неудачный поход князя Игоря Новгородо-Северского против половцев – 1185-й. А это уже круглая дата, причем двойная – самому походу в этом году исполняется 840 лет и 225 первой публикации текста «Слова о походе Игореве, Игоря, сына Святославова, внука Олегова» (1800). Это произведение, написанное на древнерусском языке и кратко называемое «Слово о полку Игореве», до сих пор вызывает много вопросов и споров. Как утверждают специалисты, на сегодняшний день существует более двух сотен переводов этого текста на современный русский язык – как поэтических, так и прозаических. Из наиболее известных – Дмитрия Лихачева, Василия Жуковского (считалось, что это текст Пушкина), Александра Вельтмана (см. «НГ-EL» от 30.07.25), Константина Бальмонта, Евгения Евтушенко. Вот вариант Николая Заболоцкого:

Не пора ль нам, братия, начать

О походе Игоревом слово,

Чтоб старинной речью рассказать

Про деянья князя удалого?

А воспеть нам, братия, его –

В похвалу трудам его и ранам –

По былинам времени сего,

Не гоняясь мыслью за Бояном.

Однако «воспетая» битва была с треском проиграна, да еще сам князь был пленен. Правда, когда половецкие ханы ушли с войсками грабить Русь, Игорь бежал и вернулся домой. Но в плену остался его сын Владимир.

Однако «воспетая» битва была с треском проиграна, да еще сам князь был пленен. Правда, когда половецкие ханы ушли с войсками грабить Русь, Игорь бежал и вернулся домой. Но в плену остался его сын Владимир.

Не просто разобраться в историческом контексте этого похода. Можейко подробно анализирует ситуацию. Русская княжеская династия Рюриковичей к XII веку породнилась почти со всеми королевскими домами Европы. Часто, к примеру, венгры или поляки вмешивались в сугубо русские дела.

Во-первых, Можейко аккуратно разбирается в семейных связях князей, конфликтах между ними и в политической обстановке в целом: «Особенности развития русского феодализма определялись молодостью русской государственности, противостоянием со Степью и своеобразием феодального слоя – все князья были родственниками, что обуславливало сложнейшую внутриполитическую обстановку». До монголо-татарского нашествия Русь – это страна городов. Междоусобные войны князей, как ни странно, несли не только зло, но и добро – выжившие города развивались, укреплялись и богатели. В отличие от деревень они оставляли после себя богатый культурно-археологический слой, который потом анализировали историки. После ига Русь стала страной деревень, а они, увы, исчезают с лица земли почти бесследно.

Ну а во-вторых, автор разбирает мотивы этого похода. Почему не самый могущественный Новгородо-Северский князь вышел в поход против половцев, да еще и весьма малыми силами? С тремя еще меньшими князьями. «И когда в великой русской поэме «Слово о полку Игореве» князь Игорь отправляется в поход на юг, то он стремится к Черному морю, помня о русских походах в те края и о том, как русские князья прибивали свои щиты к воротам Константинополя». Здесь имеют место и обиды междоусобные, и амбиции, и желание взять реванш. В этом упрекает племянников и великий князь киевский Святослав:

И тогда великий Святослав

Изронил свое златое слово,

Со слезами смешано, сказав:

– О сыны, не ждал я зла такого!

Загубили юность вы свою,

На врага не вовремя напали,

Не с великой честию в бою

Вражью кровь на землю проливали.

Ваше сердце в кованой броне

Закалилось в буйстве самочинном.

Что ж вы, дети, натворили мне

И моим серебряным сединам?

Почему же «Слово...» стало символом всего самого русского? Оно выполнено на столь высоком литературном уровне, что почти сразу после обнаружения возникли споры о его подлинности. Не ждали россияне XIX века такой просвещенности и поэтической одаренности от людей Средневековья.

«Нашел» и обнародовал «Слово...» археограф, историк, 11-й обер-прокурор Святейшего Синода граф Алексей Мусин-Пушкин. И это далеко не единственная ценнейшая рукопись, введенная им в научный оборот. Звание давало ему широкие полномочия, в том числе запрашивать отовсюду для копирования любые документы. Бывало, первоисточники не возвращались и о том в Петербург отправлялись жалобы. Бывало, граф покупал артефакты с рук – у населения или перекупщиков, причем не всегда законно. Так или иначе, Мусин-Пушкин оставил в тайне, откуда у него взялась рукопись «Слова…». Граф успел сделать список для Екатерины II, однако подлинник сгорел в московских пожарах 1812 года. Скептики утверждают, что это новодел XIX века. Авторство приписывали многим – от самого Мусина-Пушкина или его друга Иоиля (Быковского), бывшего архимандрита Спасо-Ярославского монастыря, до перекупщиков.

Советский историк-археограф Александр Зимин считал автором именно Иоиля Быковского. Концепцию свою ученый изложил в книге1964 года «Слово о полку Игореве», вышедшей в количестве 101 экземпляр (специально для дискуссии, прошедшей в Отделении истории АН СССР, расширенный вариант книги вышел уже в 2006 году). Зимин считал, что источниками «Слова…» стали «Задонщина» и другие летописи (по преимуществу Ипатьевская).

Исследования лингвиста Андрея Зализняка, по мнению многих, поставили точку в этой истории. В 2007 и 2008 годах за доказательство подлинности «Слова...» ученый получил три крупные награды: Литературную премию Александра Солженицына, Большую золотую медаль РАН и Государственную премию России.

В 2004 году Зализняк узнал, что американский историк Эдвард Льюис Кинан в своей монографии утверждает, что автор «Слова…» – чешский просветитель XVIII–XIX веков Йозеф Добровский. «У лингвистов, казалось мне, имеются гораздо большие возможности, чем у других гуманитариев, опираться на объективные факты – на строго измеренные и расклассифицированные характеристики текста. Неужели текст не имеет совсем никаких объективных свойств, которые позволили бы отличить древность от ее имитации?» – решил Зализняк. Проведя лингвистический анализ текста, он сделал вывод: «Либо «Слово о полку Игореве» и есть древнее сочинение, либо все языковые характеристики искусственно воспроизвел умелый фальсификатор XVIII века. Подделка не является абсолютно невозможной, но ее можно допустить только в том предположении, что ее осуществил некий гений, пожелавший скрыть от человечества свою гениальность».

О сомнениях в подлинности «Слова…» пишет и Можейко. Однако он уверен: «Но всегда найдется любитель нарушить традицию ради сенсации. Особенно когда сенсация направлена на то, чтобы отнять славу у «недостойных» и прибавить ее к «достойнейшим».

Вставайте с чемоданов. 16 поездок.

НГ Экслибрис от 05.11.2025

16-я поездка – для читателя

Хорошо подобранные коллективные тематические сборники, как правило, вызывают интерес. Потому что это продолжение традиции русской литературы, связанной с короткой прозой. Не романами едиными жива она. Новеллы Одоевского, пушкинские «Повести Белкина», повести Гоголя.

Чехов, Леонид Андреев, Горький наконец. Аверченко, Зощенко, Грин.

В советское время было множество журналов – от «Изобретателя и рационализатора» до «Молодого коммуниста». И чуть ли не в каждом была литературная рубрика. В «Сельской молодежи» печатались переводы Курта Воннегута и Рэя Брэдбери, а для начинающих авторов это был трамплин для начала творческой жизни.

В научно-популярных журналах «Наука и религия» и «Химия и жизнь» печатал свои первые произведения Виктор Пелевин.

Увы, но в начале 1990-х годов эта традиция была разрушена: многие журналы закрылись, немногие оставшиеся утратили актуальность. С небольшой оговоркой, это было десятилетие плохих романов – как отечественных, так и переводных. Однако в начале XХI века любители повестей и рассказов нашли решение – коллективные тематические сборники. Причем часто издателям помогали представители других самых разных организаций. Один из авторов этой статьи в 2002 году составил сборник «Пятая стена. 29 рассказов о жилище будущего» по заказу компании, продвигающей на российский рынок «умные» дома. И пошли тематические коллективные сборники буквально косяком – о кошках и о зомби, о ксенофобии и о толерантности.

Недавно писатель Алексей Небыков затеял целую серию подобных книг – уже вышли сборник «Маяки» (см. «НГ-EL» от 29.05.25) и «Зодиак», готовятся «Сны».

В этом ряду сборник, составленный проявившим себя и как прозаик, и как поэт, и как драматург Дмитрием Даниловым, занимает особое место. Ведь он – о московском транспорте, а это особенный литературный персонаж. Да-да, не место действия, не антураж, не фон, а именно персонаж.

«Литературу интересует ткань жизни, а не ее глянцевая, витринная, маркетинговая сторона. Но ткань московской жизни очень густо прошита маршрутными нитями, и вот как раз этот феномен мы попытались отразить», – читаем в предисловии составителя. 15 писателей разных поколений откликнулись на предложение издателей и Музея транспорта Москвы. Возможно, потому что литература – это игра в бисер или в шарики, как называется один из рассказов сборника. Возможно, потому что каждому есть что сказать об этом. В названии книги заложена еще одна, «свободная», поездка – та, которую совершит, а может, ежедневно совершает каждый из читателей.

Что путешественник находит в дороге? Ну, помимо перемещения из точки А в точку Б, конечно. Кто-то – отдых, смену рода деятельности; кто-то – дорогу к себе незнакомому, работу с комплексами; а кто-то – удивительное приключение. Есть же фразеологизмы: «сижу на чемоданах» или даже «чемоданное настроение». Само предвкушение поездки меняет душевное состояние человека, его привычный взгляд на вещи и события. И да, выводит его из области привычного, из пресловутой зоны комфорта. В этом смысле любая поездка, как и почти любой выход из дома – путешествие. Или, как писал Джон Рональд Руэл Толкин: «Опасное это дело, Фродо, выходить за порог: стоит ступить на дорогу и, если дашь волю ногам, неизвестно, куда тебя занесет».

Московский транспорт разнообразен. Здесь и метро с дополнениями в виде Московского центрального кольца (МЦК) и сети Московских центральных диаметров (МЦД). Здесь и модные электробусы, слава богу, трамваи, автобусы, маршрутки и – до недавнего времени – троллейбусы, помянем их добрым словом.

Это разнообразие отразилось и в рассказах сборника. Разброс имен и жанров впечатляет. Сам Данилов затеял литературную игру: «Предположим, нам надо написать рассказ». Он выбирает героя: «Пусть героем нашего рассказа будет человек. Это далеко не очевидное решение». Автор ставит героя в определенные условия: ему вдруг становится необходимым скоротать ночь в Москве без дома, телефона и денег, только с запасом поездок на магнитной карточке. Утром у героя появятся деньги, он сможет включить телефон, кому-то позвонить, попросить о помощи, но морозная ночь впереди. Рассказ о безымянном герое называется «Наш человек».

У Алексея Варламова в ретрорассказе «Попугай на Оке» два развеселых приятеля поехали на рыбалку под Тарусу. И внезапно сорвались и поехали до Касимова – и тоже почти без денег. Во время путешествия друзья вяло пытались разобраться со своими девушками и видели уникальное зрелище – тонущего в Оке попугая.

Герой рассказа Сергея Шаргунова «Буква «М» борется с приобретенным много лет назад страхом подземки. Ему надо отвезти дочку в театр, а заодно показать ей московское метро. «На улице вместе с утренним солнцем и декабрьским холодом меня охватила надежда: однажды избавиться от власти страха. Какое это было бы счастье!»

В рассказе Аси Володиной «Интервал» семейная пара выясняет отношения всю дорогу по МЦК. И текст весь, кроме кратких комментариев, как в пьесе, представляет собой диалог.

Роман Сенчин в «Музыке» рассказывает о девушках – лауреатках некоего музыкального конкурса. После радости победы и торжественной церемонии награждения они провожают в метро своего педагога. А потом становятся на одной из станций – играть проходящим мимо пассажирам.

Дарья Бобылева, как обычно, предложила триллер. В ее рассказе «Просьба выйти из вагонов» в метро живет чудовище, пожирающее всех зазевавшихся.

Анна Матвеева в рассказе «Голый самокат» описала голого мужика на самокате. С ним столкнулась по дороге домой через парк героиня – женщина достойных лет.

В рассказе со странным названием «Мурмурация» Анна Лужбина рассказывает о потерянной точке гармонии: «Есть такая точка, в которой время и место достигают гармонии. Мы уходим от нее по ошибке, из глупости и вредности, но никогда не поздно вернуться. И эту точку всегда можно отыскать снова, это конкретное место. И мы все были там когда-то в детстве, а потом многие из нас ушли, и вот цель нашей жизни – вернуться». И девушка Катя ищет свою такую точку, где можно снова найти это состояние гармонии – мурмурации.

Кажется, совсем недавно по улицам Москвы бегали рогатые троллейбусы. И вот их заменили электробусами. И как будто пропало что-то незримо важное. Рассказ Григория Служителя «28, Петр и ослик» – о троллейбусах любимого автором маршрута № 28. «Просто, согласно удивительному закону мироздания, судьбу некоторых малых, совсем незначительных вещей может решить только одна очень большая сила – не власть и даже не толпа, а только ветер перемен. Когда надо, он с легкостью меняет русла рек, а в ином случае даже не повернет флюгер. Мир жив не пользой, а памятью – так и троллейбусы, хоть и продолжали каждое утро выходить на маршруты, на самом деле уже много лет назад превратились в тени отжившей эпохи».

Герой Дениса Драгунского из рассказа «Все прочее и литература» на таком же вот троллейбусе едет изменять жене – вместо намеченной командировки. Причем нет у него пока еще любовницы, только, может быть, намечается. На вопрос контролера о билете герой прокручивает в голове разные варианты последующего сценария с разными развилками (словно в сети городского транспорта!), герой может поступить так, а может – этак. Это делает из банальнейшей истории сложный многоплановый текст. Кстати, герой так и не доехал до потенциальной любовницы, и неизвестно, доедет ли.

Герой рассказа Алексея Сальникова «Очередная командировка» прилетел в Москву, и ему нужно пройти квест – добраться до места встречи с партнерами самому. Его не встречают.

«Фрики фиолетовой ветки» Аси Шев – тонкая и трогательная история от том, как лирическая героиня «собирала» разных маргиналов и рассказывала о них умирающему младшему брату. И вот он умер – но запущенный когда-то процесс не прекращается. Фрики уже притягиваются к героине, и даже попадаются такие же коллекционеры, как она.

Ольга Харитонова в рассказе «Сошедший с рельсов» рассказала о мальчике, страдающем от разлада взаимоотношений в семье. Мать с отцом все время ругаются, и Егор уже хочет, чтоб они поскорее развелись и не мучали друг друга и его. И он на спор берется обогнать трамвай.

В похожей на поток сознания «Игре в шарики» Анна Шипилова подсчитывает, сколько времени из ее еще не очень-то и длинной жизни уже ушло на поездки в транспорте. Надя Алексеева в рассказе «Телефон звонил, хотел, чтобы я встал» рассказывает о зрелой паре, о том, как они перепутали телефоны.

Хотим того мы, читатели, или нет, но правило коллективных тематических сборников в том, что в них есть «паровозы», а есть «прицепные вагончики». Все как в транспорте. Так и здесь есть отличные рассказы заведомо сильных, признанных авторов, а есть опыты молодых, которых тянут редакторы сквозь премии и литфестивали. Мы не забыли никого. Есть здесь проникновенные произведения, а есть тексты, заставляющие вспомнить незабвенные строки Александра Введенского: «Так сочинилась мной элегия о том, как ехал на телеге я…» Но книга получилось. Как пишет опять же Данилов, «это книга не о московском транспорте, а о московской жизни. Просто если ты живешь в Москве, то московский транспорт в любом случае станет важной частью твоей жизни. В данном случае транспорт (ох, надо как-то пореже употреблять это слово, но это трудно, трудно) – это не объект рассмотрения, а скорее линза, сквозь которую авторы сборника смотрят на Москву, на ее жителей и гостей (хотел по привычке написать «гостей столицы»), на их повседневность».

Так что вспомните, что 16-я поездка ваша, вставайте с чемоданов, берите эту книгу и, как сказал один яркий человек, поехали!

Жизнь прекрасна, как писали в «Известиях» (Николай Эрдман)

Для НГ Экслибрис от 20.11.2025

Парадоксы и коллизии судьбы и творчества Николая Эрдмана

Имя драматурга Николая Эрдмана сейчас все-таки в основном вспоминается театроведами, в крайнем случае – театралами. Другое дело произведения, созданные им – как самим, так и в соавторстве с Михаилом Вольпиным. Их шутки знают и те, кто не знает их имен. Вот, к примеру, история про собаку Эмму, умершую Гектором, из фильма режиссера Яна Фрида «Летучая мышь». Эта уморительная история написана Эрдманом и Вольпиным, как и шутка с тюрьмой, которую раскачивают заключенные… Ими же написаны сценарии многих популярных в народе ранних советских музыкальных комедий, приключенческих картин и фильмов-сказок: «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Весна», «Морозко», «Огонь, вода и… медные трубы», «Смелые люди» и др. Не во всех картинах они были указаны в титрах, потому что, когда фильмы снимались, сценаристы отбывали сроки – за те самые шуточки. Ведь начинал Эрдман со скетчей, фельетонов и пьес в начале 1920-х – еще не было репрессий, лютой цензуры.

Николай Робертович Эрдман родился 16 ноября 1900 года, в этом году исполнилось 125 лет со дня его рождения. Воспитывали Николая и его брата Бориса жестко, отец водил мальчиков на кулачные бои. Уже после службы в Красной армии Николай, с подачи брата, подружился с имажинистами. Писал для сатирических обозрений, мюзик-холла и Театра сатиры. В 1924-м Эрдман написал интермедии для знаменитого спектакля Театра им. Вахтангова «Лев Гурыч Синичкин», поставленного по классическому водевилю писателя и актера Дмитрия Ленского. Часто писал в соавторстве с Владимиром Массом.

Но при всей востребованности, по мнению Сергея Есенина, Эрдману не хватало славы. Имажинисты заказывали таблички и меняли названия улиц, тайком размещали свои портреты в витринах магазинов. По принципу – хоть час, да повисит, а люди обсуждать будут долго. Однако Эрдман в подобных акциях не участвовал.

На читках сатирической пьесы Эрдмана «Мандат» Константин Станиславский падал от смеха. В 1925 году в театрах Москвы и многих других городов СССР пьеса шла с успехом. Первая постановка состоялась в театре Всеволода Мейерхольда. Это история о семье приспособленцев Гулячкиных, которые подглядывают, подслушивают, чтобы подстроиться под происходящие в стране события. Эрдман, как настоящий поэт, решительно высмеивал обывательщину, быт нэпманов. «Если в Россию на самом деле какого-нибудь царя командируют, – говорит персонаж «Мандата», – то меня тут же безо всяких разговоров повесят, а после доказывай, что ты не коммунист, а приданое».

Вместе с Владимиром Массом, Исааком Дунаевским и Леонидом Утесовым Эрдман создал «Музыкальный магазин» – концертную программу, которая гастролировала по всей стране. Оттуда кинорежиссер Григорий Александров и пригласил всю компанию делать первую советскую музыкальную комедию – «Веселых ребят».

В 1928 году Эрдман написал пьесу «Самоубийца», которая решительно изменила его судьбу. Одна из первых читок состоялась в доме у наркома просвещения РСФСР Анатолия Луначарского. Встречали скорее настороженно, однако нарком сразу же предупредил, что пьеса замечательная, но он ее не пропустит. Постановку Театра Мейерхольда показывали при закрытых дверях сотрудникам НКВД. Чекисты принимали пьесу хорошо. В какой-то момент Игорь Ильинский, игравший главную роль, придвинул пистолет ногой к зрителям и предложил им самим стреляться. Мейерхольд пришел в ужас… и в восторг. Пьесу запретили, как тогда заявили, «навсегда», Сталину она категорически не понравилась, он написал в письме Станиславскому: «Я не очень высокого мнения о пьесе «Самоубийство». Ближайшие мои товарищи считают, что она пустовата и даже вредна».

Только в 1982 году «Самоубийцу» попытался поставить в Театре сатиры Валентин Плучек. Несмотря на гораздо более вегетарианское время, ему позволили выпустить спектакль только в 1986 году.

«– Семен Семеныч! Жизнь прекрасна.

– Я об этом в «Известиях» даже читал, но я думаю – будет опровержение».

Обмениваются мыслями герои пьесы «Самоубийца»…

Семен Подсекальников ночью поскандалил с женой из-за ливерной колбасы и пригрозил, что застрелится. Он даже променял бритву на пистолет. И тут нашлись добрые люди из самых разных слоев общества, которые стали подталкивать героя умереть не просто так, а в интересах их группировок – интеллигенции, религии, экзальтированных дам и др. «В настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой, может высказать только мертвый. Я пришел к вам, как к мертвому, гражданин Подсекальников».

Причиной ареста Эрдмана и Масса в 1933 году, прямо на съемках «Веселых ребят», считают исполнение в присутствии вождя народов актером Василием Качаловым сатирических строк, не предназначенных для широкого круга:

Видишь, слон заснул у стула.

Танк забился под кровать,

Мама штепсель повернула.

Ты спокойно можешь спать.

За тебя не спят другие.

Дяди взрослые, большие.

За тебя сейчас не спит

Бородатый дядя Шмидт.

В миллионах разных спален

Спят все люди на земле…

Лишь один товарищ Сталин

Никогда не спит в Кремле».

Приговор был по тем временам мягкий – ссылка в Енисейск на три года. Качалов всю жизнь не мог себе этого простить. Но есть парадоксальное мнение исследователей советской истории, что случись арест позже, в разгар репрессий, приговор был бы намного суровее. Имя драматурга убрали из титров «Веселых ребят», закрыли спектакли по пьесе «Мандат». Все это, конечно, удручало, но Эрдман не терял бодрости духа, подписывал письма из Енисейска к матери – «твой мамин сибиряк». Он обожал писать письма, со школы у него был прекрасный, каллиграфический почерк. Как он сам потом рассказывал, учителя этому не радовались, а подозревали в издевке.

После ссылки драматургу «пожизненно» запретили жить в Москве, и он осел в Калинине, сейчас – Твери. Там же он встретил будущего соавтора Вольпина. Тот был когда-то штатным сотрудником журнала «Крокодил», потом его тоже арестовали. После отбытия срока, имея такой же запрет жить в столице, он тоже остался в Твери. А тут и Александров, после феноменального успеха «Веселых ребят», обратился за сценарием для следующего своего музыкального фильма «Волга-Волга».

Бытует заблуждение, рассказывал по телевизору поэт, прозаик и музыкант Константин Арбенин, что сценарий фильма писали Эрдман и Вольпин вдвоем. На самом деле второй писал лишь стихи и даже песню для фильма, не имея начисто музыкального слуха. Впрочем, имен в титрах снова не поставили. А соавторы и в дальнейшем сохранили это рабочее разделение – прозу пишет Эрдман, стихи – Вольпин.

Парадоксально, что в столицу драматурги смогли вернуться в 1941 году, когда их пригласили литературными консультантами в Ансамбль песни и пляски НКВД. Это сделали по рекомендации кинорежиссера Сергея Юткевича, с которым они снимали боевой киножурнал.

В 1951 году вышел фильм «Смелые люди», снятый Константином Юдиным по их сценарию. Фильм о Великой Отечественной войне, в нем много конных погонь и прочих примет зарубежного приключенческого кино, за что соавторы получили разнос на худсовете как американские шпионы. Однако Сталин очень любил лошадей и пожелал дать «смелым лошадям» Сталинскую премию. Это позволило обоим драматургам получить московскую прописку – попробуй, откажи лауреатам, хоть и когда-то репрессированным. После этого Эрдману и Вольпину стали регулярно заказывать сценарии к фильмам. Были они «идеологически правильными», а значит, рассматривались цензурой как потенциально опасные.

Александр Роу, создававший до этого в основном ужастики для детей (например, «Вечера на хуторе близ Диканьки»), решил обратиться к русской сказке и попросил соавторов написать сценарий. Так появился культовый фильм 1964 года «Морозко». Сказка о том, как отец Настеньки приводит в дом мачеху, и та изводит падчерицу в угоду родной дочери Марфуши. Многие вспомнят одну из первых ролей легендарной советской актрисы Инны Чуриковой.

«– Нет, ты не принцесса.

– А кто же???

– Королевна!»

Главное, что соавторы вынесли для себя из этой работы – есть жанры, где можно говорить почти все что угодно. Следом были написаны и сняты «Огонь, вода и… медные трубы» и другие сказки.

А вот упомянутый выше фильм 1979 года «Летучая мышь» по оперетте Иоганна Штрауса режиссер Ян Фрид снимал по старому сценарию Эрдмана и Вольпина. Получив в 1947 году довольно скучное либретто, соавторы наполнили историю искрометным юмором: «На латыни я забыл, как это называется, а без латыни лучше не говорить». Или вспомним из куплетов узников – тогда никто не мог ожидать, что люди с судимостью будут шутить на темы тюрьмы:

В тюрьме такая благодать!

В тюрьме покой и тишь.

И если даже ходишь там,

То все равно сидишь.

История о рядовой супружеской измене дворян XIX века оказалась невероятно близка советским людям ХХ века.

Есть произведения, написанные Николаем Эрдманом без соавтора. Например, сценарий к фильму-сказке 1965 года «Город мастеров», поставленному режиссером Владимиром Бычковым. Создан он по мотивам пьесы Тамары Габбе «Город мастеров, или Сказка о двух горбунах», повествующей о борьбе Вольного города с феодалом, его завоевывающим. Таких историй хватало в XIII–XV веках. Несмотря на исключительную серьезность темы, он тоже полон высококлассных шуток.

«– Ваша светлость! Она бьет посуду и горшки с цветами.

– Не обращайте внимания.

– Но она бьет их об мою голову!»

Или грустная и даже в какой-то степени социальная:

«– Они мне говорят – не купим мы вашего петуха, тетушка. Дешево мы купить не можем, у нас совесть есть. И дорого не можем – у нас денег нет».

Николай Эрдман умер в 1970 году. Но именно в конце 1980-х – начале 1990-х годов настало новое время для его пьес…

Потомок колдунов, сын металлурга (Юлия Андреева. Павел Бажов)

НГ Экслибрис от 26.11.2025

Хозяйка Медной горы, Великий Полоз, Огневушка-Поскакушка и другие хозяева Урала

Жизнь сказочника Павла Петровича Бажова не сильно напоминала сказку. Родился он 27 января 1879 года, умер 3 декабря 1950-го – между этими датами целая эпоха. Менялось все – строй, население, настроение и, конечно же, атмосфера. Елена Хаецкая в предисловии к книге Юлии Андреевой обратила внимание именно на последнее: «Одним из главных достоинств книги можно считать умелое создание особой атмосферы – атмосферы Уральских заводов. Это мир, который очень далек от столиц (в конце XIX века – тем более), там другие люди, другой фольклор, другие тайны: не лес, но гора хранит главный секрет этой земли, не крестьянин, но ремесленник – главный герой многочисленных историй. И «вкус» у этих историй иной».

Андреева выразительно описывает, как мир, окружающий Бажова, неоднократно переворачивается с ног на голову. Иногда он и сам торопил эти «перевороты». Начиналось все с Уральских заводов, будущий автор сказов родился в семье мастера Петра Бажева, за балагурство и сомнительные шутки прозванного Сверлом. И правильное написание фамилии семьи именно так и выглядит – Бажевы.

«Плавилка – самое место для мужика, в роду которого, если верить старикам, числились колдуны. Отсюда и фамилия Бажевы: бажить – колдовать, ворожить, предвещать, накликать.

Другой вариант – имя Бажа. На Руси было принято иметь два имени: одно церковное, которое следовало прятать, чтобы бесы не добрались, и второе – мирское имя, которым и пользовались. Бывало, что и в важных документах мирское имя ставили, а про христианское забывали.

Так вот, другой смысл слова «бажить» – чего-то сильно хотеть, то есть «набаженным» могли назвать очень желанного, вымоленного у Бога ребенка».

За сложный характер Петр Бажев частенько оставался подолгу без работы, и семья перебиралась на другой завод. Уже тогда Павел, ребенком переезжая с семьей с места на место, везде внимательно слушал сказы стариков, а повзрослев, ходил собирать фольклор уже осознанно.

«Что такое «сказ» – это недостоверное свидетельство. То есть кто-то что-то видел, был свидетелем или пересказывает то, что услышал от других людей. Что-то в этих сказах правда, что-то – вымысел. Переходящий из уст в уста сказ видоизменяется с каждым следующим рассказчиком, потому как одно дело, когда читаешь с листа, и совсем другое, когда пересказываешь своими словами».

И хотя многие сказы Павел Бажов потом сложил сам, герои позаимствованы у стариков: Хозяйка Медной горы, Великий Полоз, бабка Синюшка, Огневушка-поскакушка и др. Атмосферу еще дореволюционного завода и воссоздала в своей книге Андреева. «Вообще, с самого раннего возраста Паша приучался воспринимать мир через три разные призмы. Во-первых, это был мир отца, его историй и проделок, насмешек и откровенного издевательства над заводским начальством да над жадными священниками; во-вторых, сказки, наполненные языческими богами и героями, не имеющими никакого отношения к христианству. В-третьих – мир старообрядчества».

Старообрядчество – отдельная, очень важная веха в русской истории и в судьбе Бажова, о старообрядчестве Андреева рассказывает очень подробно. И именно это делает ее книгу интересной на фоне биографий Бажова, написанных в советское время. Как известно, церковный раскол произошел при царе Алексее Михайловиче Романове. Патриарх Никон затеял «книжную справу» – переписывать церковные книги, сравнивая, приблизить их к греческим. Даже иконы частично переписывали, старым выкалывали глаза, проносили по Москве и уничтожали. Многих такого рода вандализм отвратил от «новой» церкви, они остались жить своей общиной.

К раскольникам бежали обиженные и получали как фальшивые документы, так и фальшивые деньги, которые в те времена было довольно сложно проверить. Вчерашние беглецы быстро становились купцами: «Этот фокус проделывали старообрядческие старцы, которые владели огромными общинными кассами и которые выявляли из своей паствы людей с чутьем и талантами, после чего происходило маленькое экономическое чудо. Словно по мановению волшебной палочки человек становился из крепостного сначала вольным, а потом получал капитал, оформлял купечество и очень быстро сколачивал себе миллионное состояние. Таким образом, большинство этих новых купцов, начинающих свою предпринимательскую деятельность на деньги общины, были, по сути, ее тайными управленцами, которых назначали выборные старцы и которых затем они же могли снять или заменить».

В общине не работали и законы о наследовании. Старец выбирался, и его могли переизбрать, если он не соответствовал «должности». А дело и деньги оставались в общине, и если кандидатура его прямого наследника не устраивала, то назначался другой: «Общая касса – она на то и общая, чтобы брать из нее деньги на общее, выгодное для всех дело. В общине существовали собственная полиция и суд, так что старообрядцы не зависели от государства».

Есть мнение исследователей, что именно старообрядцы «спонсировали» все русские революции, не устраивал их существующий строй. И после победы большевиков община осталась, только, как говорится, затихарилась – забралась в глубь Сибири, подальше от «мирских» людей. Свою атмосферу раскольники сохранили, а с ней – верования и предания старины.

Тогда детей рабочих уже учили за три года самым простым вещам – грамоте, счету и письму. Павел Бажов взял в библиотеке и выучил наизусть книгу стихов Николая Некрасова. С любого места он мог декламировать строки поэта – и это родители любили демонстрировать гостям. Но возник вопрос: как его учить дальше? Ведь понятно, что его ждет на руднике. А с его желанием учиться – дать образование, глядишь, единственный сын в люди выбьется. Но финансово семье не потянуть гимназию. Выход нашли – духовное училище. Там, правда, предпочитали детей священников, но очень уж мальчик был одарен.

Павел учился очень хорошо и после училища пошел в семинарию. А потом остался преподавать и начал собирать фольклор. «Когда у начальства возник вопрос, куда молодой преподаватель уезжает на своем стареньком велосипеде на выходные, Павел радостно приступал к объяснениям, что в свободное от работы время собирает фольклор, и даже с готовностью показывал свои тетрадки, исписанные сказками, легендами, песнями и частушками. О том, что при этом он, учитель духовного училища, общается со староверами, можно было скромно умолчать, коли не спрашивали, а спросили бы – тоже мог объяснить, что у этих самых старообрядцев как раз самый интересный фольклор и есть».

Занимаясь в училище, Павел стал эсером. Но позже, уже в 1918 году, он так рьяно защищал большевиков, сначала пламенными речами, а потом и кулаками, что те его приняли в партию задним числом, 1917 годом. Это в будущем и стало причиной его первых неприятностей...

После революции Бажов писал для «Крестьянской газеты», газет «Окопная правда», «За власть советов» и др. В 1924 году вышла его первая книга «Уральские были», а в 1925-м он вступит в Союз писателей СССР.

В 1933 году на Бажова написал донос Михаил Кошеваров, обиженный на отказ печатать его «Историю Шадрина», как «густо-черносотенного, политически безграмотного краеведческого сборника». Протоколы большевистских заседаний, разумеется, потеряли к 1933 году. Последовала партийная проверка, она длилась более двух месяцев. Героя отстранили от работы редактора «Крестьянской газеты», он получил выговор.

Андреева так описывает положение в газетной периодике того времени: «Советская власть ставила задачей подготавливать советских писателей из пролетарской среды, то есть следовало особенно заботиться о том, чтобы читатель видел публикации рабочего котельной, доярки, тракториста или докера. А вот способны ли те писать? И не страшно, что пишут с ошибками, ошибки как раз легко поправить, гораздо хуже, если человек в принципе не способен внятно излагать свои мысли. Еще хуже, когда редактор вынужден переписывать материал, что называется, с нуля, подписывая работу именем горе-автора».

Помог, как и многим в те годы, Максим Горький. Причем абсолютно неосознанно. В 1934 году он провозгласил курс на фольклор в литературе: «Начало искусства слова в фольклоре. Собирайте ваш фольклор, учитесь на нем, обрабатывайте его. Чем лучше мы будем знать прошлое, тем легче, тем более глубоко и радостно поймем великое значение творимого нами настоящего».

Второй донос Кашеваров написал в 1937 году, указав, что Бажов имеет духовное образование и работал в духовных училищах. Проверка заняла больше года – писателя исключили из партии и снова уволили с работы. Как мы знаем, могло быть и хуже…

Именно в этот период вынужденного бездействия Павел Петрович вернулся к своему юношескому увлечению уральскими сказами и уже серьезно, с позиций профессионального литератора, занялся ими. Печатать под своим именем он их не мог, поэтому первые тексты подписывал «Сказы Василия Хмелинина», и только в выходных данных мелким шрифтом ставили «Литературная обработка П.П. Бажова». «Многим позже, говоря о своих сказах, имеющих корни в народном фольклоре, Бажов объяснял их природу следующим образом: «Всякая легенда – не случайна. В них народ высказывался. Либо это – его желания, мечты; либо – попытка по-своему объяснить недоступные уму тайны природы; а иногда – все вместе. Дело литератора, фольклориста – отыскать это зерно, правильно понять, объяснить его. Сказки не для одной забавы складывались. В настоящей, нефальсифицированной сказке обязательно есть народная мудрость и скрытый смысл, по-ученому – подтекст…»

В 1939 году вышла первая книга уральских сказов под именем Павла Бажова – «Малахитовая шкатулка». Книга неоднократно дополнялась и переиздавалась при жизни автора. Впрочем, жил он довольно бедно, работал всегда много, умер от рака легких.

Где начинается алчность (Джейн Остин)

НГ Экслибрис от 10.12.2025

Гордость, предубеждение и одиночество Джейн Остин

Часто говорят, что романы английской писательницы Джейн Остин описывают нравы и отношения Викторианской эпохи, хотя королева Виктория взошла на престол в 1838 году, спустя 21 год после смерти мисс Остин. Еще говорят, что она первой подняла тему феминизма, хотя в ее текстах нет даже намека на борьбу за права женщин, а есть всего лишь описание, правда с элементами сатиры, современного автору общества. Говорят также, что романы Остин – первые попытки реализма в литературе. О первенстве судить сложно, однако именно это наблюдение заслуживает отдельного внимания.

16 декабря исполняется 250 лет со дня рождения Джейн Остин. Ее романы нравов давно признаны классикой английской литературы, и интерес к ним стабильно не ослабевает.

Начинала писательница в 14 лет – с пародий, корпус ее ранних текстов, выходивших в различных журналах, имеет общее название «Ювенилиа». Это пародия и на мелодраматический роман – «Любовь и дружба», и на готический – «Нортенгерское аббатство», и даже на школьный курс истории – «История Англии». Первый полноценный роман – «Чувство и чувствительность» – был издан в 1811 году без указания имени автора на обложке, но с пометкой: «Написано Леди». Наиболее любим читателями и часто экранизируемым является ее второй роман – «Гордость и предубеждение». Его выпустили в 1813 году, тоже без имени, но с указанием: «От автора «Чувств и чувствительности».

Четыре из шести романов стали известны уже при жизни писательницы, однако этот успех несоизмерим с посмертной популярностью мисс Остин. Профессионалы расходились в их оценке. К примеру, Шарлотта Бронте признавала умение Остин изображать нравы общества, однако считала, что этого недостаточно для большой литературы. А вот Вальтер Скотт отзывался восхищенно: «Эта молодая дама обладает талантом воспроизводить события, чувства и характеры обыденной жизни, талантом самым замечательным из всех, которые мне приходилось встречать».

Джейн Остин родилась в семье викария Джона Остина, в которой было восемь детей, – у будущей писательницы было шесть братьев и старшая сестра. Жили бедно, викарий помимо основной службы брал учеников. Один из братьев, Джордж, родился глухонемым, и Джейн для общения с ним научилась языку жестов. Брата Эдварда взяли на воспитание богатые и бездетные родственники Найты. Так было принято в Англии. Потом уже взрослый Эдвард по возможности помогал семье. Отношения в доме были теплыми, для Джейн самым близким человеком на всю жизнь стала старшая сестра Кассандра.

С пансионами сестрам Остин не везло: то они сильно болели, то семье не хватало денег, чтобы заплатить за обучение. Отец занимался с ними сам, особое внимание отведя чтению. Уже тогда Джейн заметила, что в литературе не хватает реального отражения действительности – чувств, отношений, традиций. «Выражение «страстно влюблен» настолько избито, обманчиво и неопределенно, что почти ничего не означает. Его одинаково часто употребляют, описывая чувство, возникшее в результате получасового знакомства, и истинную, глубокую привязанность», – говорит одна из героинь «Гордости и предубеждения» Джейн Беннет.

Реальность же не особенно радовала мисс Остин. Как известно, для девушки довикторианских времен был уготовлен единственный достойный путь – выгодно выйти замуж. Это же сохранилось и при королеве Виктории. Если англичанке не повезло, осталась старой девой, она часто оказывалась без средств к существованию. В Британии главенствовал майорат, закон, по которому родителям наследовал старший сын, а остальные дети оставались без всего. Особенно это касалось небогатых семей. Если в семье не было сыновей, были только дочери, то имущество уходило ближайшему родственнику-мужчине.

Положение каждой семьи хорошо знали в обществе, смело обсуждали самые щепетильные вопросы: приданое девушки, доходы молодого человека, как выдать замуж первую и женить второго, да за ровню, а лучше с прибылью, каковы репутация и родовые связи – все общение аристократии сводилось к этому. Знакомились и общались молодые люди на публичных мероприятиях – например, балах. Многое зависело от воспитания, соблюдения этикета, умения молодого человека – и особенно девушки! – себя подать, но и репутация семьи была известна.

Поэтому в текстах Остин много внимания уделено деньгам, браку и сплетням, это и было реальное отражение жизни. Вот так в самом начале характеризуется семейство из «Гордости и предубеждения»: «Почти вся собственность мистера Беннета заключалась в имении, приносившем две тысячи фунтов годового дохода. К несчастью его дочерей, это имение наследовалось по мужской линии и, так как в семье не было ребенка мужского пола, переходило после смерти мистера Беннета к дальнему родственнику. Средства миссис Беннет, достаточные при ее теперешнем положении, ни в коей мере не могли восполнить возможную утрату имения в будущем. Отец ее, который при жизни был стряпчим в Меритоне, оставил ей всего четыре тысячи фунтов».

В семье пять дочерей, выдать их замуж очень нелегко, приданого у них нет, наследства даже не ожидается. Ждали сына и денег не откладывали. Образование все мисс Беннет получили бессистемное. Гувернантки не было, если девочки хотели чем-то заниматься – музыкой, рисованием, чтением, рукоделием, – то такие возможности предоставлялись, но не более того. Наиболее благоразумны старшие – Джейн и Элизабет. Первая – красавица и умница, очаровывающая добротой и легким характером. Во второй угадывается многое от самой писательницы – острый ум, наблюдательность и независимость в суждениях. Они понимают, что должны выйти замуж. Но могут ли секретам удачного брака дочерей научить родители? Где брать пример для подражания? «Если бы мнение Элизабет о супружеском счастье и домашнем уюте основывалось только на опыте, который она могла почерпнуть в своей семье, ей не удалось бы составить об этих понятиях благоприятного представления. Мистер Беннет связал свою судьбу с женщиной, привлекшей его молодостью и красотой, а также кажущимся добрым нравом, представление о котором часто бывает создано только названными внешними качествами».

Джейн и Элизабет близки (совсем как сестры Остин), они обсуждают важные темы, видят неразумное поведение младших сестер и понимают, что причиной этого стало неуважение между отцом и матерью: «И теперь Элизабет впервые с полной отчетливостью осознала, сколько вреда этот неподходящий брак должен был причинить выросшим в семье детям и к каким печальным последствиям приводило столь неудачное употребление способностей их отца. В самом деле, будучи верно направлены, эти способности, по крайней мере, помогли бы отцу воспитать достойных дочерей, если ему не под силу было расширить умственный кругозор своей жены».

Девушки понимают, что находятся в незавидном положении. Хотя их отец и джентльмен, но родственники со стороны матери – стряпчие и коммерсанты, то есть средний класс, да и приданого у них почти нет. Но что еще хуже, миссис Беннет и младшие сестры уже зарекомендовали себя в свете не лучшим образом, продемонстрировав вызывающее поведение. Отец дал старшим дочерям право выбора – выйти замуж по любви или по расчету. Джейн и Элизабет, конечно же, хотят найти избранника по сердцу, но здравый смысл напоминает о деньгах. «Разве можно в матримониальных делах найти точную грань между расчетливостью и благоразумием? Кто знает, где кончается рассудительность и начинается алчность?» – говорит Элизабет, наблюдая за обществом. Она понимает, что не всякое предложение, пусть даже очень выгодное, можно принять и при этом сохранить достоинство, моральные принципы. Поэтому, когда богач мистер Дарси в первый раз делает ей предложение, демонстрируя при этом высокомерие, она отказывает ему и этим отрезвляет: «Вы преподали мне урок, который поначалу показался мне, правда, горьким, но на самом деле был необыкновенно полезен. Вы научили меня необходимому душевному смирению. Я предложил вам свою руку, не сомневаясь, что она будет принята. А вы показали мне, насколько все мои качества недостаточны для того, чтобы меня могла полюбить женщина, любовью которой стоит по-настоящему дорожить».

Самую младшую из сестер, мисс Лидию Беннет, вопросы морали вообще не трогают. Она сбежала с первым же поклонником, чем обрекла на позор всю семью, включая родственников разной степени дальности.

У самой Джейн Остин была подобная история. В двадцать лет она полюбила студента-юриста Томаса Лероя. Оба были бедны, семьи выступили против их брака, и тогда влюбленные сбежали… Но по дороге Джейн узнала, что Томас высылает деньги своим сестрам, что они зависят от него. И у девушки взыграл здравый смысл – не смогут они жить счастливо в нищете, это неправильно. Джейн вернулась домой, и семья ее приняла, что тогда было недопустимо, поскольку считалось потворством пороку. Вот если бы родня от нее отреклась, то, возможно, сохранила бы остатки репутации. Тем более что мисс Джейн Остин до побега получила хорошее предложение о замужестве и отказалась от него…

Писательница так и не вышла замуж, в тридцать лет надев чепец старой девы и сохранив независимость. Она не жалела об этом. Ее сестра Кассандра, потеряв жениха в двадцать четыре года, также предпочла одиночество. Сестры жили вместе, Джейн постоянно переписывалась со своей многочисленной семьей – братьями, их женами и детьми, дядюшками, тетушками и племянниками.

Писательница «подчистила» переписку: часть писем пропала, а в оставшихся были вырезаны отдельные слова. Когда мисс Джейн Остин умерла, процесс «чистки» писем продолжили Кассандра и другие родственники. Так что ее художественные произведения говорят о ней больше, чем сохранившиеся документы.

Если кино не зовет писателей, писатели сами идут в кино

НГ Экслибрис от 15.01.2026

Экранизировать сейчас стараются те же произведения, что уже экранизировали в советский период

У людей, далеких от спорта и не имеющих достаточных средств для путешествий, на посленовогодних каникулах один путь – в киноманы. Сиди себе, доедай салаты и смотри телевизор – благо в большом количестве показывают и советскую киноклассику, и новинки последних нескольких лет. А то можно выбраться и в кино на совсем уж премьерную картину… В общем, есть и время, и возможность окинуть аналитическим взглядом то, что происходит в отечественном кинематографе, и призадуматься о его судьбах и путях развития.

А наблюдение такое: российское кино все сильнее отдаляется от литературы. И связано это с тем, что из нынешнего кинематографа уходит нарратив. Исчезает содержательная сторона, а с ним, если хотите, исчезает смысл. И это касается и авторского кино, и зрительского. В авторском кино важно выражение режиссера как художника, его индивидуальное высказывание, а то, о чем он высказывается, – уже и не важно. В зрительском же, то есть, если называть все своими именами, в продюсерском кино вообще важно в основном то, что Сергей Эйзенштейн называл «монтажом аттракционов». Вот и от сценарной части продюсеры хотят сюжетных аттракционов, а не историй и смыслов.

При этом с самого своего рождения кино черпало смыслы из литературы. Первым русским фильмом считается «Понизовая вольница»; по сути, это уже была экранизация, пусть не авторского произведения, а народного – песни о Стеньке Разине, выбросившем за борт персидскую княжну. На экранизациях русской и зарубежной литературы развивался российский кинематограф в ХХ веке. Достаточно вспомнить киноадаптации Пушкина и Лермонтова, Достоевского и Чехова, Льва и Алексея Толстых и др.

К работе в кино активно привлекались профессиональные прозаики и драматурги в середине ХХ века – Василий Аксенов, Виктор Конецкий, Владимир Войнович, Александр Володин, Кир Булычев, Аркадий и Борис Стругацкие, Александр Житинский и др. Причем заметьте: это были не просто адаптации готовых книжек, «заточенные» под экранное действие мастеровитыми сценаристами, – очень часто писатели вместе с кинематографистами создавали оригинальные литературные произведения. Даже если в их основе были литературные тексты. Это и «Мой младший брат» по сюжету «Звездного билета» Аксенова, и «Сталкер» по сюжету «Пикника на обочине» Стругацких, и совсем уж оригинальные «Через тернии – к звездам» Булычева и «Филиал» Житинского, и необычный и недооцененный «А слезы капали…», написанный вместе с Георгием Данелией фантастом Булычевым и театральным драматургом Володиным. Данелия вообще любил работать с профессиональными литераторами (читайте – непрофессиональными кинематографистами) – с Конецким, Викторией Токаревой. К работе над переработкой небольшой, неизданной на тот момент повести «Трое из навигацкой школы» малоизвестной писательницы Нины Соротокиной был привлечен практически классик советской литературы Юрий Нигибин – в результате вышел любимый многими поколениями сериал о гардемаринах. Лукавый Андрей Тарковский в своих лекциях говорил о том, что литературная основа для кино не важна, однако сам старался работать с профессиональными литераторами – Стругацкими, Фридрихом Горенштейном, Тонино Гуэрра.

Исследователь советской мультипликации Георгий Бородин нашел в архивах «Союзмультфильма» десятки заявок на короткометражные мультики, написанных известными советскими писателями. Да, большая часть их не дошла до производства, но тенденция была заметна – кинематографисты привлекали литераторов для совместного сознания смыслов для кино, говоря суровым языком культурологии – нарратива.

Приходится признать, что и сегодня кинематограф совсем уж не обходится без литераторов. Профессиональные, не побоимся этого слова, талантливые писатели привлекаются в кинематограф и сегодня. Вот только их произведения, вышедшие неплохими книжными тиражами, кинематографистам не нужны. Они работают в той или иной степени успешно с материалом, который им «спускают» продюсеры.

Экранизации тоже есть. Более того – готовятся в ближайшем будущем. Но вот что любопытно: экранизировать стараются по новой те же произведения, что уже экранизировали в советский период – когда кинематограф действительно был в творческом поиске и на творческом подъеме. Из полусотни произведений Кира Булычева об Алисе Селезневой вновь экранизируется роман «Сто лет вперед», известный по мини-сериалу «Гостья из будущего». Из нескольких десятков повестей братьев Стругацких снова берется в оборот «Отель «У погибшего альпиниста», поставленный в 1979 году на киностудии «Таллинфильм». Ну и, конечно, снова и снова обращаются к многократно переводимой на язык кино школьной классике – Пушкин, Лермонтов и т.д. Будто не существует всего многообразия русской литературы XIX века и начала ХХ, не охваченной еще. О чем это говорит? Да о том же: современным российским кинематографистам не нужны новые смыслы и нарративы, им нужны бренды – раскрученные, уже знакомые зрителям (и знакомые им самим – малоначитанным продюсерам) книжные названия.

Однако у современной киножизни есть и другая сторона. В то время как большое профессиональное кино все дальше уходит от литературы, технологии развиваются таким образом, что снять фильм на приличном, скажем так, нестыдном уровне появляется возможность у непрофессионалов. А сеть интернет дает возможность показать его – нет, конечно, не широкому кругу зрителей, но хотя бы узкому кругу друзей, знакомых и прочих заинтересованных лиц. И этими возможностями все чаще пользуются писатели, не дождавшиеся внимания со стороны профессионального кино, но желающие увидеть на экране именно свои сюжеты, свои смыслы.

Вот всего один из примеров. Не самый лучший и не самый заметный – просто один из. Романистка Марина Линник в 2025 году сняла фильм по своей книге «Королевский секрет» – картину, надо сказать, довольно экспериментальную, в которой научно-популярный элемент соединяется с игровыми сценами.

История, положенная в основу картины, такова. Во времена русской императрицы Елизаветы Петровны отношения России с двором Людовика XV были отвратительными. Король и несостоявшийся муж активно выступал против «сестрицы» Елизаветы. Да и политика канцлера Алексея Бестужева не предполагала Францию в союзниках.

И вот французский король решил воспользоваться русским оружием в своих целях, а заодно ослабить страну-соперника. Конкретно для этой и для других подобных целей Луи завел шпионскую службу «Королевский секрет» – под руководством принца крови де Конти. Чтобы нивелировать влияние Бестужева, в Россию к императрице отправили дипломата Александра Дугласа и шевалье де Еона – в костюме девицы и под именем де Бомон. Принято считать, что придумала этот маскарад с переодеванием фаворитка короля, тайно управлявшая Францией, мадам де Помпадур. Ибо сомневаться в мужской полноценности де Еона не приходится, зная, скольких бойцов он уложил на многочисленных дуэлях. Русскому же канцлеру, который не знал, кого искать, эта история, ясное дело, не нравилась. «Но Алексея Петровича обеспокоило формирование нового порядка в Европе. Пробритански настроенный канцлер оказался в очень щекотливом положении». А тут еще и у де Бомон нашелся настойчивый поклонник. К прочим неприятностям незваных гостей в чужой стране добавился еще и помещик-ловелас.

Однако шпионы выполнили свою миссию – доставили Елизавете секретные документы. Были у них и союзники – фаворит Иван Шувалов и вице-канцлер Михаил Воронцов. Обо всем этом и рассказывает роман, а вслед за ним и фильм – это дипломатические приключения с переодеваниями.

Впрочем, в фильм вошла не вся история. Когда шевалье де Еон вернулся в Россию в своем естественном мужском обличии, ему пришлось держать ответ перед императрицей за прошлый маскарад… Русские, может, и простодушны, но только не глупы. В финале романа Елизавета Петровна произносит главные слова: «Нельзя недооценивать Россию и преуменьшать ее значение. Нельзя не принимать в расчет ее желания и устремления. Нельзя ущемлять ее интересы и унижать, подчеркивая свое превосходство. Она была, есть и будет».

К личности шевалье де Еона обращался в своем творчестве еще в 1972 году Валентин Пикуль – в романе (а сначала в рассказе) «Пером и шпагой». Интересен этот француз еще и тем, что прославился на родине в первую очередь как писатель, а уж потом как дипломат. Пикуля интересовала не только русская часть его приключений, но и история заключения мира с Англией после проигранной войны за колонии. И война с французским королем, уже когда дипломатическая миссия шевалье де Еона закончилась. А это было непросто – вчерашний шпион знал столько королевских секретов, что его проще было убить, чем договориться с ним.

Вернемся же к экранизациям. Еще в 2007 году по роману Пикуля режиссер Евгений Иванов снял одноименный сериал. В роли де Еона был Антон Макарский. Фильм получился не дословным переложением литературного произведения, а вполне воспринимался отдельно от книги.

В общем, не все еще плохо в отечественном кинематографе. Нельзя недооценивать Россию… Если российский кинематограф не зовет писателей, то русские писатели идут в кино сами.

Сам себе злобный Щелкунчик (Эрнст Теодор Гофман)

НГ Экслибрис от 22.01.2025

210 лет самой известной новогодней сказке, 250 лет со дня рождения ее автора Эрнста Теодора Амадея Гофмана

Новый год со времен введения Петром Великим европейской традиции в России и до сих пор – наверное, самый любимый россиянами праздник. Европа с большим размахом празднует Рождество. Но суть та же – это длинные зимние каникулы, застолья, елки, подарки, театральные постановки. И одно из самых любимых и узнаваемых в мире представлений – балет «Щелкунчик» по сказке немецкого писателя Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Повесть «Щелкунчик и Мышиный король» впервые была напечатана в составе сборника «Детские сказки» в 1816 году, так что в этом году ей 210 лет. А со дня рождения ее автора, сказочника и романтика, оказавшего глубокое влияние на русскую культуру, 24 января – 250 лет.

Это история о новогодней елке и детях Франце и Мари, которым родители под этой елкой оставили подарки. «Уж, наверно, дети весь год были добрыми и послушными, потому что еще ни разу они не получали таких чудесных, красивых подарков, как сегодня», – повествует сказочник. Есть в повести и персонаж, прототипом которого стал сам автор, – крестный Дроссельмейер, который чинит часы и мастерит механические игрушки; он дарит детям механический замок с заводными солдатами.

«А Мари увидела странного человечка, скромно стоявшего под разлапистой пушистой веткой. Не очень-то складный был этот деревянный человечек. Чересчур громоздкое туловище на тонких ножках и великоватая голова с тяжелой челюстью. Но зато одет человечек был вполне пристойно и даже щегольски. Фиолетовый гусарский мундир, весь в пуговичках, опушках и позументах, узкие рейтузы и сапоги со шпорами. Из-под круглой плоской шапочки выпрастывались белые букли нитяного парика, а завитки шерстяных ниток – щеголеватые усики над алой губой – не скрывали добродушной улыбки, сверкавшей жемчужным рядом ровных, крепких зубов. Мари тут же полюбила человечка, который приветливо и дружелюбно поглядывал на нее». Это и был Щелкунчик – фигурные щипцы для колки орехов. Кстати, дарить на праздники подарки – это изначально немецкая традиция. В Великобритании, например, поначалу детей не баловали, хотя елку и наряжали. На Туманный Альбион эту традицию принес из Саксонии принц Альберт, муж королевы Виктории.

…Ночью игрушечный замок атакует армия Мышиного короля, и солдаты во главе с Щелкунчиком дают грызунам бой. Они проиграли было, но вмешалась Мари, которая запустила в мышей туфелькой. Щелкунчик попросил найти для него саблю – и победил врага. В награду пригласил девочку в волшебную страну – кондитерскую: «Ты всюду увидишь сверкающие цукатные рощи, прозрачные марципановые замки – словом, всякие чудеса и диковинки».

Надо сказать, что в России имя персонажа утвердилось не сразу – раньше его называли и Щелкун и господин Щелкушка. Щелкунчиком он стал в классическом переводе 1896 года, уже после выхода балета. Действо балетмейстеру Мариусу Петипа и композитору Петру Чайковскому заказал директор Императорских театров Иван Всеволжский. Француз Петипа подготовил либретто, но он взял за его основу не оригинальную сказку, а ее переложение своего земляка, уже тогда известного в России Александра Дюма-отца. Тот убрал «фирменную» немецкую мрачность и все, что отвлекало бы от яркого образа героя. Интересно, что Мариус Иванович изначально хотел посвятить постановку 100-летию Великой французской революции, но его мягко отговорили – все-таки Императорский театр. Когда Чайковский получил либретто, он в восторг не пришел. Его озадачили «пляски плюшек и пряников», да и сюжет в целом ему не понравился. Убедил его взяться за работу друг, все тот же Всеволжский. Причем задумано ими было так, что в первой части театрального представления должны исполнить оперу «Иоланта», однако и ее надо сначала написать. А уж после этого – балет. Вообще многое складывалось не в пользу балета: Петр Ильич сильно затянул работу, потом Петипа отказался участвовать в работе по семейным обстоятельствам и доделывал хореографию Лев Иванов.

Будучи на гастролях за рубежом, композитор придумал интересный стилистический ход: он придал всем танцам национальный колорит. Шоколад танцевал испанские танцы, кофе – арабские, чай – китайские, ну а пресловутые плюшки и пряники – русский трепак. Там же, за границей, Чайковский нашел новый для себя инструмент и попросил втайне его выписать у изобретателя, француза Огюста Мюстеля. Это была челеста – маленькое пианино, производящее звук, похожий на падающие капли.

Сейчас трудно представить, но в 1892 году театральная критика балет «Щелкунчик» приняла в штыки. Писали много, вплоть до того, что тут и не пахнет творчеством и на такое «не требуется, конечно, никакого вдохновения». Но Чайковский привык к критике, а публика-то была в восторге – вызывала его на бис несколько десятков (да-да, десятков) раз. И теперь Новый год, и Рождество непредставимы без музыки Чайковского.

Конечно, со времени первой постановки балет претерпел много изменений. Строй в стране менялся, приходили новые хореографы. К тому же нельзя забывать, что долгое время не существовало никакого способа зафиксировать хореографию – она передавалась исключительно через показ. В России в Большом театре балет идет в версии Юрия Григоровича. А вот в Америке спектакль ставил выходец из Грузии Джордж Баланчин, внесший свои авторские правки.

Что же касается повести-сказки, то ее Гофман написал для детей приятеля, юриста Юлиуса Гитцига. В ней отразилась не только европейская рождественская традиция, но и широкая картина жизни в Пруссии начала XIX века. К примеру, долгое время вырезание кукол и других фигурок из дерева было для прусских рабочих одним из дополнительных способов заработка, а закрытие по всей стране рудников для многих превратило этот промысел, а также последующую продажу изделий по ярмаркам в основной доход.

Эрнст Теодор Вильгельм (по рождению) Гофман регулярно сам попадал в сказку, причем в жуткую. Родился он в Кенигсберге (ныне Калининград). Родители его расстались, мать постоянно болела, и воспитанием мальчика занимался дядя – юрист Иоганн Людвиг Дёрфер. Служение праву было их семейной традицией: отец, Кристоф Людвиг Гофман служил адвокатом королевского суда. Поэтому, хотя Эрнст и делал заметные успехи в музыке и рисовании, поступил он на юридический факультет Кенигсбергского университета. Профессия юриста должна была его кормить, но, по-видимому, не особенно кормила. Учился будущий писатель блестяще. Затем достаточно быстро начал делать карьеру – вскорости стал судебным следователем при кенигсбергском окружном управлении. Однако денег не хватало, и он стал зарабатывать музыкой – давал уроки. А еще писал оперы и сюиты, но все больше в стол. Остались свидетельства того, что он был хорошим музыкантом, отмечали, правда, легкое подражание Вольфгангу Амадею Моцарту. Даже одно из своих имен, Вильгельм, Гофман изменил в память о кумире – Амадей. Музыка дарила ему надежду, но она же и разбивала мечты. То он влюбляется в замужнюю ученицу с пятью детьми и после скандала уезжает в другой город. То у него принимают к постановке в театре Познани зингшпиль «Шутка, хитрость и месть» на текст Иоганна Вольфганга Гете, но на следующий же день после премьеры в 1801 году пожар уничтожает единственный экземпляр партитуры. Уже в 1815 году Берлинский национальный театр ставит оперу Гофмана «Ундина», но спустя небольшое время сгорают все декорации и чуть не погибает он сам. Да и скандал с ученицей почти десять лет спустя повторяется. Стараниями друзей он все же получает работу капельмейстера театра, но тоже ненадолго.

В 1809 году во «Всеобщей музыкальной газете» вышел первый рассказ Гофмана «Кавалер Глюк». В 1813 году знакомый виноторговец Карл Кунц открыл издательство и заключил с писателем договор. Гофман общался с писателями и актерами, но потом уныние брало верх над радостью общения, и вместо литературных мероприятий Эрнст уходил в трактир. Бывало, что там он рассказывал свои истории, и люди приходили специально послушать его.

Гофман был настоящим романтическим писателем, настоящим мистиком. И рок с мистикой преследовали его всю жизнь – не давали успокоиться. Что-то двойническое, что-то разрушительное всегда пряталось в нем самом. Карьера юриста шла в гору, однако он был пойман на рисовании политических карикатур и был изгнан отовсюду. Это случалось неоднократно – в 1802 году в Познани и в 1822 году в Лейпциге. Причем во втором случае ему пришлось защищаться в суде. Невольно возникает аналогия уже из середины ХХ века – когда преуспевающий советский драматург, лауреат Почетной грамоты КГБ Александр Галич вдруг начал писать и исполнять сатирические песни, был вытеснен за границу и там погиб при загадочных обстоятельствах. Что ж, это свойственно многим истинным талантам. Про Гофмана же можно прямо сказать, что он сам был кузнецом собственного несчастья. Или точнее, что он сам себе был злобный Щелкунчик.

Болезнь спинного мозга привела к параличу и уложила писателя в постель. 25 июня 1822 года Эрнст Теодор Амадей Гофман умер в возрасте 46 лет.

Сердце не бывает нейтральным (Илья Эренбург)

НГ Экслибрис от 29.01.2026

135 лет со дня рождения прозаика и публициста Ильи Эренбурга

О писателе и публицисте Илье Эренбурге, 135 лет со дня рождения которого исполнилось на днях, рассказывают многое. Может быть, и это байка, потому что сохранилось несколько записанных версий, а может, так оно и было на самом деле. На съезде Союза писателей СССР обсуждали деятельность «беспартийного» писателя Ильи Григорьевича Эренбурга. Выступающие говорили злобно и решительно: Анатолий Суров, Николай Грибачев, Михаил Шолохов, Анатолий Сафронов, Владимир Ермилов и др. Ругали даже за признанные вещи: старые романы, военную публицистику, но более всего – за недавно вышедший роман «Буря». Некоторые из ораторов даже предлагали исключить Эренбурга из Союза писателей. В конце слово предоставили «жертве». Илья Григорьевич неторопливо поднялся на сцену. Не спеша отпил глоток остывшего чая. Близорукими глазами оглядел зал. Разлохматив седоватые волосы, слегка наклонившись, он тихо, но внятно проговорил: «Вы только что с беззастенчивой резкостью, на которую способны злые и очень завистливые люди, осудили на смерть не только мой роман «Буря», но сделали попытку смешать с золой все мое творчество…» После многозначительной паузы продолжил: «Разрешите выступление закончить прочтением еще одного письма, самого дорогого из всех читательских отзывов, полученных мной за последние тридцать лет. Оно лаконично и займет у вас совсем немного времени». Наступила тишина. Фотокорреспонденты, нелегально проникшие в зал, приготовили камеры. Подавив ехидную улыбку, Эренбург не спеша прочитал: «Дорогой Илья Григорьевич! Только что прочитал Вашу чудесную «Бурю». Спасибо Вам за нее. С уважением И. Сталин». Писатели, которые только что готовы были дружно проголосовать за его исключение, без стыда аплодировали.

А вот и общепризнанный факт. Роман «Буря» выдвинули на Сталинскую премию второй степени. На вопрос вождя, почему только второй, Александр Фадеев ответил, мол, роман критиковали, да и советские люди у него хуже показаны, чем французские. Сталин ответил: «Почему хуже? Он же показал, что русские воевали, а французы капитулировали. А то, что он французов знает – знает, не любит – лучше, чем советских людей, – это уже факт его биографии…» Роману дали премию первой степени.

Илья Григорьевич Эренбург родился 26 января 1891 года в семье инженера, купеческого сына, мать его была домохозяйкой. В 1-й Московской гимназии учился с будущим революционером, а позже главным редактором газеты «Правда» Николаем Бухариным. Однокашник потом помогал ему. В 1908 году Эренбурга арестовали. Выпустили его под внушительный залог, внесенный отцом, а потом отпустили «на лечение» за границу. И до самой революции Эренбург жил в Париже, общался с поэтами, художниками самых разных национальностей. Тогда как раз появились литературные кафе, где собиралась богема.

Эренбург начинал как поэт. В 1910 году в журнале «Северные зори» состоялась его первая публикация: «Шел я к тебе с чем-то смутным и новым, / Сердце дышало несказанным словом. / Бережно, словно святыню я нес / Ветку стыдливо раскрытых мимоз. / Шел я и бредил так грустно и сладко: / Солнце сквозь облако, ласка украдкой, / Слезы в ресницах… лесные цветы… / Нянина сказка… и ты…» В том же году вышла его книжка «Стихи» – в ней не было строк об окружавшей Эренбурга жизни, только о выдуманных мирах. Книжку заметили, одним из первых отзыв оставил поэт и прозаик Валерий Брюсов: "Обещает выработаться в хорошего поэта И. Эренбург, дебютирующий небольшой книжкой стихов, изданных в Париже. В его стихах сказывается не столько непосредственное дарование, сколько желание и умение работать…".

Так что Эренбурга вполне можно считать поэтом Серебряного века. Первая рецензия и первый рассказ Эренбурга появились в 1911 году, рецензия в газете «Голос Сибири», рассказ – в журнале «Свободным художествам». Но основательно журналистикой будущий военный корреспондент начал заниматься с осени 1915 года – от возмущения. «Журналистом я стал случайно – только потому, что рассердился», – писал он сам потом в воспоминаниях. Шла Первая мировая война, Эренбург в московской газете «Утро России» наткнулся на статью о Париже от их «собственного корреспондента». Недоумению не было предела: автор текста не знал парижских реалий, не знал даже, какая в то время была военная форма. Меньше чем через месяц с подзаголовком «Письмо из Парижа» вышла первая корреспонденция Эренбурга, подписанная И.Э. К его удивлению, он получил гонорар. Но «Утро России» обходилось с его текстами слишком вольно, и уже с весны 1916-го начинающего журналиста печатают столичные «Биржевые ведомости», куда его рекомендовал художник и поэт Максимилиан Волошин.

Потом в жизни Эренбурга было много откровенной журналистики. Он освещал военные действия 1939 года в Испании и с передовой Великой Отечественной войны. Советские бойцы обращались к нему лично, как к хорошему знакомому, – тем, кто не читал газет, тексты Эренбурга пересказывали политруки. И каждому военкор по возможности отвечал. Его репортажей ждала и мировая общественность – через специально созданное Совинформбюро и напрямую. Он писал для газет и журналов Англии, Америки, Франции, Швеции… Для каждого адресата подбирал необходимые тон и периодичность. «Сердце не государство, сердце не бывает нейтральным», – писал он союзникам, торопя с открытием второго фронта. Ежедневно, а точнее ежесуточно, Эренбург писал по 6–10 статей, следил, где, когда и в каком виде выходят его тексты. Он часто и подолгу сам находился на фронтах, писал и для фронтовых газет, основной считалась «Красная звезда». «Когда началась война, голос писателя зазвучал как вечевой колокол. Ожили самые прекрасные традиции русской литературы. Писатель понял свой долг, и писатель нашел свое место» – так писал об этом сам Эренбург.

Иногда его репортажи боялись публиковать, и тогда отправляли на утверждение Сталину – и тот разрешал. Адольф Гитлер числил Эренбурга среди своих личных врагов. Советские недруги писателя на литературных «разборах полетов» редко могли упрекнуть его публицистику. То есть, конечно, пытались, но никакая критика не приживалась.

Однако в истории русской-советской литературы осталась и проза Эренбурга, хотя бы самыми знаковыми текстами. Хотя здесь и критикам, и недругам есть где разгуляться: тексты и неровные, и неоднозначные. Первым заметным романом считается «Необычайные приключения Хулио Хуренито», полное название «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников: мосье Дэле, Карла Шмидта, мистера Куля, Алексея Тишина, Эрколе Бамбучи, Ильи Эренбурга и негра Айши, в дни мира, войны и революции, в Париже, в Мексике, в Риме, в Сенегале, в Кинешме, в Москве и в других местах, а также различные суждения учителя о трубках, о смерти, о любви, о свободе, об игре в шахматы, о еврейском племени, о конструкции и о многом ином». Роман-фельетон вышел в 1922 году, он рассказывает о похождениях обаятельного плута и авантюриста, эдакого учителя без учения, но с учениками. Такого героя уже потом предложили и Валентин Катаев в «Растратчиках», и Алексей Толстой в романе «Похождения Невзорова, или Ибикус». Да и Остап Бендер Ильфа и Петрова – родом оттуда же. Даже одно из имен – Мария – у этих персонажей совпадает.

Хулио Хуренито, сокращенно ХХ, как век, – мексиканский жулик, манипулятор и провокатор. Он ничему не учит, он задает вопросы везде и всем, иными словами, он типичный герой-трикстер. В этом романе Эренбург предсказал и Вторую мировую войну, и Холокост, и еще многие мировые тенденции этого самого ХХ века. Вот что автор пишет о романе: «В «Хуренито» я показал ханжество мира денег, ложную свободу, которую регулирует чековая книжка мистера Куля и социальная иерархия мосье Дэле... За двенадцать лет до прихода Гитлера я вывел герра Шмидта, который может быть одновременно и националистом, и социалистом...»

Остались свидетельства, что роман понравился Владимиру Ленину, и он якобы даже сказал Надежде Крупской восхищенно: «Какой наш Илья Лохматый роман написал!» Неслучайно с массового переиздания «Хулио Хуренито…» в 1989 году началась история тогда еще издательского кооператива, а потом издательства «Текст»; это произведение показалось созвучно тому времени.

В начале 1941 года, когда еще действовал пакт Молотова и Риббентропа и такого скорого начала Великой Отечественной войны еще не ждали, Эренбург написал и опубликовал частями в журнале «Знамя» роман «Падение Парижа». Отдельной книжкой роман вышел годом позже. Это история о том, как Париж сдался Гитлеру без боя 14 июня 1940 года, это повествование о трагедии внутри самой Франции, о событиях, начавшихся с 1936 года и приведших к такому результату. Роман был переведен на множество языков. Эренбург получил за него Сталинскую премию первой степени, а несколько позже – орден Почетного легиона от правительства Франции.

В 1947 году вышел упомянутый выше роман о войне «Буря». Это своего рода продолжение «Падения Парижа», история о борьбе антифашистов, фактически о гибели немецкой цивилизации. «Буря» о том, что Европа погибла, так как европеец не выдержал испытания фашизмом.

Особое значение для советской литературы имеет повесть 1954 года «Оттепель». Вскорости после выхода ее название превратилось в историческое понятие, в культурный термин, в название эпохи наконец. Повесть рассказывает о времени, когда только умер «отец всех народов» Иосиф Сталин, а ХХ съезд КПСС с развенчанием культа его личности еще не состоялся. И люди не знали, что их ждет впереди, но животный и липкий страх уже начал отпускать. Характеры в произведении несколько схематичны, а образы и аллегории прозрачны. В рабочий поселок приходит оттепель, и буря уничтожает то, что оказалось недостаточно крепким и держалось только потому, что промерзло. Это касается и бараков, где живут рабочие, но это же касается и самих людей.

«Общество состоит из живых людей, арифметикой ты ничего не решишь. Мало выработать разумные меры, нужно уметь их выполнить, а за это отвечает каждый человек. Нельзя все сводить к протоколу «слушали – постановили». От того, как ты будешь жить, работать, какие у тебя будут отношения с людьми, зависит будущее всего общества», – объясняет старый учитель Андрей Пухов своей дочери, молодому инженеру Соне. Вновь Эренбург был среди первых, кто почувствовал тектонические сдвиги истории и сумел выразить их в художественном тексте.

Когда началась перестройка (Роман Сенчин. Поминки)

НГ Экслибрис от 12.03.2026

Переосмысление прожитого и однажды уже осмысленного

Когда говорят, мол, все тексты Романа Сенчина мрачны, даже как-то слух режет. Да, писателем-юмористом его, конечно, не назовешь. Есть у него такие невеселые произведения, как, скажем, роман 2009 года «Елтышевы». Однако те, кто внимательно следит за творчеством этого прозаика, не могли не заметить, что несколько лет назад многое изменилось. Из жизни героев Сенчина ушла та безысходность, что безраздельно торжествовала ранее, ушла неизбывная обреченность. Хотя большим оптимистом он, впрочем, не стал. Вот и новый его роман называется «Поминки», тема заявлена в названии – уже невеселая. Но книга совсем не о традиционных накрытых столах, не о скорбных речах родных и близких, не о тризне по усопшим. В основе романа – воспоминания героя о родительском доме, переосмысление собственной жизни. Это рассказ о жизни самого Сенчина, и он сам – главный герой произведения.

Многое из того, что читатель находит в «Поминках», уже было в других произведениях автора, что он отмечает и сам прямо в тексте: «Воспоминания, как я заметил, имеют свойство обновляться. Одно и то же вспоминается по-разному. Вернее, с разной окраской, под каким-то новым углом». При этом у автора (равно героя) возникает понимание, возможно, отчасти интуитивное, того, что теперь пришло время переосмыслить то, над чем он уже рефлексировал раньше. О чем писал в своеобразной трилогии – «Девяностые» (2024), «Нулевые» (2021) и «Десятые» (2023) (см. «НГ-EL» от 18.09.24). На какие-то события из прошлого он уже смотрит иначе – в основном на те, которые получили продолжение, «показали» свое развитие. И теперь – в настоящем – ситуация уже другая. «Хорошо бы, конечно, совмещать плотность мыслей, лаконичность, художественность, ну и умеренное количество воды с воздухом. У Пушкина это получалось. С другой стороны, он на по-настоящему большое-то в прозе не замахивался. А «Анну Каренину» или «Преступление и наказание» в сто страниц не уместишь, хотя сюжеты можно пересказать в нескольких словах. И мое это повествование можно сжать до одной фразы: у пятидесятилетнего лирического героя умерли мать и отец, он приезжает в родительский дом и вспоминает. Ну и ясно, о чем вспоминает, если родителей больше нет, – но мне важно сказать, как вспоминает, чем занимаясь попутно, что видя».

Лирический герой романа самокритичен. В книге встречаются сугубо писательские размышления – о своем пути в литературе, об учебе в Литинституте, о семинарах и мастер-классах. Но писатель прежде всего – отдельный человек, сын своих родителей и своей страны. Он заново проходит путь от 1990-х годов до сегодняшнего дня. И это особенно интересно, ведь не у него одного изменился взгляд на происходившее тогда – у многих, кто оказался вынужден раз за разом разгребать последствия тех событий в своей жизни. «Потом началась перестройка со статьями в газетах, передачами по телевизору о том, как было плохо в прошлые семьдесят лет».

Но дело не только в рефлексии. Уже повзрослели целые поколения людей, знающие о том времени в основном понаслышке, но имеющие свои суждения на этот счет. Что ж тут удивительного? Сетевая шутка гласит: чем моложе блогер, тем сильнее он пострадал от Сталина. Тем, кто пережил это время, приходится частенько объяснять, аргументировать свою точку зрения. И желательно так, чтобы не сделать 1990-е ни беспросветно лихими, ни столь же святыми. Потому что бывало много всякого – и хорошего, и плохого. Это выражается в спорах со второй женой, которая существенно моложе героя: «Я сказал «спорим». Нет, споров особых нет, я просто говорю: «Девяностые – это ужасно, это чудовищный эксперимент, погубивший миллионы. Погубивший если не в физическом смысле, то в моральном, нравственном. (Не люблю и не понимаю это понятие «нравственность», но в такие моменты именно оно приходит на язык.)»

Сенчин смотрит на 1990-е без романтики. Для него это – однозначно время, когда бывшие советские люди были выброшены из привычного мира, и пережили это далеко не все. Даже если не брать в расчет бандитские разборки, смерти от инфарктов или инсультов, жить и искать себя в новых условиях хотели и могли далеко не все. Когда детей, обучая плавать, бросают на глубину, им хоть понятно, что делать. Да и взрослые подхватят, если что. А тут… Где те взрослые? Они сами хватались за обломки в одночасье рухнувшей страны, чтобы хоть как-то держать голову над водой. «Тогда, в девяносто шестом году, люди держались даже за ту работу, где не платили. Вернее, задерживали зарплату на многие месяцы – романтика начала девяностых, когда бизнесмены с нуля становились чуть ли не олигархами, а пацаны и умные проститутки – королями жизни и светскими львицами, прошла. Люди искали надежные места и готовы были ждать, когда всё наладится и за труд станут выдавать деньги».

Так и жили – без производства, со старой часто негодной ни на что инфраструктурой. Сделаны-то они были предыдущими поколениями и для других политико-экономических реалий. Вот только жить на новый лад не получалось. Ломать – не строить. Обновить жизнь оказалось не под силу, нет соответствующих знаний и умений. Что смогли, то и сделали – сломали готовое и получили. «Да, прежнее изгнило до основания, но новое оказалось уродливее и страшнее этого изгнившего…»

Вчерашние советские люди выпали из настоящего и потерялись для будущего. Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. А ведь многих учили: если строить – так на века, если работать – так на совесть, думая о результате и стремясь к нему. Да, в СССР старательных исполнителей было больше, чем лидеров; именно о таких исполнителях пишет Сенчин. И о том, что многие из них – думающие, честные – оказались не востребованы. Не у всех были резервы, чтобы пересидеть смутные времена. А у кого и были – те их потеряли во время всевозможных денежных реформ. Многие помнят реакцию старших поколений – для них не просто страна рухнула, обрушилось и обесценилось разом все самое важное, мир сошел с ума. Произошла попытка заменить образ мыслей людей, словно программу в компьютере, – выпустить обновление, а кто не освоил, того за борт. «В унынии человек уже не борется, отчаяние толкает его на пусть и бесполезные, безрассудные, но действия. Человек в отчаянии закономерно становится отчаянным…»

Автор приходит к выводу: «И ведь самое печальное, эксперимент-то не удался. Вот стало государство затягивать гайки, и народ – именно народ – это приветствует. Многие, очень многие, буквально требуют, чтобы их скорее ставили в нужные ячейки, с готовностью ходят маршем – абстрактным, а то и вполне реальным. Причем люди в основном совсем не старые, пусть родившиеся, но не жившие при КПСС. Нынешние сорокалетние».

При этом родители и бабушки с дедушками дают все те же «проверенные временем» советы: учись хорошо, получай высшее образование, честно работай, желательно на одном месте всю жизнь. Если ты на удаленке, то, считай, и не работаешь – надо куда-то уходить утром и возвращаться вечером. Не надо о себе напоминать, спрашивать о повышении зарплаты или новой должности, как у классика: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!» Они – предки эти, которых вспоминает Сенчин-герой, – они так всю жизнь прожили, да только все изменилось, что не поломали, то безнадежно устарело.

«Я и сам раздражаюсь, когда встречаю вещи без конструкции, слишком водянистые. Раньше меньше раздражался, а теперь сильнее. «Мне не так много осталось, – иногда ворчу самому себе, – чтобы хлебать эту безвкусную воду страницами, бродить в лабиринтах авторского хаоса», – пишет Роман вроде бы о литературе... Но понимаешь, что во всей жизни нет уже этой самой конструкции.

Не только 1990-е пережили герой романа (Герой Романа? Сам Роман?) и его семья. Пришли нулевые, за ними – десятые. Продали квартиру и дачу в Кызыле, много потеряли на этом. Переехали в деревню под Минусинском. «Страшновато это звучит – «четверть века», как бетонная плита, отделившая часть жизни; не очень толстая плита, но все равно – не передвинуть ее, не обогнуть, не перепрыгнуть, даже не заглянуть за нее. Впрочем, и вчерашний день уже не увидеть таким, каким он был, не потрогать то, что трогал вчера вчерашними руками, не вдохнуть сегодня вчерашний воздух, не испытать вчерашние чувства… Сколько слов, а еще древние греки сформулировали предельно коротко и образно: «В одну реку нельзя войти дважды».

Герой (автор?) вспоминает, как их семья жила в Кызыле, как он не прижился в деревне, как уехал в Ленинград, как отслужил в армии, а вернулся в чужую страну. «Так вот, приехал домой в декабре девяносто первого, когда брезгливо хоронили то, в чем я прожил двадцать лет, а родители почти пятьдесят». Он пишет, как внезапно и непонятно умерла сестра Катя, а теперь и вся семья вымерла – он остался один. О Москве пишет, о первом браке и о дочерях – с легкой горечью, но и благодарностью. Пишет о второй жене и ребенке, который скоро должен родиться, – с суеверным страхом, чувствуется, что боится сглазить. Страшно поверить в лучшее будущее, но оно тем не менее складывается… и лучше, чем то, на которое он вроде бы рассчитывал.

«Надо довспоминать. Написать. Записать. Вырубить на бумаге, как вырубали на камне те безвестные, что жили три, пять тысяч лет назад… Да, написать, вырубая на бумаге и отсекая в душе. И поскакать дальше в свои пятьдесят. Начать новый этап в пятьдесят».

Действие романа «Поминки» в настоящем занимает всего несколько дней. Но вся жизнь проносится перед глазами героя – во всяком случае, осмысленная ее часть. Вот она сделала новый виток – и продолжается. И жизнь, и перестройка…

Право распоряжаться собой. (Сергей Шаргунов. Попович)

Независимая газета от 06.05.2026

Еще до официального поступления в продажу книги Сергея Шаргунова, на нее начали появляться и пространные рецензии, и краткие отзывы. Похоже, авторов этих отзывов заинтересовали сложность поднятых тем и прикосновение к современной церковной жизни. Главный герой романа, «попович» Лука Артоболевский – сын клирика, отца Андрея. Автор много и подробно рассказывает об укладе в доме священника. Но главный разговор, который ведет в романе писатель с читателем, – о взрослении главного героя.

Лука – обычный подросток, живущий в не очень обычных условиях. Чтобы оградить сына от дурного мирского влияния, родители сначала держали его на домашнем обучении. Потом, после настойчивых просьб самого Луки, перевели в церковную школу. Но сын уже начал отстаивать право на свой путь и свои ошибки – он уговорил отца перевести его в обычную школу. И надо сказать, что погружение в «обычный» мир дается подростку непросто: «Ему было стыдновато показывать свою непохожесть на остальных, но в то же время приятно».

Первую часть романа, посвященную отношениям в семье, многие критики упрекают в затянутости. Просто мир в ней показан через ощущения взрослеющего юноши. Многим взрослым, уже позабывшим, что значит чувствовать свое бесправие и бессилие повлиять на собственную судьбу, это напоминание. За Луку ведь все уже выбрали. Он знает весь церковный уклад – с раннего детства растет в вере, при храме и на хорошем примере собственного отца. Казалось бы, его путь – служение церкви. Зачем желать чего-то другого? Грехов, как у всех смертных? Так они просто не ведают, что творят. А Лука ведает:

«Лука смотрел на него снизу вверх. В углах насмешливых глаз затрепетали морщинки.

– Ладно, живи пока. Какие там у тебя грехи… Небось как у всех ребят. Дурачиться да дунячиться… – Он комично встряхнул кулаком, от чего Лука ощутил прилив смущения и опустил взгляд. – Эй! Все нормально! На то мы и люди, чтобы грешить. Не согрешишь…

– Не покаешься, – опознал Лука пословицу».

И это все на фоне того, что отец надеется, что сын продолжит его дело и даже добьется большего. Но Лука не хочет идти по стопам отца. Он видит себя писателем и готовится поступать на филологический факультет МГУ. Родители же не сомневаются, что он экзамены не сдаст. А коли так, все равно пойдет в семинарию.

Напряжение нарастает. Парень вспоминает, как еще совсем маленьким не мог отказаться от службы в храме вместе с отцом и братом. А в настоящем он не мог читать те книги, которые хотел, и даже свободно общаться с одноклассниками. Да, возможно, родители и правы, так лучше уберечься от греха. Но ведь это подросток. Он смотрит вокруг себя и видит не грехи как таковые, а нечто совершенно другое – обычную, мирскую жизнь. И ему хочется ее попробовать и пусть даже потом от этого отказаться. Лука придумал оправдание: «Он часто слышал и запомнил: испытания хороши для прозы. Если не страдать, откуда же набирать материал?»

Пытаясь увидеть жизнь, Лука вырывается на день рождения к однокласснику Артему, где собирается весь класс. Герой сталкивается с тем, что поначалу кажется ему воплощением порока: купание в бассейне, сомнительные напитки и первая сигарета. Родители ведь обещали искушения. И Лука бежит с вечеринки: в чужом пальто, через лесок, потом на попутке. Но по своей воле! Добрался до дома с приключениями и что же он встретил? Может быть, радость от того, что он жив и вернулся? Нет, проповеди на тему: «Тебя же предупреждали!»

Даже у несклонного к бунту Луки накопленное несогласие переходит в глухое раздражение и желание идти наперекор. Вплоть до святотатства – отказа от веры и храма. Чувствуется, что все достало. И тут появился у подростка новый друг – отец Авель.

«Он бросил на Луку острый взгляд, захлопнул Библию и вздохнул.

– Поповичи – главные маловеры. Маловеров полно. А ты стань невером. Уйди в отрицалово! И однажды благодать тебя коснется. Главное, не думай, что все безгрешные».

Отец Авель появился в их приходе несколько лет назад. Никто не знал толком, откуда. Почему-то само собой разумелось, что если он при церкви, то не может быть плохим. Ладно бы только Лука, домашний мальчик, так думал, но и его родители не заподозрили злого умысла у, по сути, проходимца. Зато подросток наконец-то обрел в мире взрослых того, кто выслушает и не осудит и отцу с матерью не сдаст. Тут тоже читается авторское послание родителям: воспитывая, учтите – такой взрослый обязательно должен быть в окружении. Иначе это место может занять человек опасный, возможно, втайне плохо относящийся к вашей семье. Люди ведь далеко не всегда говорят правду – странно, что священник этого не допустил. Луке пришлось разбираться во взрослой жизни самому, не будучи к ней подготовленным. Он и правда не поступил в МГУ, но и в семинарию идти не собирался. Отец Авель наговорил Луке много гадкого о церковных порядках и об отце Андрее. Юноша сбежал из дома и вынужден был скрываться в ожидании совершеннолетия.

«Совершеннолетие – какое длинное гладкое слово, похожее на бутылку вина! Лука так ждал его и не верил, что оно когда-нибудь наступит. Он получил теперь законное право самому распоряжаться собой. Родители больше не имели над ним власти. Но почему-то эта долгожданная черта не радовала».

Многое поменялось в жизни Луки за несколько месяцев. Наступившее совершеннолетие открыло перед ним новые возможности. В первую очередь право разговаривать с родителями на равных. Но появилась и необходимость отвечать за себя.

Спасать и губить (Павел Крусанов. На смерть араукарии)

Независимая газета от 09.07.2026

Трудноуловимый дух петербургского счастья

Это очень петербургский сборник. Он про разные времена, но про одно место. Все его герои – жители Северной Пальмиры и близлежащих мест (например, Гатчины). В девяти рассказах собрана галерея разнохарактерных персонажей. Это семья Перескоковых из заглавного рассказа – в целом благополучная и дружная, однако мать семейства не понимает радости путешествий, а все остальные стараются ее не расстраивать. Это первокурсник Тема, который по-детски обиделся на мать и отчима и ушел на улицу взрослеть – из рассказа «Цирцея». Это Архип из рассказа «Царство Божие» про которого не сразу понимаешь, что он умственно неполноценен. Даша, героиня рассказа «Нервная», бурно отметила свой развод. А вот писатель Дворянский из «Собаки цвета крем-брюле» мчался через весь город на встречу в библиотеке, хотя совсем не хотел туда ехать. А в «Корриде» Люда бросает вызов своему бывшему, местному начальнику среднего звена, после знакомства с его женой Дианой. Разжогов, студент физфака в рассказе «О счастье», ценой отчисления из института пытается спасти от позора согруппницу с редким именем Кабира. Цикл из пяти коротких новелл «Путевые: снимки на память» повествует о «братках» из 1990-х. А явно автобиографический текст «Третий жук» (Крусанов – собиратель энтомологических коллекций) – о поиске нескольких редких видов жужелиц.

Каждый герой, как и каждый текст, рассказывает свою историю, увлекает в некий мир – всегда очень реальный, но подчеркнуто свой. Крусанов щепетилен в вопросах подбора слов: «Человеческая речь, если это не чепуха, не вздор, не порожнее дуновение бла-бла-сферы, обладает собственной энергией, как обладают ею огненная или водная стихии, – вовремя сказанные правильные слова способны повелевать людьми, способны спасать и губить. Это было откровение, это была простая и несомненная истина. Именно так – спасать и губить… Ибо горе тому, кого правильные слова застали врасплох».

Автор легко говорит о важных вещах, многие его сюжеты хорошо знакомы, но рассказаны они на этот раз иначе. По поводу одного только эпиграфа можно проводить целое исследование и писать пространные эссе. Можно приводить аргументы как в защиту подлинности артефакта, названного автором «Plumbeum volumen из Тарента», что может быть переведено как «Свинцовые книги», – так и против него.

Сам же автор в рассказе «О счастье» об основном библейском сюжете пишет так: «То есть изгнание из рая всегда случается с нами вновь – как земная мистерия, как важнейшее в жизни событие… Допустим, прощание с детством. Да… Мы расстаемся с ним резко, разом, хотя потом эта резкость стирается в памяти и как-то сглаживается… Но само детство остается для нас раем и родиной души. Отец там всегда – самый сильный, а мать – самая красивая. Там тебя любят просто за то, что ты – это ты… И там еще ничего не известно о смерти. Только в момент изгнания открывается эта нелепость – что в мире есть смерть и она непременно придет за тобой».

Буквы и пробелы. О книге Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова»

Литературная газета от 05.08.2026

О книге Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова»

– М.: Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2026. – 384 с. – 40 000 экз.

Евгений Водолазкин – автор по-своему уникальный. Активно и откровенно пользуясь атрибутикой жанровой литературы, он заслуженно остаётся в поле мейнстрима, то есть так называемой большой литературы. Тут дело и в высоком литературно-художественном качестве его текстов, и в общечеловеческой актуальности вопросов, поднимаемых им. Вот и в его новом романе приёмы детектива и фантастики только помогают касаться проблем метафизического характера. Майор полиции Чистов и старший лейтенант Ведерников открывают тайны бытия, причём очень современные тайны… Можно ли оживить, очеловечить искусственный интеллект? Что для этого нужно? Этика? Человеческие воспоминания? Или так называемые пробелы? «Ни одно, даже самое подробное, повествование не описывает жизнь сплошняком. Оно опускает общие места как само собой разумеющееся. Как работу сердца или лёгких, без которой, понятно, никаких дальнейших действий не предвидится», – учёные Литвины – братья Георгий и Григорий – и жена одного из них – Галина – назвали эти самые «общие места», которые обычно выносят за скобки, «пробелами». Их они наравне с воспоминаниями разных людей использовали в процессе «воспитания» своего детища – робота с искусственным интеллектом Ивана Ивановича Бармалеева.

Если бы не эти философские вопросы, получилось бы обычное расследование убийства Григория Литвина. А так… Не сразу удаётся разобраться, которого из братьев-близнецов убили и чья жена – Галина.

Чистов интересуется потусторонним миром, и, похоже, это взаимный интерес… Уместно вспомнить: «Если долго всматриваться в безд­ну – бездна начнёт всматриваться в тебя». Майор не спешит закрывать дело, хотя есть «удобный» подозреваемый. «Так ведь у человека есть не только разум, но и чувства – всё то, что в совокупности своей составляет душу. Если бы он, Чистов, был, к примеру, роботом, он бы давно закрыл следственное дело. Только вот что-то в нём не позволяло это сделать. Интуиция? Но ведь интуиция – это в конечном счёте проявление души».

В ходе следствия душе майо­ра предоставляется возможность «погулять» между мирами и странами и даже допрашивать души подозреваемых. Вся компания обвиняемых и обвинителей попадает в аварию, и некоторое время неизвестно, кто из них останется в мире живых.

Есть и ещё один важный вопрос: может ли быть подозреваемым робот Иван Иванович? Мог ли он убить? А если мог, то при каких условиях? Ему кто-то приказал? Есть ли вообще у машины этика? В 1942 году Айзек Азимов сформулировал основные законы робототехники. Первый из них: робот не может причинить вред человеку – как действием, так и бездействием. И даже второй закон, про безоговорочное подчинение человеку, и третий, про заботу о собственной безопасности, не могут противоречить первому. Правда, «законы» эти носят умозрительный характер, скорее рекомендательный. И бунта машин не исключают.

И вот что интересует в этой связи старшего лейтенанта Ведерникова: «Имею честь быть знакомым с Татьяной Владимировной Черниговской, и у нас с ней общий электрический вопрос: прежде чем включать машину, не стоит ли позаботиться о том, чтобы имелась возможность её выключить? Вопрос совсем не праздный, потому что выключателя в ответственный момент мы можем не найти».

Есть и ещё вопрос: а не становится ли человек под бременем обязанностей, формальностей и субординаций роботом? Не стал ли таковым за время полицейской службы доблестный старший лейтенант Ведерников? Нет, понимаем мы из логики повествования. И в первую очередь потому что он сам ведёт это повествование, и его занимает этот творческий процесс. Да, у него есть консультант по литературной части, Феликс Прохлада, но это, что называется, «закадровый персонаж», в тексте его нет, приводятся только его комментарии. Так, может быть, именно в способности к созидательным процессам и спрятано главное отличие естественного интеллекта от искусственного?

«Что важно: художественное творчество – не монолог автора, как это порой себе представляют. Это диалог с читателем – в серьёзно понятом смысле. Но в ещё более глубоком (высоком?) смысле это – диалог с Кем-то большим, чем автор с его опытом, и читателями. Происходит то, что так хорошо выражено в строках поэта:

– С добрым утром, Бах, – говорит Бог.

– С добрым утром, Бог, – говорит Бах.

Я вот думаю: сколько всего закачали в Иван Иваныча, а человеком он не стал. Увы. И не станет. И не скажет Бог ему: «С добрым утром!»

Тем персонажам романа, которым посчастливилось выжить, стоит сделать главные выводы из всей этой истории: «Не выносить ничего за скобки. Понимать, что всё существует в неразрывной связи – великое и малое, буква и пробел». Это необходимо, чтобы проживать свою единственную жизнь осознанно и подробно.

Несмешная чародейка смеха (Надежда Тэффи)

НГ от 27.08.2026

Планируется 12, а может быть, даже 17 томов Надежды Тэффи

В семье у юной Надежды Лохвицкой писали все дети. Отец «был известным оратором и славился своим остроумием», мать «всегда любила поэзию и была хорошо знакома с русской и, в особенности, с европейской литературой». Поэтому, как считает сама писательница, вариантов уклониться от сочинительства у нее не оставалось.

В литературном мире уже знали одну Лохвицкую – Мирру, одну из старших сестер Надежды. Сама собой возникла идея взять псевдоним: «Мне показалось очень смешным, если мы все полезем в литературу». Так Тэффи описывает в автобиографии и различных анкетах свой приход в литературу. Этими текстами открывается книга «Последний поезд» – первый том собрания сочинений Тэффи. Кроме достаточно известных произведений издатели обещают напечатать в собрании много текстов, которые ранее не имели книжных изданий. Так, треть первого тома, а это примерно 200 страниц, – фельетоны и рассказы из забытых газет и журналов. И даны они с указанием источников и сохранением оригинальных иллюстраций. Кроме первого вышло еще два тома, на авантитуле анонсировано 12, но есть предположение, что всего их планируется 16 или даже 17…

Тексты Надежды Тэффи были очень популярны в дореволюционных литературных кругах, а потом – в эмигрантских. По большей части это фельетоны – иногда юмористические, чаще сатирические, но при этом все же не злые. Внимательно изучая реальность вокруг, будто сканируя ее тонкой оптикой, писательница в коротеньких рассказах рисует целые жизнеописания. Ее герои – рядовые люди: мещане и дворяне, репортеры и студенты, путешествующие барышни и переводчицы, гимназисты и швеи, и т. д. и т. п.

Вот, к примеру, рассказ «Карьера Сципиона Африканского» – это история о том, как газетный хроникер в одночасье стал востребованным репортером. В редакции срочно понадобилась рецензия на премьерную постановку комедии Александра Грибоедова «Горе от ума» в Александринском театре. Билет у заболевшего коллеги забрать не удалось, сроки, как водится, горят. Все пропало! И тут голос подает «печальный хроникер с уныло-вопросительными бровями»:

«– Нет, у меня нет билета. Но я напишу о спектакле.

– Да как же вы попадете в театр без билета?

– Я в театр не пойду, – все так же печально отвечал хроникер, – но я напишу о спектакле.

Подумали, посоветовались и положились на хроникера и на кривую. Через час рецензия была готова».

Да, встречаются и такие газетчики.

Надежду Тэффи любили не только читатели, но и литераторы-современники. Критики Серебряного века называли ее «королевой русского юмора» и «чародейкой смеха», при этом отмечая ее «горькое знание человеческой природы». Иван Бунин, известный своими ехидными, если не сказать злобными высказываниями о большинстве коллег по перу, восхищался изящным стилем и проницательностью Тэффи. «Я, повторяю, клянусь Богом, всегда, всегда дивился Вам – никогда за всю жизнь не встречал подобной Вам!» – писал Иван Алексеевич. Он же о ее сюжетах: «Вот Тэффи: жены, мужья, любовники и любовницы трижды меняются местами – и дело с концом, все счастливы, а если несчастливы, то бодро следуют…»

Есть в книге и совсем даже не смешные произведения. Так, героиня рассказа, давшего сборнику заглавие, в сочельник вынуждена сесть в последний, так и напрашивается слово «случайный», поезд, потому что внезапно получила телеграмму с приглашением и очень спешила, но опоздала на предыдущий, следовавший по расписанию. «Говорили, что он ходит только как дополнительный, при большом пассажирском движении, и что я напрасно дожидаюсь. Но я выдержала характер, не вернулась домой, и вот все-таки приеду к назначенному в телеграмме сроку». Вопреки ожиданиям появляются и спутники – «странные и беспокойные». «В вагоне очень холодно, и ноги мои совсем окоченели, так что, почти касаясь ими сидящей в конце скамьи старушки, я не чувствую даже теплоты живого существа». Странные попутчики с героиней не общаются. У них «свой» кондуктор, который ее, похоже, тоже не видит, проверяет билеты только у других пассажиров. Уровень жути в маленьком рассказе нарастает буквально с каждой строкой. Уже в предрассветном тумане героиня кидается к «молодому черноусому кондуктору, который усаживал меня в вагон». Выясняется, что на этой железнодорожной ветке лет восемь назад бесследно исчез вот такой же последний поезд со всеми пассажирами…

Можно заметить, что в текстах из периодики заметно меньше доброго и мягкого юмора, отличающего творчество Тэффи. Куда чаще читатель испытывает жалость, а то и ужас. Вот несколько сюжетов. В рассказе «Рубин Принцессы» девочка из благополучной семьи, повзрослев, вынуждена за копейки работать переписчицей; она дорожит единственной драгоценностью, оставшейся от родительского состояния, – медальоном с розовым камушком… Письмоводитель по кличке Утконос из одноименного фельетона ради небольшой прибавки к окладу активно интригует, старается отобрать работу у мелких чиновников; он подличает, но ни радости, ни удовлетворения ему это не принесло… Анна Николаевна из рассказа «Старуха» привыкла жить на широкую ногу и, обеднев, не желает видеть новую реальность, предпочитая держаться за иллюзии… Эти тексты вызывают совсем иные эмоции, нежели те, к которым привыкли поклонники творчества юмористки Тэффи, эти эмоции более сложные, и не всякий готов их воспринимать. Но и это тоже писательница Надежда Тэффи – другая Тэффи. И раскрывать ее еще предстоит читателям последующих томов.