Статьи и эссе

Им не хватало только джаза (Вадим Месяц. Последние битники)

НГ Экслибрис от 12.02.2024

Вадим Месяц. Книга отца и сына. Последние битники. Роман.– М.: Новый Гулливер; Центр современной литературы, 2024, – 244 с. (Пригородный блюз)

Существование, лишенное опасности, лишено смысла

Для начала немного истории, хорошо знакомой русскому поэту и прозаику Вадиму Месяцу, некоторое время прожившему в США. О поколении, которое позже было названо битниками, начали писать в Америке в конце 1940-х. Например, Джек Керуак. Чуть позже, когда вышел его роман «В дороге», его признали одним из главных авторов, описавших это поколение. Название формации происходит от словосочетания beat generation – «разбитое поколение». Это некая аллюзия на прошлое, «потерянное поколение» 1920-х, радикально повлиявшее на американское общество и культуру.

Керуак в статье «Происхождение разбитого поколения» («Плейбой», июнь 1959-го) писал: «Сперва слово «битник» означало унылого, бедного, сломленного, мертвецки уставшего бездельника, ложащегося спать в метро». Именно он вывел ассоциативно-преемственную связь между «потерянным» и «разбитым» поколениями.

В 1950-е в американском обществе укрепилась тенденция превозносить битников. Кстати, само название «битники» придумал американский журналист Херб Кен в 1958 году. В 1960-е годы ажиотаж схлынул, но в 1970-е вспыхнул с новой силой. На их совести сильное влияние на американскую культуру второй половины ХХ века. Кроме Керуака это Уильям Берроуз, Аллен Гинзбург и многие другие писатели и поэты.

Путь в литературу этого поколения был непрост. Первым удалось издаться Джону Холмсу в 1952 году с романом «Вперед!», Керуак издал роман «В дороге» в 1957 году, хотя написал его в 1951-м. «Не обязательно жить – важно путешествовать», – написал Уильям Берроуз, и это можно считать лейтмотивом всего творчества битников. О том же и роман Керуака. Но то Америка…

Роман Вадима Месяца о «последних битниках» – отце, бомже Клаусе Вагабонде и его сыне Станиславе. Образ жизни их полон романтики. Во всяком случае, для большинства «нормальных» людей – офисных работников, клерков, военных, учителей. Ведь, как было сказано выше, битники – это постоянная дорога, отсутствие привязанностей, приключения, в том числе опасные.

«Существование, лишенное опасности, лишено смысла. Ты должен ожидать смерти в любой момент. Только тогда у тебя появляется вкус к жизни» – так описывает свое детство подросток Стас. Повествование ведется от его имени. Он вообще считает, что отец подарил ему хорошее детство. И понятно, что он не скорбит о брошенной школе, матери и оседлой жизни. Нет, он отстаивает свое право на такую жизнь. Именно благодаря ей и внешнему равнодушию отца ко всему миру он чувствует себя свободным. Свободным от места, ведь действие проходит в путешествии по Европе и Америке, свободным от людей и привычек – сняться и, не попрощавшись, быстро уехать может понадобиться в любой момент. Но и от условностей, кроме тех, что выбрал себе сам.

«Я считал, что, если над головой светит солнце, вокруг растет зелень, а люди ходят в футболках, нужно купаться. Плавание не приносит мне удовольствия, но, по-моему, люди считают удовольствием то, что принято считать удовольствием. Мне доставляет удовольствие грызть ногти. Люди говорят о бане, полетах на дельтаплане, рыбалке, кинофильмах, книгах, о сексе, но об обгрызанных ногтях не говорят. Это такая индивидуальная, элитная радость. Папаша никогда не ругал меня за ногти. Он видел мою дурацкую привычку, но не встревал», – размышляет молодой человек.

Глядя на поведение битников, мы видим, сколько в жизни современного человека условностей – что в Европе, что в Америке. Вагабонд над этим откровенно потешается, рассказывая обывателям разные сомнительные, но весьма шокирующие истории.

«– Мы выходим на дорогу бессмертия, – витийствовал отец. – Оно достигается преобразованием телесной жидкости – крови и семени. Энергия йоги превращает их в источник бессмертия. Ртуть – мать металлов, сера – их отец. Философский камень есть эликсир бессмертия или гермафродит. Понимаешь, о чем я говорю?

Я не понимал. Папаша тоже вряд ли понимал, о чем говорил».

По воспоминаниям Станислава, Вагабонд вообще любил шокировать окружающих. И при этом вести богемный образ жизни. Деньги периодически у него водились, хоть не всегда было понятно, откуда они брались. Он любил хорошую обувь, много пьянствовал и волочился за женщинами. Он умел произвести на них впечатление – как скандалиста, так и «рыцаря любви». «Этот красномордый алкаш был похож на кого угодно, но не на рыцаря», – вспоминает его сын. Но перебоя с женщинами у него не было. Среди них часто попадались образованные, ухоженные, обеспеченные. Не нужно думать, что падки на такого «рыцаря» только молоденькие дурочки или опустившиеся алкоголички.

Хочется вспомнить поэта Андрея Вознесенского, который дружил с Алленом Гинзбургом и даже создавал с ним в соавторстве видеомы – синтез поэзии и графики. Также приходит на ум поэт, драматург и прозаик Юрий Арабов, который в романе 2003 года «Биг-бит» рассказал о русских битниках, молодых людях, увлеченных музыкой. Для них, ищущих новых эстетических форм, это бунтарское течение несло озарение. Как тем же было наследие битников и для тогда уже суперпопулярных «Битлз», которых автор как бы противопоставляет юным бунтарям-путешественникам.

Вадим Месяц же показывает битников, если так можно выразиться, без музыки, то есть без прикрас. Показывает реакцию на них окружающих…

Когда Стаса возвращают матери, в «нормальную» жизнь, он не рад этому:

«Давая интервью госпоже Поплавски в коридоре Вильнюсского окружного суда, я сказал:

– Мы жили великолепно. Отец любил меня, заботился обо мне. Если нам чего-то не хватало в этой жизни, то джаза.

Я сказал, что все равно убегу от мамаши, и попросил суд посадить меня вместе с Вагабондом. Мне отказали. Тогда я пообещал себе совершить такое преступление, что им придется это сделать. Дорога позвала меня в путь. Яблоко упало рядом с яблоней».

Когда Стаса возвращают матери, в «нормальную» жизнь, он не рад этому:

«Давая интервью госпоже Поплавски в коридоре Вильнюсского окружного суда, я сказал:

– Мы жили великолепно. Отец любил меня, заботился обо мне. Если нам чего-то не хватало в этой жизни, то джаза.

Я сказал, что все равно убегу от мамаши, и попросил суд посадить меня вместе с Вагабондом. Мне отказали. Тогда я пообещал себе совершить такое преступление, что им придется это сделать. Дорога позвала меня в путь. Яблоко упало рядом с яблоней».

1. Мужчина судил о женщине по искусству слагать стихи (Повесть о Гэндзи)

НГ Экслибрис от 25.10.2024

Повесть о Гэндзи (фрагменты). Пер. с япон. Т.Л. Делюсина– М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2024. – 320 с. (БиблиоАрт)

Роман-энциклопедия японской жизни эпохи спокойствия

Это, конечно, не сам японский средневековый роман, но к тому же – и не только роман. Это его пересказ с объемными фрагментами, разными по размеру и форме иллюстрациями и внушительными пояснениями. Да и как иначе? Как известно, Восток – дело тонкое.

Сама книга – из времени Хэйан (794–1185), что в переводе означает спокойствие. Она считается первым романом мировой литературы. А еще японцы его называют энциклопедией японской жизни и романом-моногатари. Моногатари – японское классическое расширенное повествование, сравнимое с эпопеей, собрания новелл, содержащих в тексте элементы поэзии, – примерно так жанр определяет Википедия. «Моногатари – рассказ о разных людях и событиях», – поясняет в комментариях Татьяна Соколова-Делюскина. Она получила за перевод этого текста и полные комментарии к нему Специальную премию Японского фонда в 1993 году и орден Восходящего солнца с золотыми лучами и розеткой в 2008 году.

Изначальный роман представляет собой почти 1500 страниц текста. Это 54 главы, которые подразделяются на 3 части: Гэндзи от рождения и зрелости – основная часть, 33 главы; Гэндзи в старости и до смерти – 8 глав и рассказ о наследниках Гэндзи – 13 глав. В данном издании каждая из глав «Повести…» содержит несколько поясняющих фрагментов, встроенных редакторами в пересказ. Это от желания приобщить к японской культуре, показать особенности отношений. И делается это не только через текст, но и через визуальный ряд. Картинка-аватарка открывает каждую главу, иллюстрация с пояснением ее закрывает. Хироаки Мияяма создал 54 гравюры, каждой подобрал размер от узкой вертикальной полоски до разворота на обе страницы, фон и сам рисунок – цветы, деревья или их детали.

«Вне контекста с романом изображения остаются практически закрытыми для зрительского восприятия. Необходимо знание литературной канвы, из которой выбиралась та или другая изобразительная трактовка, – пишет специалист по японскому искусству Галина Шишкина. – В Японии ко времени Хэйан сложились собственные национальные религиозные и эстетические обряды, в которых цветы играли важную роль, но еще раньше они вошли в японскую поэзию, где нередко соотносились с женскими образами».

Интересна история авторства «Повести о Гэндзи». Во-первых, это женщина, что само по себе не очень распространенное явление в культуре VIII–XII веков. Во-вторых, на Востоке поэтессы использовали прозвища, настоящих имен не сохранилось. Предположительно это придворная дама императрицы Сеси – Мурасаки Сикибу. Ее же «Дневник» и «Собрание песен» – почти все, что о ней есть.

Что касается «женского» вопроса, то и здесь есть различия подхода Востока и Запада. Соколова-Делюскина поясняет : «Иметь дочерей считалось счастьем, ведь ее можно было пристроить наложницей к государю, и, если повезет, она могла стать даже матерью наследного принца, что делало положение семейства еще более прочным». Это абсолютно легальный подход.

Конечно, ради того, чтобы шансы мальчика или девочки хорошо пристроиться, возросли, нужно позаботиться о воспитании. В Средние века и на Востоке, и на Западе в основном держали девушек и женщин взаперти, никому не показывали. Соколова-Делюскина пишет: «Если мужчине, для того чтоб занять в обществе достойное положение, необходимо было уметь писать по-китайски и знать китайскую литературу, для женщины это не только не было обязательно, но даже считалось не совсем приличным. Девушка должна была прекрасно играть на японской цитре кото, рисовать, красиво писать, знать наизусть лучшие образцы японской поэзии, уметь складывать стихи. Последнее умение было едва ли не самым важным, ведь мужчина, практически лишенный возможности видеть женщину, судил о ней прежде всего по искусству слагать стихи, по красоте почерка».

Тут необходимо уточнение. В Х веке японская культура заканчивала формироваться. Происходило это на почве китайских традиций, и изоляция от материковых стран здесь сыграла роль парника. «Повесть о Гэндзи» – это повесть не только о незаконнорожденном принце, она об отношениях мужчины и женщины разных статусов. Здесь и жены, и любовницы, и наложницы, императорские и не только. И, конечно, это про людей, занятых при японском дворе. Именно оттуда и транслировалось отношение нации к разным важным понятиям, например, к браку. Соколова-Делюскина поясняет: «В эпоху Хэйан было распространено многобрачие, мужчина мог посещать дома разных женщин, одни из которых считались его женами, другие – тайными возлюбленными. У императора обычно бывало несколько наложниц, которые выбирались из девушек, принадлежащих к самым благородным и влиятельным семействам».

Это все, естественно, накладывает отпечаток на отношения. Вот как это выглядит:

«…словно невзначай перешел он в западные покои. Столь редкий гость, да еще красоты невиданной в мире. Разумеется, женщина быстро забыла свои горести. С обычной нежностью беседовал он с ней, и разве можно было заподозрить его в неискренности?

Все женщины, с которыми встречался он вот так, от случая к случаю, были особами незаурядными, каждая обладала своими достоинствами… Возможно, поэтому Гэндзи в течение долгих лет неизменно оказывал им расположение, и они отвечали ему нежной привязанностью…»

Настоящее издание – это не попытка пересказать дословно один из романов Всемирной библиотеки по версии Норвежского книжного клуба, собравшего наиболее значимые произведения мировой литературы. Это скорее приглашение в восточную сказку. И издание – глянцевая бумага, множество иллюстраций – этому идеально соответствует.

2. Герой Востока (Повесть о Гэндзи)

Журнал "Российский Колокол" выпуск 4.2024

«Повесть о Гэндзи»

М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2024, 320 с.

На поисковый запрос о писательницах Средневековья Википедия предлагает восемнадцать имён. Больше половины названных — монахини, есть и коронованные особы или дворянки. Оно и понятно: тогда и позже образованием на Западе занимались прежде всего монастыри. Что интереснее, мало кто помнит тексты этих писательниц. Придут на память, может быть, имена Кристины Пизанской да, пожалуй, Маргариты Наваррской. То в Европе. А вот в маленькой островной Японии средневековых писательниц насчитывается одиннадцать человек. Тоже, конечно, благородных кровей. И среди их творений есть, например, «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу.

Это первый роман мировой литературы, энциклопедия японской жизни. Японцы также называют его романом-моногатари — то есть, по версии Википедии, японской классической повестью, формой традиционной японской прозы, расширенным повествованием, сравнимым с эпопеей, собранием японских новелл, содержащих в тексте элементы поэзии.

Написан он в Средние века, во времена Хэйан (794–1185), в эпоху мира и спокойствия, если верить переводу. Японские писательницы скрывались под прозвищами, и Мурасаки Сикибу — тоже не настоящее имя, а псевдоним, причём родился он спустя какое-то время после появления рукописи. Поэтому вопрос, кто написал «Повесть о Гэндзи», возник сразу же, насколько реальна автор — придворная дама императрицы Сеси под таким прозвищем, ведь о ней очень мало что достоверно известно. «Дневник Мурасаки Сикибу» и «Собрание песен Мурасаки Сикибу» — это почти все подтверждения, что она жила и писала при японском дворе.

Роман представляет собой почти 1500 страниц текста. Принц Гэндзи — сын японского императора и его любимой наложницы. Через него мы узнаём об отношениях в японском высшем свете. Книга подразделяется на три части: Гэндзи от рождения до зрелости — основная часть, 33 главы, Гэндзи в старости и до смерти — 8 глав и рассказ о наследниках Гэндзи — 13 глав, всего 54 главы.

Переводчик-японист Татьяна Соколова-Делюскина получила за перевод и адаптацию на русском языке Специальную премию Японского фонда в 1993 году и орден Восходящего солнца с золотыми лучами и розеткой в 2008 году. Помимо самого перевода, она подготовила объёмные пояснительные статьи и комментарии. Многие традиции Востока непонятны для людей, воспитанных западной культурой. Тем более что долгое время островная Япония развивалась изолированно от материка, будто в парнике, взяв за основу конфуцианство и много чего ещё из Китая. Но и Китай был долгое время закрыт для иностранцев.

Одна из японских традиций, не имеющих аналогов в западном обществе, — это гейши. Западный человек, пытаясь найти понятное сравнение, считает их в лучшем случае элитными эскортницами. Но это совершенно не отражает сути такого культурного явления. По сию пору иностранцам в Японии очень редко, в виде особого благоволения, удаётся приобщиться к такому виду досуга.

Данное издание «Повести Гэндзи» очень стильно сделано. Текст романа предваряют пояснения востоковедов, чтобы изучить хотя бы поверхностно чужой культурный контекст, воссоздать детали, необходимые для восприятия менталитета восточного человека. Для того чтобы просто открыть и прочитать переведённую книгу, нужно внимательно воссоздать атмосферу Японии VIII–XII веков.

Дальше следует пересказ романа с объёмными фрагментами, разными по размеру и фону иллюстрациями и подробными пояснениями. Структура книги повторяет первоисточник, при этом каждая из 54 глав содержит несколько крупных цитат, встроенных в пересказ. Глава открывается картинкой-аватаркой, названием, а заканчивается иллюстрацией Хироаки Мияяма с пояснениями. Потому что название главы не перекликается с картинкой в финале.

Угадывается желание приобщить к японской культуре, показать особенности отношений не только через текст, но и через визуальный ряд. Книгу интересно даже просто рассматривать. Каждой из 54 гравюр выбран размер — от узкой вертикальной полоски до полного разворота. Особое внимание привлекает фон — здесь тоже разнообразие цвета и фактуры: это и языки пламени в ночи, и элементы тела, и море, и много чего ещё. Сам рисунок — это цветок или листья, части дерева или кустарника.

«Вне контекста с романом изображения остаются практически закрытыми для зрительского восприятия. Необходимо знание литературной канвы, из которой выбиралась та или другая изобразительная трактовка», — пишет в пояснении к изданию специалист по японскому искусству Галина Шишкина. Она же вносит необходимые пояснения: «В Японии ко времени Хэйан сложились собственные национальные религиозные и эстетические обряды, в которых цветы играли важную роль, но ещё раньше они вошли в японскую поэзию, где нередко соотносились с женскими образами».

«Повесть о Гэндзи» — это новеллы о японском обществе. Чтобы понять его устои, отличия от более привычной, западной модели, читаем статьи Татьяны Соколовой-Делюскиной, предваряющие роман: «Иметь дочерей считалось счастьем, ведь дочь можно было пристроить наложницей к государю, и, если повезёт, она могла стать даже матерью наследного принца, что делало положение семейства ещё более прочным». То есть это вполне законно и морально оправданно.

Для того чтобы шансы занять высокое положение в обществе стали реальными, ребёнок должен получить соответствующее воспитание.

«Если мужчине, для того чтобы занять в обществе достойное положение, необходимо было уметь писать по-китайски и знать китайскую литературу, для женщины это не только не было обязательно, но даже считалось не совсем приличным. Девушка должна была прекрасно играть на японской цитре кото, рисовать, красиво писать, знать наизусть лучшие образцы японской поэзии, уметь складывать стихи. Последнее умение было едва ли не самым важным, ведь мужчина, практически лишённый возможности видеть женщину, судил о ней прежде всего по искусству слагать стихи, по красоте почерка».

Многое в японском обществе заимствовали у Китая: например, государственное устройство и образование.

«Вся система образования базировалась на конфуцианской философии. Юноши из аристократических семейств должны были наизусть учить основные произведения конфуцианских классиков и сочинения китайских историков, а для участия в дворцовых церемониях и празднествах — прекрасно знать китайскую поэзию и уметь слагать стихи на китайском языке. Также ценились каллиграфия, музыка и живопись, приветствовалось и владение японской стихотворной формой вака, но оно было необходимо, скорее, в частной жизни.

Умение слагать китайские стихи и искусно записывать их, играть на нескольких инструментах, расписать ширму или веер в китайском или японском стиле — всё это необходимые условия для продвижения по служебной лестнице».

В Средние века в Европе образованием занимались церковные школы или монастыри, в основном для подготовки духовенства. Преподавали богословие и, если заведение было «продвинутое», семь свободных искусств. Такую программу первым предложил Северин Боэций. Он объединил науки математических закономерностей в цикл «квадриум», или четвёртый путь: арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Потом добавил туда цикл «тривиум», или третий путь: грамматика, риторика и диалектика. Только с XII века появляются городские и цеховые школы. Однако бо́льшая часть незнатного населения вообще не учится.

О японской системе образования расскажет Татьяна Соколова-Делюскина: «Палата Дайгакурё — основное учебное заведение для детей знати — подчинялась Церемониальному ведомству Сикибусё и имела четыре отделения: китайская классика, история и словесность, юриспруденция и математика. Некоторые влиятельные семейства организовывали свои школы и обучали детей дома, приглашая учителей из Палаты наук».

Шёл процесс формирования национальной японской культуры, он закончился к Х веку. Японская аристократия решила, что хватит впитывать чужую культуру, и начала упражняться в стихосложении. В это время упрощаются иероглифы, развивается скоропись. Путешествуют единицы, это занимает изрядно времени и денег, но люди общаются, многие переписываются. Основная тема — любовь.

«Повесть о Гэндзи» — это повесть не только о незаконнорождённом принце, она об отношениях мужчины и женщины разных статусов. Здесь и жёны, и любовницы, и наложницы, императорские и не только. Конечно, речь идёт о людях, занятых при японском дворе. Именно оттуда и транслировалось отношение нации к разным важным понятиям, например к браку. Татьяна Соколова-Делюскина поясняет: «В эпоху Хэйан было распространено многобрачие, мужчина мог посещать дома разных женщин, одни из которых считались его жёнами, другие — тайными возлюбленными.

У императора обычно бывало несколько наложниц, которые выбирались из девушек, принадлежавших к самым благородным и влиятельным семействам».

Так что отношение к любви и браку очень сильно отличалось, во всяком случае, официальное. Потому что, как многие помнят, в Европе брак по любви считался странной фантазией, а верность в браке не входила в число бесспорных добродетелей. То есть да, христианство это утверждало, боролось с человеческими грехами, но реальная жизнь редко этому соответствовала, грехи никуда не девались. Один только институт королевских фавориток чего стоит.

«Жениться по любви не может ни один, ни один король», — поётся в песенке на стихи Леонида Дербенёва. Короли влюблялись, бывало, и уже в браке, как, например, французский Филипп IV Красивый. Но это скорее исключение, нежели правило.

По сути, каждая из 54 новелл «Повести о Гэндзи» — это история отношений Гэндзи или кого-то из его наследников прежде всего с понравившимися женщинами: жёнами, любовницами или наложницами. Гравюры к каждой главе призваны передать саму суть, тонкий настрой отношений. Поэтому так важно понять контекст до погружения в красоту японской классической литературы. Обратимся к фрагментам.

«…Словно невзначай перешёл он в западные покои. Столь редкий гость, да ещё красоты невиданной в мире. Разумеется, женщина быстро забыла свои горести. С обычной нежностью беседовал он с ней, и разве можно было заподозрить его в неискренности?

Все женщины, с которыми встречался он вот так, от случая к случаю, были особами незаурядными, каждая обладала своими достоинствами… Возможно, поэтому Гэндзи в течение долгих лет неизменно оказывал им расположение, и они отвечали ему нежной привязанностью…»

Получился некоторый итог отношений принца Гэндзи за его жизнь. Можно сказать, что так он общался с женщинами в здравии и болезни, когда есть проблемы и когда всё хорошо. И такое отношение типично для японской аристократии.

«…Принц, воодушевлённый благосклонным тоном писем девушки, тайно пробрался в её покои…

Девушка, не знавшая ничего, уже укладывалась спать, когда дама сообщила ей о приходе принца. Она бы не вышла, когда появился Гэндзи со словами: “Вы не должны вести себя как дитя неразумное. С человеком столь высокого звания не годится общаться через посредника. Наверное, вам не хочется, чтобы он слышал ваш голос, но вы можете хотя бы подойти поближе”».

Это нам не очень понятно. Но дело в том, что существовал довольно сложный этикет общения мужчины и женщины. Начиналось знакомство с переписки, девушку долго нельзя было увидеть. Общались через посредников, потому что даже услышать голос — это практически прыжок в сближение. Пояснения от Татьяны Соколовой-Делюскиной:

«На первых порах воображение мужчины воспламенялось изящной скорописью письма, утончёнными стихами, намекающими на самые высокие чувства, а при более близком знакомстве — тихими звуками струн, случайно донёсшимися до слуха откуда-то из внутренних покоев, или — как предел возможного — вдруг мелькнувшими сквозь занавеси или щели в ширме волнами чёрных волос или краешком платья.

В японских повестях эпохи Хэйан часто употребляется слово “каймами” (буквальный перевод: “взгляд сквозь щели изгороди”, “подглядывание”). С этого “подглядывания”, как правило, начинается сближение мужчины и женщины».

Помимо всего прочего, «Повесть о Гэндзи» — это веха для японского литературного языка. Как следует из приведённых пояснений, до определённого времени было достаточно китайской литературы. С поэзией было проще, процесс формирования начался раньше, уже использовались приёмы японского языка. Используя эти приёмы в прозе, Мурасаки подтолкнула процесс перехода от японского устного языка к литературному. Роман очень поэтичен.

Долгое время роман считался исключительно женским чтением. Его значение переосмыслили только во второй половине XVIII века, когда японский учёный Мотоори Норинага сформулировал его суть как «стремление проникнуть в смысл “моно-но аварэ” — скрытого очарования вещей». На сегодня «Повесть о Гэндзи» — один из романов Всемирной библиотеки по версии Норвежского книжного клуба, собравшего наиболее значимые произведения мировой литературы.

Настоящее издание классического японского романа — это не только погружение в японскую прозу через слова, но и пробуждение дословесного — чувств и эмоций. Это тонкая настройка человека — не исследователя Востока на знакомство с совершенно отличающимися понятиями, с героем иного воспитания, образования и культурного контекста. И здесь очень важно читать не с наскока, а с проникновением в неспешный и красивый мир «скрытого очарования вещей», традиций и людей с их отношениями.

1. Народ-подросток в осмыслении прожитого (Роман Сенчин. Десятые. Нулевые. Девяностые)

НГ Экслибрис от 18.09.2024

Роман Сенчин. Девяностые: повести, рассказы. – М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2024. – 416 с. (Новая русская классика)

Роман Сенчин. Десятые: проза недавнего времени. – М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2024. – 448 с. (Новая русская классика)

Роман Сенчин подвел итоги последних тридцати лет

Всем нам свойственно сравнивать одни времена с другими. Девяностые – с застоем и распадом СССР, нулевые – с девяностыми, десятые – с нулевыми. И это всегда субъективно. Для кого-то это молодость или зрелость, кто-то отвечал за семью, кто-то смог достичь чего-то важного, хотя бы научиться жить в постоянно меняющихся условиях, а для кого-то это было время любви. Все это влияет на восприятие времени и окружающей действительности.

Писатель Роман Сенчин за последние четыре года выпустил ряд книг рассказов и повестей, посвященных девяностым, нулевым и десятым. Особенность их в том, что писались они в те годы, и восприятие мира, отношений, надежд, будущего – из той эпохи. Не просто десятилетия менялись, а именно что эпохи. Страна проходила за какое-то десятилетие период времени, несоизмеримо более важный, чем показывал календарь.

На любое мало-мальски значимое переосмысление нужно время. Сейчас появляется довольно много литературы о девяностых. И это очень нелегко – остаться беспристрастным, найти золотую середину. Не скатиться ни в демонизацию, ни в романтизацию выбранного времени. Остаться как минимум справедливым. Ведь речь не об исторической или научной, а о художественной литературе, то есть об отношениях со временем, переменами, страной. Конечно же, и об отношениях между людьми. Здесь недостаточно разума, без чувств и эмоций не обойтись.

«Но мне интереснее брать горячее, колючее настоящее и пытаться зафиксировать его в виде прозы. Бывает, попытки заканчиваются удачно» – так пишет Сенчин в предисловии к «Десятым». Кстати, эти книжки уже называют историческими. «По книгам Сенчина можно изучать историю. Не политическую, не историю президентов и депутатов. А историю простого человека, повседневной жизни. Самую важную для нас историю…» – считает писатель, литературный критик и историк Сергей Беляков.

Практически все рассказы ранее были опубликованы в «толстых» литературных журналах, а некоторые из них вышли в сборниках. Так, повесть «У моря» вошла в «Русскую зиму», а не только в «Десятые». В этом издании важна концепция, а не «право первой ночи».

Имеет смысл обратить внимание на порядок выхода сборников. Последним вышли «Девяностые» – сосвсем недавно, в 2024 году. Чуть раньше, в начале года – «Десятые»; но открыли серию «Нулевые» (М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2021. – 412 с.). Возможно, на переосмысление девяностых автору потребовалось больше времени. А вот нулевые на тот период оказались более понятными и не такими болезненными. Потому что рассказы-то писались тогда, в те годы, о которых пишет Роман Сенчин, но вот скомпоновать их в тематические сборники – затея совсем нового времени.

В рассказах нет безнадежного пессимизма и радужного оптимизма. Они о людях и вещах, понятных и близких любому. Не о бизнесменах, криминале или политике. Но о тех, кто оказался беззащитным перед сменой строя и власти. Их бросили, о них забыли: выживайте как хотите. И девяностые в этом смысле, конечно, оказались самыми тяжелыми хотя бы внезапностью развала СССР. Вроде бы и многим он мешал, мечтали о крушении того, что есть. Только вот вожделенной свободы это не принесло. Возникли прежде всего денежные заботы, к которым мало кто был готов.

Первым, что развалили, например, киношники, был кинопрокат. И оказались нищими, спилив сук, на котором сидели. Думали, вот не будет цензуры – кино поднимется. Ан не тут-то было: кумиры миллионов оказались у разбитого корыта. Детективы и боевики, как правило низкого качества, хлынули на рынок книг и кино.

А что же обычные, вчера еще советские люди? Сотрудники государственных, потому что других не было, предприятий. Ну, или в крайнем случае как альтернатива – кооперативы, уже в перестройку возникшие. В те годы многие оказались без работы. Кто пережил эти годы, помнит, как миллионы рабочих, шахтеров, врачей и учителей месяцами не получали зарплату. Заводы еще могли какое-то время рассчитываться выпускаемой продукцией, но это ведь не деньги, еды для семьи не купить. Грустный анекдот тех времен:

Разговаривают генеральные директоры двух заводов:

– Слушай, ты своим зарплату давно не платишь?

– Да с полгода уже. И не предвидится. А все равно на работу ходят.

– И мои ходят. Может, плату за вход брать?

Фольклору свойственна вариабельность, поэтому не удивлюсь, если сейчас кто-то вспомнит этот же анекдот, но уже про научных сотрудников, а кто-то – про школьных учителей.

Герой рассказа 1991 года «Обратный путь» Женька вернулся из армии в Ленинград. Училище от него отказалось, выписали из общежития и вернули документы по месту прежней прописки, к родителям.

«В училище с Женькой поговорили коротко и жестко:

– Времена, молодой человек, другие. Иногородних мы больше не принимаем, общежитие аннулируется. Теперь у нас только ленинградские ребята.

– Но я ведь полтора года отучился…

– Что ж, надеемся, этот опыт пригодится вам в дальнейшей жизни.

Женька помялся, не зная, какой бы еще аргумент найти. Чувствовал, тот канат, что связывал его с городом все два года службы, перерубается острым и тяжелым топором. А может, и не существовало этого каната, он сам его выдумал, за выдуманное держался…»

Всех выбросило в бурное море рынка без спасательного круга – знаний и умений выплывать в шторм. Как выживать при капитализме? С тем, что есть.

Рассказ 1997 года «Сегодня как завтра»:

«Многие живут в старых домах, квартирах, полученных их родителями, другие застряли в общежитии для семейных. В последние годы становится все хуже и хуже. Завод назвали акционерным, но рядовые рабочие никаких акций не получили; несколько шебутных попытались было возмущаться, потом бросили. Тогда зарплату еще платили вовремя, дирекция строила планы по расширению производства…»

За то ли боролись, за то ли выходили на демонстрации? Об этом мечтали, когда скинули памятник Дзержинскому на тогда еще одноименной площади? Вот и герою рассказа 1993 года «В новых реалиях» Егорову не хочется даже вспоминать – слишком больно:

«Хозяин вернулся к Егорову. На экране появилась какая-то демонстрация.

– Даже вот переписал у немца этого. На память. История наша как-никак. Может, и тебе надо? Магнитофона-то нет? Гм… Гляди – вон, вон ты!

Егоров увидел себя, в руках плакат «Прошу слова! Гражданин», а рядом свою жену с картонкой на груди – «Долой 6-ю Статью!». Они шли по центральной улице среди десятков других людей с плакатами и трехцветными флагами».

На смену «лихим» девяностым пришли «тучные» нулевые. Вроде как устаканилась жизнь, определилась. Наверное, хотели чего-то другого, но…

«Действительно ведь – да, да! – ничего страшного. Все ведь живы-здоровы, есть работа, еда, квартира, впереди лето. А у других… стоит новости посмотреть…» – думает героиня повести 2002 года «Ничего страшного» Ирина. Это рассказ о прошлых годах целого семейства Губиных. И идет он от имени разных людей.

Появилась не очень комфортная, но все же хоть какая-то определенность. Даже возможности какие-то стали возникать – выбраться из повседневной рутины.

Банковская сфера начинает диктовать свои законы. Производство в затяжном обмороке, а потребление все растет. Покупай, были бы деньги – и можешь ничего не создавать. Уже в ходу банковские карты, кредиты… Возможности? Да, конечно. Вот только искушение жить не по средствам все сильнее. Кто может – ворует, но у Романа Сенчина не про них. А про бывших советских людей, привыкших, что за них все решается. И можно быть недовольным, но не взрослеть, не принимать решений, идти по пути наименьшего сопротивления.

А к десятым уже все закредитованы по самое «не могу».

«А этой офисной массе, ей без кредитов вообще себя людьми не почувствовать. Пока на квартиру накопишь – жизни не хватит… Покупки в кредит дают ощущение благополучия. Иначе б давно начались всякие, так сказать, социальные катаклизмы. Кредиты от них избавляют» – так объясняет ситуацию персонаж рассказа 2014 года «Помощь». И понимает вдруг, будучи успешным, что делают кредиты с людьми. «Такие мужчины работу не сменят, страшно, вдруг что не так пойдет». Но ведь и он не родился с деньгами и связями, становился на ноги, кормил семью сам – и в девяностые, и в нулевые, и в десятые. «Я или не мог на телевизор даже взглянуть, или смог купить сразу пять… А тут, оказывается, целая паутина, и миллионы в ней увязли». Причем неосознанно, давно став неуемными потребителями.

Двадцатые не так давно начались, но уже бросили россиянам множество вызовов. А ведь остались еще и нерешенные проблемы, оставшиеся в наследие от описанного Сенчиным тридцатилетия. Как мы справимся, во многом зависит от нас, от всех. И кто знает, появится ли вскорости книга «Двадцатые» о сегодняшних днях? Поскольку книги Сенчина, его художественный анализ, систематизация и осмысление прожитого нам сейчас очень кстати.

2. Алло, мы ищем героя! (Роман Сенчин. Десятые. Нулевые. Девяностые)

Журнал "Российский Колокол" выпуск 3.2024

Роман Сенчин, «Девяностые» (М., 2024, 408 с.);

Роман Сенчин, «Десятые» (М., 2024, 444 с.);

Роман Сенчин, «Нулевые» (М., 2021, 508 с.)

Начнём сначала. Развал Советского Союза разрушил пусть зыбкую, но всё же систему. Нельзя сказать, что было всё хорошо, а стало всё плохо. Но всё же традиции и правила существовали. Иногда — совершенно бездарные, иногда — вполне обоснованные и разумные, словом, какая-то система всё же лучше, чем никакой. И своеобразные лифты тоже были: ну, например, Викторию Токареву опубликовали в толстом литературном журнале — и пошла литературная карьера в гору. И вот всё посыпалось — старые механизмы и институты уже не работают. Но если их не использовать, то вообще непонятно, что делать-то.

В масштабах всей огромной страны это тоже верно. Все оказались предоставлены сами себе. Бросили, как щенков, в глубокие холодные воды — выплывешь, так выплывешь, а нет… И вот об этом времени стихийного затяжного безвременья — 90-х, нулевых, 10-х годах — собрал трилогию реалист Роман Сенчин.

Это три книги повестей и рассказов, написанных в те годы и опубликованных в толстых литературных журналах. Взгляд оттуда, с теми мыслями и надеждами, пониманием советского человека. Первой вышла книга «Нулевые» в 2021 году, возможно, потому, что хоть то и самое недавнее время, а всё же таких глобальных катастроф уже не было. Опять же, пришли к какой-то, но системе. В начале 2024 года вышли «Десятые», и уже весной того же года — «Девяностые».

«Вошла, может, и в неправильную, но колею», — пишет Роман Сенчин по другому поводу, но тоже о жизни.

Часть повестей и рассказов уже выходила в сборниках 2022–2023 годов: «У моря», «Малая жизнь», «Прогноз погоды».

Хотелось бы заметить, что «фирменная» мрачность Романа Сенчина утратила безысходность. Тексты, конечно, оптимистичными не стали, но всё же появились просветы, надежда на лучшее будущее.

Этот феномен тем интереснее, что выходит довольно много книг о 90-х. И авторам довольно сложно высказывать серединное отношение: или «лихие», или «святые». А писателю-реалисту это удалось. У него нет ни про бандитов, ни про бизнесменов, ни про депутатов. Про «обычных» людей, перепуганных холодной водой перемен.

Многие критиковали существующий тогда советский строй. Считали, что лучше как угодно, да только не так. Но когда социализм рухнул и всех засыпало обломками, растерялись. Плохо ли, хорошо ли, а был некий прожиточный минимум. Как говорится, меньше взвода не дадут, дальше Колымы не пошлют. Всё решало государство, пусть несколько авторитарно. Детский сад — школа — ПТУ или институт — работа. Времени на это отводится определённое количество, хотя тут возможны варианты — вспомним второгодников или «вечных студентов». Но если ведёшь себя адекватно, то ничего дурного с тобой не случится. Раньше или позже перейдёшь на следующий этап. А уж если ты ещё и чем-то одарён, то сможешь пристроиться лучше — подняться, будто на лифте.

Михаил Веллер (признан иноагентом на территории РФ) о таких лифтах написал целую книгу — «Приключения майора Звягина». О том, как встроиться в общество, если ты потерялся, и дальше система выведет. Это актуально прежде всего для подростков. Но все возможности рухнули тогда же, в 90-е. Нет идеологии — и все колеи стали неправильными. Вроде бы и свобода, да как дальше жить — непонятно. Свобода-то тоже «платная»: либо время вкладываешь, либо — деньги, либо и то и другое.

А идеологию упразднили и возликовали. Ведь как намаялись с цензурой! Заставляли думать, видите ли, определённым образом. А ведь американцы после Второй мировой начали внушать всему миру: не должно быть идеологии. Должна быть демократия, причём в американском же варианте. При ней думать не надо совсем, наказуемо. Тебе всё равно достоверной информации не дадут, от искушения подальше.

Эммануил Казакевич писал об американских идеях ещё в романе 1956 года «Дом на площади». И вот поди ж ты, дорвались меньше четверти века спустя. Что теперь хорошо, что — плохо, все окончательно запутались.

И в литературе это, конечно же, нашло подтверждение. Помните, как раздражал идейный герой, особенно комсомолец или коммунист? Так вот, нет теперь героя. Только жалкое подобие спасителя человечества из Вселенной Marvel. Но это американцы для себя жвачку придумали. Это они нас обманули или мы сами себя?

Вот, например, журналистка Марина из рассказа «Эфир» 2000 года сборника «Девяностые» поднимает вопрос о допустимости проституции. Она ждёт общественного порицания, единого мнения по этому поводу. И что?

«Эфир» получился сложным. Звонки от зрителей поступали жёсткие и порой злые, шокирующие; суждения гостей в студии были полярно противоположными. Особенно ожесточённо поспорили представитель Движения против абортов и доцентша, защищающая и проституцию, и аборты. Но по-настоящему поразил и вывел из себя Марину этот врач-венеролог, стоящий однозначно за, как он выразился, «регламентированность» проституции.

Так есть ли то, о чём однозначно можно сказать — «это плохо»? Как ответить на вопрос позвонившей в эфир проститутки: «Почему ваша профессия законна, а моя — нет? Почему о нас вы говорите в таком вообще тоне?» И для себя позвонившая права. Не поздно ли ей читать мораль? Да и кому? Марине, живущей для себя, крутящей роман с женатым чиновником?

Особенно впечатляет, что это рассказ 2000 года о конце 90-х. И это вначале девушки смущались, им надо было как-то выживать и кормить семьи. А теперь рассказывается как некая новая норма. Мы нечто подобное слышим из всех утюгов, в «повестке». Про толерантность, «вторую» норму. Классику, Михаила Булгакова, быстро позабыли.

«Вторая свежесть — вот что вздор! Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!»

Так где же мы потеряли героя русской литературы? Нынешнее молодое поколение не помнит двойного развала страны 90-х, в 1993 и 1998 годах. А происходило много страшного. Пришёл рынок на неподготовленную почву, на руины социализма. Специалистов не было, кто бы помог справиться, занимались-то другим восемьдесят лет, не капитализмом с каким бы то ни было лицом. Приглашали «учителей» — американцев и пытались пройти многолетний путь за считаные месяцы. Пятилетку — за год — не привыкать, в конце концов. Вчерашние партийцы делили власть, комсомольцы осваивали кооперативы и обналичку. По чужой указке провели приватизацию советского имущества. Подробно процесс рассматривать не будем, только напомню, что в народе её окрестили метким словом «прихватизация». Вчерашние советские люди сосредоточили у себя в руках огромное количество денег и имущества, стали бизнесменами. Не все, разумеется. Первые миллионеры — как раз те, кто откусил от пирога, кого допустили, и те, кто в лучшем случае научился управлять. А потом начался отстрел «лишних». Кто лишний? А кто слабее. Из них искать героя? Не дай бог!

«Девяностые, о которых написаны эти рассказы, — переходный возраст страны и поколения. У нас ломались голос и кости. Мы просыпались в одной стране, засыпали — в другой, а на следующее утро просыпались ещё в третьей. День был годом, год был вечностью, вечность была где-то совсем рядом, только руку протяни». Так пишет журналист и писатель Андрей Подшибякин в предисловии к «Девяностым».

А что «простые» люди — не партийцы, не комсомольцы, не мажоры и без больших денег или связей? Вот о них, о нас с вами, пишет Роман Сенчин. Некогда было задумываться о смысле жизни, все выживали.

Герой рассказа 1991 года «Обратный путь» Женька возвращается из армии в другую страну. Из ленинградского училища его просто выкинули и выписали. Вытрезвитель 1994 года из рассказа «Кайф» — сильно платный и холодный. Художник Сергей из повести 1995 года «Малая жизнь» переезжает в деревню, учится жить там.

«Неужели он хочет растворить свою жизнь в мелких, смешных, бесконечных заботах? Даже самые мало-мальские дела — мытьё посуды, баня, стирка, поддержание в жилище тепла, справленье нужды — становятся событием, на какой-нибудь пустяк нужно растрачивать массу времени и сил».

Рабочие из рассказа 1997 года «Сегодня как завтра» не получают месяцами зарплату. А уйти ещё страшнее. Куда? Чем семьи кормить? Торговать? Чтоб убили, как десятки знакомых? Спасибо хоть, что живы. Кормят в кредит и время от времени что-то выплачивают. Понять это можно и нужно, но искать здесь героя стоит ли?

«Кормят комплексными обедами под запись. У поваров журналы по цехам с фамилиями рабочих, за каждый обед нужно расписываться в особой клеточке. Когда появится наконец зарплата, из неё вычтут за эти обеды».

Потом пришли «тучные» нулевые. Дотянули как смогли. Бывшие советские люди ведь избалованы заботой государства. Многие вещи их просто не касались, особенно если в бизнес не ходить: налоги, банки, чиновники. С одной стороны, ругали государство за то, что ограничивало свободу. А с другой — жить при рынке так и не научились. Финансовые пирамиды с 90-х ловят «лохов» (слово оттуда же). Но и правила потихоньку формируются именно тогда. По сию пору мы пожинаем то, что тогда сеяли. Кстати, не только плохое. Есть какие-никакие, но правила, значит, и убивать необязательно. Крупные компании, банки — тоже оттуда. Новые русские достигают миллионных доходов, но уже без государственного имущества. Более того, некоторые выучились на Западе и приехали применять знания на практике. Среди них попадались даже те, кто не пытался скопировать бездумно чужие модели, потому что реалии России другие. Может, и герои появляются?

Сергей Минаев и Евгений Гришковец, к примеру, пытаются их выделить. Это топ-менеджер иностранной компании в России, дизайнер — предприниматель, бизнесмен… Опять сомнительные герои: воровство, тусовки, наркота, блат и хамство. Некогда заниматься детьми и семьями, надо крутиться, чтобы выжить.

«Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!» — Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье».

А кого исследует Роман Сенчин в это время?

«Жизнь — понимаете, это борьба. Постоянная борьба, постоянное сопротивление вонючим волнам животных потребностей. Практически всё, что нас окружает, тянет вниз, в грязь, в яму сортирную. Но, понимаете, человек живёт не для этого, не для низа. И единственный способ не свалиться — это сопротивление», — пытается объяснить деревенским пацанам Андрей, герой рассказа 2001 года «За встречу».

«Да, повзрослев, она узнала, как трудно в жизни даётся каждый шаг вперёд, любая, даже самая малая, перемена к лучшему. Проще всего, конечно, плыть по течению. Хорошо, если плывёшь, чаще же — начинаешь тонуть, и волей-неволей приходится барахтаться, стараться быть на плаву…» — думает Ирина, героиня повести 2002 года «Ничего страшного».

«Взять моих дружков-одноклассников. Быстро женившись, родив по два, а то и по три ребёнка, они будто остались пятнадцатилетними, только агрессивности в них прибавляется. Они вроде и не особенно ищут нормальную работу, ходят в трениках с лампасами и майках-алкоголичках, небритые, сонные. По полдня соображают на пузырёк, а потом полдня давят его на бережку закисшей Муранки, споря, что круче — “Хонда” или “Ямаха”», — думает Роман из рассказа 2003 года «Чужой».

Кстати, Роман Сенчин иногда даёт герою свои фамилию, имя, отчество. А ещё его герои думают чуть масштабнее, чем о повседневных нуждах. Потому и стал чужим в своём городе герой одноимённого рассказа… Например, почему поколение родителей было легче на подъём? А нам теперь сняться и ехать в палатки, строить какой-нибудь БАМ — целое дело.

«— Нет, Серёжа, они-то как раз знали, куда едут и зачем. У них была цель, была база — хотя бы палатка, но и зарплата, работа, перспективы… А так, действительно с нуля, очень сложно счастье найти», — говорит герою, писателю Сергею, литературный агент Полина в рассказе 2005 года «Проект».

В поисках героя мы идём в десятые. С конца нулевых стали действовать более или менее понятные правила, жизнь становится всё сытнее. Популярная психология из всех утюгов вещает о самопознании и любви к себе, о том, что творить может каждый. Технологии, соцсети и мессенджеры развиваются, а общаться люди при этом разучились. Парадокс? Нет уже в этой спешке зарабатывания денег полноценных уважительных разговоров, при необходимости начинают с угроз. Из сюжетов — в основном большой ассортимент детективов и мелодрам.

А что ещё? Глобальное производство развалено, люди в основном заняты в торговле или в услугах. Государственных предприятий в том виде, что были, практически по пальцам перечесть. И они хронически неэффективны. Бизнесмены и топ-менеджеры решают свои проблемы, мало кто думает о чём-то большем: незачем.

«В первое время — вернее, в первые годы — он в прямом смысле сходил с ума на этих дежурствах. Казалось, что сам, своими руками убивает свою жизнь. Сидит и убивает час за часом, отправляет в чёрную яму. Час за часом, час за часом свою единственную жизнь», — думает Назаров, охранник в ресторане, из рассказа 2016 года «Сугроб».

В России любят красивые слова. С одной стороны, как яхту назовёшь, так она и поплывёт. А с другой — на нашу почву нельзя просто взять и перенести другие реалии. Все увлеклись постмодернизмом, каждый хоть о своей травме, но пишет. Это постмодерн такой — без героя, без конфликта, без всего. Изобрели велосипед снова… А между тем у литературоведов стали закрадываться сомнения…

«Теперь самому смешно. Поскольку постмодернизм — у нас, по крайней мере, — оставив в истории несколько впечатляющих литературных памятников, пошёл “путём зерна” и тихо истлел, дав реализму подкормку, в которой реализм, безусловно, нуждался. Технический репертуар прозы действительно расширился, действительно вобрал в себя — да и то наименее отчаянные, наименее “безбашенные” — средства воздействия на читательскую психику», — пишет советский и российский литературный критик, литературовед и публицист, главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин в статье «На круги своя, или Утраченные иллюзии. Девять с половиной тезисов».

Может, дело в том, что постмодерн требует огромного культурного багажа, а тянут руки все кому не лень? Так или иначе, но поиграли чужими поломанными игрушками и вернулись к реализму. Да, вероятно, расширили инструментарий прозы — смотря, в чьих руках, опять же. Вот только героя так пока и нет.

А есть «обычные» люди, проживающие свою единственную жизнь с чужими целями и мечтами. И всё же…

«В общем-то у большинства жизнь сложилась. Правда, никто не стал знаменитым актёром, выдающимся музыкантом, известным литератором, крупным бизнесменом. Но, может, пока. Сорок с небольшим — это всё-таки ещё не возраст. Недаром есть поговорка: “В России нужно жить долго”», — так думает о своём поколении Бурков в рассказе 2013 года «Хоккей с мячом».

Может, и герои проявятся. Есть ведь удачные наброски у Виктора Пелевина, например. Ну и у Романа Сенчина. Как минимум у них есть смыслы и наброски, значит, и до полноценных типажей, живых, узнаваемых, с внятной идеологией, недалеко. Музыка говорит уже о мета-модерне, сменившем постмодерн, и литература постепенно «вырулит».

Остановка по-русски (Роман Сенчин. Русская зима. Остановка)

НГ Экслибрис от 07.06.2024

Роман Сенчин. Остановка. Неслучившиеся истории.– М.: АСТ, 2023. – 416 с. (Новая русская классика)

Роман Сенчин. Дома.– Минусинск, 2022. – 340 с.

Роман Сенчин. Русская Зима.– М.: АСТ, 2022. – 448 с. (Новая русская классика)

Три повести о нашем непростом времени

«Повести объединяет попытка героев изменить свою жизнь, убежать от прошлого. Русская зима в повести – синоним русским горкам. Судьба персонажа меняется этой зимой» – так пишет Роман Сенчин о своей книге «Русская зима».

Но не только в зиме дело. Его герои – просто люди, они проживают свои жизни, ошибаются, а иногда и достигают чего-то. И подходят к какой-то точке искренности с собой, когда приходится делать выбор. Любой через это проходит в жизни неоднократно. Возникает вопрос: а что дальше? Что теперь важно…

Больше всего это похоже на сказочную развилку дорог, когда на какое-то время твой путь определяется. И ты не знаешь, что и как ты потеряешь взамен, но цель задать должен сам. Возможно, вспомнить давно отставленные мечты – и не важно, по какой причине. Главное, переоценить все сейчас, с новым опытом и знаниями – что из этого нужно, в каком виде? А что изжило себя.

«Я упустил момент, ты упустил момент, тысячи нас, талантливых, упустили… Но для себя-то я по-прежнему – поэт, и самый лучший», – можно, конечно, смотреть и так, как поздний гость из одноименного рассказа. Вот только пишет «самый лучший поэт» в стол и воспоминаниями надрывно изводит себя и окружающих. Тех, кто приспособился к жизни, нашел что-то другое, научился спокойствию. «Что ж, сейчас только и остается вспоминать. Настоящего, по сути, нет, будущее, по сути, в таком тумане, что и вглядываться в него бесполезно. И страшно».

Конечно, мир изменился. Пришли 90-е годы, и все такое незыблемое и понятное для советского человека рассыпалось, как спичечный шалашик. Всех выбросило в дикий капитализм, как с корабля – вплавь и в штормовое море. И как жить дальше?

Эти решения принимались надолго, как семьями, так и отдельными людьми. Возможности видели далеко не все. А для многих, кто честно пробовал новое, все заканчивалось крушением всего. Могло ли быть иначе? Все привыкли к пресловутой «защищенности», по которой тоскует старшее поколение. Когда социальные лифты поднимали, помогали и встраивали в систему. «Вошла, может, и в неправильную, но колею», – пишет Роман Сенчин по другому поводу, но тоже о жизни.

Михаил Веллер (признан иноагентом на территории РФ) о таких лифтах написал целую книгу «Приключения майора Звягина». О том, как встроиться в общество, если ты потерялся, и дальше система выведет. Это актуально прежде всего для подростков. Но все возможности рухнули тогда же, в 90-е. Нет идеологии, и все колеи стали неправильными.

Постоянны только перемены и неуверенность в завтрашнем дне. Многие оказались вынуждены подолгу так жить. Вроде бы и можно все поменять, но от всего ли легко отказаться?

«– Я бы тоже хотел, – сказал Свечин.

– Что бы хотел?

– Ну, отрезать. Но так не бывает. Одно цепляется за другое, и ты как в паутине. И потом понимаешь, что лучше не дергаться.

– Почему?

– Хм... Потому что прибежит паук и упакует. И остатки соков высосет». («Русская зима»)

Герои книг – это все люди, которых каждый из нас встречает на улице, с кем живет по соседству. Они – плохие и хорошие, простые и сложные в одно и то же время, они выживают в эпоху перемен. По сути, проклятие, и оно пришло на смену «моде» жить и работать всю жизнь в одном месте.

Не так уж важно, где все это происходит. Хотя в основном автора больше интересуют жители деревень и городков. Но есть и наблюдения за столичной жизнью глазами только что приехавшей деревенской девушки, недавно окончившей школу, в рассказе «На будущее»: «Люди на улицах, в вестибюле школы, в музыкалке такие обессилевшие, но упорные бегуны. Они торопятся, куда-то опаздывают, мешают друг другу. Особенно мешают те редкие, что не спешат; особенно раздражают парочки, держащиеся за руки, – занимают почти весь тротуар и создают помеху для встречных и пытающихся их обогнать…»

И чувствуется, что в этом есть некий гимн провинции. Потому что Россия – это не только крупные города. Это – несоизмеримо больше и глубже, каждое место на карте нашей страны, где живут люди, значимо.

Есть умирающие, заснувшие обломовским сном города и села. Когда спишь и понимаешь, что надо бы проснуться. Особенно после остановки и разорения градообразующих комбинатов. И таких в нашей истории 90-х, нулевых и даже 10-х годов до обидного много. Когда-то их поддерживала советская власть, а теперь – большая часть производства утеряна. Много писали, что все это было экономически и социально неправильно. Только ломать – не строить, а уж критиковать и подавно легко. Число «диванных» специалистов по всем вопросам все растет.

Кто-то переезжает из города в деревню по своей воле. Вот Елтышевы в свое время оказались вынуждены это сделать. На этом высветились застарелые семейные проблемы, и они просто вымерли. А в повести «Малая жизнь» художник Сергей переехал и получил шанс переосмыслить свою жизнь. «Он попробовал пробраться с другой стороны, но там место и вовсе гиблое… Неудача испортила настроение, потянула за собой невеселые мысли, воспоминания. Все, в чем он остро сомневался и чем мучился последние недели, теперь стало до смешного ясно и просто, и сам себе казался смешным, долго плутавшим на ровном, открытом месте. И вот вдруг точно открылись глаза…»

Хочется верить, что Сергей сможет. Ведь Роман Сенчин чаще пишет о мрачных вещах, о проблемах и кризисах, о том, может быть, чего не хочется видеть и замечать. Как люди ломаются, медленно, незаметно для себя, опускаются. Сергей Есенин писал хронику собственного распада. А Роман Сенчин – хроники разрушения человека, семьи, отношений. Сначала позволяешь себе одно, потом допустимым становится другое, и так, по наклонной, скатываешься, иногда ускоряясь.

Но что роднит эти три книги – у многих героев появляется выбор. Он может быть разным. Для одного, из повести «У моря», – убежать из привычной жизни, начать все заново, не боясь строить отношения с людьми. Только берешь ведь с собой себя.

«Да, не боялся, но было тошно. Ведь хотел тихой, незаметной жизни. Тихонечко пребывать, наблюдая за другими, читать, писать, думать, отдыхать, выдавливать шлак прошлого. Очищаться. И тут же, не давая никакого повода, встрял...»

А другой, герой из повести «Золотые долины», готов жить по-новому, только этому нигде не учат. Школа пройдена на «отлично», а все институты старые, им альтернативы нет. И за счастье в них попасть, потому что вся страна выживает, приспосабливая старые алгоритмы к новым обстоятельствам.

«И задаешься вопросом: «Зачем мне такие знания? Мне нужны другие – как денег заработать».

Третья, из рассказа «Дома», вопреки всему, здравому смыслу в какой-то период, по крупицам собирает, восстанавливает историю.

«Работа в музее, изучение минусинских и кызылских архивов многое ей не то что объяснило, а открыло. Узнала она, как страшно было жить в то время – после революции, как тяжело было выбрать правильную сторону, чтобы попросту уцелеть. А ведь немало появилось идейных. И с той, и с другой стороны. И у той, и у другой стороны была своя правда. И бились насмерть.

Анна Семеновна решила: если не защищать, то говорить об этих двух правдах, будущим поколениям показать людей, отстаивающих каждый свою правду, необходимо».

Четвертый, уже упоминавшийся художник Сергей из повести «Малая жизнь», замедляется, переезжает в деревню. И решает уже после того, как пожил какое-то время без городского комфорта – останется ли.

«Неужели он хочет растворить свою жизнь в мелких, смешных, бесконечных заботах? Даже самые мало-мальские дела – мытье посуды, баня, стирка, поддержание в жилище тепла, справленье нужды – становятся событием, на какой-нибудь пустяк нужно растрачивать массу времени и сил».

А для пятой, Серафимы из повести «Русская зима», пришла пора поменять все привычки и отношения без переезда. Думаете, это проще?

«И захотелось и засмеяться, и заплакать. Вот сидят два человечка, которые были близки больше трех лет. Близки, но не вместе. Не так чтоб срастись. И через полчаса они разойдутся в разные стороны. Будут, конечно, иногда встречаться на каких-нибудь мероприятиях, но как чужие или в лучшем случае – как давние знакомые».

Еще одна тема, мало рассматриваемая в современной русской литературе сейчас – тема смены отношений. Это странно звучит, от женских романов полки ломятся, лав стори тем более в тренде. А уж про романтическое фэнтези и говорить нечего. Только в том и дело, что все это не про реальность. Чаще всего это озвученные женские мечты о любви, о принце, даже если пишет мужчина. В «Русской зиме» все не так. И хотя рефлексии героине явно недостает, она – состоявшаяся и живая. Такой трудно впустить мужчину в свою жизнь, это тоже – выбор.

«А ведь это может быть неспроста. Да. И может быть, ей стоит согласиться. Может, это именно тот самый принц, в существование которого верят все женщины с детства до старости. И никто не знает, когда он появится, как будет выглядеть. Главное не пропустить».

И все перемены начинаются незаметно, с мелочей. На какие-то идут сами герои, более или менее осознанно. Не будет ни стабильности, ни защищенности. Они, может, и не радуются переменам, но отстраивают жизнь заново. Тогда у них уходит обреченность, «расчесывание старых болячек», обида на то, что ни о чем не спросили. Заканчивается даже русская северная зима, и постепенно возвращается ощущение дома.

«Это-то и не мелочи как раз! Вся эта необходимость, из которой жизнь состоит, – мелочи. И большинство так и проживает – на мелочах. А нужно, чтоб еще что-то было», – говорит успешный Борис в рассказе «Мелочи».

Важно двигаться, но еще важнее – научиться получать удовольствие от пути и отдыхать по дороге, останавливаться. Даже если у автобуса остановка не предусмотрена.

Лепесток в пропасти (Виктория Токарева)

НГ Экслибрис от 17.04.2024

Дебютный рассказ Виктории Токаревой и вся ее последующая судьба

Виктория Токарева – это издаваемый с советских времен прозаик и сценарист. Ей уже 86 лет, но она по-прежнему регулярно выпускает новые и переиздает старые книги. По ее повестям и рассказам продолжают снимать фильмы. Сценарии в соавторстве с Георгием Данелией легли в основу шести фильмов, из которых несколько стало классикой советского кинематографа. Их растащили на цитаты и мало кто не вспомнит хотя бы пару фраз из «Джентльменов удачи» или «Мимино»…

Именно о ней Федерико Феллини сказал: «Какое доброе воображение! Она воспринимает жизнь не как испытание, а как благо». Сама же Виктория Токарева говорит, цитируя стихотворение Беллы Ахмадулиной, что писательство – это всего лишь привычка ставить слово после слова.

Может показаться чудом или сказкой, но звезда ее зажглась, когда ей было 26 лет, с выходом рассказа «День без вранья» в журнале «Молодая гвардия». Тогда, в 60-е годы, такая публикация означала входной билет в литературный мир. «Кто-то неплохо сказал, что ждать милостей от первой книги не умнее, чем, бросив лепесток в пропасть, ждать эха», – писал Пелам Гринвил Вудхаус. Но только не в случае Виктории Токаревой. Судьба расщедрилась, дала шанс – рассказ успел выйти за несколько месяцев до окончания оттепели. А если б не запрыгнула в уходящий поезд? Кто знает, когда бы ее начали публиковать… Многие ждали годами, а потом, от безнадежности, спивались или уезжали за рубеж. Один из наиболее ярких примеров – Сергей Довлатов.

В журналах искали темы для фильмов.

Первый же рассказ Токаревой взяли экранизировать. Это совершенно другие деньги и другие связи, мечта писателя и помаститее даже тогда, при СССР. Но ведь огромное количество уже готовых сценариев не доходит до производства. И фильм «Урок литературы» по рассказу «День без вранья» тоже положили на полку на несколько лет. Зато дорога в кинематограф открылась.

И тут самое время поговорить о том, что значит – увидеть шанс и им воспользоваться. Писательница рассказывает в интервью, как выносила в мусор огромные сумки со старыми рукописями. «Читать невозможно. Я не умела писать», – адекватно оценивает Виктория свои ранние потуги. Она расписывалась… десять лет до первой публикации. Она знала, кем хочет стать, и шла по жизни по наитию, не планируя чего-то надолго. Не поступила в медицинский институт, окончила консерваторию.

Рано вышла замуж по любви с первого взгляда и переехала от властной матери из Ленинграда в Москву. И нет, не считала, что теперь будет жить на всем готовом в профессорской семье, хотя приняли ее хорошо. На всю жизнь она сохранила одну семью и прекрасные отношения в ней. Работала учительницей музыки в московской общеобразовательной школе, выла от этой работы, когда шла домой. Но именно там она познакомилась с Сергеем Михалковым, детским поэтом, создателем текста гимна СССР. Он и дальше покровительствовал Токаревой, они дружили, и она сохранила благодарность к мэтру.

По его протекции она в 24 года поступила на сценарный факультет ВГИКа. Именно это принципиально изменило ее жизнь. Все время Виктория писала прозу, искала что-то, что может найти выход, например, сюжеты для киножурнала «Фитиль». Как сама она рассказывает в интервью, ее не воспринимали всерьез. Молодая, модная, с прической типа бабетта на голове… Какие еще мысли могут у нее быть? И Токарева с присущим ей мягким юмором рассказывала о том, как она воспользовалась всеобщим заблуждением в редакции «Молодой гвардии» и получила пожелание доброго пути от самого Константина Симонова к первой публикации. «Прижизненная слава у него была больше, чем у Пушкина. Поэт войны», – напоминает она. Симонов оценил первый рассказ молодого автора: «Он написан мастерски».

Токарева сегодня – классик женского реализма, за ней потянулись дамы в литературу. Пишет о простых и всем понятных вещах, о чувствах, эмоциях и поступках. Ее героини – это знакомые, из соседнего двора, родственники или друзья. Чем старше она становилась, тем сложнее делались ее сюжеты. Есть и исповедальные повести, например «Римские каникулы» или «Мои мужчины». Токарева пишет о жизни просто, хорошим языком и без надрыва. Она считает: «Зачем такая литература, которая не включает душу, только мозги? Игра ума». Ее персонажи живые, многогранные, непростые, чем становишься взрослее, тем сильнее им сочувствуешь. Хотя далеко не со всеми их поступками и выборами можно согласиться, но в конце концов это право читателя.

Важно, по мнению автора, другое: «Писатель немножечко проповедник. Для того, чтобы пастве не было скучно, надо писать хорошо. Но поднятый палец должен каким-то образом присутствовать хотя бы в замысле. Проповедь». Это ее способ включить душу, через мысль, пронизывающую не только разум, но гораздо глубже, все существо, до полного принятия. «Литература – это мысль, живопись – зрение, музыка – душа. Ее не опишешь, не нарисуешь и даже не представишь», – делится наблюдениями Виктория Токарева.

Она пишет об отношениях, причем самых разных. О любви мужчины и женщины, о семье и родственниках, о дружбе и предательстве, о шансах и потерях в жизни… Персонажи – матери и сестры, не отпускающие сына или брата взрослеть («Брат и сестра», «Короткие гудки»); властные матери, от которых лучше держаться подальше, иначе они разрушат твою жизнь и семью («Террор любовью»); женщины-хищницы, уничтожающие все вокруг себя («Первая попытка», «Искусственный пруд»); те, кто вдруг понял, что жизнь – это дар, ее не нужно никому кидать в ноги («Феликс и Маша», «Хэппи энд»). Это свекровь, вынужденная принять и взяться лечить невестку («Я есть, ты есть, он есть»), и женщина, вдруг понявшая, что ее любит муж все годы совместной жизни («Розовые розы»). Некоторые персонажи переживают слом системы, развал СССР в 90-е, и тут тоже без выдавливания слезы. Просто таковы были реалии, и кто как с этим справлялся («Своя правда»)… Оказались ли они героями в таких жестких условиях?..

Более тридцати повестей и рассказов Токаревой экранизированы. Ей самой нравятся больше «Талисман» и «Ты есть», для последнего фильма сценарий написала дочь писательницы, Наталья. А повесть «Ехал Грека» экранизировали дважды. Фильм-спектакль «Между небом и землей» с Андреем Мироновым в главной роли поставил Вадим Фокин в 1977-м, второй – «Шляпа» с Олегом Янковским – поставил Леонид Квинихидзе в 1981-м. Работали разные сценаристы, и в итоге получилось добротное, среднее кино, но не более.

В советскую киноклассику вошли другие фильмы, которые делались в соавторстве с Георгием Данелией. И здесь Токарева тоже «все про себя знает». Сценарный талант – особый. «В сценариях и пьесах все строится по телескопическому принципу – один эпизод выходит из другого», – считает она. А еще – в каждом сценарии есть детектив, это игра ума, нужно постоянно удерживать внимание зрителя. И равных в этом Данелии, по ее мнению, нет в природе. И сам Георгий говорил, что, когда она рядом, он становится гением.

Так или иначе, фразы из их совместных фильмов сформировали культурный код нескольких поколений советских людей. А начиналось все с доработки сценария «Урока литературы», когда начинающему автору Виктории Токаревой «дали» для усиления Эльдара Рязанова и Георгия Данелию. Режиссеры, уже себя зарекомендовавшие, не смогли сработаться. Все же гений – это индивидуальность, а не команда. «Фильм – это и есть отдельное государство со своей экономикой и своим культом личности», – считает Токарева, потому тогда и выбрала личность для культа.

Одна из любимых тем, которые Виктория поднимает и исследует в своей прозе, – талант и «патология одаренности». «Патология – плата за талант. Лучше бездны и пропасти, чем равнинная скука», – утверждает она. Для одних это алкоголь, для других – женщины или игра… С человеком творческим окружающим непросто, а ему – с ними: «Привычка к творчеству тоже зависимость, и бороться с ней бесполезно. Это зависимость пожизненная. Это наполняет жизнь и выжирает ее. Это дар и крест. Привычка ставить слово после слова, а рядом талант, как пастух с кнутом. Погоняла». Она многих видела своим писательским взглядом, одаренных и одержимых.

А еще Виктория Токарева считает, что, помимо таланта и трудоспособности, есть кто-то, кто «зажигает» творческую искру. Для нее таким человеком стал Владимир Войнович. Она прочитала его повесть «Хочу быть честным», прониклась и написала сюжет в киножурнал «Фитиль». А потом пришла к Войновичу за советом. «Твоя сила – в подробностях», – сказал тот. Виктория вернулась домой и сделала из двух страниц сорок две. Так и появился тот самый рассказ «День без вранья». Сама она «зажгла» Михаила Задорнова. Журнал «Молодая гвардия» принесла ему невеста. Он прочитал… и сел писать. «Миша не знал, что Бог заложил в него писательские гены, а мой рассказ явился ключиком, пусковой кнопкой, которая выпустила гены на волю. И гены зачикали, заработали», – записала она в биографической повести «Между прочим…»

И это – исключительно важная миссия в жизни другого человека.

Кто самый власть имущий? (Олег Маркеев. Переворот)

НГ Экслибрис от 14.02.2024

Олег Маркеев. Переворот.ru. – М.: Клуб «КЛФ», 2023. – 610 с

Роман, в очередной раз доказывающий, что рукописи не горят

Олег Маркеев (1963–2009) писал фантастическую и в целом приключенческую прозу. Во всяком случае, так классифицируют его тексты блогеры. Они же говорят о раскрытии тайн современных спецслужб, особенно в многотомной эпопее «Странник». Мол, за то и поплатился автор. Цитируя советскую киноклассику, фильм «Бриллиантовая рука»: «Как говорил один мой знакомый – покойник: я слишком много знал!»

По поводу странной смерти Маркеева – то ли убийства, то ли самоубийства – слухи ходят с 2009 года. Биография его полна мистики, сплошная конспирология. И конечно, все это он описывал и в книгах. Роман «Переворот.ru», один из серии «Странник», считался утерянным. Вышел он в 2023-м впервые, уже после смерти автора. Это стало возможным благодаря фанатам из социальных сетей. И тут не обошлось без тайн. Одни говорили, что текст был автором закончен, но пропал, другие – что не дописан и брошен в нечитаемом виде. Однако обращение «От автора» есть наряду с обращением «От издателя».

Ближе всего «Переворот.ру», пожалуй, к антиутопии, но с остросюжетными приключениями, фантастическими допущениями, альтернативной историей, заговорами и детективными приемами. Есть сквозные герои, действующие и в других романах серии.

Максим Максимов – странник, получивший серьезную подготовку неведомых спецслужб, побывавший в разных передрягах. При этом война – не самая опасная среди них. Андрей Злобин – прокурор, умный, и если не кристально честный, то адекватный и с совестью. Что делать таким на службе? Конечно, раскрывать заговоры.

Время выбрано вроде бы почти наше, нулевые, ближе к десятым, а вроде – и не совсем. Сам автор предупреждает о том, что это не пособие, не «политагитка», но «вымысел и игра воображения». Но «если совпадения с реально существующими лицами и организациями нельзя назвать случайными, то они, безусловно, непреднамеренны и не являются попыткой бросить тень на деловую и политическую репутацию».

Люди, умершие при развале Союза и воскресшие за границей в новом статусе, разумеется, с другими именем, биографией и документами… Внезапные массовые убийства криминальных авторитетов… И вот ведь что странно – крестились и причастились они в аккурат перед смертью. Или стихийная эпидемия «слюнной лихорадки»… Все научно обосновано и с быстрым смертельным исходом. Очаги в нескольких крупных городах вспыхнули – и бандиты резко заболели. Напомню, книга написана до 2009 года.

Что вообще происходит в стране и как с этим быть?

Стиль изложения напоминает Владимира Богомолова с его «В августе 44-го», то есть текст перемежается шифровками, аналитическими записками, оперативными сводками… Много чем еще. Есть, например, наукоемкие пояснения для любителей. И донесения, исторические или социологические изыскания… Разговоры и немного рефлексии тоже есть. И все это рассказывает о том, что удачнее всех сформулировал когда-то Черномырдин: хотели как лучше, а получилось как всегда.

Но вернемся к заговору. Честный конспиролог может называть то, что происходит вокруг него, своими именами. В этом смысле он вполне реалист, не нуждается в оптимизме, можно еще сгустить краски. Единственное, что нужно соблюсти – найти виновного. Два вечных русских вопроса: Кто виноват? И что делать?

Версия развала СССР, предложенная Маркеевым, в общих чертах выглядит так: «Появление высокопоставленных «перебежчиков» и политических эмигрантов, входивших в интеллектуальную и культурную элиту СССР, позволили получить данные о состоянии советской элиты. Сравнительный анализ оказал полное соответствие картины морального и физического разложения двух систем. Это и стало основным открытием, совершенным в рамках Гарвардского проекта. Оказалось, что, несмотря на различия двух социальных систем, внутри правящего социального слоя идут сходные психофизические процессы дегенерации».

Виновных нашли. Но и они всего не учли, забыли об оставленной России. Многое просто невозможно забрать с собой. В тот период все перевернулось, сломалось, но и этот стресс прошел со временем. И как-то стало нужным перестроить жизнь, понять, с чем остались, что из этого можно сделать.

«Научная база (на уровне научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ) накапливалась на протяжении 70–80-х годов и в обобщенном виде докладывалась руководству страны в период «перестройки» как возможный технологический базис для вывода страны из кризиса, но поддержки не получила. Большая часть разработок не потеряла актуальности, а многие до сих пор сохранили революционный потенциал с точки зрения техногенной эволюции».

И возникает вопрос: что делать? А, главное, кто может из всего этого нечто устойчивое создать? Новую реальность, где можно жить при внезапно нагрянувшем в Россию другом строе. Ведь дело не в уехавшей «элите». Тут важнее другое. Страна распалась, налаженные когда-то производство, сельское хозяйство, связи, логистика и многое другое резко и внезапно рухнули. Социализм скоропостижно умер – да, условный, вероятно, недостроенный, но… Все равно он был ближе, чем капитализм, который нужно строить заново. Да кому и как это делать, спрашивается? Кто из оставшихся в России что-то понимает в бизнесе и капитале – с практической точки зрения, разумеется. Теоретически всегда все понятно. Как в том анекдоте. «Мяса нет, но дам совет: поезжайте в Аргентину, они – страна мяса, а у нас страна советов».

Снова вопросы – куда все делось? И что у нас есть в реальности, не на бумаге? От чего отталкиваться, что в фундамент можно заложить? Здания, техника, земля – не бумажник, в карман не положишь, за границу незаметно не вывезешь. Это раньше было «все вокруг колхозное, все вокруг мое», пусть кто-то и скажет, что номинально. А теперь – где это все и чье оно? Кто вообще может иметь информацию об этом?

Ответ, наверное, знает каждый житель России, даже если не говорит вслух. Нас и заговорами не удивить, достаточно в историю внимательно посмотреть. Конечно, спецслужбы. Только у них что-то и скопилось, осталось стабильное. Ну, пожалуй, не «заводы, газеты, пароходы» сами по себе. Но архивы, научные разработки, следы хотя бы оборонной промышленности – где, как не у них? И в каком виде все это сейчас?

«Наиболее реальной угрозой нынешнему режиму представляется заговор внутри правящей элиты. Локализация центра заговора очевидна – государственные спецслужбы и инфраструктура служб безопасности бизнеса, давно представляющий из себя успешно функционирующий закрытый контур управления обществом и государством».

И свершилось, правящая элита затевает переворот. Где свои? Где чужие? Кто и что ищет в заговоре? Максиму Максимову и Андрею Злобину придется разбираться с этим. Пытаться понять по частностям – эпидемия, убийства, террористы, госаппарат – расстановку сил в целом. Почему люди не могут и не желают договориться и разговаривать начинают с угроз? Кто самый власть имущий в правящей элите? Это лишь некоторые из многих острых вопросов.

Что мы знаем о лисе? (Владимир Голубев. Загадка литературной сказки)

НГ Экслибрис от 31.01.2024

Владимир Голубев. Загадки литературной сказки.– М.: Интернациональный Союз писателей, 2023. – 288 с.

Вслед за волшебным клубочком

«Что мы знаем о лисе? Ничего. И то – не все», – шутка Бориса Заходера. А что мы знаем о сказках? Ведь слышали их с детства неоднократно.

«Многие взрослые, особенно если у них есть дети, а еще лучше – внуки, возвращаются к литературным сказкам в зрелом возрасте, порой пытаются сами творить подобное либо просто понять, что такого в сказках заключено, что мы не можем без них прожить», – считает Владимир Голубев, писатель, критик, сказочник и исследователь. И увлекательно рассказывает об основных отличиях сказок, делает экскурс в историю создания литературных, или авторских версий, рассматривает биографии забытых и полузабытых сказочников. Казалось бы, основных русских «игроков» мы все и так знаем. Пушкин, Бажов, Аксаков, Ершов, Одоевский, Афанасьев… Одни сочиняли, другие собирали, а иные делали и то, и другое. Но… «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается»…

Начнем с того, что сказки писались не для детей, отсюда их жесткость, грубость, часто и фривольность. Это верно не только для Руси. Если вспомнить, например, Шарля Перро и братьев Гримм, то они не просто собирали, но и обрабатывали, смягчали сюжеты. И опять же, не для детей. Первая литературная сказка для детей на русском языке – это «Черная курица, или Подземные жители» Антония Погорельского, который написал ее в 1825–1826 годах для своего племянника и будущего писателя Алексея Константиновича Толстого. Даты довольно поздние, начало ХIХ века. Мы вряд ли найдем время, когда на Руси не рассказывали былины, не пели песни под гусли, передавая народную мудрость из уст в уста. И подтверждения этому встречаются раньше на много веков. Поэтому, считает Голубев, начать нужно с основных понятий: литературная сказка всегда записана, отражает личный взгляд автора на мир и является отражением эпохи. Дальнейшее исследование касается именно литературной сказки. Так пойдем же вслед за волшебным клубочком.

Совсем немного, вскользь, говорится о Пушкине, Бажове и некоторых других знакомых писателях. И здесь есть место мифам. Например, что все началось с Александра Сергеевича… почти в чистом поле. Вот ничего не было – и бац, появились любимые с детства сказки, по мотивам народных. Между тем, как считает Голубев, уже «в екатерининские времена сказками не только пользовались, не только их переделывали, но и создавали». К XIX веку издал свои труды переводчик и очень многосторонний писатель Василий Левшин («Русские сказки» 1780–1783). Он ссылается на книгу Михаила Попова («Словенские древности», 1770). Попов, тоже писатель и переводчик, работал чиновником в Петербурге и был литературным сотрудником у издателей Николая Новикова и Михаила Чулкова. Он одним из первых начал разрабатывать тему мифологии, опираясь на работу Михаила Ломоносова «Древняя российская история», о чем честно и написал в предисловии. После 1780 года о нем известий нет. Там же, в Петербурге со второй половины 1760-х публикует четыре сборника рассказов и сказок чиновник, литератор и издатель Михаил Чулков. Предваряет их «Краткий мифологический лексикон». Притом что автор – единственный из сказочников, кто получил дворянство за заслуги, это не помешало потомкам его забыть и не переиздавать. Впрочем, все трое оказались отодвинуты в силу низкого происхождения, и даже Николай Новиков относился к ним весьма пренебрежительно. Их книгами пользовались, но путали авторов.

По мнению Голубева, «мифология в «Руслане и Людмиле» Александра Пушкина – тоже мифология второго ранга, непосредственно связанная с попыткой создать в XVIII веке русскую национальность. Упоминание русского духа в мифологических описаниях Пушкина декларативно и не являлось новостью для XVIII века». И более того, «Руслан и Людмила» – во многом пародия на сказки того времени. Это открытие с трудом дается современным учителям и даже многим исследователям.

Между тем вместе с Пушкиным в ХIХ веке работали и гораздо менее известные авторы. Например, Анна Зонтаг, родственница Василия Жуковского. Именно Василий Андреевич благословил ее на изыскания и сочинение сказок, часто интересовался результатами. Анна Петровна, будучи матерью, «изобрела» педагогическую сказку, определив для детей мораль, рассказывая о христианских ценностях. Или Николай Вагнер, ученый, преподаватель естественной истории и сельского хозяйства. Он пишет философские сказки и снова не делает разницы для детей и взрослых. Трудно сказать однозначно, почему эти и многие другие сказочники позабыты. Возможно, чего-то не хватало для дальнейшего движения. Во всяком случае, уже не спишешь все на сословный снобизм.

Ну а сказка за волшебным клубочком идет в ХХ век, там уже другие герои. Да и реальность резко меняется с приходом советской власти. Пытаются запретить волшебную сказку, упраздняются христианские ценности. Может, поэтому сказочники этого времени часто не от мира сего. Это и художники, Степан Писахов, певец Севера, и Ефим Честняков, деревенский литератор. Последнего вообще жители Кологрива Костромской области считают по сию пору блаженным и ведуном. Складывать и собирать сказы – не такое уж простое дело. Многие начинающие авторы считают иначе. И, возможно, чтобы не изучать «матчасть» – историю жанра, кидаются писать фэнтези. Жанр благодаря Джону Толкину с «Властелином колец» и Клайву Льюису с «Хрониками Нарнии» занял место где-то между сказкой и фантастикой. «Достаточно часто знакомые мифологические образы дополняются новыми характеристиками, получают новое наполнение в индивидуальном мире автора. В фэнтези по сравнению с литературной сказкой очень сильно игровое направление (М. Успенский, «Там, где нас нет»), а еще юмористическое, любовное и много других направлений, которые гораздо реже используются, например, авторами литературных сказок», – пишет Владимир Голубев.

И кто знает, куда еще заведет сказку волшебный клубочек?

Творец не может всю жизнь писать одинаково (Юлия Андреева. Ох, уж эти Шелли)

НГ Экслибрис от 23.09.2023

Юлия Андреева. Ох, уж эти Шелли.– М.: Вече, 2023. – 288 с.

Тягости и радости раскрепощенной женщины Запада

Сейчас довольно часто спрашивают, особенно в интервью, – каким героем вы себя представляете? Или – как вариант – если писать о вашей жизни, то в каком жанре? Вот о Мэри Шелли у писателя и биографа Юлии Андреевой получился мистический детектив. А ведь и правда загадок и скандалов в «благородном семействе» хватало.

И не с Мэри Уолстонкрафт Годвин, будущей леди Шелли, началась история...

Когда в 1789 году свершилась Великая французская революция, развернулась борьба за свободу всех и каждого. Вот только касалось это белых мужчин и в основном с состоянием. А уж права остальных никого сильно не интересовали. Зачем бороться за права женщин? Всегда есть мужчины, которые о них заботятся. Идут казни по всей стране, только что рухнула монархия, европейские престолы дрожат, набирает обороты атеизм… Мэри Уолстонкрафт, в будущем мать Мэри Шелли, решила – когда, если не сейчас? И из Лондона уехала в Париж.

«Это была удивительная и совершенно необыкновенная дама. Настоящая леди из будущего – знаменитая писательница, она боролась за права женщин, проповедовала и учила, объясняя таким же, как она, женщинам их право на свободу и счастье. Прогрессивная пресса еще назовет ее одной из самых ярких звезд в плеяде деятелей революционно-демократического движения Англии».

Отец Мэри, Уильям Годвин, политический философ, тоже писатель и борец. Снискал большую популярность защитой членов Корреспондентского общества, обвиненных в государственной измене за пропаганду политических реформ. Атеист, осуждающий институт брака, не верящий в его таинство: «Брак является проявлением дурной стороны закона, ибо пытается увековечить выбор, сделанный в какой-то один момент жизни». Так писал Уильям Годвин в работе «Политическая справедливость».

Эти двое все время шокировали лондонскую общественность. Мэри Уолстонкрафт, вернувшись в Англию, стала жить с Уильямом Годвином, не венчаясь. Ухитрились же два бунтаря договориться по переписке! А уж когда Уильям уговорил беременную Мэри венчаться, их не поняли все, даже революционеры, для которых Годвин стал символом борьбы за лучшее устройство общества.

«Революционер, отказавшийся от идеалов революции и согласившийся быть, как все, ставший, так сказать, в среднюю линию, перестает быть самим собой. Таким образом, бунтарь, освободитель угнетенных, революционер исчезает вместе со своим некогда гордым именем, дабы превратиться в среднестатического гражданина» – так формулирует Юлия Андреева взгляды тех времен.

Овдовев, безутешный Уильям Годвин написал биографию жены, пытаясь увековечить ее память… Но вновь – скандал, в его тексте о Мэри Уолстонкрафт ничего не поняли и обвинили ее в распутстве. Теперь надо как-то поднимать дочерей, приемную Фэнни, и свою Мэри, совсем крошку... Годвин женился, появилась третья дочь, приемная Клэр, и важной стала репутация благонадежного гражданина. Ради спокойного заработка издателя и пособий от государства: "Что поделаешь, прогрессивные взгляды – вещь хорошая, но, когда ты живешь в обществе, скованном предрассудками, и желаешь преуспеть в нем, приходится наступать на горло собственным принципам".

Так что Мэри Годвин росла в интересной семье. В своем юношеском максимализме она не считала нужным ладить мачехой, но боготворила отца. Получила хорошее по тем временам домашнее образование, много читала, работы Годвина знала наизусть. Дисциплину прививать было некому, зато бунтарского духа в избытке. Знала ли она, чего хотела в жизни? «Отец всегда говорил, что она должна слушать свое сердце и делать то, что считает правильным и справедливым, не обращая внимания на то, что скажут окружающие».

Так и получилось, когда в 16 лет Мэри Годвин влюбилась в Перси Биши Шелли. Аристократ, красавец и вольнодумец, он поклонялся ее отцу. Планировал ли старый бунтарь поправить дела за счет зятя, как считает Юлия Андреева? Есть все причины так считать. Шелли женат и пока не может похвастаться ни титулом (при живых деде и отце), ни состоянием. Да и слава литератора еще впереди. Но Годвину все это не помешало брать деньги в долг и у него, и под его ручательство. Конечно, Мэри запретили отношения с ним, и она даже послушалась. На какое-то время. Только кто ее может остановить, когда любовь зовет? «О браке отец всегда говорил, что он существует, пока жива любовь, но, когда любовь умирает, брак превращается в каторгу, а такой брак «самый худший из всех видов собственности».

То есть Перси Шелли, молодого мечтателя, можно пожалеть. По одному только порыву срочно женился, не так-то просто развестись. Но преграда ли это для свободной любви? Мэри и Клэр сбежали из дома, опять поднялся скандал.

Того, что отец не примет обратно, похоже, беглянки не ожидали. Ведь он проповедовал идеалы свободы! И донести, что какие-то правила в обществе нужно соблюдать, он не смог. В конце концов от его, Уильяма Годвина, благонадежности зависит семья, дело и скандалами никого не прокормишь.

Женский взгляд Юлии Андреевой подмечает муки молоденькой Мэри Шелли, долгое время – «распутницы» Мэри Годвин, ведь они с Перси Биши Шелли долго не могли расписаться. «Все ведь понимали, что она связалась с безбожником, стало быть, с человеком, который не скрепит их союз законным браком. А какие еще могут быть отношения между юношей и девушкой, не являющимися родственниками? Либо брак, либо блуд».

Да и сам Перси заставил ее пройти через мучительный для женщины ад «свободной любви». Это означало исчезновения и интрижки «мужа», а в какой-то момент чуть ли не принуждение завести любовника. И это при нищете, бегстве от кредиторов, рождении и смертях детей. Мэри Годвин помогала Перси во всем: переписывала рукописи, знала его тексты от самого замысла, передавала их в издательство, иногда критиковала набирающего славу поэта. Она жила его жизнью, меняла дома и страны, общалась с его друзьями… А еще – учила языки, разбирала документы и архивы, писала сама. И вот здесь-то кроется главная тайна того времени: кто из них автор «Франкенштейна», первого, по сути, научно-фантастического романа о создании искусственного организма? «Моральный аспект создания искусственного человека заключается даже не в тщетной попытке превзойти Творца всего сущего, а в том, что сотворенное существо не способно найти себе места в человеческом обществе». И кто отвечает потом за это творение, за его судьбу? Оно не злобное, но как ему жить, всеми отвергнутому? Мстить своему создателю… Заставить решить эту задачу… Есть ли те, кто его любит?

Хотя Мэри Годвин стала-таки леди Шелли, легче ее жизнь не стала. Овдовела она в 24 года и отказывалась потом от замужества. Отчисления за «Франкенштейна» сразу же забрал отец. Свекор, лорд Шелли, запретил издавать тексты Перси и воспоминания о нем. За это он выплачивал пособие единственному внуку. Вот тогда Мэри Шелли и написала свои лучшие произведения, до последних дней работая с архивами, много читая, занимаясь переводами. «Творец, если, конечно, он действительно творец, а не простой ремесленник, не может всю жизнь писать одинаково».

Книга стала лауреатом АБС-премии в 2023 году.

Компромат и беспомощность. Пена на губах ангела (Максим Замшев. Вольнодумцы)

НГ Экслибрис от 23.08.2023

Максим Замшев. Вольнодумцы. – СПб.: Лимбус Пресс, 2023. – 496 с.

Максим Замшев намеренно говорит с читателями о самых серьезных вещах через жанровую литературу

Говорят, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Но что-то мешает старым делам мирно спать в архиве. Обязательно находится причина их пересмотреть, когда все, кажется, давно быльем поросло.

И снова те же люди не могут нормально поговорить, и опять будто порочный круг: невыясненные отношения приводят к новой тайне, каждый из участников что-то да умалчивает. Очень часто такой глухой конфликт не разрешается иначе, чем через преступление. И приходится доставать, как скелет из шкафа, когда-то закрытое дело. Может, поэтому и вошли в моду детективы… Пока распутаешь одну ситуацию, столько всего находится скрытого, забытого, и в далеком прошлом – тоже. Столько информации для анализа, тренировки ума.

В романе «Вольнодумцы» использованы очень разные приемы, описывающие недавнюю нашу реальность, буквально то, что было несколько лет назад. В том числе и детективные. Когда убийство генеральской внучки поднимает целый ворох тайн разной давности и степени тяжести. Как показывает следствие, все они связаны с одними и теми же людьми, их невыясненными, неправильными отношениями.

«Людям свойственно меняться. Все это знают, но мало кто учитывает», – считает один из героев. Но ведь эмоции по крайней мере остывают. А значит, появляется шанс разобраться и попробовать исправить ситуацию, восстановить справедливость.

Все так перепутано в делах старых и новых, как в жизни. Человеку, как правило, нет возможности решать ситуации по очереди, одну за другой. Мало того, что в каждый момент есть несколько срочных и важных действий, так еще и «прилетает» из вроде бы давно сделанных дел внезапно что-то, благополучно забытое… Чаще всего неприятное. Чувствуешь себя, как Александр Лукашенко, который регулировал цены: «Только взялся за яйца, как сразу молоко пропало». Или как Волк из игры «Электроника», который корзинкой ловил яйца. Вот и приходится опять вспоминать, что тогда происходило, искать нужных людей, запрашивать у них то, что они забыли или не хотят вспоминать. И в поисках истины разбирать конфликты и умолчания, а уже старые тайны и преступления подтягиваются сами.

В реальности люди, даже близкие и, казалось бы, хорошо знакомые, оказываются не такими, как выглядели до этого. Не обязательно хуже – упрямыми, несговорчивыми, глухими к чужим проблемам, чужой боли. Мы часто забываем, что если человек имеет другое мнение, отличное от нашего, или не хочет ворошить память, само по себе это еще не делает его плохим или виноватым. Вот одна из героинь романа – живет отдельно от семьи, в другом городе, потому что не принимает многого из родительского уклада. И все же находит в себе силы подключиться к общим делам и проблемам, помогает не только и не столько сочувствием, но вполне конкретными делами. И все у нее находится вопреки ожиданиям родственников – и желание, и возможности, и такт, и время. Кто бы ждал всего этого от когда-то домашней девочки?

Из названия романа следует, что речь идет чуть ли не о революционерах, завтрашних мучениках, борцах с режимом. Но это очень обманчивая видимость, причем и для самих персонажей тоже. Скорее уж тут налицо конфликт отцов и детей – молодое «непоротое» поколение играет в вольнодумцев. «Хуже всего оказаться терпилами», – считают они. За то же осуждают своих отцов и дедов, рассказывают, что надо бороться с режимом, мнят себя революционерами.

«Собираем единомышленников. Влияем на общественное мнение, много чего еще, копим силы. Пользуемся слабостью власти, где она есть» – это в теории, то есть они сами о себе так говорят, рисуются, подстрекают друг друга к действию. И попадают в ловушку, древнюю, как мир. Ведь как говорил Кафка: «Один из самых действенных соблазнов зла – призыв к борьбе». А что в реальности?

«Мы пока мало отличаемся от болтунов всех видов», – понимают их заводилы, тем не менее раскачивая этот маятник, вербуя сторонников. Все они молоды, неглупы, амбициозны. Кто-то из них учится, кто-то – уже начал работать, им кажется, что мир прогнулся под них. Вот только что они знают на самом деле о реальности и о самих себе?

«Вика каким-то образом попала в круг молодых людей, числящих себя оппозицией, бунтарями и вольнодумцами, и сразу же пожалела об этом. По неясным причинам она побоялась сказать об этом деду. Родионов как друг семьи знал Вику с самого детства, как и она его. Вероятно, она поделилась с ним своими страхами. Он утешил ее, обещал поддержку и попросил не покидать группу, а напротив, держать его в курсе их замыслов. Готовая бунтарская организация – мед для руководителя антитеррора».

Но могла ли девочка, зная генерала с детства, даже предположить, что он ведет свою игру? И ее интересы не имеют значения, если не льют воду на его мельницу, не подтверждают его версию. Может ли она понимать, что означает его рабочий лозунг: «Компромат и беспомощность – основа человеческой верности»? Как это выглядит на практике, какие последствия это несет лично для нее? А ведь девушка и умна, и красива. Она понимает, что ее новые друзья, вольнодумцы занимаются даже не то чтобы опасными играми, а скорее просто глупостями.

«Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело. Все превращается в прах – и люди, и системы. Но вечен дух ненависти в борьбе за правое дело. И благодаря ему зло на Земле не имеет конца. С тех пор, как я это понял, считаю, что стиль полемики важнее предмета полемики», – писал Григорий Померанц. Взрослый, прожженный начальник не просто это знает, но и умеет манипулировать людьми. Причем и более опытными, чем молодые и горячие «вольнодумцы». Дело ведь не только в том, кто и как думает. А в том, что делается в результате.

Известно, не может быть в конце того, чего не было в начале. Пусть и в другом выражении. Вот и полезли давние дела, где были уже злоупотребления властью. Масштабы бедствия растут, уже не только у генерала цель оправдывает средства. Но все же есть и радующая разница – те люди, что действуют сейчас, смогли искренне поговорить и между собой договориться. Ради общего дела и старой дружбы: «Перед ним сидел человек, впервые за всю службу подбивший его на явное беззаконие... Но он решил рискнуть. Пусть он проиграет! Но нельзя дальше жить с мыслью, что Крючков – враг».

И старое убийство пришлось расследовать заново, благо пока еще живы и те, кто расследовал, и родственники жертвы. И что-то еще можно вспомнить. И остается нерешенным вечный вопрос – как жить дальше? И решает его каждый для себя сам. Хотя у Максима Замшева есть рецепт: «Если тебе плохо, точно выясни почему, а не психуй из-за всего подряд. Когда выяснишь – устрани эту причину, если можешь. А не можешь – смирись и живи дальше. Жди шанса».

Кто настучал? (Максим Замшев. Концертмейстер)

НГ Экслибрис от 02.06.2021

Максим Замшев. Концертмейстер.– СПб: Азбука, 2020. – 512 с.

О музыке и репрессиях, о гениях и простых людях

На тему репрессий написано немало, с разной степенью достоверности…

Палачи – палачами. А как же простые граждане? Как-то ведь они прошли этот период нашей истории. Все делается людьми и для людей. И пишется о них же. Сергей Довлатов замечал: «Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?» Эти и многие другие темы поднимает поэт и прозаик Максим Замшев в романе «Концертмейстер». Не глобальные вопросы «Кто виноват?» или «Что делать?» он поднимает. Не об эпохе или биографиях пишет. Даже не о музыке как таковой. О жизнях человеческих, отношениях, характерах, ситуациях, их раскрывающих. История нескольких поколений советской семьи из музыкальной среды интригует с самого начала.

«Нельзя быть не гением, когда в мире столько гениальной музыки!

Сознавал ли сам Норштейн, что его настраивала на такой пессимистический лад трагедия Александра Лапшина?

Тот, кто мог стать первым в русской музыке, затерян в глубине своей нелепой судьбы и не собирается из нее выбираться.

И уже не выберется».

Есть здесь и детектив, и приключения. Точные описания и наблюдения есть. И они не для оценки или диагностики того, что происходило в нашей стране. А для воссоздания атмосферы, чувств и эмоций людей того времени. На фоне войны и репрессий – каково было не героям, а «обычным» советским гражданам? Как они понимали и воспринимали происходящее?

«Тогда вернувшимся из ГУЛАГа верили безоговорочно. А среди друзей Прозоровой были Рихтер, Нейгауз, Фальк, Пастернак. Лапшина отвергли, его прокляли, с ним демонстративно не здоровались, не хотели разучивать его произведений. Возможность дать ему объясниться даже не обсуждалась.

После смерти тиранов пострадавшие от них обретают тираническую беспощадность к виновным в своих бедах».

До последнего момента сохраняется интрига: кто настучал? Для самих потерпевших ответ ясен. И очевидно, что неверен. Развязка готовится тщательно и последовательно, в течение всего романа. Но и все равно она удивляет своей неожиданностью.

Вопросы, конечно же, этим не исчерпываются. Какова же судьба обвиненного Александра Лапшина? Что он думал и чувствовал по этому поводу? Почему вообще попал под раздачу? Какую цену заплатил виновник, ведь так и не попался? Мучила ли его (или ее) совесть? Кто они, принимающие решения – арестовывать или нет? Из кого сделать осведомителя? И на каких струнах человеческих душ сыграть? Ведь нет плохих или хороших людей, в каждом много всего заложено. Кто побеждает в борьбе добра со злом? И, кстати, что считать добром или злом внутри отдельно взятого человека? Пресловутое «хотел как лучше, а получилось как всегда».

В романе нет готовых ответов. Ведь не дело автора – судить. Есть много житейских ситуаций, призванных показать характеры, кто чего стоит. Для кого-то это будет проверкой, для кого-то – уроком. Класс, социальный статус примерно один – советский интеллигент. Атмосфера страха, люди вокруг – все похоже. Да и воспитание – тоже. То есть понятия «хорошо» и «плохо» одни и те же. Но как себя вести, как жить в обществе, как воспринимать других людей и ситуации, с ними возникающие, – вот тут-то и выбирает каждый для себя сам.

Очень интересен акцент еще вот на чем. Роман во многом о творческой среде, музыкантах. Но люди – везде всего лишь люди. Может быть, многое дано от природы. И талант, а может быть, и гений рад работать, увлеченно осваивая и развивая дар. Поскольку без дисциплины и любви к делу говорить вообще не о чем. И семья, и друзья тебя поддерживают, помогают.

«Когда Лев Семенович попытался уточнить, что конкретно беспокоит композитора, лауреата стольких премий и крупного начальника, тот как-то двусмысленно пожал плечами, грустно огляделся и убрал рукопись обратно в авоську, при этом руки его так задрожали, что партитурные листы рассыпались по полу. Тут в комнату вбежал с визгом шестилетний Арсений, собиравшийся вызвать деда на игру в прятки, но, увидев рассыпавшуюся симфонию, бросился к ней и уставился на нотные линейки, исписанные неровными палочками, точечками и другими неведомыми ребенку знаками.

Ребенок совсем не по-детски, напряженно всматривался в ноты, гений русской музыки добродушно изучал ребенка, композитор Норштейн наблюдал за ними. Наконец Дмитрий Дмитриевич обратился ко Льву Семеновичу:

– Мне кажется, он будет музыкантом. Он так изучает партитуру, словно вот-вот примется дирижировать.

Арсений поднял глаза и с тихой благодарностью прижался лбом к коленке классика, а потом вопросительно уставился на деда.

Лев Семенович оторопел от этой сцены. Таким серьезным Арсюшку он раньше не видел».

Но… Как ни банально, жизнь длинная. И наличие хорошего задела ничего не гарантирует. В определенный момент все может пойти не так. Не бывает без проверок и испытаний. Как человек, тем более одаренный, пройдет их – зависит, сможет ли он состояться в обществе. Уважает ли он себя и других. В конечном итоге, кто он такой? Как личность. Как творец.

Следствие ведут писатели (Юлия Андреева. Детективная богадельня. Маленький детектив)

НГ Экслибрис от 05.04.2023

Юлия Андреева. Детективная богадельня. – М.: Городец, 2022. – 400 с.

Юлия Андреева. Маленький детектив.– М.: Вече, 2022. – 368 с.

Три истории, в которых детективная интрига соседствует с литературной жизнью

Как писатели общаются между собой? Джеральд Даррелл, например, уверял, что, когда встречается с братом Лоренсом Дарреллом, они не говорят о творчестве… А вот англичане в 20-х годах прошлого века создали клуб детективщиков. И в каком-то виде он существует по сию пору: «Заседания клуба детективщиков обычно проходят по одному из двух сценариев: либо кто-то читает свое новое произведение в жанре детектива, либо делает доклад, в котором описывает какое-то нераскрытое преступление, и присутствующие предлагают свои варианты его раскрытия». В клуб входят именитые писатели: Артур Конан Дойл, Гилберт Честертон, Агата Кристи и еще не менее достойные леди и джентльмены. Их консультируют отставные полицейские, будь то инспектора, врачи, фотографы.

Об этом клубе вышли в разных издательствах две книги, на самом деле представляющие собой дилогию. Расследования ведут писатели-детективщики. И первый том – о делах, напрямую к ним относящихся. И не только о тех, о которых они пишут. Но и о тех, в которые они оказались втянуты. Они тем более интересны своей внезапностью.

Известно, например, что сэр Конан Дойл вел расследования и в реальности. Он спасал несправедливо осужденных, и в этом ему помогло полученное рыцарство. Потому что теперь сэр получал доступ к судебным архивам и мог дорасследовать дела, требовать их пересмотра. Более того, будучи мистиком, он использовал и медиумов.

Когда пропала Агата Кристи, «дело» сильно нашумело в прессе, ее искала вся страна. Нашли брошенную машину писательницы с шубкой, но без следов хозяйки. Поскольку знали о том, что у мужа есть любовница, подозревали его. Конан Дойл, как ни странно, не использовал в тот раз дедуктивный метод и не исследовал улики, а сразу спрашивал у духов. Достоверно неизвестно, с их ли помощью, но Агата нашлась через десять дней. Она зарегистрировалась в спа-отеле под фамилией любовницы мужа и, когда ее нашли, сообщила, что ничего не помнит. Арчибальд Кристи забрал ее к родственникам, и врач подтвердил амнезию – временную потерю памяти. Через два года супруги Кристи развелись.

Ну а полицейские, бывшие или просто частным порядком, помогали писателям с поисками. Говорят, и отсидевшие преступники захаживали поделиться историями, послушать, как их распутают именитые детективы.

Как сделать клуб интересным для всех? Помимо самого общения за чаепитием, разумеется. Собрать побольше историй, конечно же. И тех, что касаются непосредственно участников, тоже. Взболтать давние тайны и конфликты, добавить немного любовной интриги, щепотку семейных дел… И еще – профессиональное самолюбие в придачу, как раз к месту.

«Страшно, когда человек стареет и уже больше не может заниматься любимым делом. Остается только пересматривать, перечитывать и вспоминать».

Обстоятельства, из-за которых полицейские становятся бывшими, очень разные. Кто-то выходит на пенсию по выслуге лет. Кто-то попадает в скандал, и все, будь ты хоть семи пядей во лбу, а никому не нужен. А кто-то и не бывший, но хочет большего от работы, чем есть сейчас, выйти за пределы предложенного. Возможно, иногда, чтобы думать иначе, нужно поменять обстановку, общение. Тогда и удастся посмотреть на ситуацию со стороны, иначе применить профессиональные таланты и опыт. Да еще среди таких же специалистов, друзей. Вот где реальная командная работа.

Вторая книга посвящена археологам и начинается историей о волнующих событиях в знатных семействах и парой институтов благородных девиц. Сплетни, интриги, расследования. Фамильные тайны, потерянные дети, найденное наследство. Тесен Лондон – именитые кланы все друг друга знают с детства, а что-то да утаили много лет назад, чьи-то грехи покрыли. Думаешь: вот что им делить, родовитым да богатым? Может, наследство или приданое. А может, репутацию спасать. Никогда не знаешь, насколько сильно ударят по ней старые секреты. Что придется потом спасать, да и удастся ли.

И все это на фоне археологии, борьбы за славу и ресурсы, часто недозволенными методами.

«В то время правительство еще не финансировало проведение раскопок, и желающие сделать себе имя в археологии должны были изыскивать средства для этого сами».

И даже когда профессиональное сообщество тебя знает, как сэра Уильяма Питри, и жизнь твоя на виду, никто тебя не застрахует от нечестной игры и пакостей от конкурентов. И пост основателя и профессора первого факультета египтологии в Британии не убережет.

«Кто-то посмел вломиться в его кабинет и выкрал из сейфа некоторые документы – теперь, когда он стоял на пороге величайшего в своей жизни открытия, чувствуя, как земля горит под ногами, и молодые коллеги пытаются отгадать его планы и первыми захапать всю славу, Питри впервые оказался перед непростым выбором: плюнуть на все и заниматься своим делом или пропустить сезон и заодно упустить, быть может, самую выдающуюся в своей жизни находку или остаться и разобраться в происходящем».

Даже увлеченному своими раскопками профессору Питри пришлось заниматься «мирскими» и семейными делами и тайнами. Никто из его коллег-археологов так и не понял, почему сэр Уильям внезапно прекратил свои изыскания в Египте, бросив свои наработки за несколько предыдущих лет. Но предпочел заняться совершенно другими местами, Палестиной, где все приходилось начинать заново. Зато в процессе расследования наряду с секретами, спрятанными в старых куклах и в девичьих спальнях, каждый из участников узнал что-то и о себе. Выяснилось, что старый археолог готов рисковать с оружием в руках, активно помогая уже знакомым нам друзьям-детективщикам. И снисхождения к себе он не потерпит.

А еще – все сильнее возникает вопрос: кто друг и кто враг? Таков ли человек, как ты о нем думаешь, даже зная много лет? И всегда ли не спросить о том, что происходит в жизни подруги – это проявление такта? Ведь версия-то все равно придумается страшнее и неправдоподобнее. А если в деле участвуют молоденькие девицы из пансиона, можно и дел натворить…

А в повести, вошедшей во вторую книгу, рассказывается о раскопках в Египте через двадцать лет. Может ли найтись давно потерянная белая светловолосая девочка в чужой стране? Да еще и в том же возрасте и платье, что и когда-то пропала под пирамидой. Осторожно, ответ может быть совершенно неоднозначным... Да и отцу очень уж хочется верить, что это именно его дочь вернулась.

«Ну, фэри, или феи, приглашают ребенка поиграть с ними на лужайке или уводят к себе в гости. Ребенку кажется, что прошла пара часов, в то время как на земле проносятся века».

Казалось бы, девочка вот она, отец счастлив, что теперь расследовать? Да и найдешь ли концы в чужой стране много лет спустя? Сама девочка маленькая, мало что помнит и снова теряет память, она не смогла бы «провернуть» какую-то аферу. Использовать ее взрослые тоже не могли бы, она все забудет и искренне тянется к отцу. Но, во-первых, путаница кому-то да выгодна, а исчезновение девочки так и не раскрыли. А во-вторых, никто, кроме отца, не верит в волшебство, и появление ребенка придется объяснять как-то иначе. Среди археологов кипят страсти в борьбе за финансирование, за места раскопок. Нет ли более прагматического, реального объяснения?

И уже знакомые нам детективщики теперь в Египте ищут ответы на вопросы, достают и раскрывают семейные тайны и даже пристраивают приютских детей в хорошие руки.

Да, я не Моцарт (Юлия Андреева. Бетховен. Черный человек)

НГ Экслибрис от 11.05.2021

Юлия Андреева. Бетховен. Черный человек.– СПб: Северо-Запад, 2021. – 378 с.

Страдания и успехи Людвига ван Бетховена

«Да, я не Моцарт и не собираюсь занимать его место в музыке… потому что у меня есть свое место, и оно намного выше», – сказал Людвиг ван Бетховен. Самонадеянно? Может быть, и так. Но что, если человек знает себе цену? И заявляет это не огульно. Если все детство отец-музыкант из него пытался «лепить» второго Моцарта? Обнаружив одаренность у сына, Иоганн Бетховен захотел славы. И добивался этого, грубо наказывая и унижая сына. Требуя абсолютного следования нотам. Был бы Людвиг послабее, сломался бы точно. Но талант, а может, предназначение, взяли верх.

Впрочем, когда отец понял, что Моцарта не получится, махнул на сына рукой и стал спиваться. А учителя – приятели отца, уважали трудолюбивого ученика. «Обучение было пугающе отрывистым, сегодня он изучал одно, а завтра совсем иное, но вопреки всему мальчик не только не возненавидел занятия музыкой, а начал искать в ней спасение от окружающего его мира, жестокого отца, вечно заплаканной, кашляющей кровью матери, которой он не мог помочь… Музыка дарила радость и свободу, в то время как окружающая его жизнь, мягко говоря, не радовала».

Рано или поздно, приходит время развиваться, двигаться дальше. Подростку помогают наставники, открыв умение давать частные уроки. Учиться музыке модно, многие богатые семьи готовы вкладывать средства в образование своих отпрысков… «Мы ведь музыканты, одни собирают полные залы, играют по церквям, бегают по урокам или просто стоят на улице, собирая гроши. Тем не менее все мы служители МузЫки, а стало быть, равны перед ней». Да, давать частные уроки и продолжать учиться самому, много и упорно работая. Искать учителей, теперь с окрепшим даром, – это становится в провинциальном Бонне все сложнее. Но деваться некуда – здесь семья, и она нуждается в нем.

«Уроки отрывают его от сочинительства и приносят ничтожно мало денег, но на эти деньги он практически содержит семью… У тринадцатилетнего подростка не хватает душевных сил полюбить или хотя бы подружиться со своими учениками».

Людвиг все еще остается подростком, резким, вздорным. Школу он давно бросил – не до нее. Благо в одном из семейств к нему и отнеслись как к ребенку, которому нужны внимание и помощь. Он стал бывать в обществе, на званых вечерах. И понял, что знаний обо всем, что не имеет отношение к музыке, у него ужасающе мало. Людвиг занимается самообразованием – читает запоем книги под тактичным руководством принявшего его семейства. А еще у них же в доме он встречается с приезжими знаменитостями. Кто-то из них становится для него временным, но очень важным учителем: «И еще благодаря своему новому учителю Людвиг наконец узнает, как называется то, чем он столь долго раздражал своего отца. Вариации! И еще одно открытие: в просвещенной Вене за это дело отменно платят».

Нужно ехать в Вену. Здесь уже тесно для него, даже временных учителей найти все сложнее. Но семье нужны деньги. Мать болеет, отец пьет, а братья еще малы.

«Что же такое эти самые вариации? Это основная тема и множество подходов к ней».

Это уже сочинительство, а не просто исполнение музыки. И он посещает Вену, встречается с Моцартом и говорит с ним на одном языке, говорит импровизируя. Мэтр в восторге, готов обучать, но судьба распорядилась иначе. Мать умерла, и семья опять нуждается в его помощи…

И в Вене он окажется позже и станет композитором. Моцарта в живых уже не будет. Останутся лишь обывательские сплетни о мнимой виновности Сальери… О Черном человеке, что заходил накануне. В последнем Бетховен узнает себя, это он и приходил, весь в черном, не говоря при этом ничего.

«Его музыка действовала по-разному, более слабые впадали в эйфорию, начинали плакать навзрыд или корчились в припадках падучей, кто-то обретал новые силы, кто-то отбрасывал условности и отдавался своим страстям».

Характер у композитора все такой же несносный, резкий, с ним очень нелегко: «Да, музыканты и певцы, коих «жестокая» судьба толкала в лапы ужасному Бетховену, обливались горючими слезами, с трудом перенося его жесткий диктат. Он же требовал невозможного, заставляя людей прыгнуть выше собственных голов и представления о пределе».

И эта неуживчивость выражается не только по части музыки. Он не считается ни с кем и ни с чем. Его раздражают люди все сильнее. Любое жилье превращается в берлогу, ученики заказывают для него одежду. И даже это не побуждает его мыться. А еще есть то, что не только он тщательно скрывает от всех, – во что он отказывается верить сам. Он теряет слух. И в конце концов глохнет полностью. Как же теперь жить и работать? А так: «Неожиданно для себя Бетховен осознал, что его недуг в то же время – его благословение. Сам Господь в своей доброте спас его от лишних, ненужных ему звуков, одновременно с тем оградив и от досужих разговоров, ненужного общения, прочего, прочего, прочего».

Уже не действуют слуховые трубки. Но его друзья ему пишут. Сохранилось много тетрадей с этой «перепиской». Еще больше писалось на клочках, потерянных и уничтоженных. Нетрудно догадаться, что композитора недуг не улучшил: «Бетховен жил будущим, которое звало его к себе, притягивая неизвестностью. Новое произведение было для него намного важнее, нежели старое. Когда же при нем вдруг начинали хвалить вещь, которую он, написав в спешке, теперь ненавидел, Бетховен приходил в ярость».

Бетховен сочиняет много, его симфонии на слуху. Кроме того, им создана единственная опера – «Фиделио». Ее не сразу принимают, она затянута и не всегда понятна зрителям и слушателям, но убедить его что-то изменить практически невозможно. «Надо воспитывать зрителя, как бы он воспитывал собственного ребенка, а не обижаться на него… Вывод: нужно писать больше, не оглядываясь на модные веяния и жалобы. Сегодня не поняли, вырастут – поймут. Не все, но всем и не дано». Всеми правдами и неправдами его уговаривают на переделки, чтобы спасти оперу…

Семьи Бетховен не создал, отсудил опеку над племянником, но и с ним поладить не смог. Композитор все сильнее пьет, и болезнь становится смертельной, врача вызвать было некому.

Людвиг ван Бетховен оказался прав в главном. У него свое место в мире музыки, ни с каким другим несравнимое. Даже глухота пошла на пользу. Для большого числа начинающих музыкантов, живших с ним в одно время, он стал наставником и помощником. Так уж было принято в музыкальном мире.

Вена скорбела, провожая Бетховена в последний путь. А его музыка жива и знакома каждому – по сию пору.

Эльфы приглашают танцевать (Михаил Кудрявцев. Сделки на ночь)

НГ Экслибрис от 08.12.2021

Михаил Кудрявцев. Потроха банкира.– М.: Зебра Е, 2021. – 352 с.

Михаил Кудрявцев. Сделки на ночь.– М.: Зебра Е, 2021. – 360 с.

Этот страшный и чарующий мир большого бизнеса

«Новый экономический детектив» – написано на обложках этих книг. Однако определенный таким словосочетанием жанр может быть интересен не только профессионалам – финансистам, экономистам, бизнесменам, банкирам… Не надо опасаться того, что не сможешь понять специфику. Книги Михаила Кудрявцева – это в первую очередь детектив, а уже потом экономический. Здесь есть место интриге, внезапной развязке, и это на фоне крупного бизнеса. И что еще важно: этот детектив современный, то есть о нашем сегодняшнем дне, о нашей сегодняшней ситуации.

Деловые отношения между крупными предпринимателями и банками начали создаваться и развиваться в России не так давно, в 90-е, с завершением перестройки и началом торжества свободного, но не всегда цивилизованного бизнеса. Для страны, 80 лет строившей жизнь по законам социализма, капитализм казался чем-то странным, в чем-то даже диким. Более того, советские теоретики научного коммунизма критиковали законы бизнеса, указывая на «узкие места», и были во многом правы. Но дело не в том, что лучше и кто виноват. Да и есть ли однозначные ответы на эти вопросы? Никто не мог знать, что придется нагонять упущенное время. И пытаться перенять опыт «старших товарищей» из Европы и Америки. И форы, поблажек никто не давал, как в джунглях, зазеваешься – съедят. Каждый сам за себя.

«Кто-то из нас обязательно окажется зверем.

Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но я убежден, что внутри каждого русского человека сидит что-то странное, страшное, до конца неосознанное, животное и оттого мало управляемое. Периодически этот Зверь просыпается, вызывая яростное желание битвы, победы в ней и жажду приключений. Тогда русский человек должен действовать, изо всех сил бороться, нападать или защищаться, реализуя неудержимую волю к победе».

Все это уже было когда-то. И европейцы, и американцы проходили нечто подобное, только раньше. А теперь стране Cоветов предстояло вписаться в уже работающие системы, отстроив свои заново, по иным законам.

Итак, герой вышедшей совсем недавно книги«Сделки на ночь», бывший банковский топ-менеджер, идет в бизнес. Многие вообще не видят в этом ничего интересного. Всего-то горизонтальное перемещение. Но дело в том, что это два принципиально разных края, хоть и в одной стране. Разные законы, традиции и, как ни странно, приоритеты. Это почти как если бы бывший налоговик высокого ранга ушел бы консультировать предпринимателей. И такие случаи могут быть весьма успешными… Если, конечно, герой сможет перестроиться, осознать, что правила игры поменялись.

И включается своего рода двойная игра. Ему нужно измениться, не потеряв при этом чего-то важного для себя. Задача героя книги – выбрать правильный бизнес для инвестиций, выстроить отношения с другими людьми, из другой сферы. Здесь мало создать и отладить систему оценки бизнесов, чтобы найти недооцененные активы. Их еще нужно «вылечить», ведь скорее всего допущены критические ошибки, и владельцы не могут или не хотят их исправлять.

Говорят, проблему не решить, пока ты находишься на том же уровне, где она создалась. Что делать? Пытаться смотреть с уровня выше. Вот герой Кудрявцева по прозвищу Рябчик и смотрит, ищет варианты решения проблем и новые пути работы для доверенных ему денег.

«Сейчас ни ты, ни кто бы то ни было из людей в полной мере не осознает фактической сути вещей, так как жизнь происходит в рамках материального мира и линейного времени, которое само по себе очень важно по причине конечности вашего личного бытия. Каждый, приходя сюда, создает собственную реальность, которая разом перестает существовать после физической смерти». Именно здесь скрывается то самое, что позволяет выйти за рамки привычного времени и пространства, приоткрыть границы подсознания. Вот только что дальше с этим делать? Не самонадеянно ли это – думать, что ты можешь держать ситуацию под контролем? Да еще и притом, что глобально не ты влияешь на правила этой системы. С кем ты воюешь на самом деле и зачем? С собой таким, каким всегда хотел быть? Или с внешним миром? Этой темы касался Чаком Палаником в романе «Бойцовский клуб». И, возможно, самое главное: как выйти из этой ситуации, что выше твоего обычного понимания, живым?

Вышедшая ранее книга «Потроха банкира» – более традиционный детектив, хотя тоже о финансовой сфере. Здесь, как и в «Сделках на ночь», показывается взаимодействие крупного международного бизнеса с банками. Основная мысль о том, что никому нельзя доверять и всегда заботиться о собственных интересах и безопасности, закладывается именно в ней.

Ситуация весьма неоднозначная – героя позвали управлять банком. Казалось бы, везение для финансиста, который еще не дорос с точки зрения карьеры до такого статуса. Но цели, заявленные владельцем банка, сильно отличаются от реальных. Конечно, выяснится это гораздо позже, когда спасать будет уже нечего, кроме собственных свободы и репутации. Когда владелец банка, бывший шеф, убит после передачи ключей доступа к деньгам. И герой оказывается втянутым в опасную игру.

Здесь и искушение владеть нереально огромным чужим капиталом, и угроза жизни и здоровью, и понимание, что придется играть втемную… Но это единственная возможность сохранить жизнь и заработать. От денег можно и отказаться, но это никак не обеспечит герою безопасность. Мало того, он потеряет шанс добиться уважения всех этих людей. Нравы царят жестокие и циничные, подставить может кто угодно. Здесь другая мораль… «Ты слышал легенды о лесных эльфах? Они приглашают человека в круг танцевать вместе с ними. Как только он это начинает, то сразу теряет чувство времени. В танце оно идет по-другому, иногда быстрее, чем обычно, иногда медленнее. Если человек откажется от приглашения эльфов, он сильно заболеет, если согласится, в итоге умрет. Таким образом, выбор невелик. Как только его позвали, запустился процесс, в конце которого человек в любом случае погибнет. Однако во время самого танца в этом кругу с эльфами он испытывает истинное блаженство, которое, возможно, ценнее, чем вся его оставшаяся жизнь, не говоря уже о болезни, настигающей его в случае отказа. Не ощущая времени, человек становится истинно счастливым». Так удастся ли сохранить жизнь? Кто друг? Кто враг? Может, исчезнуть? Налегке или с чужими деньгами? Конечно, искать будут дольше. Как же выйти из танцевального круга, если даже в нем опасно? И как вернуть те деньги, на которые пришлось купить безопасность? И самое главное – кто убийца, кому это выгодно? Законы мира больших денег более подлые и жестокие, чем законы джунглей. Ты уже в танцевальном круге, выбор, казалось бы, невелик. Но… Пока человек жив, есть шанс.

1. Кому реформ? (Леонид Подольский. Финансист)

Москва, Издательство, 2024, 416 с.

Версия для меня.

События, особенно исторические нуждаются в осмыслении и пересмотре, спустя какое-то время. Потому, что выживать в эпоху перемен очень сложно, неспроста у китайцев это проклятие. Потому, что пока все происходит и неоднократно рушится мир вокруг тебя. Тут найти бы точку опоры для себя, не до улавливания общих тенденций. Есть даже понятие такое в науке – исторический ревизионизм.

Википедия пишет:

Исторический ревизионизм в академическом смысле — коренной пересмотр (ревизия) сложившихся в какой-либо области исторических концепций.

Даже для того, чтобы составить первое, но обоснованное мнение о ситуации, нужно время – рассмотреть недавние события комплексно и с точки зрения документов, результатов, а не эмоций. Возможно, этим объясняется появление серьезной литературы о 90-х – пришло время понять, что происходило в России в период развала СССР. Ведь именно тогда, принудительно и неумело, внедрялся капитализм через смену отношений. Во всяком случае, такой, каким его видела кучка теоретиков. Потому что практикам капитализма в СССР взяться было неоткуда.

Леонид Подольский - писатель-прозаик, и, что важнее, россиянин со стажем. Он в зрелом возрасте пережил и 80-е, когда многое отмирало уже из советского прошлого, и 90-е, когда все рушилось несколько раз. И обычным людям - не депутатам, не партийным или комсомольским лидерам, не имевшим никакого отношения к государственному бюджету - приходилось раз за разом искать хоть какую-то стабильность. Тогда на ее основе можно что-то создавать.

Герой «Финансиста» Игорь Полтавский, такой вот «обычный» человек с надеждами и желаниями, но без денег и связей, пытается развивать созданный им бизнес. И проходит, казалось бы, немного времени с 1991 по 93 годы, а опыт получается длиною в целую жизнь.

«Революция, если то, что свершилось, можно назвать революцией, или – хаос, крушение, распад - оказалась у роковой черты. Распад – продолжался. Распадалась вся прежняя жизнь. Все конфликты, противоречия, ненависть, злоба, все, что раньше было тщательно скрыто – выходило наружу. Жизнь менялась, но старое – не хотело умирать. Старое мимикрировало. Переплеталось с новым. Да и что это – новое? Миллионы людей сидели у телевизоров, смотрели, пытались понять…» Так думал Игорь, наблюдая за происходящим с недавно открытым кооперативом.

Он, вчера еще советский человек, с соответствующим образованием, воспитанием и опытом, сегодня пытается понять, что происходит. И, главное, как в этом всем жить? Открыл фирму, да, но каковы теперь правила игры? Он верил, что капитализм все изменит к лучшему. И?

«И вот капитализм пришел, дикий и жестокий, с бандитами, коррупцией и рэкетом, и пробудил в людях самые низменные чувства. А он оказался не готов к капитализму, не востребован. Нужно толкаться локтями, нужно отбросить все человеческое, а у него, кажется, не хватает хамства и наглости».

Не удавалось прийти хоть к каким-то понятным правилам. Бандиты, рэкет, криминал долго диктовали условия. А еще они чинили «разборки», стреляя друг друга, выясняя, кто главнее. Те, кто пробовал силы в бизнесе тогда, помнят про «пацанов» и «крышу». Любой, самый малый предприниматель нуждался в защите одних бандитов от всех остальных, чтобы кто-то мог вести разговор «по понятиям». Это и называлось «крыша», и, естественно, она стоила денег. Не просто так недавно «выстрелил» фильм «Слово пацана», это все о том же.

Так и внедрялся рынок, с нуля и, скорее, вопреки, чем благодаря усилиям все время меняющихся властей.

«Рыночная система не есть что-то застывшее. Есть монетаризм, но есть и кейнсианство. Экономика – это очень серьезная наука. А наши реформаторы все решили свалить на рынок. Хотя, это всего лишь фигура речи. У них, в сущности, есть только одно очень серьезное оправдание: они оказались в цейтноте, когда получили экономику в совершенно расстроенном состоянии, абсолютно пустую казну. Но они передергивают: говорят, будто только они одни демократы, хотя речь идет, в сущности, о квалификации».

А что политическая элита? Советское образование заставляло думать, вникать в происходящее, стараться понять генеральную линию партии. Многие помнили политформацию, ее проводили и в школах, и на заводах. Теперь, казалось бы, все наконец-то скажут правду - долгожданная свобода слова, демократия. Давно пора проводить реформы, сбылась мечта «Интернационала» - «мир разрушили до основания» в очередной раз. И что дальше? А ничего, учились многому, но не тому, что нужно сейчас. Болтологии все больше.

Советское образование заставляло думать, вникать в происходящее, стараться понять генеральную линию партии. Многие помнили политформацию, ее проводили и в школах, и на заводах. Теперь, казалось бы, все наконец-то скажут правду - долгожданная свобода слова, демократия. Давно пора проводить реформы, сбылась мечта «Интернационала» - «мир разрушили до основания» в очередной раз. И что дальше? А ничего, учились многому, но не тому, что нужно сейчас. Болтологии все больше.

Кому проводить реформы? Кто из хваленых «молодых реформаторов» имел практический опыт? Ломать, знаете ли, не строить. Все порушили, имущество державы растранжирили, огромное количество людских жизней просто проигнорировали. Как злые дети, сетует Игорь. Действительно, социализм варварски снесли, получили, опять же, за государственный счет, элитное образование - всякие там МБА и бизнес-школы в благополучных Европе и Америке. И что с этой теорией можно создать в свободной России? И кучка новоявленных «реформаторов» - недоучек кинулась проводить эксперименты на живых людях… и опять заплатит государство.

«Игорь вспомнил, как кто-то рассказывал: «К Гайдару приходят аграрии и просят помочь. А он: «Вместо того, чтобы с вами возиться, мне проще купить сельхозпродукцию за границей. Будет дешевле». Как же, советский аристократ. Его интересовала экономика, а не люди. А ведь без людей нет экономики. Или Чубайс: «Колхозники выступают за колхозы, потому что в колхозах можно воровать». И это на фоне воровской приватизации, за которую он отвечает».

С чего бы столько высокомерия? От близости к кормушке? Или связей с Западом, давно купивших российскую политическую элиту со всеми потрохами? Или, может, с того, сколько народу обманули и разорили только за это время?

Казалось бы, все знают, что создание чего-то долговечного требует времени и регулярных, целенаправленных усилий. Не бывает моментально, «по щучьему велению, моему хотению». Как в старом анекдоте:

«Русский предприниматель приехал в Лондон и подивился тому, какие ровные и аккуратные английские газоны. Вернувшись на родину предприниматель решил сделать такой же газон. Нанял лучших садовников, газон стал хорош, но не настолько идеален, как в Лондоне.

Тогда он решил поехать снова в Лондон и узнать секрет английского газона. Нашел местного садовника и спросил, как Вы делаете газон таким идеальным?

— Все очень просто, — ответил английский садовник. — Нужно регулярно стричь траву и поливать, стричь и поливать... И где-то через 300 лет вы получите идеальный газон».

Вот вам и пятилетка в три года. Жертв в России, как всегда, никто не считал. Скольких постреляли, или довели до самоубийств, в конце концов, просто разорили? Не всегда через попытки создать бизнес, но и через банки, финансовые пирамиды, биржи.

«Бизнес в России – это езда на «Мерседесе» по минному полю. Это в лучшем случае, конечно. И что у него, одиночки, человека без могучей крыши, шансов было не намного больше, чем в лотерее». Так считает Игорь Полтавский, пройдя тяжелейшей дорогой предпринимателя в новой России.

2. Финансист по-русски (Леонид Подольский. Финансист)

Версия, переписанная мною и правленная Леонидом Подольским.

В электронном журнале "Золотое руно" от 02.05.2025

Название нового романа Леонида Подольского заставляет вспомнить про одноименную книгу американского писателя Теодора Драйзера. Но это не ремейк. Эти две книги мало похожи одна на другую, разве что и там, и там речь отчасти идет о финансах. Но не только и даже не столько о финансах. Роман Подольского значительно шире, он о взаимоотношениях людей, о любви, о кризисе постсоветского общества, о том, как после 70 лет социализма (псевдосоциализма, этатизма, русской системы, как утверждает писатель), мы шагнули обратно в дикий бандитский недокапитализм, из огня да в полымя. Чувствуется, что

Подольский очень хорошо знает предмет, он досконально разобрался, как происходила смена общественного строя в России после развала СССР, как строилась новая экономика. Он не только видел все это собственными глазами, он в этих процессах участвовал. Леонид Подольский известный писатель-прозаик, но не менее важно, что он является свидетелем эпохи.

«Финансист» - это исторический и философский роман о России, о ее нелегкой и противоречивой истории. Устами профессора Клейна, историка и философа, недавнего участника «Московской трибуны», Подольский подводит к мысли о неразрывности истории, о том, что настоящее и будущее зависят от прошлого, что надисторический скачок невозможен, что невозможно начать все с чистого листа. В своих размышлениях он неоднократно возвращается к 1917 году, это важнейшая рэперная точка в российской истории. – «То, что произошло, безвозвратно, - говорил профессор Клейн. – Россия оказалась в тупике. У истории нет гладкой обратной дороги. Помните, у Достоевского: «тысячу лет понадобилось России, чтобы вырастить свою лучшую тысячу». Тысяча лет потребовалась, а разбазарили за один день…».

Многие считали (и считают) события 1991-1993 годов новой революцией. Но так ли это? Нет простого ответа. – «Революция, если то, что свершилось, можно назвать революцией, или – хаос, крушение, распад, - оказалась у роковой черты. Распад – продолжался. Распадалась вся прежняя жизнь. Все конфликты, противоречия, ненависть, злоба, все, что раньше было тщательно скрыто, - выходило наружу. Жизнь менялась, но старое – не хотело умирать. Старое мимикрировало. Переплеталось с новым. Да и что это – новое? Миллионы людей сидели у телевизоров, смотрели, пытались понять…»

… Герой «Финансиста» Игорь Полтавский, в прошлом врач, ученый, кооператор и участник демократического движения, пытается развивать созданный им бизнес (финансовую компанию). Но проходит, казалось бы, совсем немного времени, с 1992 по 1993 годы (меньше календарного года), а опыт получается длиною в целую жизнь. – «Он ненавидел социализм, или то, что так называлось и мечтал о капитализме. И вот капитализм пришел, дикий и жестокий, с бандитами, коррупцией и рэкетом, и пробудил в людях самые низменные чувства. А он оказался не готов к капитализму, не востребован. Нужно толкаться локтями, отбросить все человеческое, а у него, кажется, не хватает хамства и наглости».

Бандиты, рэкет и криминал долго диктовали условия и чинили разборки, стреляли друг в друга, выясняя, кто главнее. Те, кто пробовали силы в бизнесе в то время, хорошо помнят про «пацанов» и «крышу». Любой самый малый предприниматель нуждался в защите одних бандитов от всех остальных, чтобы кто-то мог вести с ними разговор «по понятиям». Это и называлось «крыша» и, естественно, за крышу надо было платить. И никаких гарантий. Не просто так недавно «выстрелил» фильм «Слово пацана», это все о том же. И еще сильно перекликается роман «Финансист» с романом Юлия Дубова «Большая пайка». Там тоже бизнес и тоже бандиты, только значительно более крутые. Крупняк.

- “Homo soveticus” – это особый тип, семьдесят лет его выводили сталинские садоводы, потребуются десятилетия, чтобы создать человека цивилизованного, нового, иного. Человек – самое консервативное звено перестройки… Нельзя лечь спать коммунистом, а назавтра проснуться демократом…»

Так и внедрялся рынок, с нуля, скорее вопреки, чем благодаря усилиям властей. Да и кто по-настоящему мог проводить реформы? Кто из хваленых «молодых реформаторов» имел практический опыт? И кто из «крепких хозяйственников» понимал, что такое рынок?

Игорь Полтавский – из тех, кто принимал перемены как необходимые и желанные. Именно поэтому в конечном итоге он оказался сильно разочарован. А многие люди и сейчас рассматривают 90-е годы не как хаос, но время свободы и возможностей. Да, противоречивое время… Противоречива российская история… «Бизнес в России – это езда на «Мерседесе» по минному полю. Это в лучшем случае». Не лучше обстоят дела и с демократией и свободой. – «Демократия в России – это хождение по лезвию бритвы между хаосом и диктатурой». Тут очень важен человеческий фактор. Но: «Повторяющиеся циклы, все более короткие… Выздоровление не будет ни скорым, ни легким… Дело не только в макроэкономике, в отношениях собственности, в конкурентоспособности, в технологиях… Дело, прежде всего в людях». – Это говорит профессор Клейн. А вот что говорит сам писатель: «… Революция 1991-1993 годов вовсе не была народной, это была номенклатурная революция, переворот, совершенный номенклатурой под демократическими лозунгами, сопровождаемый народной массовкой. Сотни тысяч, миллионы людей на время действительно поверили, что происходит настоящая революция и совершается она ради них. Но пройдет совсем не много времени и многие из этих людей возненавидят и Ельцина, и реформаторов. Они поймут, что их надежды не сбылись, что возникло вовсе не социальное и не народное государство, но – слишком поздно».

Между тем, отношения в стране перестраивались кардинально и болезненно. В «Финансисте» много «новых» людей – в сущности, это «прежние» люди, но время выпукло вычертило в них прежде скрытые черты. Это и откровенные мошенники, и бандиты, и липовые страховщики, и безнадежные прожектеры… Среди них Олег Хорошавин, совершенно не приспособленный к бизнесу, и хищник, и картежник Липский, и иудушка Хвоинский, который за деньги и мать родную продаст, и обаятельный циник, делец и политик Марущак, и распутный карьерист Глушенков, сочетающий в себе Вольфа Мессинга и Хлестакова, и харизматичный чиновник Чичков, как две капли воды похожий на нового московского мэра, очень длинная галерея «героев» и «антигероев». Представлены в романе и самые разные виды бизнеса, о них Подольский рассказывает с хорошим знанием дела, и неотъемлемые «маркёры» тех лет – наезды, разборки, невозвраты кредитов, попытки пересидеть за рубежом или спрятаться там навсегда, шантаж, похищения людей… «Финансист» - роман остросюжетный, но Подольский не придумывает остросюжетные повороты, их создает сама жизнь. А он только записывает.

«Финансист» - это настойчивое стремление разобраться в происходящем в экономике и в политике, но и в людях тоже, понять сильные и слабые стороны реформ. В Москве герою было не до того, но оказавшись на время в Израиле, он встречает интересных собеседников. Это, конечно, бывшие россияне. – «Рыночная система не есть что-то застывшее. Есть монетаризм, но есть и кейнсианство. Экономика – это очень серьезная наука. А наши реформаторы все решили свалить на рынок. Хотя, это всего лишь фигура речи. У них есть только одно очень серьезное оправдание: они оказались в цейтноте, когда получили экономику в совершенно расстроенном состоянии и абсолютно пустую казну. Но они передергивают: говорят, будто только они одни демократы, хотя речь идет, в сущности, о квалификации», - так считает кандидат экономических наук, бывший советник Верховного Совета Гуревич.

В декабре 1993 года была принята новая Конституция РФ, действующая и поныне. В романе немало строк и мнений посвящено противостоянию вокруг основного закона. Собственно, это и был главный нерв непримиримой борьбы между парламентом и президентом.

Роман «Финансист» многогранен и глубок, много интересного найдут в нем и те, кто хочет глубоко разобраться, как рождалась и определяла свой путь новая Россия, и те, кого мало интересует политика. Но и тем, и другим станет понятно, что и поныне в очень большой степени действуют правила и законы, заложенные и вошедшие в нашу жизнь в лихие девяностые. Что у нынешнего времени прямая связь с тем.

Птичка и верблюд (Вячеслав Пьецух. Ирина Ефимович. Русская селянка)

НГ Экслибрис от 01.09.2021

Вячеслав Пьецух. Ирина Ефимович. Русская селянка. Книга не только о любви– М.: Зебра Е, 2020. – 336 с.

Семейная жизнь как сложное блюдо

Подзаголовок «Книга не только о любви» неслучаен. Отношение Вячеслава Пьецуха к столь важной теме весьма специфическое. Нет для него такого сюжета. Есть «аномалия, игры репродуктивного периода», гормоны. Это – для молодых, до 35 лет, сурово ограничивает он. «Обязательно пожар. Обойдешь эту пору – ты себя ограбишь… После 35 – строгая любовь, ориентированная на порядок, цивилизованное сосуществование. Просто на хорошую жизнь. В молодости хорошей жизни не бывает». И даже неугасаемый интерес к этому чувству не производит прежнего впечатления. Это все – телезрители, их и так «обслуживает целая армия сочинителей». Но влюбленность вместе с молодостью проходит, эндокринная система замолкает. Все меняется, приходит «стойкая, осознанная привязанность. Больше, чем любовь, сложнее и непонятнее».

«Русская селянка» – это сборник рецензий, отзывов, предисловий, интервью, стенограмм телепередач и даже писем не только о прозаике Вячеславе Пьецухе, но и о своеобычных отношениях его со второй женой Ириной Ефимович.

А селянка – не только жительница села. Это и сложносочиненное блюдо, более известное как солянка, или сборная солянка. Похлебкин пишет, что термин «солянка» «зафиксирован еще в «Домострое» 1547 г.» В словаре Российской академии наук за 1794 год нет словарной статьи «Солянка», а статья «Селянка» посвящена растению: «Так называются приморские и по солончакам растущие сочные травы». И только в статье «Соль»: «Солянка, в просторечии селянка. Кушанье, приправленное квашеною капустою, рыбой или говядиною, ветчиною, уксусом, перцем».

Селянка по-русски, по Пьецуху, – это очень сложное блюдо, это совместная жизнь. Так что более точный эпитет для книги, посвященной им обоим, подобрать трудно.

«Русская баба – настолько совершенное существо, какое-то инопланетарное, которое таким коренным образом отличается от мужика, как птичка от верблюда. Это совсем разные существа. И поэтому на Руси они очень трудно сосуществуют. Мы слишком разные. И это вносит жуткую дисгармонию в отношения. У нас разные понятия об элементарных вещах».

Ирина Борисовна Ефимович – вдова художника Бориса Тальберга, организатор выставок. Ее детище – галерея «Сегодня». Вячеслав Алексеевич Пьецух – историк по образованию, работал учителем в школе, корреспондентом, редактором и, конечно, писатель. Их отношения начинались легко: зайдя на выставку, организованную искусствоведом Ириной Ефимович, Пьецух не захотел уходить и… заснул. Но просто им не было.

«Профессиональный литератор – существо, которое мыслит и пишет все 24 часа в сутки. Я и во сне пишу постоянно. Это очень тяжело. Постоянно формировать в голове сюжетные ходы, конструкцию предложения, оценивать друг перед другом эпитеты, размышлять о значении точки с запятой… Отсюда и пьянственное окаянство, между прочим. Потому что только оно освобождает. Хоть на пару-тройку часов ты перестаешь мыслить. Выпил стакан – и ты такой же дурак, как и все».

Два взрослых состоявшихся человека не могут быть «простыми» или «удобными». Каждый к определенному возрасту накапливает опыт. Взгляды на жизнь и характер трансформируются постоянно в молодости, к зрелости приходит устойчивость и равновесие. Наверное, каждый имеет свое представление, когда она заканчивается. Вот и Пьецух говорил о рубеже в 35 лет.

Сходились с Ириной они позже. У нее уже было искусство, постоянная организация выставок. Для многих ее вкус был безупречен. Книги Вячеслава она читала накануне и дарила знакомым, настолько они ей нравились. Критик Павел Басинский писал: «Он был на слуху, о нем знали, его уважали, тем более что и человек был приятный, рассудительный, умеющий философствовать не натужно, а как-то просто, что называется, «по-русски». Мыслить это называется, а не философствовать». Он же и вспоминает о «не очень удавшейся литературной судьбе».

О чем же писал Пьецух, если не о любви? «Он пишет о разном, и всегда – о главном, – утверждал Михаил Жванецкий. – Я мог – и не сумел, а он – мог и сумел».

«Это была попытка наложить русскую классику на нашу советскую действительность. Показать, что ничто не меняется под луной, и русский человек всегда остается тем же», – мнение Басинского.

«Смеховая культура Вячеслава Пьецуха заключается в изображении мелкоты жизни на любимой земле в дрянное время. Людишки, населяющие эти пространства, – знаки живого потока конфликтов и конфликтиков, милые антигерои, погрязшие в прелестях скучноватого сероватого быта. Но их можно понять и простить, потому что от них мало что зависит, хотя, если хорошенько подумать, они-то и решают всё. Писатель Пьецух не зовет к сопереживанию (он вообще ни к чему не зовет, кроме фундаментальных ценностей, а они оттого и фундаментальные, что сами к себе зовут), он просто добр и сердечен – по отношению даже к врагу или какому-то русскому дураку, которому больше удивляется, чем его разоблачает. Пьецуху дурак интересен своей гомерической привязкой к иррациональному, своим естеством в мире абсурда», – это уже драматург и режиссер Марк Розовский.

«Об идиотах», – исчерпывающе говорил сам Пьецух.

Часто он рассматривает, будто в лупу, людей, которых мы очень часто встречаем, но не придаем этому значения. Это учителя, бичи (так когда-то называли бомжей), слесари, уборщицы… И они имеют свой взгляд на устройство жизни. Его персонажи могут вызывать очень противоречивые эмоции – они живые, неоднозначные. Их мотивация порою парадоксальна.

Вот, к примеру, подлец Богомолов – один из его персонажей:

«Суть, повторяю, состоит в том, что мои поступки намеренны – в этом суть. Вы спросите, зачем я это делаю? Отвечаю: скучно, голубчик, ужасно скучно!..

Жизнь стала проще, покойнее, застойнее, так сказать, и от этого не просто скучно, а недопустимо скучно – упираю на это слово. И если я гражданин своему обществу, то я обязан противостоять. Но тут возникает вопрос: как? В первой молодости я был очень тщеславен, я многое видел, я очень многое насквозь видел и, к несчастью, принимал это сквозное видение за талант. Но таланту не оказалось. Оказалось, что было только сквозное видение и тщеславие, лишенное каких бы то ни было оснований. Тогда-то инструментом противостояния я и выбрал мои поступки. Раз я такой убогий, что не в силах противостоять в масштабах народа, буду противостоять в масштабах отдельной личности».

Хочется отмахнуться: что за доморощенная порочная философия? Да в том-то и дело, что это неочевидно. Ведь Богомолов такой не один. Только мало кто способен подвести нравственную идею под откровенно неблаговидный поступок. Причем сделать это откровенно, понимая, что подлость останется подлостью. За нее и побить могут.

Есть у Вячеслава Пьецуха и «Рассуждения о писателях». Не критика как таковая, а рассуждения. Попытка посмотреть на них как на живых людей со своими особенностями и заблуждениями, может быть. Их мы знаем из школьной программы – Белинский, Толстой, Достоевский, Шукшин, Бабель… Но какими они были людьми? Иногда говорят, что детям в школе надо рассказывать о недостатках классиков. Спорное мнение. Но взрослым – другое дело. Когда-то они были живыми, со своими недостатками и заблуждениями. И мало кого из них при жизни считали классиками. Скорее современники обращали внимание на сложные характеры.

Вячеслава Пьецуха называли классиком еще при жизни. А как же любовь? А она у него была, хотя такой темы он и не признавал. Жили они с Ириной Ефимович открытым домом, больше половины года – в деревне. Она приняла на себя заботу о нем, о том, чтобы он писал. Она была для него и помощником, и критиком, и литературным агентом, и первым читателем. По его словам, это больше чем любовь, это – супружество. Много сил она приложила к тому, чтобы неоткрыто бороться с его пьянством. Образ жизни переменился, писатель стал получать удовольствие от огородничества, вождения машины, домашних животных рядом. Он бросил пить.

С ним было нелегко. Ирина любила его и не жаловалась, но в интервью иногда звучала ее усталость: «Я просто в западне. Счастливой, любовной, неважно в какой, но в западне. Вырваться невозможно, я не могу от него оторваться. Катастрофа. И счастье одновременно… Я – женщина второго или третьего плана. До Пьецуха я была женщиной первого плана. Но когда я встретила Пьецуха, я поняла, что мы не можем состязаться на равных, кто-то должен уйти в тень. И я ушла. Тут же. Талант, гений – все».

Сейчас обоих нет в живых. Пьецух предсказал, что уйдет он раньше. Но остались 10 томов, написанных им, а еще роман об их романе «Русская селянка».

Шоколад с запахом джунглей. Мелкий семейный бизнес на Кипре

НГ Экслибрис от 16.08.2020

Всем известно, что Кипр славен не только прекрасными погодными условиями, но и развитой туристической инфраструктурой, доброжелательностью и южным гостеприимством. Увлекательны также исторические места, уникальны с точки зрения пересечения самых разных культур и религий, вплоть до мифов.

Но это еще не все. Есть много всего, что о Кипре известно далеко не всем. На острове процветает мелкий семейный бизнес. Множество магазинчиков, кондитерских, виноделен, коптилен и тому подобных заведений. Случаются и довольно необычные виды деятельности.

Один из интереснейших семейных бизнесов острова – шоколадная фабрика. Ее создал один англичанин… Назовем его, скажем, простым именем Джон Адамс. Ему помогала жена, киприотка Пракси.

Вначале было желание мирной жизни в горах, вдали от суеты. Переселившись на остров, в деревушку Платрес, Адамсы стали делать конфеты детям. Джон освоил навыки шоколатье – мастера, который изготавливает из массы фигурный шоколад и конфеты по классическим или авторским рецептам. Сама профессия появилась в XVII веке, вместе с твердой формой шоколада. До этого из какао-бобов изготавливали только напитки.

У Адамсов дела шли хорошо, они открыли фабрику, стали заниматься бизнесом. Джон продолжал профессиональные изыскания. Самый популярный сувенир – набор конфет «12 вкусов Кипра» – был создан после продолжительного периода жизни на острове. Собирая местные традиции, вкусы и запахи, он выделил наиболее интересные и закрепил в шоколаде. Эти конфеты были отправлены Ее Величеству Елизавете II. Королева приняла их благосклонно и поблагодарила письмом за монаршей подписью. Конечно, семья с удовольствием его показывает. Стали активно поступать заказы из-за границы.

Шоколад известен как мощный антидепрессант за счет выработки в организме человека «гормона радости» – эндорфина. Также он способствует выводу вредных веществ из организма, то есть работает как антиоксидант. В первую очередь это касается горького шоколада с содержанием какао-бобов не менее 70%.

Полезные свойства довольно разнообразны. Это и снижение стресса, и разглаживание мелких морщинок, и защита кожи от солнечных ожогов, и восстановление ее за счет витаминов А, В1, С, Е, D. Также снижение давления и уровня холестерола, снижение рисков инсульта и возникновения тромбов крови и помощь организму в переработке сахара.

Какао-бобы растут на какао-деревьях и могут быть разными. Африканские – наиболее крупные и дешевые. Их урожай собирают до трех раз в год. Именно из них делается большинство шоколада в мире. Даже мощные гиганты используют их, добавляя молоко, а то и пальмовое масло. Более полезный шоколад другой, из южноамериканских и карибских бобов. Они меньше размером, урожай их собирают раз в году, и ценятся они выше, их вкус и аромат тоньше.

C южноамериканскими бобами у Адамса произошла история. Дело в том, что они, как и виноград, когда растут и вызревают, впитывают в себя все окрестные вкусы и запахи. И вот в одной из стран Латинской Америки правительство решило наладить изготовление сырья на государственном уровне. Они раздали бобы населению, чтобы потом выкупить урожай. Год спустя часть выращенного оказалась непригодна к какому-либо производству, так как явственно пахла джунглями. Часть людей посадили и вырастили какао-деревья на невозделанной территории. Элитный шоколад из этого не сделать, вкус также пострадал. Адамс выкупил весь «неформат». Он назвал его «сумасшедшим». И получил уникальный сорт шоколада с разнообразными оттенками южноамериканских джунглей, сложносочиненным и необычным вкусом и ароматом.

Самый же «наукоемкий» – другой сорт. С ним связано исследование, в котором принимали участие ученые из разных концов света. Цель им поставили в Университете Калифорнии – сделать максимально чистый и полезный шоколад. Перепробовано было множество вариантов. Изменили технологию приготовления, чтобы сохранить максимум полезных свойств. Обжарку какао-бобов заменили просушкой. Результат получался настолько горьким, что ни есть, ни пить это было невозможно. Тогда Адамс стал искать способ убрать горечь. И выяснил, что этот эффект достигается добавлением маточного молочка. Более того, шоколад вбирает и его полезные свойства. Однако поставленную цель исследования это нарушало, поэтому Адамс остался единственным, кто выпускает такой вид шоколада.

В силу преклонного возраста сам шоколатье в последние годы редко появляется в лавке.

Еще один интересный вид деятельности простых киприотов – переработка роз. В деревне Агрос, в Тродоосе, где много источников с чистой минеральной водой, они растут повсюду, даже обвивают деревья. Деревню знают далеко за пределами Кипра, ежегодно здесь проходит фестиваль роз.

Есть семьи, которые по несколько десятилетий содержат плантации дамасской розы и производят… Нет, не только духи, туалетную и розовую воду, натуральную косметику, мыло, шампуни, ароматические масла, свечи и прочие гигиенические и парфюмерные средства. Но и не вполне обычные продукты – уксус, алкоголь, шоколад, чай, сладости и многое, многое другое...

В этом производстве есть ярко выраженная сезонность. Розы распускаются в мае. В момент, когда бутоны раскрываются, запах отдается сразу. Поэтому нужно успеть их собрать перед восходом солнца. Несколько поколений семьи выходят на сбор бутонов ежедневно в 3–4 утра почти весь месяц. Далее следует дистилляция, переработка и изготовление огромного количества разнообразных изделий.

Процесс создания вина теоретически знаком многим. На Кипре много виноградников, здесь поддерживаются вековые традиции виноделия. На частных семейных винодельнях делают множество алкогольных напитков разной крепости и выдержки. Медали собираются и привозятся с международных выставок. Так, наиболее популярное «Коммандария» – крепкое десертное вино, известное здесь с античных времен, регулярно награждается. Оно официально защищено патентом по происхождению наименования. Только 14 виноделен острова имеют право его производить. Зивания, национальная водка крепостью 49 градусов, считается национальным достоянием, также защищена патентом. Она даже была запрещена к промышленному производству и вывозу до недавнего времени. Сейчас технология лицензируется и охраняется государством. Помимо этого, винодельни также производят сопутствующие продукты на основе винограда, оливок, рожкового дерева. Это масла, сиропы, настойки, натуральная косметика, шампуни, средства по уходу за кожей, волосами. Традиционны здесь и дегустации.

На Кипре также развиты производства сладостей. Разнообразно представлены восточные и западные традиции, многие ингредиенты даже трудно себе представить в таком применении. Активно используются лекарственные травы. По нескольку десятков видов лукумов, варений (могут быть даже из баклажанов и лука, овощные вообще в тренде), джемов, мармеладов, медов, конфет, желе, пастил, всего не перечислить. Это семейные фабрики, однако многие сладости ручного изготовления.

Местные коптильни делают много видов мяса, в том числе и в герметичной упаковке. Рецептов приготовления мяса также много – это и луканика (сосиска из свиного фарша), и лунца (копченая свинина), и пасторма (копченая говядина), и многое другое. Все можно попробовать, дегустация здесь сопровождается домашним красным вином.

Экологичность высока, регулярно производства получают медали именно за чистоту продукта. Далеко не все из них можно купить в сетевых и отдельных магазинах даже на острове. Фабрики занимаются продажами самостоятельно, в своих лавочках.

Как правило, все родственники задействованы в общем деле, даже когда это всего лишь маленький магазинчик. Семейственность – одна из старых, тщательно оберегаемых традиций Кипра, как и походы «на посиделки», в гости семьями. Законодательно отслеживается, в каких целях используется продукция личного хозяйства. При превышении определенного объема продукции в год (например, 500 литров вина) семья оформляет бизнес.

В общем, все продумано до мелочей. И российским властям есть чему поучиться у киприотов по части организации мелкого бизнеса.

Рысью, шагом, галопом. Верховая езда как философия и искусство

НГ Экслибрис от 24.03.2021

Верховая езда – спорт серьезный и даже олимпийский. Им можно заниматься начиная с любого возраста. Другое дело, что профессиональная подготовка требует много времени, здоровья и денег. Если же заниматься просто для здоровья, любительски, достаточно делать это регулярно. Как и плавание, верховая езда гармонизирует работу всех мышц.

Лошадь – исключительно доброе и исполнительное животное. Есть даже лечение некоторых заболеваний нервной системы через регулярное общение – настолько положителен может быть эффект. Еще есть мнение, что сам процесс управления лошадью обучает навыкам менеджмента. Заглядываешь ей в глаза и находишь и ум, и юмор, и любопытство… Это очень трудно потом забыть. Веками люди использовали лошадей как транспорт и тягловую силу. После замены животных на тяжелой работе машинами в повседневной жизни остается спорт.

Есть где учиться при желании. Конюшен в пригородах хватает. Многие занимаются «прокатом» – сдают в аренду лошадь на время, устраивают конные прогулки. Для начала, чтобы понять, интересно ли, можно сходить с визитом. Познакомиться с лошадьми, с конюшней. Попробовать свои силы, узнать, есть ли обучение, в чем оно заключается, кто тренер. Только прокат надоест довольно быстро. Обучение здесь сводится к тому, чтобы вы не падали из седла и не навредили лошади. После нескольких занятий на закрытой площадке, в манеже, можно выезжать «в поля». Это могут быть луга, поля или лес – смотря что есть поблизости. С точки зрения навыков это самое важное – уметь ездить верхом в естественных условиях. Хорошо обученная лошадь знает, что такое дисциплина. И понимает программу выездки. Дело наездника – научить отвечать, работать совместно, разговаривать на понятном ей языке. Это – дрессировка, но в ней нужны терпение и любовь. Лошадь должна быть занята, выполняя запросы всадника. Иначе начинает баловаться, призвать к порядку потребует больше времени, усилий и навыков. Часто обучение начинают с езды «в смене» по манежу: несколько лошадей следуют одна за другой. Важно не застрять, так как это повторение за лидером. С этим лошадь справляется почти независимо от уровня подготовки наездника, достаточно сидеть в седле.

Содержание лошади – целое искусство. По их виду, настроению в конюшне можно понять, как о них заботятся. Как правило, основную часть повседневной работы делает конюх. Задает корм, поит и выгуливает. На его попечении может быть много лошадей. Многое заметно по тому, как животные на него реагируют, по чистоте кормушек, поилок, да и всего стойла, качеству ухода. В нормальных условиях постояльцы настроены общительно, доброжелательно, даже игриво. Легче подружиться со спокойной, ухоженной и довольной жизнью лошадью. Стоит уточнить, какими лакомствами можно угощать ваших новых друзей, какие у них характеры и привычки. К примеру, узнать про склонность кусаться или брыкаться лучше заранее. И уж, конечно, ни к какой лошади не стоит подходить сзади.

Решение заниматься регулярно меняет, как правило, образ жизни. Это не просто спорт, это – новый друг и подопечный. Самому наезднику важно уметь ухаживать за лошадью, общаться с ней, собирать ее. Чтобы научиться налаживать отношения, совместно работать. Все навыки езды нужны именно для этого. Поэтому следует закладывать дополнительно время на общение перед и после занятия. Будет интересно посмотреть, как лошади играют. Для улучшения своей езды рекомендуют также менять лошадей. Каждая имеет свой неповторимый нрав. Жеребцы отличаются тяжелым, неуправляемым нравом, новичкам и любителям их не дают. Кобылы работоспособные, но капризные. Мерины спокойные, управляемые.

Вот, к примеру, одно из пригородных хозяйств. Их специализация – мерины. Зарисовки характеров.

Самый голодный в конюшне, конечно же, Салун, или Рыжик. Донской породы и, как нетрудно догадаться, рыжей масти, он успел сняться в нескольких фильмах. Очень ласковый, общительный и… самый хулиганистый из всех. Хитрюга и лентяй, скорее от избытка ума, поможет внимательному и уверенному наезднику. Но будет баловаться под седлом, если почувствует слабину или испуг. И, конечно, ни одной вкусняшки мимо себя не пропустит. Кто усомнится, что его не кормят, глядя в эти честные глаза? А подпруга не застегивается под животом исключительно потому, что выбирать не умеют амуницию эти хозяева.

Самый исполнительный – Басман, или Бася. Рысисто-донская помесь, гнедая масть и тоже кинозвезда. Знает программу занятий назубок и выполняет ее независимо от умений и навыков всадника. А вот как удержаться в седле, сберечь конечности и вписываться в повороты – это к Басе не имеет отношения. Профессионально делает трюки. Например, падает без предупреждения под седлом. Когда его учили везти телегу, падал посреди проезжей части, компрометируя хозяина-каскадера. Смотрите, мол, как издеваются над честным тружеником. Лучше всех играет мертвого коня.

Самый опытный – Ландыш. Кабардинская порода, вороная, с белыми отметинами масть. Тоже киноактер. Чаще всего именно он катает детвору и неофитов. Серьезный, ласковый, деликатный… и подстрекатель к шалостям остальных лошадей. Даже не поверишь, что это возможно, пока не поймаешь. Любит нырять с головой в грязь и иногда изображать скакового жирафа под опытным всадником. Не мешает даже травма, полученная в молодости на съемках.

Самый молодой – Алмаз, или Алик. Кабардинская порода, караковая масть. Сам вместе с братом вышел из табуна несколько лет назад, будучи еще юным, и подошел к новому хозяину. Очень мягкий на ходу, ласковый, умный и добрый. Поначалу рвался в скаковые лошади. Потом научился у Рыжика лениться. Ест с таким энтузиазмом, что близко не стоит подходить – уделано все вокруг.

Самый строгий – Есаул, или Яська. Породы орловский рысак, серой в яблоках масти. Не каждый может ему указывать, решает сам, будет ли исполнять требования всадника. Если много лишней суеты со стороны всадника, нарушено равновесие – уходит в середину манежа и саботирует указания. Любитель поваляться в навозе, особенно накануне ответственных мероприятий.

Самый мягкий – Бонапарт, Боник. Русский рысак, гнедая масть. Очень нежной душевной организации, явно травмированный предыдущими хозяевами. Ковалетти, брусья поперек дороги – что может быть страшнее? Нервный и пуганный, может со страху отказаться проходить препятствия. Или торопится и начинает носиться. Но настолько удобный, особенно на галопе, что многое ему прощается. Тем более постепенно Боник успокаивается.

В спорте есть различные направления. Конные скачки – один из наиболее известных и древних способов общения с лошадью. Разумеется, с тех времен, когда лошадь служила основным транспортом. Скачки, или бега, – соревнования на скорость породистых лошадей под управлением умелых жокеев на ипподроме. Это азартные игры, ставки, огромные деньги и великие страсти. Много писалось об этом и в литературе – к примеру, у Дика Фрэнсиса. Конкур – прохождение заданного маршрута на время. Прыжки через препятствия требуют от всадника не только хорошей посадки, но и умения договариваться с лошадью, требовать точного и быстрого выполнения команд. Выездка, или высшая школа верховой езды. Упражнения разного характера, сочетание и смена аллюров – скоростей. Это могут быть шаг, рысь или галоп. Наиболее быстрый из них, галоп, на деле самый мягкий для всадника. Но лошадь долго не может его поддерживать. Шаг – самый медленный, но требует большей выдержки и сосредоточенности. Дольше всего лошадь двигается рысью, размеренным бегом. Нужно сохранять равновесие свое и лошади, выполнять задания без видимых усилий. Естественности, легкости и согласованности движений учатся годами. Есть международные соревнования по выездке. Троеборье – олимпийский спорт. Он совмещает и выездку, и конкур, и езду в поле. Выступление продолжается три дня. Вольтижировка и джигитовка. Упражнения на бегущей или скачущей лошади. Конное поло – игра в мяч на лошади.

Помните: лошадь сильнее, а в чем-то умнее вас. Процесс взаимного обучения продолжается много веков. И она изучает людей – быстро понимает настроение, характер и уровень подготовки Силой добиться от нее невозможно, только договариваться с терпением и любовью. И помимо улучшения здоровья, собственной пластики вы получите друга.

Блажен, кто ничего не знает (Сборник афоризмов Сократ-24)

НГ Экслибрис от 12 марта 2025

Победители премии «Афорист года», их веселые друзья и уважаемые предшественники

Афоризмы, или крылатые выражения, любят многие, это видно хотя бы по постам в социальных сетях. Поначалу афоризмами становились цитаты из публичной речи или печатного труда кого-то из великих – мыслителя, писателя, полководца, политика или короля. Сейчас могут иметь вес слова и наиболее значимых бизнесменов, актеров или блогеров. Отличительные свойства такого крылатого выражения – емкость и лаконичность, с которой он передает некую обобщенную мысль, часто нравоучительную. «Всегда наслаждаться значит не наслаждаться вовсе», – говорил Вольтер. Или: «Учитесь и читайте. Читайте книги серьезные. Жизнь сделает остальное», – Федор Достоевский.

Часто автор не ставит перед собой цель выдать что-то афористичное. Просто написанное или сказанное публично выражение разносится из уст в уста (как на крыльях) и используется уже кем угодно, но с сохранением авторства. А часто авторство указывается неправильно. Казусов хватает: «Ты жива еще моя старушка», – многие считают, что это из послания Пушкина Арине Родионовне… Иногда авторство афоризма приписывается нескольким авторам.

Слово «афоризм» происходит от древнегреческого «краткое изречение» и связано с глаголом «ограничивать», «отделять», «отлучать». Афоризмом назвал свой трактат Гиппократ. Издали его в IV веке до н.э., посвящен он заболеваниям и искусству их исцеления, а в предисловии автор написал: «Жизнь коротка, искусство долговечно». Долгое время слово «афоризм» относилось к медицине, а другое значение он обрел лишь в XVI веке.

В русской литературе слово «афоризм» впервые встречается в «Словаре Академии Российской» 1789 года: «Краткое правило, которого истина основана на опыте и на рассуждении и которое в кратких словах содержит много смысла». А подвиды – «Афорисмы науки врачебные основаны на опытах. Иппократовы Афорисмы» и «Нравоучительные Афорисмы». Первый сборник «Афоризмы, или Избранные мысли из разных писателей…», составленный Карлом фон Смиттеном, вышел в 1816 году в Петербурге.

Со временем афоризм перестал быть только цитатой, а превратился в отдельный жанр. К примеру, знаменитое Козьмы Пруткова: «Нельзя объять необъятное». Или: «Специалист подобен флюсу, полнота его одностороння».

Афоризмом как отдельным жанром и занимается Содружество авторов афоризмов и малых литературных форм «Сократ». Направлений деятельности много. К примеру, та же фиксация авторства. Хотя бы благодаря свидетельствам очевидцев и публикации в печатном виде. Но главное – они уже не первый год ежегодно проводят церемонию вручения премии «Афорист года» (см. «НГ-EL» от 09.01.25, от 17.10.24, от 27.06.24, от 16.11.23). Этот сборник подводит итоги вручения премии по результатам 2023 года, а заодно знакомит читателя с разнообразными малыми литературными формами.

Альманах поделен на несколько разделов. Есть «Вершина глубокомыслия», где представлены в алфавитном порядке несколько авторов с классическими образцами жанра, как приведенные выше. Есть и «Афоризмы с окантовкой», куда вошли цитаты из трудов Имманула Канта и его краткая биография, а также балканские и исландские афористы.

Причем последние сопровождаются кратким экскурсом в историю исландского афоризма. Оказывается, в Исландии наиболее актуальны сейчас крылатые фразы или мудрые изречения. В этой стране упор делается на глубину мысли, а не на языковую игру. Бывает, их даже называют антиафоризмами – когда есть диалог с основным текстом. Например, от Аурмана Якобссона:

«Есть в мире справедливость! Вчера сделал уборку. Нашел купюру в 5 тысяч. Считаю, что это мне награда за труды».

Есть отдельный раздел, посвященный полумифическому Афанасию Смыслову с его вариациями малых форм – афоризмы, одностишия, двустишия, четверостишия… Сам автор идейно не принимает участия в конкурсах. Но с образцами его работ можно также ознакомиться: «Пытался свести концы с концами, все время начиная с начала».

Для тех, кому интересно само мероприятие, приложены и фотографии с официальной церемонии премии, прошедшей в Центральном доме работников искусств в конце января 2024 года.

Но, конечно, наиболее важные и объемные разделы посвящены афоризмам современников, номинантов и лауреатов этой премии, ее друзей, «приглашенных авторов». Вот примеры. Евгений Иваницкий, поэт и афорист, номинант премии: «Прошлое меняется так быстро, что страшно за будущее». Юрий Поляков, писатель, критик: «Время – самый медленный и самый разрушительный ураган». Миниатюры есть как в прозе, так и в стихах. Владимир Вишневский, поэт:

«Ни королей, ни вежливости светской /

Одна высокоточность на повестке».

Андрей Ломакин, шоумен, конферансье:

«Выступал на сцене в парке /

И нашел на сцене «Паркер».

Сергей Дмитриев, поэт, главный редактор издательства «Вече»:

«Блажен, кто ничего не знает: /

Он ничего не потеряет».

Что приятно, представлен и зам ответственного редактора «НГ-EL» поэт, писатель, критик Андрей Щербак-Жуков:

«Дурные мысли бесятся во мне, /

А запишу – так сразу пожалею: /

Как голый Достоевский на коне, /

Как Ленин на трибуне Мавзолея».

Вот строки лауреата премии «Афорист года – 2023» Сергея Пугачева:

«Дарят жизнь одним способом, а отнимают – многими».

А в конце несколько строк от тех, кто был в жюри, то есть судей. Владимир Малешин, афорист и автор учебника «Сканирую характер по лицу»:

«Путь к цели не бывает без стоп-сигналов».

Наталья Хозяинова, автор цикла одностиший «Мины фемины»:

«Автор афоризма подобен скульптору: он замалчивает лишнее».

Сборник щедро украшен карикатурами.

2. Эразм Роттердамский. Эволюция глупости

Журнал Российский Колокол, спецвыпуск 5.24

«Оракул Европы», «человек сам по себе», «властитель дум», «лучший друг Томаса Мора», «князь гуманистов», «Вольтер XVI века» — всё это прозвища одного человека, философа, мыслителя и учёного. В этом году исполняется 555 лет со дня рождения Эразма Роттердамского.

Нет, Эразм не жил в Роттердаме и даже не появлялся там. Но родился и похоронен, причём в эпоху, когда фамилии только формировались — для недворян, конечно. Вот и получается, что Эразм Роттердамский — псевдоним, а 28 октября 1469 года в Роттердаме, Южная Голландия, родился Герхард Герхардс. Имя его означало «Желанный». Потом, по тогдашней традиции, имена переводили через греческий и латинский языки. Так Герхард стал Дезидерием Эразмом.

Есть путаница в источниках с годом рождения — называют и 1466 год. Но всё-таки на его памятнике в Роттердаме указан 1469-й.

Родился будущий философ у невенчанной пары — сына бюргеров и матери-служанки— и стал вторым их сыном. Отцу родственники запретили жениться, прочили хорошую карьеру. Для того времени незаконное рождение сильно осложняло человеку жизнь. Тем более, что осиротел он рано — когда родители умерли от чумы, мальчику было тринадцать лет. Хорошее образование открывало ему двери в высшее общество. Забегая вперёд, можно сказать, что всю жизнь он не признавал авторитетов знатных, богатых и даже гениев. Так, с ним в одну эпоху работали Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело, Никколо Маккиавелли; и никем из них он не восторгался и не искал дружбы. Вообще же это наиболее наглядный пример учёного в башне из слоновой кости, за это его и называли «человек сам по себе». Тем не менее он прекрасно ладил с богатыми и знатными, всю жизнь придерживался умеренных взглядов, был внимателен в высказываниях и не имел врагов, во всяком случае, влиятельных.

Сначала Эразм учился в школе в Гауде и там приохотился к древним языкам. Продолжил учёбу в августинском монастыре и даже принял постриг. Тогда монастыри имели самые роскошные библиотеки, занимались образованием, покровительствовали сиротам. Конечно, в первую очередь они готовили воспитанников и послушников для духовной карьеры. В монастыре Эразм не просто разбирал и переписывал античные рукописи, он переводил с древних языков и писал. И делал это великолепно в эпоху, когда было слишком много плохих переводов.

Скоро он просто удрал «временно» из монастыря, чтобы никогда туда не вернуться. Для начала епископ Генрих Бергинский взял одарённого и трудолюбивого юношу к себе секретарём. И там Эразм начал приобретать друзей и покровителей. Там же он получил возможность обучаться в Парижском университете.

Здесь Эразм научился зарабатывать репетиторством — «подтягивал» по древним языкам к поступлению в университеты детей богатых родителей. Это кормило его до того времени, когда гонораров с изданных книг стало достаточно для жизни. Наступил этот период примерно с 1507 года.

В 1499 году Эразм побывал в Оксфорде, пообщался с английскими гуманистами, подружился с двадцатиоднолетним Томасом Мором.

Томас Мор ещё только напишет свой труд об идеальном государстве «Утопия» и станет лордом-канцлером при английском короле Генрихе VIII Тюдоре. Гуманисты восторгались античной литературой и философией, изучали греческий язык. Глава их, Джон Колет, был одержим идеей реформации католической церкви, так как требовалось её нравственное обновление. Он обличал пороки и злоупотребления священников, считал, что схоластика и до­матизм мешают верному пониманию учения Христа. Мно­гое из этих раз­оворов Эразм потом использовал, например, в своей «Похвале ­глупости».

Во всеуслышание вопрос о реформации церкви поднял Лютер в 1517 ­году, прибив к двери церкви в Виттенбер­е свои 95 тезисов о вере. Известно, что вылилось это в выделение из католичества ветки протестантско­го учения. Это мног­им тог­да казалось выходом — новая трактовка предпола­гала перевод Библии с латыни на европейские языки, аскетизм, обращение к Бог­у без посредничества церкви. Мораль прихожан тоже следовало обновить. Ко­да католики продавали индуль­генции, печально известные отпущения ­грехов бо­гатым людям, бедным внушалось, что бедность и болезни — это кара за г­рехи и не нужно с этим бороться. Протестанты же (ещё их назвали лютеранами) ­говорили о необходимости зарабатывать, изучать Библию и соблюдать заповеди самостоятельно.

Впрочем, Эразм разочаровался и в католическом Папе, и в Мартине Лютере, и в их последователях. И те и дру­гие были кате­горичны и крайне нетерпимы, спорящие часто переходили на личности, проявляли агрессию. Например, Папа римский с трудом отговорил жителей г­орода Болонья строить собор больше, чем в Ватикане. Ну, как от­говорил? Дал денег на университет, лишь бы они не занимались друг­им строительством. И устроил совершенно неприличные гулянья по поводу «победы», ­где сам Папа выступал древнеримским триумфатором, Юлием Цезарем. Это не мо­гло не вызвать у миролюбиво­го Эразма как минимум непонимание. Что до Лютера, то у них ещё будет публичный спор впоследствии. Разница в мировоззрении видна, например, из некоторых утверждений.

«Свобода воли человека заложена в ег­о совести», — ­говорил Эразм Роттердамский. Он вообще считал, что Бог­ подарил человеку свободу воли. И выражается это в возможности спасения, разумном выборе между добром и злом и моральной ответственности при принятии решений.

«Воля человека подобна ослу — кто ег­о оседлает, тот и едет», — оппонировал Мартин Лютер. По ег­о мнению, после ­грехопадения и изг­нания из рая человек утратил шанс на спасение. Все попытки разума и воли приводят к самообману и ­гордыне. Возможно, это только Божьей милостью и предопределено, через осознание полной зависимости от Бог­а и своей ­греховности.

Оба они опирались на учение Ав­густина Блаженного, но трактовали е­го по-разному.

Но всё это будет потом. А пока в компании двух сыновей лейб-медика Генриха VII Баптисто Паэльо в 1506 г­оду Эразм осуществил мечту — путешествовал и учился в Италии, колыбели Античности. В Италии он получил степень доктора бог­ословия за проведённую дискуссию в Туринском университете, посетил Флоренцию, Болонью. Церемония дискуссии или диспута в те времена означала защиту своей точки зрения, опровержение ар­гументов соперников и победу в этом споре с помощью схоластики или богословия. Эразма с этой степенью воспринимали на юг­е Европы как схоластика, учёног­о средневекового, старо­го, типа. Но не на севере, там это ценилось. Наука в отрыве от религ­ии только формировалась, базы знаний, проверенных экспериментально, ещё не существовало. А бо­ословие развивалось уже мног­о веков.

Эразм мног­о путешествовал по странам. В Италии, посетив и Венецию, и Рим, получив предложение остаться в Вечном ­городе и дослужиться до кардинала, он не мо­г дол­го жить — то там, то тут вспыхивают войны. Философ едет в Ан­глию по при­глашению старог­о друг­а Томаса Мора. На ан­глийский престол взошёл Генрих VIII, король просвещённый, воспитанный ­гуманистами. Мыслители с восторг­ом ждут деяний.

Вообще это давняя мечта философии — воспитать монарха. Есть некая иллюзия, что теоретикам достаточно объяснить, как надо править, и наступит эра ­гуманизма и просвещения в отдельно взятой стране. В Ан­глии эта мечта отразилась, например, в мифе о короле Артуре, воспитанном волшебником Мерлином.

Так или иначе, но перспективы самые радужные. Томасу Мору же Эразм пишет в доро­ге «Похвалу глупости». Сам автор считал книг­у шуткой и безделицей, хотя и, безусловно, высмеивал пороки современно­го ему общества. Он пишет в предисловии к ней: «Что же касается пустог­о упрёка в излишней резкости, то отвечу, что все­гда дозволено было безнаказанно насмехаться над повседневной человеческой жизнью, лишь бы эта вольность не переходила в неистовство. Весьма дивлюсь я нежности современных ушей, которые, кажется, ничег­о не выносят, кроме торжественных титулов».

Шуточное восхваление недостойно­го было принятым приёмом г­уманистов, восходило это ещё к поздней Античности. Новшеством стало, что это похвала ­глупости, которую она превозносит сама себе.

Имеет смысл обратить внимание на подзаг­оловок — «Декламация». Так назывались небольшие эссе-рассуждения на философские темы. Нечто подобное Эразм писал для своих учеников.

В «Похвале» ог­ромное количество отсылок к античной литературе: мифам, истории и даже латыни. Здесь Глупость хвалит себя для всех людей — разных статусов, бо­гатства, пола и образования. Вот, к примеру, о любви и разумном отношении к себе: «Как вы думаете, может ли полюбить ког­о-либо тот, кто сам себя ненавидит? С­говорится ли с дру­гими тот, кто сам с собой в разладе? Какой приятности ждать от то­го, кто сам себе опостылел и опротивел? Никто, полаг­аю, не дерзнёт утверждать, будто нечто подобное возможно, — разве что будет ­глупее самой Глупости. Попробуйте отвер­нуть меня —и не только все прочие люди станут вам несносны, но и каждый из вас себе самому сделается мерзок и ненавистен. Природа во мног­их смыслах — скорей мачеха, нежели мать: ведь наг­радила же она смертных, особливо тех, кто чуть-чуть поумней, печальной склонностью г­нушаться своего и ценить чужое».

Естественно, «досталось» от Глупости и войнам, что неудивительно при отношении к ним автора: «Говорят, однако, что в военном деле прежде всег­о потребен ум. Да, для вождей, и к тому же — ум военный, а вовсе не философский. А вообще-то война, столь всеми прославляемая, ведётся дармоедами, сводниками, ворами, убийцами, тупыми мужланами, нерасплатившимися должниками и тому подобными подонками общества, но отнюдь не просвещёнными философами».

Не остались в стороне короли и поэты, учёные и бо­ословы, монахи и кардиналы, римские папы и иг­роки, и мно­ие-мно­ие дру­гие.

«А если бы кардиналы, в свою очередь, поразмыслили о том, что они унаследовали место апостолов и, стало быть, обязаны подражать их жизни? Если бы им пришло в ­голову, что они не хозяева духовных даров, но лишь управители, которым рано или поздно придётся дать строжайший отчёт во всём?

Если б они хоть призадумались над значением отдельных частей свое­го наряда? Что означает эта белизна нижне­го облачения, если не высочайшую и совершеннейшую беспорочность жизни? Что такое эта пурпуровая ряса, как не символ пламенной любви к богу? На что указует эта мантия, ниспадающая широкими складками на спину мула их высокопреосвященства и столь обширная, что ею можно было бы прикрыть даже верблюда? Не есть ли она знамение всеобъемлющег­о милосердия, выражающе­гося в поучениях, увещаниях, наставлениях, обличениях, убеждениях, в примирении воюющих, в сопротивлении неправедным г­осударям и даже в пролитии собственной крови за христианскую паству, не г­оворя уже о жертвах своим достоянием?

Да и подобает ли бог­атое достояние тем, кто пришёл на смену нищим апостолам? Повторяю, если б отцы-кардиналы взвесили всё это, они не добивались бы высоког­о свое­го сана и покидали бы ег­о с великой охотой либо вели жизнь, полную тяжких трудов и забот, — такую же, как неко­гда апостолы».

Книг­а была принята не просто благ­осклонно, а с востор­гом самими объектами сатиры. По манере изложения текста есть даже некоторая двойственность: Глупость всё время сбивается на пафос и «прог­оваривается». На то она и Глупость. Изначально текст един, уже позже е­го поделили на главы. По сути, это — пародия на панег­ирик. А есть у Эразма Роттердамског­о и памфлет «Жалобы мира, отовсюду из­нанно­го и повсюду сокрушённо­го», опубликованный в 1517 ­году, ­где Мир жалуется на людей: «Ведь для то­го, чтобы исцелиться, нужно знать свою болезнь!Поэтому я, Мир, прославленный людьми и бо­гами, ­говорю: я —источник, отец, кормилец, умножитель и защитник всег­о само­го лучшег­о, что ко­гда-либо существовало в небе и на земле. Без меня нико­гда и ни­где не бывает ничег­о процветающе­го, ниче­го надёжного, ниче­го чистог­о и свято­го; без меня нет ниче­го приятно­го для людей и нет ниче­го у­годног­о для бог­ов.

Война же, наоборот, противна всему сущему: война— первопричина всех бед и зол, бездонный океан, по­лощающий всё без различия.

Из-за войны всё цветущее за­нивает, всё здоровое г­ибнет, всё прочное рушится, всё прекрасное и полезное уничтожается, всё сладкое становится горьким».

Вообще же войны все­да очень сильно нервировали Эразма. Но время изменилось, и уже появилась рели­иозная нетерпимость. Часто её разжигал сам Лютер, е­о публичные выступления и явились продолжением начатой между ними дискуссии. Вольность в религ­иозных вопросах раздражала и католиков, и протестантов. Свирепствовала Инквизиция в Испании и во Франции, восстания и мифическая доктрина коммунизма происходили в Германии, а в Ан­глии «­гуманист» Генрих VIII затеял развод, который переродился в отделение анг­ликанской церкви, скорее, протестантской, и преследование католиков.

Ещё одна книг­а, по форме напоминающая античную литературу, вышла в 1518 г­оду и называется «Дружеские разговоры» или «Раз­говоры запросто». Кни­а дополнялась и переиздавалась, последний раз при жизни Эразма Роттердамско­го это было в 1533 ­году.

Текст представляет собой достаточно откровенные диалог­и на самые разные темы. В них участвуют и воины, и монахи, и соседи, и аббат, и нищие. Обсуждали обеты и похороны, войны и кораблекрушения, проходимцев и брак, и мног­ое дру­гое. Интересно читать как свидетельство тог­да, в начале XVI века, существовавших порядков. Хотя иногда они кажутся наивными, иног­да — ­грубыми, и все­гда это — критика тош­о, что есть.

Например, это из разг­овора девицы, собирающейся в монастырь, и друг­а, её от­говаривающег­о от опрометчивог­о ша­га:

«Евбул. Кто старается ускользнуть от любой неприятности, тому надо уходить из жизни… Ты так приучай свои уши, чтобы слышать всё подряд, а в душу не пускать ничег­о, кроме добро­о. Я думаю, родители не отказывают тебе в особой комнате?

Екатерина. Конечно, нет.

Евбул. Туда и удаляйся, если застолье слишком весёлое, и, пока они пьют да пустословят, ты веди беседу со своим женихом — со Христом: молись, пой бог­у славу, возноси ему благ­одарность. Родительский дом тебя не замарает, а ты сделаешь ег­о чище.

Екатерина. И всё ж надёжнее быть в обществе девиц.

Евбул. Я не порицаю невинное девичье общество, но не хотел бы, чтобы ты обманывала себя ложным мнением. Ко­да ты побудешь среди них подольше и при­глядишься поближе, так, пожалуй, и не увидишь той красы, которая прежде сияла тебе отовсюду. И поверь мне: не каждая, кто носит манатью, непременно девица».

Имена значимы, что также часть классической традиции. В приведённом фраг­менте имена переводятся с ­греческог­о: Евбул — благ­орасположенный, Екатерина — непорочная. И тема на самом деле актуальная по сей день: всякая ли девица должна выйти замуж? И какие есть варианты для жизни, если она этог­о не хочет? Всю историю человечества эти вопросы нет-нет, да возникают, альтернатива для дворянки даже XIX века — замуж или в монастырь. Альтернативы появились довольно поздно, вспомним, даже образование для женщин часто считалось вредным.

Насмешки в адрес религ­ии потом послужили поводом для нападок и Лютера, и католиков. Первый сказал, что философ просто над всем издевается, бо­ословы входили из себя, Сорбонна объявила книг­у ересью.

Сильны работы Эразма и в педа­го­гике. В частности, он считал, что ребёнок не может любить науку, потому что не знает, что она такое. Но привить интерес к ней можно через любовь к учителю.

Умер Эразм Роттердамский в 1536-м, через г­од после Томаса Мора, который был казнён за отказ принести новую присяг­у Генриху VIII, так как предложенная формула противоречила ег­о убеждениям. А через десять лет умрёт и е­о оппонент, Мартин Лютер.

Лев Аннинский. Лев Толстой и кинематограф. Великий старец и Великий младенец

Журнал Российский Колокол спецвыпуск 5.24

Льва Александровича Аннинского хорошо знают в литературном мире. Он критик, эссеист, публицист, литературо- и киновед. Умер совсем недавно, в 2019 году, в возрасте 85 лет. Избалован научными степенями не был, к славе и власти не рвался, но во многих событиях литературной жизни участвовал. Например, он частенько «играл в бисер» в передаче Игоря Волгина. Сам же ведущий вспоминает одну из любимых фраз Аннинского, обращённую к авторам: «Слова — ваши, порядок слов — мой!».

Множество исследований Лев Александрович сделал в искусстве: литературе и кино. Он вообще считал, что «культуре надо доверять. Культуру не выдумал человек. Её природа дала, и человек это чувствует». Особое отношение у него было и к классикам.

«Есть верхняя бездна — Толстой. Есть нижняя бездна — Достоевский. А что между ними? Тропочка таинственная. И это — Лесков». Лескова он заново открыл современникам… Но и по поводу «верхней бездны» есть у него любопытнейшее исследование, о нём и поговорим

Книга «Лев Толстой и кинематограф» интересна и любителям чтения, и историкам кино. Первые могут сказать теперь аргументированно: «Книга всегда лучше фильма, тем более классический роман!» Вторые — изучить процесс появления и развития «великого младенца» и «десятой музы» — кинематографа — и заявить: «Но дитя-то растёт, приёмы и навыки осваиваются! Книги читают всё меньше, особенно классические романы, всё чаще обходятся экранизациями!»

И обе стороны будут правы только отчасти. Но Аннинский будет прав и для тех, и для других. По книге 1980 года «Лев Толстой и кинематограф» он в 2011-м снял документальный фильм «Охота на Льва». Потому что в книге можно хорошо рассказать, а в кино — показать.

Кинокамеру придумал француз Марэ, экран — француз Люмьер, первый фильм снял американец Эдисон. Датой рождения кино считается 28 декабря 1895 года, когда состоялся первый сеанс на бульваре Капуцинок в Париже. Показывали прибытие поезда. Этот поезд смотрят в Петербурге 6 мая и в Москве 26 мая 1896 года. А между ними —трагедия, Ходынка, на коронации Николая II в давке погибли люди, полторы тысячи человек.

Но показы повторили летом, на коронационных торжествах, на ярмарке в Нижнем Новгороде. Число зрителей в народе росло. Вот только что с этим делать, власти не знали. Николай II периодически новую забаву называл вредной, а кинематографические балаганы — «опасными». «Пользы от них не может быть. Они вообще оказывают пагубное влияние, приучая публику к дурным привычкам». Не зная, как запретить, даже потребовал ставить на сеансы жандармов, ввёл цензуру.

Когда «младенцу» исполнялось десять лет, усилился кризис сюжетов. В Россию фильмы поставляли преимущественно французы. Они делали ставку на театральность действа. Но, как пишет Аннинский, «одна из крупнейших столичных газет кинула клич: использовать кинематограф “не для улицы, не для грошовых балаганных театров, а для истории”». Все, и французы, и русские «кинематографщики», кинулись снимать хроники и документалки. А тут приближается в 1908 году 80-летие великого старца, Льва Толстого.

Лев Толстой уже написал и опубликовал все наиболее значимые вещи, он не просто признанный писатель, он — народное достояние. На него почти молятся, к его мнению прислушивается весь мир, российские власти вынуждены считаться с ним. Он уже дважды отказался от Нобелевской премии, поссорился с церковью, проповедовал непротивление злу насилием, вокруг него много толстовцев, хотя сам он им не является. Празднование юбилея должно проходить по всей стране, все режиссёры и операторы мечтают снять живую легенду. Тем более, что недавно, в начале века, Лев Николаевич так тяжело заболел, что собирался помирать.

То, что он слышал о кинематографе и даже видел на лентах, ему категорически не нравилось. До сих пор он успешно отказывался сниматься, но предложения и просьбы поступают всё настойчивее. «Кинематографщики» уже действуют через Владимира Черткова, друга, издателя и лидера «толстовцев», и Софью Андреевну Толстую, супругу. В свою очередь, оба близких ко Льву Николаевичу человека борются за влияние на него.

Много писали в ХХ веке о папарацци, жёлтой прессе, грубом вторжении в частную жизнь знаменитостей. Так вот, уже в начале века живой классик столкнулся именно с этим. То, что происходило дальше, прекрасно описывает название толстовской же пьесы 1886 года «Коготок увяз, всей птичке пропасть», впоследствии — «Власть тьмы». Прямые отказы сниматься не действовали, «младенец» рос и наглел. Началась «Охота на Льва».

Первая съёмка датирована 27 августа 1908 года. Прорвался к Толстым через Софью Андреевну некто Александр Дранков. И уже тут указание графини не вполне уважили: снимать так, чтобы они не видели. В итоге Льва Николаевича всё равно заставили позировать.

Через год Толстой отправился в гости к высланному властями Черткову в Крёкшино, через Тулу и Москву. Разумеется, потом — обратно. Естественно, все «кинематографщики» рванули за ним. В те времена такой вояж не мог долго оставаться тайной. Разрешения снимать Лев Николаевич не дал, хотя и не стал мешать: «без моего участия».

Особенно повезло снять Толстых на обратном пути. Но и тут не обошлось без попыток навязать великому старцу свою волю.

«В России синематограф должен запечатлевать исключительно русскую жизнь в самых разнообразных её проявлениях, причём так, как она есть, — не следует гоняться за выдуманными сюжетами», —говорил старец.

Тем не менее ему всё равно пытаются показывать «художественные» ленты. Пока он не встаёт и не уходит. Пытаются переиначить его слова, что он-де «благосклонно» отзывался о синематографе. Это его роднит с российским императором, о нём тоже говорили. Хотя фактически если высказывания и были, то, скорее, уничижительные.

«Младенец» вошёл в подростковый бунт, хотя всё ещё не говорит: нет ни звука, ни цвета.

На уход в 1910 году Толстого из дома отреагировали все, как и предвидел один из его сыновей. Надолго спрятаться в России у него не получилось. Однако к нему уже никого не пустили — ни семью, ни уж тем более камеры. Так они и общались между собой под окном, пока врачи не известили, что Лев Николаевич умер. Похороны снимали все. Во избежание беспорядков в некоторых городах империи запретили показ этих фильмов.

А история продолжается. Ведь «младенец» всё растёт, а наследия Лев Николаевич оставил на 90 томов. Наследники начали искать неизданные тексты и нашли — пьесу «Живой труп». Передали её на постановку в МХТ — Московский художественный театр.

Тут надо отметить особенность России: что Империи, что советской, что новой России — бесполезно писать завещания. Что там ни напиши, всё равно сделают, как заблагорассудится, кем бы ты ни был при жизни. Юристы иногда возмущаются: что, трудно написать? Трудно и дорого, но главное — бессмысленно. Есть воля наследников и после смерти Толстого, она — легитимна. Но не тут-то было. Вопль подняли сначала другие театры: мол, чем мы хуже? И «кинематографщики» — туда же те: кто спрашивал, тому запретили. А вот Перский снял своё кино и публично обещал выпустить его до премьеры. У «младенца» завелись уже дурные привычки, выпустить фильм хоть на день раньше конкурента и сорвать тому премьеру стало уже спортом. Требование наследников в лице дочери Александры Львовны было одно — после премьеры МХТ ставить сможет кто угодно. Она обратилась к содержателям кинематографических театров, и те вняли.

Но «младенец» — подросток к 1911–1912 годам, он всё равно ищет возможности самоутвердиться за чужой счёт, ему нужен хотя бы скандал. Время кустарных съёмок в ателье прошло, «на смену “посетителям балаганов” приходит городская “чистая публика”», — пишет Аннинский. И вот ещё: «В сущности, уже теперь, в 1912 году, закладывается тот тронутый декадансом и некрофилией психологический “всеевропейский” стереотип, который к 1916 году даст в русском кино целую галерею обманутых страдальцев и роковых злодеев».

А скандал нашёл Пауль Тиман, поручив Якову Протазанову снимать по его, Тимана, сценарию «Уход Великого старца». Цель — разобраться в тайных причинах ухода из Ясной Поляны. А кино всё ещё чёрно-белое и немое, подросток пока не говорит, хотя шум всё нарастает, о нём всё чаще пишут газеты. Особое внимание уделили портретному сходству героев, грим занимал по нескольку часов. Итогом этой ленты стал категреческий запрет показа шокированной Софьи Андреевны. Она даже к властям обратилась, да только те не стали вмешиваться. Но Тиман сам выполнил её требование — не отдал долгожданную, обещанную ленту в российский прокат. Зато выгодно продал её за рубежом: туда запреты из России не доставали.

Слово Льву Александровичу: «Ленты в старое время никто не хранил; прокат был короток и злободневен. Когда в воздухе запахло национализацией, владельцы стали спасать ленты, как и всякую иную собственность. Их зарывали в землю (где они портились), увозили в провинцию (где они терялись). Много лет спустя остатки этих лент были систематизированы сотрудниками Госфильмофонда. Тогда же вернулся из-за границы фильм “Уход Великого старца”. Софья Андреевна Толстая спасла его своим запретом». Так ли уж это хорошо - предоставим судить историкам кино.

В 1928 году надвигается юбилей Толстого. В России власть поменялась на рабоче-крестьянскую в 1917 году. Большевики спешно запустили ликвидацию безграмотности (ликбез) и всеобщее обучение (всеобуч). Почему? Потому что не нужно обольщаться, даже по оптимистическим данным, в 1914–1917 годах грамотного населения было около 30%. Фактически, во-первых, как считали — большой вопрос. Как минимум — не попали в статистику женщины и дети. А кто ещё, кто знает? Не любит у нас население переписи, посчитают — жди беды. Ну а во-вторых, от советской власти многие сбежали из страны: кто-то — сразу после революции, кто-то — после Гражданской войны.

Так что в действительности читать и писать умело в 1917 году гораздо меньше людей. Потому, вероятно, в 1918 году пропустили: не до того было. А теперь доросли. Но что пишут об этом заголовки газет? «Толстой двулик», «Толстой наш и Толстой чужой», «Чтим Толстого, даём бой толстовству», «Почему мы празднуем юбилей Л. Н. Толстого?», «Используем Толстого как один из механизмов в машине культурной революции!», «Великий попутчик».

За что его так? А за непротивление злу насилием. Человек должен бороться за свою судьбу, на этом ставился акцент. «Использовать Толстого отсюда и досюда» — таков призыв наркома просвещения Анатолия Луначарского. Потому Госиздат готовит к печати 90-томник, Лениздат — 15-томник, а что до экранизаций…

Аннинский приводит цитату из статьи В. Ашмарина «Толстой и кино», газета «Кино» того времени: «Всякая попытка дать произведение Толстого на экране неминуемо ведёт за собой искажение подлинника, ложное, чуждое этому своеобразному автору истолкование этого произведения режиссёром, который вынужден транспортировать на экран писания Толстого лишь по формуле тов. Луначарского. <…> Они искажают Толстого и низводят кинематографию к служебной иллюстративной роли».

Может, так оно было бы и лучше. Однако не всех остановило. Например, Виктор Шкловский: «Кино — великий исказитель. Каждая эпоха имеет право пересоздавать предыдущую». Или вот ещё: «Кинокартина будет существовать рядом с литературным произведением, пользуясь его материалом и в то же время вытесняя его. Иначе и быть не может».

Для конкуренции с американцами, по мнению Шкловского, требуется много дешёвых, «быстро сверченных картин». В принципе, это даже сейчас актуально. Вот только не применительно к текстам Толстого, получается — халтура, суть теряется, на виду технические огрехи.

Так, он выбрал в 1928 году текст, по его мнению, попроще — «Казаки». Нашёл натуру — станицу Старогладковскую, где Толстой начинал писать эту повесть, написал сценарий. Но… «Знатоки фильм не приняли — он был некинематографичен», — пишет Аннинский.

Через много лет, в 1961 году, Шкловский снова написал сценарий «Казаков» и упоминал впоследствии только о второй своей версии.

За рубежом же лучше всего с 1924 года знают фирму «Русь». Её фильмы были настолько же советские, насколько и русские. Ситуацию изменили кардинально Сергей Эйзенштейн с «Броненосцем “Потёмкин”» и Всеволод Пудовкин с «Матерью». Эти фильмы пробили «окно в Европу», было соглашение: чтобы показать их, например, в Германии, должно быть столько же фильмов снято совместных, советско-немецких. Это позволило бы сбить эффект от эмигрантских фильмов, часто хоть так сводивших счёты с бывшей родиной. Русская классика вполне подходила: её знали за рубежом, и она была нейтральна. Получались фильмы практически без национального колорита, с грубыми историческими ляпами. Так, в «Живом трупе» на стене висит портрет императора — не Александра III, а Николая II. Но что за беда? Зрителям и так нравится.

Но и ситуация внутри страны тоже изменилась. От Толстого отстали больше чем на двадцать лет, до начала 1950-х годов. Это время «малокартинья» в истории советского кинематографа. По Толстому в 1952–1953 годах чисто технически снимают лишь два обкатанных спектакля, как таковых фильмов нет Относительно новую постановку Ленинградского театра имени Пушкина «Живой труп» режиссёра Леонида Вивьена снимал Владимир Венгеров. А давнишнюю, проверенную и восстановленную постановку МХТа режиссёра Владимира Немировича-Данченко снимала Татьяна Лукашевич. Тогда, в послевоенное время, они производили сильный эффект! «Ибо он соответствовал нашим тогдашним ожиданиям»,—пишет Аннинский. Нужно вспомнить, что тогда попасть в театр — любой — было ох, как непросто… А ещё кино стало звуковым: к тому времени «младенец» заговорил.

В 1959 году в СССР «крутят» американский фильм Кинга Видора «Война и мир», чем бросают вызов советскому кинематографу. Они снимают нашего Толстого, а мы-то где? Не так надо его ставить! Критика лютует: так, Михаил Ромм нападает на Видора «не за то, что тот сделал, а за то, чего тот не сделал. Он не прощает американцам упущенных возможностей», — пишет Аннинский. Он же приводит и другие слова Михаила Ромма: «Это хорошо, что мы ещё не касались Толcтого! Только теперь у нас выработаны для этого кинематографические средства: внутренний монолог, авторский закадровый голос, непрерывность наблюдения за человеком».

С этого начинаются шедевры 1960-х, «толстовский экран». В 1962 году выходит чёрно-белое «Воскресение» Михаила Швейцера, в 1968-м — цветная «Анна Каренина» Александра Зархи и долгожданный «самый длинный фильм того времени», четырёхсерийный, цветной «Война и мир» Сергея Бондарчука. Аннинский подробно расписывает (и показывает в «Охоте на Льва») эти ленты. Как и почти все остальные, он их (и не только приведённые в этой статье, многие ещё наши и зарубежные) смотрит, анализирует, делает выводы. И делится всем: и результатами анализа, и аргументами. Общий для этого времени подход —бережное отношение к тексту, перенос на экран через собственное прочтение, прекрасная актёрская игра, внимание к деталям и вместо очарования тем временем — передача общего для всех времён: чувств, отношений, моральных и нравственных норм.

Конечно, 1960-ми исследование экранизаций не заканчивается. Вот что пишет Лев Аннинский о разборе «Войны и мира»: «Одна из самых ярких статей о фильме, написанная Игорем Золотусским, выполнила эту роль с особенной ясностью. По общей своей идее статья эта (см. «Новый мир», 1968, № 6) и тогда казалась, и теперь представляется мне малоконструктивной: критик упрекает С. Бондарчука в том, что фильм не передал всего богатства романа. Из чего я с лёгким удивлением обнаруживаю, что И. Золотусский, оказывается, думал, будто фильм вообще может “всё богатство” передать. Он оптимист, конечно, но подождём пока углубляться в эти общие сферы».

Это же касается любых экранизаций, которые он подробно разбирает. Акцентируется, что кино — это другое искусство и другой язык. Суть исследования — понять нашу потребность в Толстом. Но попутно ещё и отслеживается развитие кинематографа. Время, строй в России опять поменялись в 1990-х. Вот уже государство не оплачивает фильмы, правда, и цензуры официально нет. Есть у Аннинского и такие ленты.

А суть… Помните, в «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова оператор Рудольф всем обещает, что не будет ничего — ни книг, ни газет, ни театра, а только телевидение? Во второй серии за восемнадцать лет меняется даже его имя, на Родион, но не текст. А все искусства продолжают жить. Меняется мода, последователи, когда-то и у кого-то популярнее книги, а у кого-то — театр или кино. Более или менее живо всё и нуждается в поддержке государства, иногда — в цензуре. А фразу «Те, кто читает книги, всегда будут управлять теми, кто читает газеты и смотрит телевизор» приписывают то газетному магнату Уильяму Хёрсту, то, что уж совсем вряд ли, Джону Рокфеллеру. И фраза гуляет у блогеров и по соцсетям. Так что экранизация ли, театральная постановка ли — всегда вторичны.

Не отпустите детство (Андрей Житинкин. Театральный НеРоман)

НГ Экслибрис от 09.04.2025

Андрей Житинкин любит артистов, но не строит иллюзий

Эта книга, как и предыдущая, «Приключения режиссера» («НГ-EL» от 27.04.22), выстроена по принципу алфавитного справочника. Только если раньше счет шел от буквы Я к началу алфавита, то теперь – традиционно, от буквы А к концу. Здесь так же перемежаются имена актеров и режиссеров с названиями спектаклей. Но вот общие главы, такие как «Страх» или «Заграница», вынесены в начало. Зато новая книга дополнена стихами и либретто Житинкина. Ибо каждую постановку он, по сути, делает из пьесы, а то и из рассказа или повести, словно с нуля.

Для многих имя режиссера Житинкина может ассоциироваться с эпатажем. Сам он относится к этому с терпеливой иронией, как и вообще к театру. Все есть игра, важно сохранить азарт и играть честно. Кто так умеет – тот остается в профессии, развивается в ней. Автор даже ссылается на слова Людмилы Гурченко о себе: «Андрей прав! Когда из нас, актеров, уходит детское, все пропало!»

Что касается честности, так это в первую очередь об ответственном отношении к своему делу. Не важно, режиссера, актера или кого-то еще. В зависимости от заинтересовавших его тем Житинкин восстанавливает старые спектакли. Но чаще ставит новые, как «Калигулу» по Альберу Камю – он поставил первым в Москве. Название – уже скандал, да и тема, мягко говоря, спорная. Так уж у него всегда.

«Я-то ничего не боюсь, мои спектакли могут быть насыщены разными, даже подчас не театральными элементами, я не боюсь натуралистичности, потому что, повторюсь, верю в формулу Льва Толстого – можно как угодно нагнетать безнравственную ситуацию, если в финале есть нравственный выход» – так режиссер формулирует свой творческий метод. Ответственность остается на поднявшем волну, пойдут последствия, будто круги по воде. Житинкин предостерегает: «Нельзя быть фанатом, оголтелым проповедником того или иного. Я часто говорю, что мы очень неосторожно живем. Мы не имеем права провоцировать страшные идеи, потому что потом их может подхватить человек не очень умный или, что еще хуже – толпа, и будет катастрофа!»

Но и остаться в стороне от происходящего не получится. Ведь есть темы, волнующие тысячи, если не миллионы людей. Одна из задач искусства – обозначить проблему, сформулировать и описать, задать правильные вопросы. А уж давать готовые рецепты или ответы – дело специально обученных людей.

«Искусство не должно вмешиваться в политику, но мы должны были дать определенный сигнал, выбросить маячок, сказать: люди, опомнитесь, в мире происходят страшные вещи, нельзя не обращать на них внимания!» – так формулирует режиссер эту задачу.

То, мимо чего не может пройти «словесный» жанр – театр ли, литература ли, – это открытия не в политике, но в природе человека. Может, потому давно нет романа, сопоставимого с «Войной и миром» Льва Толстого или с «Тихим Доном» Михаила Шолохова. Мы погрязли в старых проблемах, мы боимся формулировать новые. И даже не от ответственности бежим. Скорее от честного, открытого взгляда в зеркало. Что-то там увидим без розовых очков? Вынесем ли всю неприятную правду о самих себе?

«Одно из открытий ХХ века, наряду с космосом, с генетикой, теорией относительности, – обаяние зла. Есть целый пласт в литературе – Жан Жене, Генри Миллер и т.д., которые первыми открыли, что зло может быть очень обаятельным. Простой человек обманывается легко. А если еще эффект толпы… Можно «шарик» раскачать до мировой войны, что, по сути, и было сделано нацизмом».

Как влияет «обаяние зла» на человека? Если судить по нынешней литературе, рулит популярная психология. А это – индивидуальный подход, стало быть, влияние рассматривается персональное.

Когда-то настойчиво проповедовалось коллективное. И забота каждого была подтянуть свой уровень до достаточно высокого среднего. Отсюда и спорное утверждение, которое приписывают Сталину: «Незаменимых у нас нет». Не будет один человек тянуться – найдется кем его заменить. Что коллективный разум может быть неправ – никто не думал. А уж об эффекте толпы – и подавно.

Естественно, искусство отзывается по-своему и на тех, и на других. Вероятно, это правильно – был маятник в одну сторону, теперь качнулся в другую. Только нет объединяющей идеи, царит «литература травмы». Хорошо ли это? Каждый решает для себя сам, но задача усложнилась. Время однозначных ответов давно прошло. Осталась только необходимость в честности каждого с самим собой.

При чем тут театр? А при том, что все это воплощается на сцене актерами. Чем сильнее мастерство, тем сильнее затронет душу зрителя. Режиссер и тут терпеливо ироничен. «Большие артисты – это же всегда легенды, половина из которых талантливо выдумана», – считает он.

Потому что такому артисту многие «капризы» простятся. У них, как правило, весьма непростые характеры. И все это знают. Вот и Житинкина предупреждали об Элине Быстрицкой, о Маргарите Тереховой. Но он знает секрет и умеет работать с артистами. Он любит актера, но не строит иллюзий о нем: «Актер, как правило, доверяет своему режиссеру, его идеям, особенно если они упакованы в обертку красивых, многообещающих фраз». В книге нет сплетен или претензий, но есть уважение, с которым режиссер относится к актерам. Равно к большим и не очень, модным и забытым, начинающим и маститым.

Дураки и мерзавцы скандалят качественно (Евгений Гришковец. Порядок слов)

НГ Экслибрис от 28 мая 2025

Евгений Гришковец. Порядок слов. – М.: КоЛибри,

Азбука-Аттикус, 2024. – 400 с.

Зарисовки о постоянном поиске своих и чужих душ

Эссеистика Евгения Гришковца эмоциональная, легкая и выверенная; и вся – как будто про нас. Даже если читатель не согласен с какими-то его эмоциями, то этот факт вызывает не возмущение или негодование, а желание обсудить, может, и поспорить. А часто все же его переживание и его мнение совпадает с нашим. Как будто он взял на себя труд сформулировать наши мысли, придать им смысл.

«И если есть где-то в космосе живая душа... Пусть мое желание наивно, но я хочу, чтобы это был все-таки человек. Чтобы он был с руками, с ногами. Примерно такой, как я. Ну и уж как минимум с глазами. С двумя глазами. Как у меня», – так формулирует Гришковец это желание искать и находить своих в эссе «Человеку – человек». В эссе «Надо к своим!» он предостерегает: «Нельзя ничего доказывать дуракам и мерзавцам, да еще на повышенных тонах... Потому что если вы с ними ругаетесь – это значит, что они вам небезразличны... Нельзя!.. А если разобраться, что вам нравится ругаться именно с ними, потому что именно дураки и мерзавцы скандалят качественно... То тогда надо и понять, что они и есть ваши, и заниматься тем, что нравится, не мешать другим... И так во всем!»

Критик Лев Аннинский любил говорить авторам: «Слова ваши, порядок слов – мой». Книга зарисовок и эссе Гришковца называется «Порядок слов» – хитрый автор тоже эту привилегию оставил за собой. И написано так, что веришь – имеет право. Эмоционально, чутко, выверено и… Уважительно к окружающим, к другой точке зрения, к человеку, как в эссе-оде «Человек прекрасен»: «Прекрасен человек тем, что совершает подвиги. Подвиги, причиной которых скорее всего явилась чья-то халатность, глупость, некомпетентность, трусость, преступный умысел или даже предательство. Он, прекрасный человек, оказывается выше всего этого, выше безумия, подлости, равнодушия, выше абсурдности ситуации и, главное, опасности...» Да, есть те, кто – увы! – не делает свою работу, как нужно. Что ж, находятся другие, те, кто совершают подвиг – выправляют ситуацию и за себя, и за него. Не супергерои, не очередные пафосные спасители человечества и даже не инопланетяне… А всего лишь приходит человек из плоти и крови, он и совершает этот «подвиг», часто неоднократно. Так самым эффективным типом руководителя стал авральщик. Это когда постоянно нет времени, потому что всем срочно надо спасать общее дело, опять «что-то упало». Потому что тогда – страшно и весело, все работают в бешеном темпе, а остальное утрачивает значение. Ведь главное – люди совершают подвиг, поднимают то, что упало, закрывают чужое разгильдяйство.

«Человек прекрасен своей жаждой нужности кому-то. Нужности другим людям. Прекрасен тем человек, что имеет совесть», – формулирует Гришковец мысль, зачем подвиг тому, кто его совершает, в коротеньком тексте «Человек прекрасен», названном автором одой.

И такой руководитель куда симпатичнее многим нашим соотечественникам, чем тот, кто работает каждый день, регулярно и хорошо. А как бы понять, хорошо ли человек работает, даже не обязательно руководитель? И об этом есть в эссе «Подробности»: «Только тогда, когда мы мало или ничего не знаем о работе других людей, а люди не знают о нашей, только тогда работа сделана действительно хорошо».

Книга представляет собой сборник разноплановых текстов, почти не поделенных по темам. Кроме разве что двух разделов – «Питомцы» и «Человеку – человек». Произведений в них немного, но уже из тематических названий понятно, о чем они. А есть еще три раздела – «Монолог-концерт», «Эссе» и, собственно, «Порядок слов». Отдельно в книге есть о детстве – как об утраченных возможностях и потерянном мировоззрении.

«Не буду я этого делать... Почему? Да попросту нельзя переплывать реку, которую не переплыл в детстве и юности, когда это стало бы достижением и подвигом», – пишет автор о детских мечтах в эссе «Деревья не были большими». Время ушло. Как говорится, если у тебя в детстве не было велосипеда, то сколько мерседесов и самолетов ни покупай, а все равно – в детстве у тебя не было велосипеда. Потому что все хорошо в свое время. Сейчас переплыть эту реку уже не подвиг, мечта уже неактуальна. И из того же эссе – про безвозвратную, как само детство, смену мировоззрения: «Теперь, вернувшись в родной город надолго, я ясно увидел, что родной город, его деревья, улицы и набережная как были, так и остались родными, единственными в своем роде. Но не единственными в мире. Они и были такими. Всегда. Они никогда не были большими. Просто я до поры не знал об этом». Это слова человека повзрослевшего, состоявшегося, имеющего свою семью, неоднократно менявшего место жительства – когда-то город, а ненадолго – и страну. Человека, научившегося многому, в том числе и жить во взрослом мире. Это в первую очередь и поменяло его мировоззрение. И грустно ему от того, что детство ушло, и постоянное ожидание чуда ушло, и готовность к нему ушла – теперь этих ощущений не вернуть.

«В тот рай мне уже не вернуться. Даже если я куплю билет и усядусь среди настоящих зрителей, я буду всегда немножко агентом и шпионом иного мира. Мира служебных входов, кулис, гримерных, съемочных павильонов, рукописей и издательств», – пишет Гришковец, потому что теперь знает, как делаются эти чудеса. Нечто ценное взросление, безусловно, принесло, но рай детства утерян безвозвратно.

Среди множества житейских тем, поднятых автором, отдельное слово сказано о зависти. Без напускного морализаторства, в одноименном монологе: «То есть если позавидовал, значит, признался себе, что вся твоя жизнь тебе не нравится, что ты живешь плохо, не так, как ты хочешь… Что ты попросту неудачник! Может, тогда не завидовать, не раздражаться и не желать горя-злосчастья никому? Глядишь, и жизнь заиграет другими красками».

В монологах и эссе нет осуждения, есть только наблюдения. В конечном счете каждый сам решает, какая точка зрения близка.

1. Проснувшийся в лифте (Герман Канабеев. Башня).

НГ - Экслибрис от 19 июня 2025

Cтанете жить – начнете понимать, как устроена реальность

Герман Канабеев издается с 2019 года, есть публикации в толстых журналах. Уже второй его роман, «Отто», номинировался на премию «Национальный бестселлер». Он лауреат премии журнала «Дружба народов» за рассказ «Неделя».

«Башня» – роман-притча о человеке, вдруг проснувшемся голым в лифте. Лифт находится в башне. Он не помнит, как его зовут (хотя читатель знает, что его фамилия Климов), где его одежда и как он здесь оказался. Тем более непонятно, как из этой башни выбираться. Поначалу его просто не замечают.

Люди поднимаются и спускаются в лифте, вся жизнь их проходит внутри здания – от рождения и до смерти. Никого из них не заботит, что происходит во внешнем мире и даже где вообще находится башня. Друг до друга им тоже нет дела, потому наготы новенького и не замечают. Каждый из них – винтик в некой системе, который не видит ничего дальше своей «гайки», да и не стремится видеть.

Климов вынужден примириться с башней. Когда он остается в лифте один, некий голос вещает всякие житейские наблюдения: «Жизнь отличается от смерти тем, что пока живем, мы постоянно находимся в состоянии изменения. Каждую новую секунду хоть немного, но отличаемся от самого себя секунду назад».

Пока Климов пытался вырваться из башни, ситуация была безнадежна. Но когда он постарался встроиться в систему, то возможности выжить нашлись. И тогда для него стало очевидно, что здание – это множество разных систем – этажей, скрыто взаимодействующих между собой и работающих как единое целое. Герой сопротивлялся этому, пока попал в больницу. Но оказалось, что в ней можно спрятаться и отоспаться: «Сон – такая часть жизни и уникальное состояние, в котором человеку нет необходимости заботиться о выживании... Вы спите, и ваш разум вне категорий, ему нет дела до места, где находится ваше тело пока спит, нет дела до пропитания – ни до каких инструментов выживания».

Но нельзя же спать бесконечно. Климов терзается навязчивым вопросом: «По какому адресу находится эта башня?» – и смущает этим окружающих. Люди хотя бы на минуту останавливаются, но тут же шарахаются от него и бегут дальше. Вообще же героем владеет желание разрушать, разбудить людей, подбить на бунт. Голос в лифте пытается переключить на более приятные мысли: «Только после того, как примешь реальность, ты сможешь действовать эффективно».

Новый приятель Климова, пациент больницы Постовалов, делится своими мыслями: «А как это – вырваться из жизни, можешь объяснить? Ты же не умереть собираешься, а именно что вырваться, будто есть что-то еще кроме жизни и смерти – какой-то другой вариант. И какой он, по-твоему, этот вариант? Ты – человек и всегда будешь под властью трех великих сил: закономерности, необходимости и неизбежности, – так с чем тут стоит сражаться, чему ты хочешь сопротивляться?»

Он пытается донести до Климова мысль, что и в больнице можно жить, есть и спать, ведь тогда он становится частью башни. Зачем хотеть большего? Впрочем, если невмоготу: «Для того чтобы что-то изменить, нужно сделать что-нибудь не так, как делаешь всегда».

Озарение пришло, и слова: «Только от того, где ты, зависит, кто ты есть», – обретают другой смысл. То есть для начала нужно хотя бы переменить местоположение. И Климов меняет его неоднократно. Он становится и сжигателем мусора – а в башне это считается престижным, – и курьером… Все это требует много времени, которого ни на что больше не хватает, даже на сон. В службе доставки герой знакомится с большим количеством людей разных профессий и с разными характерами, но почти никого из них не запоминает. Все они похожи друг на друга в своем автоматизме. И неизвестно, сколько бы Климов еще крутился как белка в колесе, если бы не помощь Постовалова: «Будет цель – начнется движение к цели, начнется движение к цели – начнется жизнь, станете жить – начнете понимать, как устроена реальность». Так вразумляет один пациент другого. При желании Климов может остаться в больнице. Но лучше определиться с целью, хотя бы самой простой: «Деньги – это не только возможности, это прежде всего – энергия». Постовалов добился главного: герой остановился и обдумал ситуацию. Деньги, конечно, хорошо, но простая работа их приносит крайне мало, на все не хватает. Зато появляются уязвимость, нужда в системе, недостаток времени.

«Если не цель, то хотя бы уясните себе, что ситуации можно выбирать и, даже выбрав, можно выйти из ситуации и выбрать другую», – вразумляет Постовалов.

Для этого нужно в корне менять подход. Хотя бы опять меняя место, найти то, что нравится. Пока же единственное, чему Климов научился, – это выполнять тяжелую работу. А как найти дело, приносящее удовлетворение, причем и моральное, и материальное? Для этого нужно мыслить глобальнее: «Это все ситуации, а реальность включает все возможные ситуации вообще... Тут такая опасность, если долго в таком состоянии будете находиться, ситуация для вас действительно станет реальностью без каких-либо вариантов вообще».

И вдруг оказывается, что это возможно – создать себе работу, предложить свои условия системе. Только неизвестно, в каком варианте они будут приняты. Климову повезло: система признала нужность работы лифтера и назначила хорошую цену. Это высвободило время, открыло неожиданные возможности: «Правила будут меняться. Если этого не делаешь ты сам, то справятся и без тебя».

Наверное, это и был самый важный шаг в жизни Климова. Именно благодаря ему стало понятно, насколько реальность может быть разнообразнее ожиданий: «Он всегда думал, что башня – это препятствие, которое оборвало его нормальную жизнь, и когда он это препятствие преодолеет, жизнь снова пойдет своим чередом, но получалось так, что башня и есть его жизнь».

Но и тут башня его учит: нельзя расслабляться, каковы бы ни были твои прошлые достижения. Ценнее всего то, что ты делаешь или не делаешь сейчас… В любой момент тебя могут внезапно, без объяснения причин уволить. А кажется, никто не контролировал… «Никакая ситуация не может долго оставаться вне установленных правил, – понимает Климов, – рано или поздно она будет этим правилам подчинена. Только непостоянство – постоянно».

Но и тогда есть выбор, даже внутри башни. Впрочем, возможно, и выход из нее найдется. Когда сознание перевернется и расширится.

2. Реальность включает все возможные ситуации вообще (Герман Канабеев. Башня)

Для журнала Российский Колокол выпуск 4 год 2025

Герман Канабеев. Башня. М.: Издательство «Альтернативная литература» 2024, 304 с.

Герман Канабеев – прозаик, публикуется с 2019 года. Пишет романы, сборники рассказов. Вторая книга автора была номинирована на премию «Национальный бестселлер».

Роман «Башня» - притча об обычном человеке, Климове, вдруг проснувшемся голыми в лифте. Он не помнит, как его зовут и почему он здесь оказался, никого в башне не знает. Пробует выйти на улицу, но его грубо зашвыривают обратно в лифт. В остальное время на него вообще никто не обращает внимания. Что делать со всем этим - непонятно, надо что-то изменить, стать видимым…

Вся жизнь людей проходит внутри башни – там они рождаются, живут, работают, умирают. Есть ли что-то за пределами их этажей - они не знают, и уж тем более – что происходит снаружи, на улице. И даже никто, кроме Климова, не задается вопросом - по какому адресу, в каком городе или стране они находятся. Друг до друга тоже нет дела – им незачем, они не общаются. Каждый из них – винтик в некоей системе, что-то постоянно делает, но не видит дальше своей «гайки». А уж тем более – как работает вся сложносочиненная система.

Климов вынужден встраиваться в башню - жить-то хочется. В лифте, когда он остается один, незнакомый голос вещает всякие житейские мудрости:

"Только после того, как примешь реальность, ты сможешь действовать эффективно".

Как это – принять реальность? А главное, где во всем этом место самого Климова? Пока герой пытается вырваться из башни или просто ожидает хотя бы каких-то объяснений – ситуация безнадежна. Но когда он меняет тактику и старается принять систему, то возможности находятся. Сначала - хотя бы выжить, а потом уже и более осмысленно существовать. И тогда для Климова стало очевидным, что башня – это множество разных систем - этажей, где-то взаимодействующих, как единое целое. Он вдруг учится менять сознание, различать нечто новое в давно привычной обстановке. Это могут быть двери, лестницы или указатели, которых он раньше не замечал.

Но все это, конечно, не сразу. Сначала Климов, избитый на выходе охранниками, очутился на больничном этаже. Это дало ему право на койку и еду, и находиться он там мог до бесконечности – так объяснял его новый приятель, сосед по палате Постовалов. Того не заботят вопросы героя, он просто живет в больнице и философствует вполне невинно, а иногда и полезно:

"Только от того, где ты, зависит, кто ты есть".

И Климов просыпается, начинает искать выход хотя бы из больницы. Никто его не удерживает в палате, но зачем же вырываться в неизвестность? Что там – никто сказать не может даже в пределах этажа. Живи себе привычно, что еще за блажь?

"А как это - вырваться из жизни, можешь объяснить? Ты же не умереть собираешься, а именно что вырваться, будто есть что-то ещё кроме жизни и смерти - какой-то другой вариант. И какой он, по-твоему, этот вариант? Ты - человек и всегда будешь под властью трёх великих сил: закономерности, необходимости и неизбежности, - так с чем тут стоит сражаться, чему ты хочешь сопротивляться?"

Навязчивый вопрос: «По какому адресу находится эта башня?» продолжает терзать Климова, а он - окружающих. Он получает удовольствие, смущая их. Вообще же героем владеет желание разрушать, поднять спящих на ходу людей на что-то, хотя бы на бунт. Голос в лифте пытается переключить на конструктивную волну:

"Для того, чтобы что-то изменить, нужно сделать что-нибудь не так, как делаешь всегда".

Климову как-то легко получается присоединиться к обработчикам мусора, что в башне считается очень хорошей работой. А потом он стал курьеров в отделе доставки. Работа эта тяжелая физически, спать удается очень мало, дни похожи один на другой, он погружается в некий анабиоз. Не до бунтов, вообще непонятно, зачем все это? Становишься сам безответным винтиком, видящим только свою «гайку». И тут на помощь приходит Постовалов:

"Будет цель - начнется движение к цели, начнется движение к цели - начнется жизнь, станете жить - начнёте понимать, как устроена реальность". Нужна цель, хотя бы самая очевидная и простая - зарабатывать. "Деньги - это не только возможности, это прежде всего - энергия", - учит приятель, подарив ему время отоспаться, оплатив его.

Постовалов добился главного - герой остановился и обдумал создавшуюся ситуацию. Работа рутинная, занимает много времени. Но приносит взамен до обидного мало денег, не хватает даже на необходимое. И ты становишься уязвим, нуждаешься в системе, ее руководстве и возможностях.

Тема невозможности покинуть замкнутое пространство, в принципе, русской литературой ХХ века поднималась. Александр Житинский в «Лестнице» рассказывает о молодом человеке Пирошникове, который случайно попал в чужой дом. Он пытался уйти разными путями, через дверь, окно и крышу – но безуспешно. И первое время винил в этом лестницу – во всяком случае, так это выглядело. Понадобилось много времени и безуспешных попыток, чтобы Пирошников понял, что путаница внутри него, как и очередная неудача.

«Ты проиграл, и надо начинать все сначала. Сможешь ли ты найти опору, которой не было у тебя все эти годы? И где ее искать? Сможешь ли ты придать смысл своей судьбе, ибо без него жизнь становится жалкой погремушкой, побренчав которой положенный срок, человек уступает ее другому, и тот, другой, так же исступленно и радостно потряхивает ею в воздухе, производя утомительный шум?»

Да, никто не даст опору - готовых целей и смыслов жизни. И деньги не могут ими стать, у них своя важная миссия – быть возможностью, инструментом для достижения цели и поиска смысла. Именно это и называет Постовалов энергией, когда делает приятелю щедрый подарок – возможность отдохнуть, выспаться. Сон – тоже ресурс, может быть, самый важный и доступный для здоровья тела и мысли. Он позволяет восполнить энергию, хотя и часто игнорируется, замещается другими очень важными делами.

"Сон - такая часть жизни и уникальное состояние, в котором человеку нет необходимости заботиться о выживании... Вы спите, и ваш разум вне категорий, ему нет дела до места, где находится ваше тело пока сами, нет дела до пропитания - ни до каких инструментов выживания".

Но ведь нет готовых ответов, выбирать всегда приходится самому. И делать это лучше отдохнувшим. Озарение пришло, когда прошлые слова Постовалова обрели вдруг другой смысл:

"Если не цель, то хотя бы уясните себе, что ситуации можно выбирать, и даже выбрав, можно выйти из ситуации и выбрать другую".

До сих пор Климова вела неведомая сила, может, система, а он научился не противиться этому. Теперь пришло время предложить башне свои условия. Кто знает, может они ее устроят? И он стал лифтером. Казалось, эта работа напрашивалась сама собой, и башня приняла его предложение.

"Жизнь отличается от смерти тем, что пока живём, мы постоянно находимся в состоянии изменения. Каждую новую секунду хоть немного, но отличаемся от самого себя секунду назад".

Сейчас жизнь отличалась сильно, Климов получил такие материальные возможности, на которые и рассчитывать-то не мог. А что, так можно было?

Это в корне изменило подход. Пока единственное, чему он научился – находить тяжелую работу, выживать на копейки. А теперь – нашел дело, которым можно очень неплохо жить - и морально, и физически. Ну и денежно, конечно. Нужно мыслить глобальнее.

"Это все ситуации, а реальность включает все возможные ситуации вообще... Тут такая опасность, если долго в таком состоянии будете находиться, ситуация для вас действительно станет реальностью без каких-либо вариантов вообще".

И вдруг оказывается, что это возможно – создать себе работу по вкусу, приносить пользу осмысленно. Только неизвестно заранее, на каких условиях. Если повезет, как Климову, система назначит хорошую цену, признает дельность предложения. Тогда это высвободит твое время, откроет новые возможности. Вот только предсказуемости как не было, так и не будет.

«Правила будут меняться. Если этого не делаешь ты сам, то справятся и без тебя».

Наверное, это и был самый важный шаг в жизни Климова, именно благодаря ему стало понятно, насколько реальность может быть разнообразнее ожиданий, как ее можно изменять.

"Он всегда думал, что башня - это препятствие, которое оборвало его нормальную жизнь, и когда он это препятствие преодолеет - жизнь снова пойдет своим чередом, но получалось так, что башня и есть его жизнь".

Но и тут башня его учит: Нельзя расслабляться, каковы бы ни были твои прошлые достижения. Ценнее всего настоящее, что ты делаешь для системы сейчас… Или не делаешь. Тебе только кажется, что никто ничего не видит и не понимает. Но ты поменял условия в одностороннем порядке, без предупреждения. И тогда система тебя также внезапно, без предупреждения и объяснения причин выкидывает.

"Никакая ситуация не может долго оставаться вне установленных правил, рано или поздно она будет этим правилам подчинена. Только непостоянство - постоянно".

Климов теперь уже вынужден все поменять. Никогда бы до этого он не пошел воевать… Но прямо в башне есть и эта «система», и она регулярно забирает людей. Мало, кто приходит сам, но именно Климов так и поступил. Что-то неуловимое, отличающее его и Постовалова от обитателей башни начинает обретать очертания. Местный писатель Сандр Че и военный командир Бенедикт – такие же. Они могут самостоятельно мыслить и принимать решения. Формулировать вопросы и находить ответы.

"Он вдруг испугался, что получит ответ, вообще все ответы на все вопросы и лишится всей своей силы, в одном безответье заключающейся".

Война помогала свести все вопросы к одной задаче – выжить. Не потому, что потом ждет что-то сказочное, но чтобы научится жизнь ценить, видеть в ней смысл, ощущать его всем своим существом.

"Человек - это всего лишь звено в цепочке не имеющих начала и конца явлений и таковым должен оставаться".

На войне все просто – тебе ставят задачи, ты должен их выполнять, быстро и точно. Есть четкая иерархия, ты обязан слушаться командиров, подчиняться дисциплине. Распорядок дня и жизни, кто хороший, кто плохой, в чем смысл – все ответы тебе дают, думать самому не нужно и не полезно.

А еще – война высвечивает сильнее обывателей, которые, в большинстве своем, отказались от права выбора и плывут по течению. В отличие от военных, принимающих решения в очерченных иерархией и уставом рамках, обыватели вовсе не хотят ничего решать. Хлопотно это.

Но все заканчивается, и военная служба Климова - тоже.

Начинается новая глава его жизни – он встречает контролера Густова, пятого человека, когда-то появившегося в лифте. Как он, Постовалов, Сандр Че и Бенедикт. И они, хотя и не сразу, но узнают друг о друге, помогают, по мере сил и понимания.

«Эти четверо только подкидывают сахарку в этот компот, но спроси любого – зачем? – что они ответят? Что они скажут о смысле башни, почему и для чего она существует? Что, если те, кто появляются в лифте, затем и появляются, чтобы найти ответы на такие вопросы».

Ответы, с одной стороны, есть. Но они поднимают новые вопросы. Если Климов всех людей выпустит из башни – как быстро они разбегутся? Да и выйдут ли, если почти никто из них не пытался искать выход? Искать у башни верх и низ, или хотя бы окна, чтобы выглянуть наружу? Это ведь не о башне, не о смысле жизни, а о каждом конкретном человеке. Проще жить по привычке, не задавать вопросов, не искать ответов. Еще царь Соломон говорил: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Не хотят многие скорбеть!

1. Нефть, бомба, высшая школа (Денис Горелов. Ост-Фронт. Новый век русского сериала)

НГ Экслибрис от 02.07.2025

История России в зеркале телесериалов

В СССР сериалов не было. Иногда снимали многосерийные художественные фильмы – несколько картин, выходивших в прокат друг за другом, немного («Война и мир», «Освобождение», цикл про резидента и его ошибки). С развитием технологий к процессу подключилось телевидение, серий стало больше («День за днем», «Вечный зов», «Долгая дорога в дюнах»). Лев Аннинский в книге «Лев Толстой и кинематограф» писал так об этом процессе: «Здесь нет темного кинозала, где собрано много людей, – телезритель сидит в своей комнате, он в принципе «индивидуален». Затем, здесь нет жестких рамок киносеанса – сериал может тянуться хоть месяц и по ритму повествования совершенно приближаться к читаемой книге. Наконец – и это третье обстоятельство есть следствие первых двух – телезрелище по самой своей природе в принципе допускает более точное образное дублирование прозаического текста, чем кино, и, стало быть, задача собственно экранизации может встать здесь как бы заново».

В данном случае Лев Александрович писал об экранизациях, и прежде всего произведений Льва Толстого. Но он хорошо знал историю вопроса. А кино- и телефильмы не обязательно базировались на крепкой литературной основе. Их производство уже давно стало отдельной полноценной индустрией, как кино – десятой музой.

В конце 90-х в постсоветскую Россию хлынул поток мыльных опер, которые и называли сериалами. А когда эфир очистился от бесконечных «Санта-Барбар» и «Рабынь Изаур», как раз появились соответствующие технологии, а у телевидения – деньги. Слово «сериал» вернуло изначальный смысл – многосерийный фильм. При этом так теперь называют даже три или четыре серии – появилось понятие «минисериал».

Эти новые русские сериалы исследует киновед Денис Горелов. Он пишет эссе о кино в газеты и журналы, ведет подкаст на Первом канале «Гори огнем!» – слоган-подзаголовок «С сарказмом о кино». К слову, в отличие от многих киноведов нового поколения, историю вопроса, а также советское кино он тоже прекрасно знает: «Нефть, бомба, высшая школа, транспорт, межнациональный мир, на которых держится сегодня страна, были созданы, разведаны и пущены на общее благо в самый скомпрометированный ныне период. Расставить в этом прошлом новые приоритеты и с удивлением осознать, что в долгосрочной перспективе делалось все не так уж и плохо, в целом-то даже и хорошо, – задача текущего периода большой реставрации, так бесящей наших самых последовательных доброжелателей».

Книга поделена на неравные части – в зависимости от того, о какой эпохе повествуют картины, описанные в той или иной части. Каждому сериалу посвящено эссе размером примерно с книжный листок, то есть две страницы – почти всегда такого объема хватает. Начинаются части с кратких предисловий, буквально на один абзац. Многие тексты не отличаются комплиментарностью, часто это – аргументированная критика в адрес сценаристов и режиссеров. При этом фильмов, снятых по оригинальным сценариям, существенно больше, чем экранизаций.

Как в большинстве аналитических обзоров, в книге Горелова аргументация интереснее выводов. Автор уверен, что оценивать фильмы и сериалы россияне должны сами, не все же перенимать критерии западных критиков: «Западный культурный арбитраж нам более не указ. Монополия на вердикт, что есть искусство, литература, спорт, эффективная вакцина и где кончаются чьи границы, утрачена».

Первый раздел, «До нашей эры. Империя: от чистого истока до Александра Освободителя» представляют Елизавета Петровна, Екатерина Великая, Достоевский и немногие другие. Горелов пишет: «Древний имперский мир стал байкой о золоте, принцессах и разбойниках, и иным, очевидно, уже не будет». Автор отмечает, как расставлены исторические акценты, где видны явные недоработки – насколько сценаристы и режиссер проработали так называемую матчасть, потому что сам-то Горелов ее проработал основательно. Он вспоминает, что и как снималось об этой эпохе, этих персонажах, какие были плюсы и минусы, что заметного сделали сейчас, а главное, что из этого всего получилось.

Второй раздел – «Позавчера, смута: от разночинцев до НЭПа». Горелов отмечает: «В стране, где рабовладение длилось до середины XIX века, инерция господской ненависти к необразованным лицам физического труда дожила до XXI – причем в среде выучившихся плебеев, и краем не касавшихся до дворянства». Персонажи этого периода: Александр Куприн и Григорий Распутин, Федор Шаляпин и Фаина Раневская, Мурка и Чапай и др. Сюда же относятся переснятые по новой «Угрюм-река» и «Тихий Дон». Появляются и детективы – опять же из жизни разночинцев.

Третий раздел существенно больше предыдущих двух – «Вчера, утопия: от расцвета до распада», посвящен времени от начала советской власти до разрухи 90-х. «Объединяющий вокал и масскультуру «Вокально-криминальный ансамбль» мог бы стать событием, кабы идея пришла в более светлую голову», – пишет об этих сериалах автор. Герои эпохи: Александр Вертинский и Валерий Чкалов, Муслим Магомаев и Людмила Гурченко, Светлана Брежнева и Регина Збарская... Разумеется, не обошлось без военной темы. Наиболее яркие из этой группы – картина о Рихарде Зорге и очередная попытка экранизировать книгу, к этому не предназначенную, – «В августе 44-го» Владимира Богомолова. В этой книге – целая пачка оперативных документов, помноженная на рефлексию героев. По мнению Горелова, на бегу такое не визуализируешь, не получается объемных персонажей, ярких ситуаций. На то же самое сетовал Лев Аннинский, разбирая экранизации Льва Толстого.

Самый большой – четвертый раздел: «Сегодня. Реставрация: от упадка к триумфу воли». Автор говорит о фильмах, действие которых происходит в наши дни: «Сегодня – сюжетно разрывается между жадностью и идиотизмом». Лишь немногие темы с начала нулевых и до сегодняшнего дня остаются актуальными. Они отражены в картинах: «Балет», «Вампиры средней полосы», «Содержанки», «Эпидемия», «Агент национальной безопасности» и др. Хотя первый сериал из этого ряда вышел в 2023 году, а последний начинали снимать еще в 1999-м.

Анализ приводит к странным результатам. Например, есть тонкие наблюдения за сменой поколений, попытки понять моду сегодняшнего дня: «Зуммеры не желали знать ни о ком, кроме себя, чурались героев старше восемнадцати и теряли нить любого повествования, где бы не начиналось мерянье крутизной айфонов. От Голливуда они что-то слышали о русском социализме и самодержавии, но менять характеры персонажей в зависимости от века не умели и не хотели – так расцвела проза попаданцев».

Символично, что раздел, посвященный будущему – «Завтра. Футурология: райский сад, постапокалипсис и новая поступь империи» – совсем короткий. Так много предстоит понять еще о дне сегодняшнем. В том числе и через сериалы.

2. А книга лучше! (Денис Горелов «Ост-Фронт. Новый век русского сериала»)

Для журнала Российский Колокол, выпуск 3.25

Сериалы наводнили нашу жизнь. Всё подряд сегодня называется сериалом, трёх-, четырёхсерийки, например. В СССР, как все помним, не было такого понятия, вместо этого делали многосерийные художественные фильмы. Снимали, соответственно, киноленты по высоким государственным требованиям и с учётом цензуры, но казна их и оплачивала. Как говорится, кто девушку ужинает, тот её и танцует. Чуть позже, с развитием приёмов и технологий, к съёмкам подключилось телевидение — ленты стали дешевле, и снимали больше.Лев Аннинский, критик и литературовед, писал об экранизациях произведений Льва Толстого через призму истории кино, начиная с немых чёрно-белых роликов, как развитие приёмов и технологий.

В книге «Лев Толстой и кинематограф» он писал ещё в 1980 году так:

«У телеэкрана свои законы, ещё не вполне осознанные критикой и теорией. То не кино в том смысле, в каком мы называем этим словом определённый вид искусства и определённый социально-психологический феномен.

Здесь нет тёмного кинозала, где собрано много людей, — телезритель сидит в своей комнате, он в принципе “индивидуален”. Затем, здесь нет жёстких рамок киносеанса — сериал может тянуться хоть месяц и по ритму повествования совершенно приближаться к читаемой книге. Наконец — и это третье обстоятельство есть следствие первых двух — телезрелище по самой своей природе в принципе допускает более точное образное дублирование прозаического текста, чем кино, и, стало быть, задача собственно экранизации может встать здесь как бы заново».

А потом Аннинский снял документалку по своей книге и наглядно показал разницу литературного и киноязыка. Василий Шукшин, прозаик и режиссёр, в статье «Средства литературы и средства кино» размышляет об этом:

«Тоска и недоумение всегда будут сопровождать даже самые добросовестные фильмы, как только они осмелятся назваться дорогим именем той или иной повести или романа, того или иного дорогого нам писателя. (Ну и что с того, что есть удачные примеры экранизации? Оттого что они редки, они лишь подтверждают, что нет правил без исключения.) Дело в том, что нельзя сделать фильм, во всех отношениях равный произведению литературы, которое остаётся жить во времени, в душах людей. (Странно, но так: чем хуже литература, тем лучше можно сделать фильм.)

Средства литературы и средства кино неравны. Различны. Средства литературы неизмеримо богаче, разнообразнее, природа их иная, нежели природа средств кинематографа. Литература питается теми живительными соками, которые выделяет — вечно умирая и возрождаясь, содрогаясь в мучительных процессах обновления, больно сталкиваясь в противоречиях, — живая Жизнь. Кинематограф перемалывает затвердевшие продукты жизни, готовит вкусную и тоже необходимую пищу. Но горячая кровь никогда не зарумянит его».

Конечно, кино- и телеленты необязательно снимали по крепкой литературной основе. Они уже давно стали отдельной полноценной индустрией, как кино — десятой музой, и сценарии чаще пишутся не по книге, оригинальные.

Уже в 1980-х, когда, пишет Аннинский, появились технологии и деньги у телевидения. Для зрителя это часто неразличимо, но «Иронию судьбы» в 1975 году Эльдар Рязанов снимал именно как телефильм. А вот «Служебный роман» 1977-го и «Берегись автомобиля» 1966-го его же — киноленты.

Но огромная страна с её не всегда эффективными, но отлаженными механизмами рухнула. Плохая система всё равно лучше, чем её отсутствие. Да и плохая ли она была — большой вопрос.

Кинопрокат уничтожили одним из первых сами же киношники. Им казалось: вот уберут цензуру, творческие советы — и шедевры станут появляться простым делением. А может, и из грязи, как лягушки Пастера. Развернутся тарковские и прочие гении, выстроятся в очередь. Только государство больше не финансирует съёмки. Учились выживать при рынке, никто же не понял, что деньги добывать надо тоже самим. В конце 90-х в постсоветскую Россию хлынул поток бесконечных «мыльных опер», которые и назвали сразу сериалами. Все знали, что жвачка, но рейтинги в самом начале были фантастическими: смотрела вся страна. Нового, лучшего глобально так и не построили, а что создали, то всё энтузиасты, почти кустарно, на что денег нашли.

Удивительно, но тогда издательства спонсировали, например, сериал «Каменская» 1999 года. Но это было не очень частое явление.

Долгое время своего почти ничего не снимали, кроме фестивальных лент и плюс-минус таких же «мыльных» сериалов, как раньше закупали в Америках. И вот, когда эфир очистился от «Санта-Барбар», «Просто Марий» и их отечественных аналогов, многосерийным фильмам вернули понятие и слово «сериал». И уже эти новые русские сериалы исследует киновед Денис Горелов. Его эссе о кино выходят в газетах и журналах, он ведёт подкаст на Первом канале «Гори огнём!» — слоган «С сарказмом о кино». Ухитряется почти всегда обходиться без показа, только рассказывает, что довольно странно. Но историю вопроса и советское кино он прекрасно знает:

«Нефть, бомба, высшая школа, транспорт, межнациональный мир, на которых держится сегодня страна, были созданы, разведаны и пущены на общее благо в самый скомпрометированный ныне период. Расставить в этом прошлом новые приоритеты и с удивлением осознать, что в долгосрочной перспективе делалось всё не так уж и плохо, в целом-то даже и хорошо, — задача текущего периода большой реставрации, так бесящей наших самых последовательных доброжелателей».

Книга поделена на неравные части, разделы, в зависимости от того, какую эпоху снимали. Каждому сериалу посвящено эссе размером с лист — почти всегда такого объёма хватает, чтобы сказать главное. Раздел открывается с краткого вывода, на один абзац. Часто эти эссе — аргументированная критика сценаристов и режиссёров, почти никогда — актёров. При этом оригинальных сценариев снимается существенно больше, чем экранизаций.

Первый раздел, «До нашей эры. Империя: от чистого истока до Александра Освободителя», представлен сериалами о героях эпохи: Елизавете Петровне, Екатерине Великой, Фёдоре Достоевском и немногих других. Горелов предлагает краткое общее описание того, что получилось: «Древний имперский мир стал байкой о золоте, принцессах и разбойниках и иным, очевидно, уже не будет». Как сейчас расставлены исторические акценты, где видны явные недоработки — насколько сценаристы и режиссёр проработали «матчасть», потому что Горелов-то проработал. Что и как снималось об этой эпохе и персонажах, какие были плюсы и минусы, что решили сделать сейчас, а главное, что из этого получилось и почему.

«Беда в том, что нынешние сценаристы способны сочинять только в условиях стопроцентной поддержки граждан — отчего массово высасывают из пальца какие-то фантомные группы антифашистского сопротивления», — считает автор.

Как при чтении любых аналитических обзоров, здесь важнее выводов аргументация. Оценивать фильмы и сериалы нужно учиться самим, не всё ж кивать на Голливуд. Тем более что это уже не вполне правомерно и сопоставимо и точно не даёт исчерпывающего ответа: культурный контекст давно поменялся.

«Западный культурный арбитраж нам более не указ. Монополия на вердикт, что есть искусство, литература, спорт, эффективная вакцина и где кончаются чьи границы, утрачена».

Горелов отмечает зрелищность, декорации, типажи и сомневается в исторической ценности конечного продукта именно из-за недостаточной проработки не только эпохи и персонажа, но и предыдущих попыток снимать об этом. Да, техническая база расширилась, аппаратура стала лучше. Но это не повод забыть о деталях. Зачем снимается очередная лента о Екатерине, например? Что концептуально нового хотят показать режиссёр и сценарист?

Второй раздел — «Позавчера, смута: от разночинцев до НЭПа». Горелов отмечает, что: «В стране, где рабовладение длилось до середины XIX века, инерция господской ненависти к необразованным лицам физического труда дожила до XXI — причём в среде выучившихся плебеев, и краем не касавшихся до дворянства». Персонажи этого периода — Александр Куприн и Григорий Распутин, Фёдор Шаляпин и Фаина Раневская, воровка Мурка и командир Красной армии Василий Чапаев и несколько других. Сюда же относятся неизвестно зачем переснятые «Угрюм-река» и «Тихий Дон». Появляются и детективы-расследователи — опять же, из разночинцев. Суть в том, что нетерпимость, ненависть людей друг к другу зашкаливает, хотя и взят курс на всеобщее равенство.

Третий раздел, «Вчера, утопия: от расцвета до распада», существенно больше предыдущих двух, посвящён времени от начала советской власти до разрухи 90-х. «Объединяющий вокал и масскультуру “Вокально-криминальный ансамбль” мог бы стать событием, кабы идея пришла в более светлую голову», — пишет об этих сериалах автор. Герои эпохи — Александр Вертинский и Валерий Чкалов, Муслим Магомаев и Людмила Гурченко, Светлана Брежнева и Регина Збарская... и ещё многие-многие другие.

Разумеется, и без военной темы не обошлось. Наиболее яркие из них — Рихард Зорге и очередная попытка экранизировать книгу, к этому не предназначенную, — Владимир Богомолов, «В августе сорок четвёртого».

Если говорить конкретно о книге Богомолова, то там целая пачка оперативных документов, помноженная на рефлексию героев. По мнению Горелова, на бегу такое не визуализируешь, не получается объёмных ситуаций и персонажей. На невозможность отразить тени, сложность мира сетовал и Лев Аннинский, разбирая экранизации Льва Толстого.

Кстати, и идеологическая критика режиссёров и сценаристов достаточно обоснованная. В сериале «Вертинский», например, показано, как герой, Александр Вертинский, примеряет немецкую военную форму, чему не могло быть свидетелей. А вот то, что герой давал концерты бойцам на фронте, биографический факт, не показано. Как так-то? Зачем? Это манящая и раздражающая советская эпоха, когда строили идеальное государство и верили в воспитание людей. Хотя, от греха подальше, думать советский человек должен был чётко определённым образом. Были чёткие критерии, каким именно. Инакомыслящим следовольно жить отдельно.

Самый большой — следующий раздел, «Сегодня. Реставрация: от упадка к триумфу воли». Автор говорит в фильмах об этом периоде: «Сегодня — сюжетно разрывается между жадностью и идиотизмом». Лишь немногие темы эпохи с начала нулевых до сегодня: «Балет», «Вампиры средней полосы», «Содержанки», «Эпидемия», «Агент национальной безопасности» и многие другие из тех, что сегодня на слуху. Хотя есть про сериалы и 2023 года, и те, что начинали снимать ещё в 1999-м.

Анализ нынешнего дня через живые картинки сериалов приводит к странным результатам. Например, есть наблюдения о поколениях, попытки понять смену моды:

«Зуммеры не желали знать ни о ком, кроме себя, чурались героев старше восемнадцати и теряли нить любого повествования, где бы ни начиналось, мерянье крутизной айфонов. От Голливуда они что-то слышали о русском социализме и самодержавии, но менять характеры персонажей в зависимости от века не умели и не хотели — так расцвела проза попаданцев».

Действительно, откуда эти увлечения ЛитРПГ и попаданцами? Попытки познать историю, не читая архивов? Может, всё же здесь рулят лень и безграмотность? Зуммеры вышли снимать кино и, что характерно, всё так же, не читая, как до этого смотрели.

Есть и другие проблемы, показанные в сериалах сегодня. Например, школа, и инфантилизм, о котором много сейчас говорится, зачем-то взят с Запада. В итоге уже мы имеем:«Школьная свобода последних пятидесяти лет (то есть смерть школы как таковой) мягко пожирает западный мир. Дети не хотят расти, потому что им и в детстве неплохо».

Все стали «творцами», и прошлую «уравниловку» сменил сплошной «индивидуальный подход». Отсутствие идеологии — тоже идеология, только плохая. Понятия «добро» и «зло» перепутали сами люди, и не только в России. Во всём мире идёт подмена базовых понятий чем попало — «новой этикой», «толерантностью». А думать — вообще зло, тебе всё расскажут. А чего не расскажут — и знать не надо.

«Бывает хорош и верлиброванный стих, но сама облегчённая форма легализует массу бесталанной нечисти».

Бывает, что шедевры создаются не по шаблонам, более того, только так они и возникают, но их единицы. Исследуют всё подряд, часто со странными или спорными выводами. Психология, например, говорит, что у гения трудный характер. Вероятно, в этом что-то есть от истины.

Но, может, это мы не обращаем внимания на тихих гениев? Мы помним суровых реформаторов, державших страну в страхе: Петра Великого, Екатерину Великую, Ивана Грозного, Владимира Ленина, Иосифа Сталина… «Россию поднял на дыбы», — писал о Петре I Александр Пушкин. А кто вспомнит мягкие законодательные реформы Александра I?

Шутка советских времён: «Школьник спрашивает отца: “Папа, скажи, кто из царей, кроме Петра, сочувствовал большевикам?”».

Ну и, конечно, обратно это не работает. Не всякий человек с трудным характером — гений.

А разговор ведь о том, что многие люди не готовы жить осознанно, думать самостоятельно — верят во всё, в любую пропаганду. Бились, бились за свободу… и… встретились с собой? Дисциплина внутренняя отменилась: это слишком сложно. А научить, донести, зачем это надо, некому. Свобода свелась к подростковым понтам — имею право и никому ничего не должен при этом.

Свобода — бить посуду? Не спать всю ночь — свобода?

Свобода — выбрать поезд и презирать коней?..

Нас обделила с детства иронией природа...

Есть высшая свобода. И мы идём за ней,

— пишет Булат Окуджава. Только кто и что понимает под свободой, тем более высшей? Когда удастся создать нечто, что переживёт хотя бы одну человеческую жизнь, одно поколение? Искусственный интеллект?

Уже идут разговоры, что фильмы доснимать будет он: дешевле. Ау, люди живые, где вы? Уже нереально в банках, инстанциях позвонить человеку, автоответчики одни, причём тупо запрограммированные.

Люди, желающие переложить рутину на ИИ, вы понимаете, что наделали? Живой человек никем не рассматривается, он никому не нужен. Гонка технологий даже в искусстве. Было уже, всё это было. Пришли фотография и кино, создали коллапс у художников. Очередная волна дорогих экспериментов, игрушек — и как это повлияет на мозг человека, его психику, никому неинтересно. Главное — сейчас весело кучке заинтересованных. Это всё видно и в сериалах, как в зеркале нашей сегодняшней жизни. Да только кто честно признается в этом?

Раздел, посвящённый «завтра», — совсем короткий. И это символично, ведь так много предстоит ещё понять о «сегодня» и о «вчера», от этого зависит будущее. Называется раздел «Футурология: райский сад, постапокалипсис и новая поступь империи». Посвящены сериалы о будущем разному: вирусам, детям, роботам и тому же искусственному интеллекту.

«И только постер идеально отражает будущее избранных детей в постцивилизационную эпоху. На картинке изображён человеческий силуэт с тянущейся от него пуповиной».

И нравится нам это или нет, но такова цена нежелания взрослеть и отвечать самому за свою жизнь — утрата смыслов.

1. Роман как жизнь (Валерий Попов. Выдумщик)

Для НГ Экслибрис от 23.07.25

О путях и ролях, о мире реальном и мире выдуманном

«НГ-EL» уже писал о романе Валерия Попова «Выдумщик» (см. «НГ-EL» от 25.07.24). Однако нам показалось, что книга заслуживает более подробного разговора. Ведь роман вошел в лонг-листы премий «Большая книга» и «Ясная Поляна». При этом Попов – лауреат множества литературных премий. Среди них: Премия им. С. Довлатова за лучший рассказ (1993), премии журналов «Знамя» (1994, 2001), «Новый мир» (2003), «Октябрь» (2005), премии «Северная Пальмира» и «Золотой Остап» (1999), Премия им. И.П. Белкина (2003), «Царскосельская премия» (2006), «Новая Пушкинская премия» (2009), премии Правительства РФ в области культуры (2013, 2014) и Премия им. Гоголя (2015). В 2019 году он был удостоен «Большой книги» в номинации «За вклад в литературу», а в 2023-м ордена «За заслуги в культуре и искусстве» – за вклад в развитие отечественной культуры и искусства, многолетнюю плодотворную деятельность. При этом его последняя работа вызвала противоречивые отзывы и даже споры. Что – несомненный признак ее самобытности.

В передаче Сергея Шаргунова «Открытая книга» на вопрос о жанре его книги Попов сказал: «Поповщина». И он прав: мемуары тут только сырье. Мир Попова отличается от того, в котором мы все живем, хотя он тоже – реальный. Только он лучше, светлее, радостнее, в нем больше жизнеутверждающего. Творчеству Попова не свойственно пристрастие к привычным для русской литературы беспросветным страданиям.

Книга написана от первого лица и героя зовут… Валерий Попов. В 16 главах его жизнь описывается как некое приключение. Очень часто приятное. Потому что герой, как и автор, принимает свою судьбу с благодарностью и даже некоторым смирением. Многие не любят этого слова, в нем слышится какое-то унижение или даже уничижение. А между тем смирение – это способность покорно и миролюбиво принимать то, что предначертано судьбой. Использовать предложенные возможности и стараться сделать все, что от тебя зависит в имеющихся условиях. «Нет позорных эпох! В любой – каждый человек делает, что может!» – так автор формулирует свое отношение к окружающей реальности.

Герой Валерий Попов склонен к смирению, но не смирен – не тих и не покладист. В начале книги он живой, озорной мальчишка, он очень любит выдумывать мир вокруг себя. «Иметь излишнее воображение опасно», – замечает автор. Это он – выдумщик, давший название роману. И он ищет поле, где этот талант мог бы пригодиться. Послевоенное детство, родители разводятся – реальность мальчика не очень-то радужная. Но Валерий смотрит на происходящее как на представление в театре.

Еще в школе он понял, что надо играть роли, но при этом самому выбирать – какие. Но не все получается так, как хочется: «Я могу играть только роль отличника! Для остальных... не хватит органики, и ты всюду провалишься». Ему все кажется, что его вот-вот изобличат. Он уже тогда оценивает свои поступки, свою игру честно, реально и достаточно сурово. Он требователен к себе: «Жить, не пытаясь улучшить мир, – жить зря».

Так, перед сменой школы, после 9-го класса, Валера захотел уйти так, чтоб его уход запомнили. И позвал одноклассников посмотреть на пруду лебедей. Но птиц там не оказалось: «Мне хана. А также и жизни, которую я им обещал. «Так сделай ее! Или хоть – попытайся!» Я нащупал в кармане бутерброд, выданный мне на весь день. Бутерброд плюхнулся посреди пруда – и из маленького домика на берегу, где и уточке, казалось, не поместиться, выпорхнули вдруг два чуда, два лебедя и поплыли, отражаясь».

Герой смотрит на себя как бы со стороны, отстраненно. Он остался голодным на весь день – и ради чего? Позы? Роли? Ему, конечно, хлопали и поздравляли его, «но ведь эполеты Преображенского полка от этого на плечах не выросли».

Валерий умеет и любит радоваться жизни, ценит случайности, относится ко всему происходящему с юмором. Когда у него воруют чемодан, герой задумывается: «Не надо так сразу впадать в панику и нигилизм: может быть, твой чемодан несут как раз в нужную тебе сторону». Но вот только эти случайности приходят не просто так: «Хорошую случайность надо заслужить!»

Что это значит – заслужить? Надо самому понять, почувствовать, определить не только свою роль, а именно суть, дорогу – кем ты хочешь на самом деле быть, а не только казаться. А потом уже идти по этому пути, раскрывать свои таланты и делать для этого все, что от тебя зависит: «Все самые важные вещи являются еще тогда, в раннем и как бы бессмысленном детстве, и тот, кто не запомнит их, отмахнется, – ничего не почувствует и потом». То есть можно сколько угодно валять дурака, менять роли, но при условии, что ты знаешь, что главное в жизни, и трудишься ради этого.

Попова-героя по жизни сопровождают двое. Первый – Фека, Феоктист Шашерин. Хулиган, забияка с приводами в милицию. Дорога его тоже, в общем-то, понятна. Чему может научить такой приятель? Казалось бы, только плохому. И пока читаешь, хочется крикнуть герою: «Не связывайся ты с ним! Обманет рано или поздно, потому что не может поступить иначе». Почему дружат такие разные люди – часто непостижимо, как Божий замысел. Много лет Фека помогал, как умел, давал другу возможности зарабатывать деньги. Но когда, кажется, больше по привычке, попытался обокрасть, Валерий уже повзрослел и смог его переиграть.

Еще выдумщика по жизни вела дружба со старшим товарищем, парторгом Юрой Перовым. Так уж вышло, что Валерий рано вступил в кружок юных историков и заинтересовался Сергеем Кировым, революционером и политиком. И этот интерес, а точнее, популяризация биографии этой исторической личности периодически приводила героя к Юре, и повод был не важен. В школе старший товарищ спас выдумщика от исключения из комсомола, а в перестройку – помог заработать. Валерий Попов в недавнем интервью заметил, что продолжает считать Сергея Кострикова, вошедшего в историю нашей страны под псевдонимом Киров, – достойным героем для подрастающего поколения.

Конечно, автор рассказывает и о литературной тусовке того времени. Больше о Москве 1960–1980-х годов, хотя сам Валерий Попов – ленинградский писатель, а ныне – глава Союза писателей Санкт-Петербурга. Но для него в этом вопросе нет принципиальной разницы. Его друзья, коллеги и товарищи – Андрей Битов и Сергей Довлатов, Иосиф Бродский и Василий Аксенов и многие другие. Они – его молодость и зрелость, они – свои, такие же выдумщики, «Портвейновый век» русской литературы.

«Понятие «проклятых поэтов» появилось во Франции, и они сказали всем то, что до них никто не решался, – и к ним пришла слава. Мы таких же своих почему-то не ценим, побаиваемся, вспоминаем не часто, предпочитаем «гладких», чтобы не растревожили. Пора вынуть затычки из ушей, снова услышать те вольные голоса и поднять наш «Портвейновый век» на нужную высоту, на отдельную высокую полку, снять с этого времени и авторов флер неудачи, провала. Всем бы такой «провал»!

Да они столько сделали, что можно и умирать! Не жалейте их – бесперспективное дело, зря только надорветесь. Лучше позавидуйте им. Как и другие гении, жертвуя здоровьем и жизнью, они создали свой неповторимый, пусть не Серебряный – но другой, гораздо более близкий нам, «Портвейновый век». Они имели силу и отчаянную решимость – выбрать свой путь и бесшабашно пройти его, несмотря ни на что и не боясь гибели...»

В общем, много о чем рассказывает писатель Валерий Попов устами своего героя Валерия Попова. Подзаголовок «Выдумщика» – «Жизнь как роман». К нему невольно хочется добавить: а роман как жизнь.

2. Но - всего не унесешь. Только чувства (Валерий Попов. Выдумщик)

Для журнала Российский Колокол

Валерий Попов. Выдумщик

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2024. 442с

Не успела книга выйти, как ее «приложили» блогеры, критика журнала «Знамя». Обидно. Роман хороший и интересно написан. При таком «приеме» коллег неудивительно, что попал он только в лонг-листы «Большой книги» и «Ясной Поляны». Только вот к литературе вся эта мышиная возня не имеет никакого отношения.

Мир Валерия Попова называют сюрреальным, хотя пишет он преимущественно о жизни, как она есть. Что подкупает в этой прозе, без сомнения, относящейся к большой литературе, - она светлая и оптимистичная. Нет страданий, особенно беспросветных, понимаете? Напротив, Валерий Попов относится к жизни благодарно и, по-хорошему, смиренно. Но ведь слово «смирение» имеет у нас интуитивно-негативную коннотацию и связано не то с церковниками, не то с блатными. Это кто? Терпила, что ли?

Мы слишком стараемся упростить незнакомые и неблизкие нам понятия. А «смирение» означает - всего лишь - принимать с миром свою судьбу. «Делай, что должен и будь, что будет». Фразу приписывают многим, например, Марку Аврелию. Есть версия, что это – русский перевод Львом Толстым французской поговорки "Fais ce que dois, advienne que pourra". То есть принимать то, что жизнь дает, даже если это, с первого взгляда, неприятное. И стараться из предложенных, к примеру, непрошенных лимонов сделать нечто для себя полезное, или приятное, как лимонад. Или, в конце концов, пулять лимонным соком во врагов, если не придумывается более интересное занятие. Где здесь про терпилу, про терпеть все без разбора?

Герой книги Валерий Попов рассказывает историю от первого лица, как часто у него бывает. И всю жизнь свою он воспринимает как приключение и смотрит на себя как бы со стороны. Недаром и слоган книги: «Жизнь как роман». Герой, как и автор, принимает с благодарностью свою судьбу и с детства ищет ее смысл. И все же, это – не вполне мемуары, это то, что автор назвал «поповщина».

«Все самые важные вещи являются ещё тогда, в раннем и как бы бессмысленном детстве, и тот, кто не запомнит их, отмахнется, - ничего не почувствует и потом», - считает герой. Он очень рано начинает жить в выдуманной им же реальности, он и есть - выдумщик.

«И вдруг – забулькала в батареях вода: это рыбки мои приплыли из домашней батареи – мы с тобой! Чувствую подступающие слезы, но, глубоко вздохнув, удерживаю их… Стрелки на настенных часах неподвижны. Вот, наконец, выдали, выщелкнули минуту – и снова стоят. Почему так тускло светят плафоны? Почему так плохо тебе – в любом деле, которое придумал не ты? «Так надо! И уточку – не отдам!» Это мой голос… А вот чужой:

– Попов у нас спит наяву. Пять минут уже вызываю его к доске!

– Да, да! – произношу я. – Сейчас.

«Об уточке думал!» Но этого я не говорю.

– Он еще улыбается! – восклицает училка.

Мой мир торжествует! А ее рушится. Я выхожу… и вдруг – отвечаю урок уверенно. Она оскорблена. Как может этот Попов ломать устоявшееся? И причем – спокойно, словно так и надо!»

Выдумщиком быть не всегда приятно и легко. Все же герой живет в общей для всех реальности и именно в ней и хочет состояться. «Иметь излишнее воображение опасно», - пришел Валерий к такому выводу. Родители его не понимают. Впрочем, в скорости отец уходит из семьи – без особенной драмы, хотя, конечно, мать болезненно это переживает. Детство послевоенное, одноклассники и учительница дразнят - в общем-то, хватает причин для грусти. Но только не у Валерия Попова. Он считает, что жизнь можно и нужно менять, на то он и выдумщик. «Жить, не пытаясь улучшить мир, - жить зря», - так сурово он оценивает себя как бы со стороны еще школьником.

Только стоит хотя бы немного подождать развития событий, довериться жизни:

«Не надо так сразу впадать в панику и нигилизм: может быть, твой чемодан несут как раз в нужную тебе сторону».

А что касается школы – то и тут Валерий нашел рецепт: как сделать так, чтобы тебя не выдергивали все время из уютного мира выдумки. «Я могу играть только роль отличника! Для остальных... не хватит органики, и ты всюду провалишься». Ему иногда кажется, что его вот-вот изобличат. Хотя золотую медаль он в итоге получил – если и играет, то честно. Это не зависит от времени, окружающих его людей и обстоятельств, да и вообще, чего-то внешнего. *Нет позорных эпох! В любой - каждый человек делает, что может!* - так автор формулирует свое отношение.

Валерия Попова по жизни сопровождает Феоктист Шашерин - Фека. Хулиган, забияка, с приводами в милицию. Понятно, что он стал вором. Встретились и подружились мальчики случайно, в больнице. Что притянуло таких разных людей – по большому счету, непостижимо, как Божий замысел. Может, Фека – связь выдумщика с реальностью? Состояться-то надо в ней, общей для многих людей, открыть свои таланты для всех.

Первое время более правильный Валерий и его мама частенько спасали хулигана, брали его на поруки. Много лет после уже взрослый Фека помогал, как умел, другу зарабатывать. Но в какой-то момент искушение обокрасть Валерия оказалось слишком сильно... Впрочем, выдумщик уже повзрослел и характер нашел на характер. А еще – со временем он понял, что хороший писатель не может «ходить только по тротуару», нужно и в грязь наступать, жизнь, она разная.

Еще в кружке юных историков герой заинтересовался революционером и политиком Сергеем Кировым. Попытки популяризировать его биографию приводили к разным результатам. В школе его едва не исключили из комсомола, по советским временам это означало бы серьезные проблемы, в том числе и с поступлением в институт. А в перестройку на том же герой приподнял денег. Помогал ему в обоих случаях Юра Перов, сосед и друг.

Конечно, выдумщик стал писателем. И это – дело не одного дня, но всей жизни. *Да - гению трудно подобрать жизнь по таланту, за краем его таланта - банальщина, порядки, тоска!* Самонадеянно? Может быть и так. Только должна быть вера в себя, иначе не состоишься, не сможешь. Ведь предстоит много работы, которую еще надо научиться делать. Как заинтересовать своими выдумками других? Как заявить о себе среди писателей? И при этом сохранить свою уникальность?

Этот мир не очень честен и прост, отношения выстраиваются часто через возлияния. "Уметь пить и уметь не пить - разные вещи". Можно брезгливо поджимать губки и морализаторствовать. А можно - учиться с этим жить, искать свои способы и свое место. Недавно Николай Цискаридзе говорил об интригах Большого театра: «Не нравится – уходи из нашей песочницы». Мир не перемениться от твоего частного мнения. Сколько попыток, кто-то вообще стучал на любимых коллег в наивном желании всех «наказать», добиться «справедливости». Никто столько не писал друг на друга, как советская интеллигенция. «Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И всё же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?» - цитата из Сергея Довлатова.

Только вот «справедливость» и «наказать» – в основном - субъективные понятия, и не нам судить о них. А вот найти в этом мире свое место и «своих», как пишет Евгений Гришковец – это под силу почти каждому. В эссе «Надо к своим!» на эту тему он предостерегает: "Нельзя ничего доказывать дуракам и мерзавцам, да ещё на повышенных тонах... Потому что, если вы с ними ругаетесь, - это значит, что они вам небезразличны... Нельзя!... А если разобраться, что вам нравится ругаться именно с ними, потому что именно дураки и мерзавцы скандалят качественно... То тогда надо и понять, что они и есть ваши, и заниматься тем, что нравится, не мешать другим... И так во всём!"

Автор рассказывает о литературной тусовке своего времени. Больше о Москве 1960-80-х годов, хотя сам Валерий Попов – ленинградский писатель и ныне - глава Союза писателей Санкт-Петербурга. Но для него здесь нет принципиальной разницы. Его друзья, коллеги и товарищи - Андрей Битов и Сергей Довлатов, Иосиф Бродский и Василий Аксенов и многие другие. Они – его молодость и зрелость, они – свои, выдумщики, «Портвейновый век» русской литературы.

«Понятие "проклятых поэтов" появилось во Франции, и они сказали всем то, что до них никто не решался, - и к ним пришла слава. Мы таких же своих почему-то не ценим, побаиваемся, вспоминаем не часто, предпочитаем "гладких", чтобы не растревожили. Пора вынуть затычки из ушей, снова услышать те вольные голоса и поднять наш "Портвейновый век" на нужную высоту, на отдельную высокую полку, снять с этого времени и авторов флер неудачи, провала. Всем бы такой "провал"!

...Да они столько сделали, что можно и умирать! Не жалейте их - бесперспективное дело, зря только надорвётесь. Лучше позавидуйте им. Как и другие гении, жертвуя здоровьем и жизнью, они создали свой неповторимый, пусть не Серебряный - но другой, гораздо более близкий нам, "Портвейновый век". Они имели силу и отчаянную решимость - выбрать свой путь и бесшабашно пройти его, несмотря ни на что и не боясь гибели...»

Валерий Попов – и автор, и герой – не политик. Но все же литература живет не в отрыве от страны с ее проблемами - часто заботы бытовые касаются всех, они социальные. И писатели подмечают такие вещи, потому что находятся и «выдумывают» не в хрустальной башне, а среди людей. При любых веках бывают жалобщики, правдорубы, приспособленцы, идейные борцы… Жизнь давит на всех, как сила тяготения. И все же прямоходящих людей гораздо больше, чем ползущих.

*Нет позорных эпох! В любой - каждый человек делает, что может!* И выбор человек всегда делает сам – подличать или нет. Жить ли по совести – это ведь всегда сложнее, особенно если есть душа и совесть, не атрофировались.

"Век такой, какой напишешь", - так Попов охарактеризовал Владимира Уфлянда. Но он и сам такой. Недаром выдумщик все время ухитряется использовать, казалось бы, внезапные «обломы» в свою пользу.

Например, Валерий Попов рассказывает, как писательская делегация встречалась с президентами Франции и России. Сам Попов встретил коллег в уже отъезжающем автобусе – захотели поехать пораньше. Пока он бегал за паспортом, русские писатели не дождались его и уехали. Попов еще и шишку заработал, налетев на закрывающиеся двери. И вдруг… В фойе отеля вошел жутко важный француз. Он приехал забрать делегацию и отвезти их в Елисеевский дворец…

"Я вошёл один. Путин несколько удивлённо посмотрел на меня. Видимо, хотел понять: где же все остальные? С присущей мне находчивостью я сказал: "Я из Петербурга!". Путин кивнул - мол, тогда все ясно. Я поздоровался с ним, потом с Шираком, и мы беседовали десять минут - разумеется, о главном. И, наконец, ворвались запаренные московские коллеги, которые, оказывается, заблудились, да их ещё не хотели пропускать на "левом" автобусе. Подсуетились. И опростоволосились. Но москвичи - они такие: прорвались! И сразу стали наверстывать: заговорили все сразу, и трудно было что-то понять. Кто торопится - тот опаздывает. Питерцы выбирают другой путь".

Это чуть ли не единственный случай, когда Попов как бы противопоставляет москвичей и питерцев. И то, вероятно потому, что первые продемонстрировали снобизм – ну подождали бы его несколько минут, ничего бы не потеряли. Но…

"На пресс-конференции именно моя история появления в Елисеевском дворце вызвала наибольшее одобрение. "Москвичи выигрывая, проигрывают, а петербуржцы проигрывая - выигрывают", - эффектно закончил я. Лоб болел. Но успех стоил риска: просто так его не получишь. И журналисты ходили за мной гуртом".

Вообще же Валерий Попов, при всем его добром сюрреализме, оценивает сурово прежде всего себя самого, но и коллег. Он – не политик, но его интересуют социальные процессы, то есть – люди и что с ними происходит.

"Много спорят о том, что погубило советскую власть. Она же сама и погубила себя, нелепо раздулась - и лопнула. Как и ее литература. Разумеется, я имел в виду самую позднюю, непомерно раскормленную, тупую и злобную".

Автору присуща и мягкая ирония, и сюрреализм, но, все-таки – реализм. При всех выдумках в его мире, он не оправдывает ни людей, ни происходящее. Он – исследователь, и умеет принимать неприятную данность. Есть в «Выдумщике» и о новом времени – перестройке, пришедшем ей на смену диком капитализме.

*Вместе с прежней эпохой, которую мы снобировали и даже порой с ней боролись, исчез вдруг - хотя бы какой-то - литературный вкус*.

Есть выводы и о новом поколении. Даже, скорее, новой манере людей сидеть в гаджетах:

"Ещё нет гаджетов, рассчитанных на нюх, поэтому и интереса к запахам нет. Но ведь появятся и такие! Прогресс неумолим. И что тогда будет? И ноздри туда уткнут! И унюхаются в хлам - ничего уже возле не замечая. Забьют последний канал, ещё доступный! А он есть? Как-то неловко к этому приходить, сигналить друг другу исключительно запахами. Какими? Головокружительный запах леса их не берет! А что возьмёт? Что может быть лучше-то? Или им - худшее подавай?"

И это не старческое брюзжание, скорее, привычка наблюдать и формулировать. Он пишет и о хорошем – к примеру, об отзывчивости молодых людей, да и своих же товарищей. Обо всех – с благодарностью и уважением, тем более, когда речь идет о конкретных именах. А вообще – у Валерия Попова есть книга с названием «Жизнь удалась». И такое же послевкусие оставляет и роман «Выдумщик» - жизнь удалась, и была она разной, и в этом тоже великое благословение всей жизни.

"Но - всего не унесешь. Только - чувства". И эти чувства – светлые, и у автора, и у его героя.

По тому, как приняли «Выдумщика», вспоминается «Алмазный мой венец» Валентина Катаева. Он, как и Попов, не считал свой роман мемуарами, написал его раньше и – отчасти – о том же времени, от тех же людях и нравах. Во всяком случае, период с 1960-х совпадает.

Когда «Алмазный мой венец» вышел, были еще живы кое-кто из героев Катаева, его современников. Сколько вылили негатива и презрения на автора - сейчас трудно вообразить. Товарищи и коллеги в Переделкино отказались с ним общаться, а кто-то пытался и лицо набить.

Это – роман с ключом, где все персонажи «спрятаны», даже не под именами, но под прозвищами. Слово автору:

«Не могу взять грех на душу и назвать их подлинными именами. Лучше всего дам им всем прозвища, которые буду писать с маленькой буквы, как обыкновенные слова: ключик, птицелов, эскесс… Исключение сделаю для одного лишь Командора. Его буду писать с большой буквы, потому что он уже памятник и возвышается над Парижем поэзии Эйфелевой башней, представляющей собой как бы некое заглавное печатное А. Высокая буква над мелким шрифтом вечного города».

Сейчас роман, конечно, выходит с подробными комментариями. Но впервые издали его без расшифровок. Те, кто понял, ещё многих застал живыми и писал списки остальным. Зачем? Например, чтобы передать своё восприятие о друзьях юности, а не уже сформированные исследователями образы.

Особенно интересно читать эту книгу, что-то зная о литературном мире той эпохи, и немного - контекст, что происходило в стране, ведь писатели живут не под колпаком, не в стерильной среде. Во-первых, это нужно для понимания, что происходит в литературе сейчас. Ну, а во-вторых - место во всем этом самого Валентина Катаева. Ведь недостаточно хорошо писать, чтобы тебя знали, как писателя. Всегда так было, даже в СССР, хотя инфраструктура была создана. В начале советской эпохи за такие амбиции и незнание контекста иногда и гении жизнью расплачивались.

Да, Катаев поднял скандал и для писателя это – счастье, о котором можно только мечтать. И все же хотелось бы понять, за что его прокляли? Что вот прямо такого он рассказал?

Что молодая страна была жестока и большинство людей начали жить за гранью бедности? Напомню, книга вышла в советское время, при цензуре. Но тут нет ничего против революции и строя. Скорее, напротив: оцените, как мы живём сейчас и с чего начинали. Есть, чем гордиться.

Что писатели работали на пропаганду, пьянствовали, вели "богемную" жизнь? Это что, для кого-то было секретом? Нигде Катаев не претендует на роль учителя или проповедника, нигде не стоит в белом пальто.

Валентин Петрович прожил долгую жизнь. Он родился в 1897 году, дожил почти до 90 лет, он - ровесник эпохи, сам ХХ век.

Жестокий и кровавый, век, когда люди быстро становились гигантами - и ещё быстрее обращались в ничтожество. Юный Валя Катаев несколько раз чудом избежал смерти, в том числе, и от расстрела. И писал всегда, при любых обстоятельствах, даже в меняющихся постоянно условиях Гражданской войны, даже когда это было смертельно опасно, и при Ленине, Сталине, Хрущеве, Брежневе... Он всегда зарабатывал литературой, и неплохо жил – и этому научился постепенно.

Как однажды почти расстрелянный, Катаев ловил дыхание жизни, каждый день радовался ей. И да, получал огромное удовольствие от материальных вещей - вкусно поесть, хорошо одеться... Тогда было немодно - сознаваться в таком. Хотя выживали-то все, и многие проходили через одно и тоже десятилетиями. Кто-то стоял в очередях и "доставал" дефицит. А дефицитом было все: продукты, одежда, книги, мебель. Кто-то искал знакомых и учился поддерживать "правильные" связи. Кто-то стучал, иногда в попытке получить себе бонусы, а часто - спасти свою шкуру.

Катаев не пишет о многом вот таком - часто себе во вред. А ведь важно не только то, что автор сказал, но и то, о чем умолчал. Нет в "Венце" о репрессиях, нет целиком. Ни о том, за кого он заступался, ни о том, против кого он высказывался. Так вот, заступался он гораздо больше, и часто - себе во вред.

У него всегда было свое мнение, и оно часто не совпадало с мнением большинства. Так, его корят за то, что он не вступился за роман Бориса Пастернака. Но Катаеву и не нравилась его проза, в отличие от стихов, и он честно писал об этом.

«Алмазный мой венец» - это уже поздний Катаев, пишет в стиле мовизма - строфично и в потоке сознания. Сам он рассказывал, что это от французского "мове" - "плохо". Но это причуды признанного мастера. Проза его выверена и вычитана, точна и метафорична. Чтобы сейчас делать "мове" - а, по сути, легко и быстро, надо было пройти определенный профессиональный путь. С учебой у Бунина, с карьерой газетного репортёра и пропагандиста, со всей сумасшедшей молодостью и авантюрной зрелостью...

"В Вале есть бандитский шик", - говорил Мандельштам. Я бы сказала, что у Валентина Петровича чувствуется внутренняя свобода. Вероятно, именно это и вызывает зависть...

На совести Катаева и журнал «Юность», и целое поколение шестидесятников. Это то, что Валерий Попов называет "Портвейновый век" - возрождение, новый Серебряный век. И об этом тоже интересно читать.

Так вот, когда критики брались писать комментарии к «Венцу», они ожидали столкнуться с враньем. Но фактически придраться-то не к чему. Те факты, которые автор приводит, подтверждаются другими источниками. Помимо этого, Катаев приводит по памяти много стихов современников, которые благодаря этому и остались в истории литературы. Образы товарищей, им созданные, исследователи и биографы используют в своих работах. Но скандал-то был!

Может, так и Валерия Попова вяло, но пытаются втянуть в скандал? Он ведь один из тез немногих, кто остался из шестидесятников, стал писателем при советской власти. Живет долго и умеет этому радоваться.

Героев делают злодеи (Саша Кругосветов. Драконово семя)

Для НГ Экслибрис от 04.09 2025

10 историй о людях, прошедших точку невозврата

«Думают, опасность – это когда кому-то пустили кровь, а газеты раздули шумиху. Что за чушь! Настоящая опасность заключена в самой жизни, которую может прервать каждый, кто сильнее. С самого рождения смерть прорастает в нас корнями – нам ничего не остается, кроме как холить ее и лелеять» – так считает Саша Кругосветов, так он пишет в повести, давшей название сборнику. Посвящены произведения, вошедшие в книгу, не то чтоб «маленькому», или «лишнему», но человеку, осознанно или нет выбирающему дорогу саморазрушения. Автор рассказывает о том, что движет такими людьми, как они приходят к некоей точке невозврата – поступку, делящему жизнь на «до» и «после», и о его последствиях...

Саша Кругосветов (настоящее имя – Лев Яковлевич Лапкин) – прозаик, эссеист, изобретатель. Лауреат премий международного конвента фантастики «РосКон» «Алиса» (2014), «Серебряный РосКон» (2015), «Золотой РосКон» (2019) и «Рыцарь Фантастики» (2017), мемориальной премии им. И.А. Соколова XXXIV Международного фестиваля фантастики «Аэлита» (2017). Финалист премии «НГ» «Нонконформизм» и Международной литературной премии им. Франца Кафки. Роман «Полет саранчи» вошел в лонг-лист премии «Большая книга» (2023).

Герой «Драконова семени» – подросток Игнат, живущий в небольшом городке. Растит его мама одна, без отца, периодически отправляя погостить к бабушке. Ничего особенного, у многих так. Но в какой-то момент Игнат, желая самоутвердиться, примкнул к доморощенным сатанистам: «Игнат считал себя явно недооцененным – как дома, так и среди сверстников. Его героем стал некто Билли Миллиган, страдавший синдромом множественной личности, и также, по мнению Игната, уж слишком бездумно и примитивно воспринятый нашим заскорузлым обществом. Билли, правда, обвиняли в нескольких изнасилованиях и ограблениях, но признали в конце концов как бы невменяемым».

Игната никто не унижает, даже не особенно наказывают за проступки. И все же появление отчима, летчика Подгорного, окончательно решает судьбу парня, он очаровывается злом и проходит точку невозврата. Приход этого мужчины в семью Игната предварял полноценный роман с матерью мальчика, налаживание контакта с ним: «Для Подгорного поцелуй был смертью – той самой, как он придумал: смертью в любви. Ее уста, похожие на теплое коралловое море, где плотной водорослью колышется горячий язык... В этом темном блаженстве было что-то, ведущее его прямо к гибели. Обворожительная и неотразимая смерть уже пустила корни в его душе. И даже точно зная, что завтра им расставаться, сейчас он был готов умереть за эту женщину».

Мы часто слышим в детективных сериалах: «Ну не похож он на убийцу!» Хочется верить, что убийцу, разбойника можно распознать по каким-то внешним признакам (привет доктору Ломброзо, классифицировавшему физиономии преступников!). Хочется верить, что есть причины для проступков против морали и жизни человеческой, например тяжелое детство, травля в школе или дома, хотя бы пренебрежение родственников. Но у Игната нет ничего такого – как говорится, ничто не предвещало. Не было такого, чтоб его, как это частенько бывает в жизни, просто поставили перед фактом. Его даже не переселили жить к бабушке. И вот тихий и добрый мальчик совершает деяние, шокирующее всех беспощадной жестокостью – сжигает старинную церковь и в ней – заживо отчима. В Игнате будто бы проросло семя саморазрушения – драконово семя.

Абрек Исаев из одноименного рассказа, отрывок из которого печатался в «НГ-EL» (см. номер от 20.04.23), в России чеченец Хамзат, в Чечне – русский Виктор; везде он чужак, ведь у него отец – чеченец, а мать – русская. Первую часть жизни он прожил с чеченцами и перенял, впитал в себя своеобразные понятия о чести кавказского мужчины. Однако он смог отказаться от драки, на которую его провоцировали, и стал изгоем. Но беспокоило Хамзата не это, он умел не обращать внимания на общественное мнение, его беспокоила судьба его народа чеченцев-вайнахов, когда-то против воли переселенных в Казахстан. Потом им разрешили вернуться на родину, но домов им никто так и не вернул. Виктор-Хамзат решает убить генерального секретаря ЦК КПСС СССР и этим привлечь внимание к проблемам вайнахов.

«Месть ножей» – рассказ, несколько напоминающий новеллу Борхеса «Евангелие от Марка». Герой его, Шарип, путешествует во времени и исследует кавказские обычаи. Он научился замерять «скрытую силу разрушения» в чеченских клинках. По его теории, это не столько человек наносит удар другому человеку, сколько нож жаждет крови и дурманит голову владельцу. «Владение тайной возвышает над повседневностью», – пишет автор. Но не всегда владевшему тайной легко остаться в живых, один неверный шаг приводит к непоправимому: «Судьбу не интересуют человеческие ошибки и слабости. За каждый неверный шаг или оплошность люди получают многократное наказание».

Рассказ «Право на бесчестье» – о предателе, царском генерале Рузском: «Фильтруя информацию и снабжая царя только неблагоприятными для него сведениями, Рузский намеками и едва завуалированными угрозами принудил Николая II подписать манифест об отречении от престола». И можно сказать, что такие решения не принимаются из-за одного человека или из-за одного предательства. Но совершать ли бесчестные поступки – выбор каждого, ведь придется отвечать перед своей совестью, частичкой Бога внутри человека.

Такие решения есть и в судьбе боксера Майка Тайсона, о котором рассказ «Когда в тебя никто не верит». Он прошел сложный путь становления личности, когда зачастую ты идешь против течения – ради одному тебе понятной цели. Это преодоление себя и, очень часто, всей своей среды – шпаны из бедных кварталов Америки.

«Страх – самое большое препятствие для обучения. Но страх одновременно и лучший друг. Страх как огонь: если научишься контролировать, сможешь заставить его работать на тебя. Если не научишься, страх уничтожит тебя и все вокруг. Так и снежный ком на холме: пока он не катится вниз, ты можешь лепить его, перекатывать с места на место, делать, что захочешь; но если покатился, станет огромным и раздавит тебя. Нельзя позволять страху расти и выходить из-под контроля», – утверждается в рассказе. К тому же очень часто то, что вначале заставляет двигаться вперед, потом мешает, ограничивает способности, закрывает возможности и незаметно запускает программу саморазрушения.

Возможно, именно поэтому часто герои сборника становятся злодеями: «Злодея запомнят, даже если он не превзойдет героя. В фильмах герой неизменно убивает злодея, но героем его делает именно злодей. Злодей бессмертен!»

Конечно, таковы не все герои этого сборника. И не все рассказы и повести в нем – страшилки. Есть в книге и очень красивый, хоть и грустный рассказ «Мальбрук в поход собрался», отсылающий начитанного читателя к творчеству Дино Буццати. Произведение рассказывает о том, как некий принц решил найти край своей отчизны. Он думал, что управится быстро: «Беспредельно только время, материя имеет начало и конец». Но шли годы и десятилетия, а края все нет… И времени, чтобы повернуть жизнь по другому пути, увы, тоже уже нет.

Россия – родина художественного вымысла (Игорь Мальцев. Видеодром)

НГ Экслибрис от 18.03.2026

Советские Кулибины без оглядки на зарубежное кино все выдумывали с нуля

Что-то очень важное, глубинное открывает автор в этой книге – по прочтении начинает казаться, что теперь-то ты разбираешься не только в мировом кинематографе, но и в культурном контексте.

Игорь Мальцев, журналист и издатель, пишет жестко и свое мнение умеет отстаивать. Он, несомненно, разбирается в отечественных и зарубежных кино и музыке. Невозможно порой разграничить, где для понимания фильма необходимы знания истории отечественной музыки, а где – истории европейского кинематографа. «Ведь каждый независимый режиссер непременно должен к чему-то отсылать и на что-то намекать. Без этого не выйдет постмодерна», – считает Мальцев. В постмодернизм лезут все кому не лень, а образования хватает единицам. И важно не останавливаться, не бронзоветь, а постоянно расширять познания, повышать «насмотренность» и «наслышанность». Да и начитанность важна. Так что мнение автора не столько жесткая конструкция, сколько точка приложения постоянно обновляющихся знаний, основа для анализа тенденций не только в кино, но в обществе вообще.

Сразу о том, чего нет в сборнике: нет заигрывания ни с российским, ни с американским, ни с европейским кинематографом. Не вынесены окончательные диагнозы, чье кино круче, а кто отстал. В качестве названия книги взято название фильма-ужастика 1983 года режиссера Дэвида Кроненберга, в картине человека программируют при помощи видеокассет (другие носители тогда еще не были доступны). Возможна также ассоциация с видеотеками 1990-х, из которых брали кассеты, чтобы посмотреть и поменять на другие. Автор регулярно вспоминает времена, когда видеомагнитофоны стоили как пол-автомобиля. Тогда только начали приходить к нам зарубежные фильмы без цензуры, а «насмотренность» у россиян была близка к нулевой. В какой-то мере весь мир шоу-бизнеса представляется Мальцеву эдаким «видеодромом». Фильмы входят в людей, как кассеты входили в видеомагнитофоны. Мы – то, что мы смотрим и слушаем. И он его хорошо знает, любит и понимает не только тенденции, но и нюансы. Например: «Американское кино так устроено, что, если есть реальная касса – ты суперрежиссер, герой и кумир. Но если ты снял гениальное кино, которое провалилось в прокате, ты становишься довольно быстро никем в буквальном смысле слова». Хотя и тут есть исключения – культовые режиссеры и авторское кино ведь откуда-то берутся. Это не массовая культура, это для продвинутых. Пример – Дэвид Линч. Мальцев говорит о таких режиссерах: «А тем временем «волна» уже сложилась в том, что называют «американское эксцентрическое кино», – тут «эксцентрическое» означает, что оно «вне центра». И оно драматически отличается от кино больших студий».

Вообще Мальцев не особенно делит кино по территориальному признаку: в книге идут вперемешку режиссеры американские и европейские, их принципы не столь уж кардинально отличаются. Хотя последние предстают более разнообразными, ибо Голливуд, как «фабрика грез», склонен навязывать свое видение. Скорее разнятся детали: «Когда в режиссеры приходят из кинокритиков, получаются чаще всего позеры и выпендрежники типа Годара, для которого натолкать цитат из чужих фильмов – основной творческий метод. Те, кто пришел из литературы, обычно более наполнены внутренне, их не очень волнуют чужие образы – у них своих полно». Выходит, такие, как Годар, и есть главные современные постмодернисты.

Отношения внутри цеха кино неравномерные и не особенно добрые. Им как будто постоянно нужно что-то такое, чтобы часть коллег «отменить», обесценить. Например, Мальцев размышляет о фильмах Вуди Аллена как о вызове: «Но то, что получилось, сегодня бы уже порвало «новых этиков», хотя мы знаем, что никакой такой «новой этики» не бывает, а бывает только старая, применяемая для достижения политических выгод». А политикой западные киношники проникаются все сильнее, и Россия их, понятное дело, все сильнее раздражает. Мальцев приводит слова Годара: «Почему Запад хочет снова вторгнуться в эту страну? Это просто. Потому что она – Родина художественного вымысла. То, что Запад уже не может производить».

Ну, а у России свой путь и свои проблемы. Мальцев рассказывает только о четырех россиянах – режиссерах Павле Клушанцеве, Леониде Гайдае и Эдмонде Кеосаяне и о композиторе Эдуарде Артемьеве.

Артемьев – создатель музыки для фильмов Никиты Михалкова, Андрея Тарковского, Андрона Кончаловского и многих, многих других кинокартин и спектаклей. Мальцев рассказывает: «Оставьте сказки про «отставание на 20, 30, 50 лет», не говоря про навсегда. Мы шли в рядах авангарда. Как когда-то шла русская живопись». Артемьев – это тот, кто во многом сделал киномузыку, определил ее развитие. Причем не только советскую или российскую – мировую музыку, в которой он прекрасно разбирался. Он никогда не связывался с попсой, не любил «Битлз», зато ценил рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда». «Но он все время выходил за рамки жанра. Просто как кудесник, а может быть, и бунтарь, и даже где-то панк. Иногда его музыка в кино не только делала кино. Она была выше, объемней и уж точно более заслуживала вечности. Что и произошло», – считает Игорь Мальцев, помимо прочего, профессиональный музыкальный продюсер.

Кеосаян снял фильмы о неуловимых мстителях, которыми болели все советские подростки 1960–1970-х годов. Гайдай – режиссер, который еще в советское время ввел в кино то, что мы сегодня называем «мемы». «Беда в том, что советское и уж тем более российское кино клинически бедно на яркие фразы, которые расходятся цитатами, объединяют социокультурные страты в обществе и связывают близко мыслящих. В этом и уровень сценаристов, и общие принципы подачи сценарного материала – они не слишком нацелены на конечного потребителя», – анализирует Мальцев.

Еще один новатор советского кино – Клушанцев, режиссер, снимавший в 50–60-е годы фантастику, наполненную спецэффектами. В это сейчас трудно поверить, но американский режиссер и постановщик спецэффектов Роберт Скотак рассказывал в интервью: «В 1958 году фильм «Дорога к звездам» был на голову выше тех картин, которые выпускались в США. Работа по созданию спецэффектов была превосходной и произвела на меня такое впечатление, что я не мог забыть ее многие годы». А «Планету бурь» (1962) купили американцы, перемонтировали, поменяли имена советским актерам, добавили моделей в бикини – и получились «Путешествие на доисторическую планету» (1965) и «Путешествия на планету доисторических женщин» (1968).

«Как и все русские Кулибины, во многом он действовал без оглядки на то, что происходило в этой индустрии за границей, и все вещи выдумывал с нуля», – Мальцев напоминает, что не было интернета, висел железный занавес, одним словом, не было никакого обмена информацией. Но Клушанцев создал на «Ленфильме» целый цех комбинированных съемок.

О других советских режиссерах Мальцев не пишет, а в плане цензуры и изменений в системе российского кино констатирует: «И что самое грустное – люди, которые начинали под невероятным давлением, умудряясь делать при этом шедевры, по мере сбрасывания давления со стороны государства (которое само с собой-то не могло справиться), – из них как будто испарялась воля к жизни и к творчеству». Что-то сломалось, и пока еще не удалось ни починить это, ни найти полноценную замену.

Наступит ли конец света (Александр Рязанцев. Хлеб, вино и одиночество)

НГ Экслибрис от 17.06.2026

Веселые и грустные рассказы о важном

Александр Рязанцев. Хлеб, вино и одиночество.– М.: Синяя гора; Саратов: Амирит, 2025. – 116 с.

Дебютный сборник прозы нашего коллеги, критика, книжного журналиста Александра Рязанцева довольно эклектичен (см. репортаж с презентации в «НГ-EL» от 5.02.26). Герои очень разные, потому и истории тоже различны. Даже написаны они в разной стилистике, хотя преобладает реализм. Но есть и фантастические допущения, так, в «Картине Иванова» разрешено дорисовывать произведения в галереях и исправлять книги в магазинах. И герой не рад этому: «Зачем нам теперь все эти книги? Они потеряли ценность. Я теперь могу взять в руки книгу и вычеркнуть из нее все, что захочу. И с точки зрения закона буду прав. Какой же тогда смысл в книгах?..» В рассказе «Душной ночью в Душанбе» происходит встреча с Омаром Хайямом.

Есть в сборнике и совсем короткие зарисовки – «Долгая ночь» или «Осенний холод». Вообще тема ночи дорога автору – есть о ней и в приправленном абсурдом и мистикой рассказе «Кафе «Нуар». Молодой герой ночью в кафе встречает странного философа: «Мы все на этой планете лишь гости. Приходим, что-то делаем, иногда убиваем друг друга. А потом уходим. Во мрак или свет – сам не знаю». Или это сон?

В эссе «Сделка с совестью» Рязанцев задается вопросом: можно литератору в наше время писать, реализуя свои талант и предназначение и совмещать это с работой ради денег. «А на справедливый вопрос: где ж ты был? где твои рассказы, премии, награды, читатели – ты ничего не ответишь. Потому что фраза: «Делал что должно: учился, работал» не отвечает на заданный вопрос», – сетует автор. Писательству тоже учиться надо, и невозможно научиться писать тексты, если ты их не пишешь. «Это ж бытовуха. Сделка с совестью: вот сейчас помучаемся, зато потом как рванем! Сверкая пятками. Съедим сначала горькую кожуру, а потом сладкий банан. Да только, наглотавшись кожуры, есть уже ничего не хочется», – отвечает он сам себе. Увы, но большинство пишущих имеют какую-то другую профессию, где-то работают и только мечтают зарабатывать своим хобби: «Ведь рано или поздно, но то занятие, что приносит тебе деньги, становится важнее того, что их не приносит».

Большинство же рассказов в книге вполне традиционны, но от этого не менее оригинальны. Например, давший название книге – он про взаимоотношения двух литераторов. Критик и поэтесса любят друг друга и живут вместе. Вдруг молодая женщина исчезает наутро после творческого вечера. Чемодан тоже пропал, хотя вещи ее вроде бы на месте. Мужчина переживает, ищет ее, но телефон отключен и в соцсетях она не появляется. «И критик вдруг понял – если поэтесса не вернется, он по-прежнему жить уже не сможет. Начнет портиться, словно забытый в коробке фрукт. Возможно, так наступает старость».

Рассказ «Щенок» – в некотором смысле эталонный. Текст сравнительно небольшой, но в нем есть все компоненты внятно рассказанной истории: завязка, кульминация и неожиданная развязка. А начинается он просто – герой подбирает в аэропорту щенка и везет его в самолете…

«Анива» – рассказ о несколько странных отношениях между родителями и о том, как сын-подросток ощущает их на себе. Родители изводят друг друга придирками. Мальчик наблюдателен и ироничен: «Из-за здоровой пищи родители попортили себе немало здоровья». И все же его задевают их пререкания.

Рассказы «Дрема» и «Уходя, гасите свет» – о потере близких. В первом герой рефлексирует о родительском доме. Отец исчез давно, мать умерла недавно, но он не готов их выпустить из своего сердца. В «Уходя, гасите свет» герой теряет любимую собаку. Но вскоре встречает девушку, недавно потерявшую отца. Он понимает, что масштаб их трагедий разный. Однако ведь болит и у него, и у нее.

«Корона в огне» – история о том, как во время эпидемии COVID-19 семья автора смотрела по телевизору прямой репортаж из Иерусалима о схождении Благодатного огня. А вдруг огонь не сойдет, думали они. Это будет концом света, да? Автор резюмирует: «Тревогой заразиться легче, чем любым вирусом. Она – подлинная опасность».

В целом же книга оставляет оптимистичное настроение. Очень разные тексты ненавязчиво и каждый по-своему поднимают важные темы. Как мы знаем, Благодатный огонь в 2020 году сошел, так, может быть, и люди когда-нибудь излечатся от своих тревог. И конец света никогда не наступит.

Слово о Слове (О Слове о полку Игореве)

Журнал "Российский Колокол" 1.2026

Много вопросов и споров вызвал древнерусский текст «Слово о походе Игореве, Игоря, сына Святославова, внука Олегова», опубликованное впервые в 1800 году. Посвящен он неудачному походу князя Игоря против половцев в 1185 году. То есть, у «Слова о полку Игореве» двойной юбилей в 2025 году: 225 лет с первой публикации и 840 лет со дня похода.

Со времени появления «Слова» на древнерусском языке стали появляться переводы на современном русском – и стихотворные, и прозаические. Из наиболее известных – Дмитрия Лихачева, Василия Жуковского (долгое время считалось, что это текст Александра Пушкина), Александра Вельтмана, Константина Бальмонта, Евгения Евтушенко, Олега Творогова… Число переводов перевалило за сотни. Один из признанных классических - Николая Заболоцкого.

«Не пора ль нам, братия, начать

О походе Игоревом слово,

Чтоб старинной речью рассказать

Про деянья князя удалого?

А воспеть нам, братия, его —

В похвалу трудам его и ранам —

По былинам времени сего,

Не гоняясь мыслью за Бояном».

«Воспета», обратим внимание, проигранная битва против половцев, да еще и с пленением затеявших ее русских князей. И пока половецкие ханы ушли с войсками ответно грабить Русь, Игорь бежал и вернулся домой. Однако в плену остался его сын Владимир. И неудачный поход принес древнерусской литературе три литературных произведения, дошедших до нас. Помимо «Слова» еще две летописи – Ипатьевскую и Лаврентьевскую. Вторая такая битва, о которой до нас дошло три древних текста – Куликовская битва 1380 года, которую русские выиграли. Тогда появилась, например, «Звдонщина» - ее хорошо знают и ее авторство почему-то не вызвало сомнений.

«Слово» выполнено настолько на высоком литературном уровне, что почти сразу после обнаружения возникли споры о его подлинности. Не ждали современники находки из XIX века такой просвещённости и одаренности от людей средневековья! В чем же гениальность автора «Слова»? В сравнительно небольшом тексте угадывается очень хорошее знание исторического контекста того времени - это и междоусобицы, и запутанные родственные связи. Князья часто женились на половецких царевнах, те принимали православие, а древнерусский язык обогащался тюркскими словами. Даже князь Игорь Святославович, герой и виновник похода 1185 года, наполовину, по матери половец. Да и сын его, Владимир, оставшись в почетном плену, женился на дочери половецкого хана Кончака. В Русских источниках она прошла как Кончаковна.

«Мы же по-иному замышленью

Эту повесть о године бед

Со времён Владимира княженья

Доведём до Игоревых лет

И прославим Игоря, который,

Напрягая разум, полный сил,

Мужество избрал себе опорой,

Ратным духом сердце поострил

И повёл полки родного края,

Половецким землям угрожая».

В самом слове «междоусобица» заключены и преступления, и предательства. Есть здесь и внутрисемейные обиды, и желание взять реванш, добиться признания родни. Это вспоминает князьям-племянникам великий князь Киевский Святослав в поэме:

«И тогда великий Святослав

Изронил своё златое слово,

Со слезами смешано, сказав:

— О сыны, не ждал я зла такого!

Загубили юность вы свою,

На врага не во-время напали,

Не с великой честию в бою

Вражью кровь на землю проливали.

Ваше сердце в кованой броне

Закалилось в буйстве самочинном.

Что ж вы, дети, натворили мне

И моим серебряным сединам?»

Впрочем, справедливости ради, не только гениальность исполнения подняла вопрос о подлинности древнего текста. «Нашел» и обнародовал «Слово о полку Игореве» государственный деятель, археограф, историк, собиратель рукописей и русских древностей, 11-й обер-прокурор Святейшего Синода граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин. В научный оборот он ввел довольно много ценных древних рукописей. Звание обер-прокурора Синода давало ему широкие полномочия - запрашивать отовсюду, из любых монастырских библиотек и архивов для копирования документы. Бывало, первоисточники не возвращались, и о том в Петербург «жертвами» отправлялись жалобы. Еще граф покупал артефакты с рук – у населения или перекупщиков, причем не всегда законно. Так или иначе, у Мусина-Пушкин были, видимо, свои причины оставить в тайне происхождение рукописи. Он успел сделать список для Екатерины II, но единственный экземпляр подлинника сгорел в московских пожарах 1812 года.

В итоге целое течение скептиков стало утверждать, что «Слово» - новодел XIX века. Авторство приписывали многим – от самого Мусина-Пушкина, или его друга, Иоиля (Быковского), бывшего архимандрита Спасо-Ярославского монастыря, до перекупщиков – знали прецеденты.

Так, советский историк-археограф, исследователь русского средневековья, Александр Зимин считал автором именно Иоиля Быковского. Концепцию он изложил в книге «Слово о полку Игореве» 1964 года, вышедшей тиражом 101 экземпляр. Рассказывают, что после проведения научной дискуссии, книгу у всех отобрали, а вот статьи на эту тему остались в открытом доступе. Зимин считал, что источниками «Слова» стали, в основном, «Задонщина», русские летописи (по преимуществу Ипатьевская).

Но к тому времени уже многие исследователи отмечали, что пресловутая «Задонщина», во-первых, слабее, а во-вторых, явно заимствует из более раннего текста «Слова», а не наоборот.

Однако, все расставили по местам исследования Андрея Зализняка, советского и российского лингвиста – во всяком случае, для большинства специалистов. «Посмотри у Зализняка» стало такой же формулой, как «посмотри у Даля», - писал о нем и о его влиянии на науку математик, лингвист, публицист Владимир Успенский. В 2007 и 2008 годах за доказательство подлинности «Слова о полку Игореве» лингвист получил три крупные премии: литературную премию имени А. И. Солженицына, Большую золотую медаль Российской академии наук и Государственную премию России.

В 2004 году Зализняк, который терпеть не мог шарлатанов от науки, узнал, что американский историк Эдвард Льюис Кинан в своей монографии «доказывает», что автор «Слова» - чешский просветитель XVIII–XIX веков Йозеф Добровский. «У лингвистов, казалось мне, имеются гораздо большие возможности, чем у других гуманитариев, опираться на объективные факты — на строго измеренные и расклассифицированные характеристики текста. Неужели текст не имеет совсем никаких объективных свойств, которые позволили бы отличить древность от ее имитации?» - озадачился Зализняк.

В течение трех лет, проведя скрупулезный лингвистический анализ текста, он сделал вывод: «Либо «Слово о полку Игореве» и есть древнее сочинение, либо все языковые характеристики искусственно воспроизвел умелый фальсификатор XVIII. Подделка не является абсолютно невозможной, но ее можно допустить только в том предположении, что ее осуществил некий гений, пожелавший скрыть от человечества свою гениальность».

Кстати, Александр Пушкин не сомневался в подлинности «Слова». Он готовил перевод, проводил изыскания – да не успел. В передаче «Игре в бисер» филолог Александр Ужанков рассказал, что будь это новодел XVIII века, фальсификатор все равно бы проговорился где-то о своем времени. Так, не было в древнерусском языке будущего времени. Но как-то обошлись настоящим.

Несмотря на отсутствие – пока – оригинала, текст такого уровня не мог пройти по истории и литературе бесследно, как русская деревня. Есть находки в пользу подлинности «Слова» в смежных областях, истории других стран.

Писатель Владимир Лещенко ссылается на Кодекс Куманикус – словарь половецкого (куманского, кыпчакского) языка. По его словам, единственный экземпляр нашли в книгах Петрарки, переданных после смерти владельца в библиотеку собора Святого Марка в Венеции. Википедия великого итальянского поэта не вспоминает, но Кодекс ей знаком - это письменный памятник начала XIV века (1303 год), и тоже есть единственный список, оригинала не найдено. Название «Кодекс Куманикус» дал в XIX веке исследователь рукописи граф Геза Куун, потомок половцев, поселившихся в Венгрии — однако в самом тексте словаря написано: «Bu tatar til» — «Это татарский язык». Делали Кодекс Куманикус миссионеры на основе речи крымских татар для знакомства населения Золотой Орды с христианством.

Кодекс Куманикус подтвердил, что встреченные в тексте «Слова» тюркские слова именно половецкие, а не, например, татарские. Но к XVII-XVIII не осталось в живых никого, кто знаком был бы с этим языком.

Вопрос о подлинности не отменяет главную интригу – кто этот гений, написавший «Слово» Предположительно в конце XII- начале XIII веков? Авторство приписывали и Бояну, и его сыну, и «премудрому книжнику» Тимофею жившему в Галиче, и Ольстину Олексичу, черниговскому воеводе, участнику похода 1185 года, или даже самому князю Игорю Новгородскому-Северскому...

Не очень простой социально-политический контекст XII века исследует историк Игорь Можейко (он же - Кир Булычев) в книге «1185 год. Восток-Запад». За точку отсчета автор взял как раз поход князя Игоря Новгородо-Северского против Степи и подробно разобрал, что происходило в странах Великого шелкового пути примерно в это время. Ведь связи между государствами были всегда – через правящие династии и элиту. Многие знатные и королевские дома к X веку уже породнились в пятом-шестом колене. И русская княжеская династия Рюриковичей к XII веку тоже была представлена почти во всех царственных домах Европы. Иногда русских княжон выдавали замуж европейских королей или наследников с целью получить военную помощь от семьи мужа. Часто те же венгры или поляки вмешивались в русские дела – по просьбам самих же Рюриковичей, и приводили иноземные войска грабить соседние города.

Игорь Можейко подробно пишет о Руси. Он разбирает семейные связи и конфликты, ла и в политической обстановке в целом очень непросто сориентироваться: «Особенности развития русского феодализма определялись молодостью русской государственности, противостоянием со Степью и своеобразием феодального слоя - все князья были родственниками, что обуславливало сложнейшую внутриполитическую обстановку».

Но и кочевники в Степи – угроза постоянная, требующая сосредоточенности и сплоченности. И тоже есть довольно тесные родственные связи – половцы-то ближе. «Степь начиналась у порога - княжества Рязанское, Черниговское и Киевское были пограничными. Степь была враждебна, что шло от различий в образе жизни, от извечного конфликта земледельца и кочевника. Это противостояние длилось веками, а войны не могут длиться веками». Князей много, а права наследования не вполне определены, на один престол часто есть много претендентов, родственные связи довольно запутанные – даже имена-отчества князей часто повторяются, много тезок. Вот и приводят «кандидаты» в порядке усиления иноземцев – не венгерскую дружину, так половцев.

Выделяет и утверждает наделы Великий князь Киевский, но и престол Киевский тоже регулярно под угрозой, за него борются. Из хроники времен князя Андрея Боголюбского, приведшего дружину брать Киев: «И тогда случилось дотоле небывалое на Руси, что говорит о явной моральной деградации русских князей: впервые Киев был взят, как вражеский город и отдан на разграбление войску, наполовину состоящему из степняков». Историк Можейко пишет и о том, что половцы, увидев добычу князя-завоевателя, их нанявшего, решили, что и без посредников управятся - больше наживы будет. Не стоит романтизировать русских князей - это они не сумели договориться даже друг с другом, их вражда открыла дорогу захватчикам. И молодой князь Игорь был в этой дружине.

«Никто из победителей не выразил раскаяния, не услышал плача своих жертв. Это были последние уроки в школе, которую проходил князь Игорь. Они во многом определят его жизнь.

Ближайшим последствием разгрома Киева стало нарушение баланса сил в борьбе со Степью. В следующем году половцы снова пришли в окрестности Киева, никто не смог их остановить».

В этот период истории – до монголо-татарского нашествия – Русь – страна городов. Междоусобные войны князей, как ни странно, несли не только зло, но и добро – выжившие города развивались, укреплялись и богатели. В отличие от деревень, оставили после себя богатый культурно-археологический слой, который потом анализируют историки. А вот после ига Русь стала страной деревень, и они исчезли с лица земли почти бесследно.

Все это важно, потому что историк Можейко разбирает мотивы похода князя Игоря. Почему не самый могущественный Новородо-Северский князь с тремя еще меньшими князьями вышел против многочисленных кочевников. «И когда в великой русской поэме "Слово о полку Игореве" князь Игорь отправляется в поход на юг, то он стремится к Черному морю, помня о русских походах в те края и о том, как русские князья прибивали свои щиты к воротам Константинополя». Все так, но это ведь только часть исторической правды.

А правда в том, что он обиделся на князя Владимира Переяславский, рвавшегося за добычей в авангард. Князья пожгли города друг другу. И Игорь не захотел идти со всеми вместе в большой поход, который регулярно собирал великий князь Киевский Святослав, по совместительству – дядя героя. И ничто не остановило его в желании взять реванш – ни многочисленность противника, ни даже солнечное затмение, о чем поведало «Слово». Игорь Можейко поясняет: «Ведь в те времена никто не сомневался, что такие события, как солнечное затмение, могут быть ничем иным, как знамением неблагоприятным. Вообще-то, благоприятных знамений почти не было: для средневекового человека Бог был силой карающей». Но нет, не остановила и кара Божья.

И всю эту поднаготную нужно знать для полноценного погружения в историю, рассказанную в «Слове о полку Игореве». Ведь даже с жанром «Слова» тоже не все так уж просто. Его называют поэмой, однако это не совсем так. Это, скорее, сочетание очень разных элементов - эпос и фольклор, причем и языческий, и христианский, «слава» и плач, сюжетного повествования и монологов героев, авторских лирических отступлений и обзоров истории Руси. И отношение автора к князю Игорю меняется – от прославления храбрости до осуждения самовольного похода.

О сомнениях в подлинности «Слова» Игорь Можейко также рассказывает историю в монографии «1185 год. Восток-Запад». Впрочем, автор считает: «Но всегда найдется любитель нарушить традицию ради сенсации. Особенно, когда сенсация направлена на то, чтобы отнять славу у "недостойных" и прибавить ее к "достойнейшим"».

В 2024 году вышла книга Евгения Анташкевича «От Олега до Игоря». Автор размышляет о том, как была написана поэма – вероятно, монахами-участниками похода. Анташкевич дебютировал с внушительным романом о судьбе русских эмигрантов в Китае революционных лет - «Харбин». Книга отмечена многими премиями.

В книге «От Олега до Игоря» приводятся материалы: рукопись на древнерусском, и прозаический перевод Олега Творогова, летописи и комментарии. Анташкевичв заинтересовали употребляемые слова, их судьба. Ведь к моменту обнаружения «Слова», в конце XVIII века ситуация сильно изменилась. «В тот период времени русский язык "забыл" вышедшие из употребления слова и выражения. Перестало быть актуальным многое из княжеского и народного быта».

И приводится лингвистический анализ по пяти словам. Есть, например, «история про белку». В тексте поэмы видим:

«Тот Боян, исполнен дивных сил,

Приступая к вещему напеву,

Серым волком по полю кружил,

Как орёл, под облаком парил,

Растекался мыслию по древу».

Так из перевода в перевод и кочует «мыслию по древу». А ведь триада-то нарушена: волк, орел и… мысль по древу? Куда логичнее предположить, что правы лингвисты, в тексте речь о животном, и писари просто ошиблись. Анташкевич поясняет: «Так возникло предположение о белке, которая на северо-западном диалекте великорусского языка называется *мысь*, она же и растекается. Именно «растекается»! Это очень точно подобранный глагол. Он объединяет в «Слове» белку, волка и орла и синонимом ему может служить глагол «стелется», описывающий, как движется волк в высокой степной траве, как высоко в небе на широко расправленных крыльях парит орёл, а белка, она, конечно, прыгает с ветки на ветку, прыгает по земле, и волка можно увидеть в прыжке в глубоких снегах, и орла, сильно машущего крыльями... Но когда белка движется по стволу дерева, она стелется! Именно стелется!»

Тем более, что прием триады автору «Слова» явно знаком: в плаче Ярославны на стене, позже, есть обращение к Солнцу, Ветру и Днепру - о муже, князе Игоре.

Еще одна лингвистическая загадка – слово «хинови», упоминаемое в «Слове» трижды, встречаются и в летописях того времени. Знаток и любитель Поднебесной Анташкевич нашел в этом подтверждение участия китайцев в походе 1185 года. И это тоже косвенно подтверждает, что создано «Слово» на рубеже XII-XIII веков.

Почему вопрос о подлинности так важен? По словам лингвиста Зализняка: «…тем, у кого на знамени патриотизм, нужно, чтобы произведение было подлинным; тем, кто убежден в безусловной и всегдашней российской отсталости, нужно, чтобы было поддельным». Так всегда ли и во всем ли была эта самая «российская отсталость»?