Советский строй глазами писателей

Михаил Николаевич Алексеев. Карюха

Алексеев М. Н. Карюха: Повести. - М.: Современник, 1983.

Действие повести разворачивается в конце 1920-х гг. в Саратовском крае. Крестьяне жили в бедности, каждый день думая о том, как им найти средства к существованию. Тем не менее семью героя произведения (муж, жена и четверо детей), лишь недавно покинувшую отчий дом, где, помимо старых родителей, проживали еще двое их сыновей со своими близкими (всего 17 человек!), нельзя отнести к нищим. Это однозначно середняки: у них имелась корова, свинья, овцы, куры и лошадь по кличке Карюха. Кроме того, супруга гнала самогон на продажу. Однако даже их быт оказался нелегким: на троих мальчишек была всего одна пара валенок, один теплый пиджак, а спали они на полу, покрытом соломой, поверх которой клали дерюгу и укрывались материной шубой.

Нравы людей той эпохи, почти необразованных, мало чем отличаются от современных. Глава семьи нередко употреблял алкоголь, избивал и оскорблял супругу, держал всех домочадцев в постоянном страхе (пока не подросли сыновья). Порой в их дом наведывались пьяные компании (иногда более 10 человек!). Дети, будучи полуголодными, не брезговали воровством, а молодежь без зазрения совести могла отобрать еду даже у малышни. Из-за недостатка зимних вещей кому-то выпадал шанс не посещать занятия, ребята обучались плохо и неохотно. Все продолжали верить в Бога и отмечать в тесном кругу религиозные праздники, хотя церковь была закрыта.

Несмотря на то, что домашний тиран прошел Первую мировую и Гражданскую войну, он вел себя трусливо по отношению к богатым односельчанам, например, боялся перечить коннозаводчику, который и уговорил его свести Карюху с племенным жеребцом, чтобы потом продать лошадь и поправить свое материальное положение.

На родившегося жеребенка возлагали большие надежды. Думали, что сразу купят обновы, а девушку выдадут замуж. Когда животное задрали волки, отец семейства едва не повесился. Родню охватило отчаяние, ведь их планы круто изменились (например, дочь, потеряв жениха, уехала в город).

Известие о начале коллективизации (1928 год) мало обрадовало мужчину. Да, близкие получали шанс на выживание, но ему придется отдать весь свой скот, а за погибшую лошадь, вероятно, даже ответить перед судом (требовалось доказать, что это произошло не по злому умыслу).

Одним словом, как бы не пытались рецензенты в годы СССР выдать данную повесть (написана в 1967) за прославление крестьянства, переосмыслившего свою судьбу и сделавшего «правильный» и «добровольный» выбор в пользу коллективного хозяйства, нынешних читателей (кроме ярых коммунистов) не обмануть. Сразу видно, что приход большевиков к власти в результате переворота 1917 года и кровопролитной борьбы не принес простому народу никакой радости: уже давно утвердилась советская власть, а простолюдины жили так же, как раньше, если не хуже.

Если бы Россия осталась демократической республикой (после Февральской революции), то в стране уже в 1918, а не в 1993 году была бы либеральная конституция. Государство, управляемое избранными на свободных выборах правителями, сумело бы встать на путь устойчивого роста. Достаточно взглянуть на политическую программу «Партии Народной Свободы» (кадетов), чтобы понять это. Либералы выступали за наделение крестьян землей, превращение их наделов в крепкие фермерские хозяйства, всеобщее бесплатное начальное образование и другие меры, которые бы положительно отразились на жизни россиян. Причем перемены произошло бы без кровавых потрясений, последовавших после октября 1917 года.

В бедах, обрушившихся на головы рядовых граждан, были виноваты большевики! Благодаря подробному и непредвзятому описанию той эпохи, оставленному в повести Михаила Алексеева, любой здравомыслящий человек поймет, какую ошибку совершили те, кто тогда поддержал коммунистов.

Корнаков Владимир Васильевич. Шатун. След

Корнаков В. В. Шатун. След. Повести, рассказы. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1985.

Владимир Васильевич (1929-2015), член Союза писателей СССР, поведал читателям об освоении целины в Забайкальском крае и обрисовал нравы местного населения.

Удивительно, но старик-эвенк из повести «Шатун», едва умевший читать и писать, больше задумывался о сохранении природы, чем его внук, за плечами которого был институт. Он выступал против хищнической вырубки тайги и охоты на диких зверей, а его «образованному» родственнику, напротив, казалось, что такой подход пойдет человечеству на пользу.

Подумаешь, не стало леса! Зато построили заводы и красивые дома. И если тайга является лишь ступенькой на пути развития цивилизации, то в будущем мы обойдемся без нее. Пусть земля будет голой, но люди, по крайней мере, станут перемещаться по безлесной поверхности гораздо быстрее. Сложно представить, что так мог рассуждать просвещенный человек!

Между тем в своих доводах молодой человек ссылался на советского ученого Владимира Обручева, также считавшего уничтожение сибирской тайги необходимым условием технического прогресса (тогда обнажатся недра с их сокровищами).

Вот он, типичный пример нигилистического отношения коммунистов к окружающей среде! Если Владимир Вернадский, до 1917 года являвшийся членом «Партии Народной Свободы» (либеральной «партии кадетов») призывал к разумному использованию богатств Земли, развил учение о биосфере и ноосфере, то большевики и лояльные им научные деятели вели себя как временщики: неважно, что будет завтра, ведь главное – добиться выгоды в краткосрочной перспективе и отчитаться об очередных успехах партии в деле строительства «светлого будущего»!

Эта же тема раскрыта в повести «След». Действия разворачиваются в 1962 году в Забайкалье. Несмотря на освоение целинных земель в Казахстане и Восточной Сибири, зачем-то потребовалось начать распашку новой территории, чему, как ни странно, удивился даже бульдозерист (тогда некоторые граждане могли критически мыслить и задавать неудобные властям вопросы).

Женщина-агроном сразу выступила против посадки кукурузы, поскольку данная культура не пригодна для суровых условий Сибири. Однако начальству требовалось выполнить план, угодить верхам, поэтому ее доводы никого не волновали. Не будет всходов? Ничего страшного! Кукуруза пойдет на корм скота! Но тогда зачем уничтожать траву? (Правда, и она, тайно посеяв пшеницу, позже допустила ошибку, когда уже в другом колхозе дала согласие на распашку залежных земель.)

И этим советское головотяпство не ограничилось. Целинники получили недостаточное количество техники, трактора оказались маломощными, а запасные части к ним находились в 60 км от места работы! Поломка машины неизбежно вела к простою. Не успели вовремя завести продукты – пришлось пробиваться к базе своими силами, когда район попал в зону стихийного бедствия и подобные действия оказались сопряжены с большим риском.

Наконец, несмотря на протест местных жителей (бурятов), предупреждавших о нецелесообразности распашки степи, работы все же начались (стране нужен хлеб!), хотя к их окончанию уже стало ясно, что почва скоро будет размыта, она выветрится, и огромный участок земли придется забросить. Для изменения первоначального плана пришлось бы погрязнуть в бюрократических разбирательствах и ждать выделения дополнительных средств, что неизбежно привело бы к смене руководства, «не справившегося с поставленной задачей». Одним словом, только нанесли вред природе, а все ради ничтожной отдачи в течение короткого времени!

Такова картина советского периода, представленная нам в произведениях этого автора. Благодаря ему мало у кого останется сомнений в том, что рациональное природопользование коммунистическому режиму было чуждо, поэтому не стоит удивляться, почему на заказе красного строя жители СССР столкнулись с экологическими проблемами, ряд которых, например, гибель Аральского моря, имела катастрофические последствия.

Михаил Зуев-Ордынец. Вторая весна

Михаил Зуев-Ордынец, автор повести «Вторая весна» (1957), был в числе тех, кто одним из первых отправился осваивать степи Казахстана, поэтому его нельзя заподозрить в попытке очернить советский строй, написав сатиру на целинников. Однако у нас, читателей начала XXI века, невольно может сложиться именно такое впечатление, что лишний раз показывает, какая интеллектуальная пропасть разделяет граждан демократической России от людей, живших под коммунистическим режимом. Вся сюжетная линия произведения демонстрирует нам, насколько отличается мышление свободного человека от родившегося и воспитанного при тоталитарном строе. Посудите сами:

1. Целинники, не имея никакого опыта, решили строить совхоз своими силами, поскольку на специализированные организации «нельзя было положиться».

2. К распашке степи хотели приступить еще до войны, поскольку некоторых граждан раздражал этот «бесполезный простор» (природе все должно быть подчинено интересам общества). Про экологию они, разумеется, ничего не знали и не желали знать, ибо им требовалось «много хлеба».

3. Подавляющее большинство граждан во всем полагалось на вышестоящее руководство, даже не пытаясь объективно оценить обстановку и целесообразность предстоящего мероприятия: «В Кремле-то, чай, не одну ночку посижено-подумано об этом» (с. 176). Более того, люди слепо верили в правильность идеологического курса партии, захватившей власть в ходе большевистского переворота 1917 года и последовавшей затем Гражданской войны, не думая о том, что Россию лишили демократии и либерализма: «Наше с вами счастье, наше великое счастье, что мы родились в годы социализма и на пороге коммунизма. Ах, как мало мы, молодые, ценим это! Какое будущее ждало бы нас? Подумаешь и вздрогнешь!» (с. 191).

4. Целинники не отправили по запланированному маршруту разведку. Правда, до их слуха дошла информация, что геологи, ехавшие той дорогой, наткнулись на непроходимое болото, но они самоуверенно полагали, что для них не существует преград (техника мощнее). В Жангабыл шли напрямую, зная предстоящий путь только по карте: «Зачем тебе директор? – ревниво кричал Садыков. – Ты, малый, на карту смотри! Топография не соврет! Реки нет, солончака нет, болота нет! Чистая степь! А это лужа! – кивнул он на топь. – Пара плюнуть! Полупанов, ты боишься лужи? Что? Ты на фронте, в автобате, боялся лужу?» (с. 98).

5. На стоянках люди оставляли после себя мусор (консервные банки, окурки и прочее) – сразу видно, что до охраны окружающей среды им нет никакого дела.

6. Люди были оторваны от реальности. Вместо научного подхода к предстоящей работе они предавались мечтанию, рисуя в своем воображении «горы хлеба, мяса, молочные реки». И, разумеется, не забывали бросить вызов «коварному Западу» (а там никогда «битвы за урожай» не вели, но продукты имелись в изобилии): «Заплачут и у нас Айовы, Канады и Чикаго!» (с. 86).

7. Действовали в страшной спешке: поставили перед собой задачу преодолеть 400 км за два дня. Первую половину пути прошли удачно, а потом застряли в болотах Шыбын-Утмеса. Утопили две машины, с трудом вытащили, причем вручную, поскольку использование тракторов могло якобы навредить технике. Одним словом, людей вообще не жалели: промокших, не переодевшихся в сухое белье, повторно отправили в топь.

8. Медкомиссию на профпригодность никто не проходил, а потом выяснилось, что среди целинников есть работники с ограничениями по труду, правда, с этим фактом уже не считались.

9. Спесь не покидала целинников ни на минуту. Их коллектив пропитался духом соперничества, все при каждом удобном случае говорили о своих предыдущих заслугах и гордо заявляли, что не потерпят неудачу и в этот раз.

10. Фанатизм: многие были готовы жертвовать собой ради выполнения глупого указания начальства: «Бойся быка спереди, коня сзади, а идейного дурака со всех сторон» (с. 192).

11. Низкий уровень техники безопасности: рубя деревья, чуть не задавили человека, вели машины по крутой извилистой дороге в горах в темное время суток.

12. Казахи-колхозники, встретившиеся им по дороге, не знали русского языка и ни раза не видели кирпичей (это на 38-м году «Великого Октября»). Они пытались забрать несколько десятков штук с разрешения некомпетентных лиц, которые даже не предупредили об этом прораба, ответственного за стройматериал. Он же, думая, что казахи решили украсть блоки, едва не вступил с одним из колхозников в драку, причем казах замахнулся на него кирпичом. Однако виновным признали русского рабочего (как он посмел пойти с кулаками на местного жителя!), посчитав его действия «антиобщественным поступком».

13. Постоянно велись пустые разговоры. Занимались шутовством. От принятия конкретных решений уклонялись, перекладывая ответственность на других. Свои ошибки не признавали, прикрываясь прошлыми достижениями: «На войне был? В окружении был? Вот так действуй! Объявляй на угрожаемом положении!.. Сам в яму ложись! Что?.. Я сверху лягу… По нас машины пройдут! Какой разговор? (с. 258).

14. Разумеется, среди целинников находились здравомыслящие люди, не боящиеся сказать правду в глаза, но диссидентов порицали и обещали позже «проработать» на собрании: «А если мост рухнет под машинами, кто отвечать будет? Корчаков и Садыков? Черта с два! У Корчакова и Садыкова партбилеты. Они застрахованы! А Неуспокоеву – тю-тю! Им пышки, а мне шишки! И мой прием в партию – тоже тю-тю! Недостоин, скажут! Как неоправдавший! Как позорящий! Как… Да что говорить! Подберут формулировочку!..» (с. 258).

15. На целину отправили всех, кто изъявил желание, даже с плохой репутацией. Поэтому среди работников встречались хамы, алкоголики и прочие нежелательные элементы, чем сильно расстроили порядочных граждан: «Думал, тут чистые руки и душа чистая будет … А тут, оказывается, пьяницы, да хулиганы, да всякая шатия-братия собралась!» (с. 182).

16. Наконец, самое главное: вместо того, чтобы объехать болото с севера по степи, пусть даже сделав большой крюк, целинники двинулись … через горы Султан-Тау! И хотя они отправили людей в разведку, те не добыли сколько-нибудь ценной информации, лишь уверив всех, что пройти им удастся. В итоге для колонны пришлось прорубать просеку в девственном сосновом лесу, потом машины с огромным риском провели по извилистой и узкой горной дороге. Наткнувшись на овраг, сделали мост, но перебираться по нему оказалось весьма рискованно, поэтому яр засыпали, предварительно запрудив текший по его дну ручей (таскали землю всем, что было под рукой), а потом вручную тянули технику на вершину, и только после этого целинники смогли выйти в степь! Результат «героической эпопеи» таков: «Перейти-то перешли, а 9 лопат сломали, 2 кирки потеряли и 34 мешка – вдрызг!.. А они у меня считанные, для посевной берег» (с. 269).

«Не зная броду, не суйся в воду. Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет. Авось да небось из головы брось», – но все это не про покорителей целины, описанных в указанном произведении. Зачем нужно было идти непроторенной дорогой? Неужели нельзя болото объехать? То у них каждый инструмент, стройматериал на счету, времени в обрез (пора начинать посевную), но в то же время они спокойно раздали кирпичи местным жителям; для засыпки оврага не пожалели использовать мешки, брезент, матрацы, наволочки, корзины (!); стояли перед болотом, не решаясь принять единственно верное решение; потом ждали возвращение разведки с Султан-Тау и потратили уйму времени на прохождение горного массива.

Мягко говоря, странно. Сами себе противоречат. Никакой логики и здравого смысла! А поскольку в годы публикации повести подобное поведение, очевидно, считалось нормой и служило примером «самоотверженности» советских граждан (иначе автор не опубликовал бы свой труд), то остается только поражаться, как коммунистической идеологии удалось воспитать целые поколения людей, лишенных способности смотреть на все объективно. Это просто какой-то кошмар!

Кошмаром подобное поведение обернулось и для экологии. По распаханным землям Казахстана ежегодно гуляли пылевые бури. Только в 1965 ветровая эрозия охватила 5 млн га целины! За первые пятнадцать лет в республике возникло 3 млн га сыпучих песков (В. Чивилихин. «По городам и весям». М., «Советская Россия», 1979, с. 133). Конечно, власти приняли меры по защите почвы, но страшный урон, нанесенный природе, восполнить не удалось.

Тем не менее коммунисты не считали освоение целины неудачным проектом. Вновь проявился их цинизм и экологический нигилизм: важен не только развитый агропромышленный комплекс, но и сами люди. То есть целина якобы помогла изменить их судьбу, способствовала духовному обогащению в процессе коллективного труда и взрастило новое поколение советских граждан. Звучит пафосно: задача, в ее глубинном понимании, решена!

Интересно, а чему они там научились? Освоили ряд дополнительных специальностей прямо на ходу? Так это можно было сделать и в другом, более комфортном месте. Стали умнее, набрались жизненного опыта? Вряд ли путь, пройденный героями повести Зуева-Ордынца, помог им стать более разумными людьми. Да и вообще, ради чего на самом деле они сюда приехали? Большинство преследовало свои цели: один хотел получить льготу при поступлении в вуз, другой жаждал карьерного роста, третий планировал очистить биографию от темного прошлого, (реабилитироваться, так сказать, в глазах общества), четвертый просто решил поменять место жительства, а пятый вообще заняться подпольной продажей алкоголя и краденого имущества. И лишь немногие пришли на целину по зову партии.

Словом, не все гладко и складно было в СССР, как утверждают пропагандисты. Прочтя эту книгу, в очередной раз убедишься в том, насколько хорошо, что красный режим остался в прошлом и в 1991 году наши народы взяли курс на строительство демократии. Главное, не свернуть в этого пути, иначе все, описанное в повести, вновь коснется каждого из нас.

Михаил Панин. Матюшенко обещал молчать

Панин М. Матюшенко обещал молчать: Повести, рассказы. – Л.: Сов. Писатель, 1984. – 304 с.

Для современного читателя произведения Михаила Михайловича Панина (Семенина) будут интересны тем, что в них даётся описание жизни советского общества рубежа 1960-1970-х гг., лишённое налёта коммунистической пропаганды, которая по сей день активно распространяется в нашей стране, рисуя нам картину «идеального» государственного устройства и портреты великих строителей «светлого будущего». Познакомившись с его героями и окружавшей их обстановкой, понимаешь, что они мало чем отличались от нынешних граждан, а те порядки, которые существовали в ту пору, ни в коем случае не должны быть возрождены.

Таким образом, советский строй не только не искоренил прежние недостатки, имевшиеся в сознании людей, но и способствовал их укоренению и даже появлению новых негативных явлений в жизни общества.

Рассмотрим обозначенные проблемы по порядку.

Нехватка рабочих и непродуманная кадровая политика. На одну лабораторию всего один сварщик (с. 220), поэтому по утрам к нему выстраивалась длинная очередь. В литейном цехе завода сельхозмашин на должности набивщика ковшей долго не задерживались: «работа тяжёлая и неблагодарная» (с. 31). Не был укомплектован штат крановщиц – женщины работали без обеда, их вызывали даже по ночам (с. 117). В железнодорожном цехе завал, так как в грузчики никто идти не хотел (с. 67).

Махинации с заработной платой. Человек мог не работать, но исправно получать деньги: «Мало ли кем могут оформить человека. К примеру, вся футбольная команда, игравшая в классе «Б», числилась на заводе ведущими инженерами; художник, что лозунги и плакаты писал, – сварщиком, а бывший замдиректора, пенсионер, – слесарем, хотя сидел дремал в отделе металлурга» (с. 63).

Поощрение бесплатного труда. Рабочие предложили соорудить навес, чтобы защитить песок от дождя, но начальство не собиралось оплачивать их труд: «Если твой Матюшенко такой патриот, пусть даром сделает, для общего блага. Что это все за деньги да за деньги – мы людей воспитывать должны» (с. 7).

Заработная плата и уровень жизни. Набивщикам ковшей платили меньше остальных литейщиков: «кто-то раз и навсегда установил им потолок зарплаты» (с. 31). Денежное довольствие большинства сотрудников оставляло желать лучшего: «И вот Ольга прикидывала, сколько же это при такой зарплате скопить за год можно, получалось – сумасшедшие деньги. А что на них купить, много думать не надо: холодильник, стиральную машину, новую софу, стенку, одежду. С ума сойти можно!»(с. 93) Ряд товаров вообще приходилось ждать неопределённый срок: «Записались в очередь на холодильник. Ольга высказала мысль, что надо сразу и на машину записаться, это ничего, что пока денег нет, будут. К тому времени, когда очередь дойдёт, Николай чёрт знает кем станет, может, директором завода» (с. 97).

Жилищный вопрос. Наблюдалось нарушение очерёдности: люди, пользовавшиеся уважением, могли заручиться поддержкой начальства и получить квартиру, минуя остальных (с. 111). Холостякам нельзя было улучшить свои жилищные условия: «если у тебя нет семьи, кто тебя на очередь поставит» (с. 230). Они так и оставались в общежитии, проживая в одной комнате с такими же несемейными гражданами.

Бюрократизм. Инженерам приходилось подолгу собирать подписи у начальства, прежде чем приступить к реализации проекта. Только бумажная волокита не приводила к улучшению качества продукции: собрали новую очистную машину, а потом разобрали на металлолом, поскольку она оказалась непригодной к работе (с. 223).

Коллективизм. Трудящиеся, как и в несоциалистических странах, думали прежде всего о личной выгоде, а не о благах для государства. Сварщик из рассказа «Весна» признавал, что за такие деньги в цеху ему бы пришлось «пахать и пахать», а тут благодать. Кроме того, он получал молоко за вредность, отпуск длился 24 дня, ему полагался ранний выход на пенсию.

Многие требовали доплаты за сверхурочную работу по выходным: «Пуская платят наличными! По пять рублей за выход! То, что заработаем, плюс пять рублей. Сразу после смены. Вот тогда выйдем! (с. 102, 103).

Интересы общества мало кого волновали, что наглядно демонстрировалось в ходе совместных обсуждений текущих вопросов: «В разных местах собрания проходят по-разному. В литейном цехе они проходили так: после работы собирается в Красном уголке смена. Выберут президиум. Кто-нибудь из начальства скажет речь. Потом – прения» (с. 115).

Всё это людям надоело. Они хотели быстрее вернуться домой: «Подвести черту! – гудит народ. – Сколько можно одно и то же слушать!» (с. 117).

Погоня за планом. Об этом неустанно напоминали на собраниях: «Скажем, начальник цеха или его заместитель говорят, что вот – конец месяца, квартала, года, а план горит, и надо собрать в кулак все силы, моральные и физические, мобилизовать резервы, напрячь мускулы… Словом, штурм. Любой ценой, но в оставшееся время план выполнить. Занять первое место или хотя бы войти в призовую тройку, получить премии и прочие лавры, а потом опять с начала месяца курить. И так каждый раз, и конца этому не видно» (с. 102). Но как выполнять план, если простаивали по полсмены из-за пьянства, нехватки материалов и оборудования?

С конкурентами из других цехов нередко состояли в плохих отношениях (с. 26).

Народ уже начинал роптать и требовать нормальных условий труда: «Надо с начала месяца работать! С начала месяца! Организовать правильно работу!» (с. 104). Но, как правило, почти все, несмотря на недовольство, подчинялись начальству: «Все расходятся, обсуждая подробности спектакля, а завтра как один выйдут на работу, ну, два-три человека от силы не придут и то – женщины, не с кем оставить дома детей» (с. 108).

Злоупотребления начальства. Пользовались служебным транспортом в личных целях (с. 97). Заведующая экспресс-лабораторией обманула коллектив, чтобы вместо комнаты в 12 квадратных метров получить новое жильё: «Через неделю они с Борькой вселились в отдельную двухкомнатную квартиру, а вслед за тем быстренько уволились. Скандал был на весь завод, а что толку – квартиру назад не отберешь, бумаги у Аллочки оказались в полном порядке, и мама тут как тут, примчалась по телеграмме из Кривого Рога» (с. 113, 121).

Нерациональное использование сырья: «целая гора негодных отливок под окном» (с. 223).

Разгильдяйство на рабочем месте. Яму у цеха стали засыпать только перед приездом комиссии, свалку огородили временным забором и наконец-то распорядились убрать с дороги трубу, мешавшую движению на протяжении трёх лет (с. 232). В уборной двери были без крючков (с. 221). В столовском буфете продали две банки тушенки, в которых оказалась кабачковая икра (с. 116). Пропал вагон с совковыми лопатами, поскольку на нём по ошибке написали «экспорт» (с. 67). Реконструкция завода длилась десятилетиями, в цехах неисправная вентиляция, крановщицам не выдавалось полагающееся им молоко (с. 120).

Нарушение дисциплины. Могли выходить на работу после попойки и распивать спиртное прямо во время смены: «В рабочее время – ни-ни-ни. За воротами ты там хоть залейся – слова не скажу, а на работу приди трезвый» (с. 30). С завода несли всё, что можно: в сумке лежали «два огнеупорных кирпича, моток медной проволоки и кусок асбеста» (с. 14).

Нравы. Придирались к прическам (с. 230). Домовитых людей называли «куркулями» (с. 11). Чтобы поднять авторитет, служащие напоминали оппонентам, что они долго проработали на этом предприятии и являются представителями трудового народа (с. 30). Могли унизить человека за то, что его жена ходит в церковь и он меньше учился в школе (с. 32). Милиция, узнав, что в поле залезли не обычные граждане, а писатели, не стала выписывать им штраф и заключать под стражу (с. 52). Всех христиан нетрадиционных течений называли «баптистами» (с. 73), а за религиозную агитацию даже били. Вмешивались в личную жизнь и собирали сплетни: «Куда он деньги девает? Этот вопрос волновал многих. Не пьёт, не курит, баб боится… На книжке, видать, на две машины хватит» (с. 78). Тех, кто не выполнял план, считали «вредителями» (с. 93). Плохо отзывались о трезвенниках: «»Может, он того? Что – того? А чёрт его знает, от непьющего всего ждать можно» (с. 94). Мужчины-рабочие употребляли нецензурную лексику в присутствии женщин, чем вызывали их возмущение (с. 117).

Также стоит обратить внимание на некоторые интересные факты, озвученные писателем.

Галстук в 1920-х гг. считали буржуазным пережитком, но к Ленину претензий не имели (с. 295).

Хулиганство несовершеннолетних описано в рассказе «Ненастный день»: шестиклассники впятером напали на девятилетнего школьника (с. 300).

В повести «Искупить нельзя» мы видим, как власть и горожане относились к сельским труженикам в конце 1940-х гг. «На базаре сельских неизменно ругали за жадность - семь шкур дерут. На что мешковатые, плотные дядьки в глубоких картузах кричали с возов: «Вам гроши платят! Гроши! И по карточкам дают! А нам ни грошей, ни карточек. А налог, налог!» Их звали жлобами, а сельских мальчишек, приезжавших с отцами на базар, полагалось ловить на улицах и пускать им «красные сопли» (с. 187).

Положение в СССР, описанное в представленных произведениях М. М. Панина, и портрет среднестатистического жителя страны относятся ко времени брежневского «Застоя». Производительность труда, эффективность управления предприятиями, доходы рабочих, качество жизни населения и его культурный уровень были отнюдь не столь высоки, как принято считать у тех, кто уже в XXI веке впитал в себя советскую пропаганду или так и не смог объективно оценить тот исторический период. Коммунистический режим только на словах уравнивал людей, а на деле ещё с детства прививал вражду к тем гражданам, которые стремились стать лучше и жаждали справедливости.

Черты, свойственные периоду «Застоя», наблюдаются и в наше время. Мы топчемся на одном месте, никак не можем сделать шаг вперед в сторону общественного прогресса. Курс в этом направлении нам задаёт Конституция Российской Федерации, принятая в декабре 1993 года. Остаётся только соблюдать её положения, строить демократию и правовое государство, и тогда ситуации, в которых оказались персонажи М. М. Панина, станут возникать реже, а потом и вовсе останутся в прошлом.

Леонид Фролов. За полями, за лесами

Фролов Л. А. За полями, за лесами: Повести и рассказы / Худож. Е. В. Бекетов. – М.: Сов. Россия, 1983 – 368 с., ил.

Советский писатель Леонид Анатольевич Фролов (1937-2010) ярко описал жизнь русского крестьянства конца 1960-х – начала 1970-х гг., то есть в период брежневского «Застоя». Перед нами предстаёт неприглядная картина деревенского быта, которая никак не согласуется с байками коммунистов и их приспешников о «счастливой» советской эпохе.

Разберём представленную автором информацию по пунктам.

Бюрократизм. Формально за соблюдением порядка строго следили: «Справка была как справка. Но девчушка, к которой Варвару направили в горсобесе, сказала, что в ней не хватает ещё одной подписи и одной печати» (с. 67).

Однако это правило соблюдалось не всегда: «Да ведь если бы никто от порядка не отступал, она бы и заикаться не стала. Она бы и справку-то эту ни в жизнь не взяла в сельсовете… А то ведь Феклинка Хитрова – с пенсией, Настя Васютина - с пенсией. Из колхоза следом за ней уехали. А вот изловчились как-то, документов насобирали, которым в райсобесе поверили. Про Огашку Митрошину и говорить неохота, та жизнь прожила, не рабатывала в полную силу, а по 30 рублей огребает кажинный месяц» (с. 68).

Порой выдавались фиктивные справки, причём с грубыми нарушениями правил оформления документов. «Егор Соколов, ставя сельсоветскую печать на исписанный Колей Перминовым тетрадный листок, успокаивал: «Без работы ведь не сидела. И медаль вон за доблестный труд во время войны имеешь. Медаль имеешь, а пенсию не имеешь. И я тебе ставлю печать со спокойной совестью» (с. 72).

Иногда не удавалось найти нужные бумаги: «И всё равно документа об этом не дали. Перебрали в отделе кадров все списки рабочих военных лет – Беловых много, а Беловой Варвары Ивановны нет» (с. 93).

Выход на пенсию. Если гражданин не состоял в профсоюзе, колхозный стаж не засчитывался, поэтому он мог остаться ни с чем. Чтобы избежать этого, требовалось вернуться в деревню и поработать там какое-то время – оттуда человек выходил уже с колхозной пенсией, которую стали назначать только с 1965 г.: «Всю жизнь проработала, а отношение – как к безработной» (с. 97).

Размер пенсии. Методика расчёта была непонятной: «На колхозной работе потяжелее, чем в няньках. У них в деревне распоследним делом считалось – в няньки пойти… А теперь вот, выходит, дуры были, что в няньки-то не рвались: им и пенсия больше, чем нашим бабам» (с. 68).

Несправедливое отношение к труду сельских работников давало о себе знать при выходе на заслуженный отдых: «А те, кто колхоз создавал при коллективизации, кто спасал его в войну, - те и обижены. Кому пенсия меньше всех? Им, ветеранам. Им ведь пенсию начисляли с каких заработков? А вот с тех самых «палочек», какие, кроме почёта, - ну-ка, сколько трудодней заработали! – не приносили колхозникам ничего. Они не успели дождаться зажиточной жизни – рано состарились. А когда колхозы стали богатыми, когда их на денежную оплату перевели, ветераны были уже не у дела» (с. 97).

Старики сетовали, что имели возможности, как нынешняя молодёжь, получать хороший доход: «Сейчас конюха, скотницы по полторы сотни зарабатывают в месяц, трактористы, дак вон и до трёхсот с лишним. У них пензия-то, знаешь, какая выйдет, не то, что у нас с тобой. По восемьдесят рублей и боле…» (с. 247).

Но они продолжали ждать справедливости от коммунистов: «Подожди, прибавят… Одинова прибавляли, поймут, что мало, и вдругорядь прибавят. Только бы надо кое-кого подоткнуть на это дело… Я думаю, и Москва бы пошла на это, только бы подоткнуть» (с. 247).

Получить минимальную выплату от государства могли далеко не все: «А ведь если б Варваре засчитали два года в лесу, да три она теперь отработала гардеробщицей, да если пять лет по Колиной справке, то и вышло бы у неё десять лет рабочего стажу, как раз на половину пенсии хватило бы» (с. 96).

Механизация сельского труда. Автор разрушает миф об индустриализации АПК в 1930-х гг.: «Ну-ка, бывало ли раньше, чтобы к сентябрю весь хлеб убрали с полей, и обмолотили, и высушили, и в амбары засыпали. По снежку ещё, помнится, всей деревней косили стылый овёс – и в снопы не вязали, а, как солому, в телегу складывали и свозили в овин. А нынче … вдвоём всё сжали и обмолотили комбайнами» (с. 105).

Перемены произошли только с конца 1960-х: «Ведь теперь-то в колхозе чего не жить? С полей всё убирают машинами. Коров и то машинами стали доить. Да и заработки нынче другие – уже не «палочками» рассчитываются за труд. И на работе не уломаешься, а пенсию получить хорошую» (с. 97).

Трудовые ресурсы. Наблюдался быстрый отток населения из села. Молодежь не желала там оставаться ни под каким предлогом. «Вот скажу сыну: «Дмитрий, раньше у нас в бригаде работало пять трактористов, а теперь ты будешь один – заработаешь в пять раз больше». И Митька ответит: «Не надо денег, отец. Мне хватает и этих. А один в Полежаеве не останусь» (с. 98).

Старики тоже стали разъезжаться: «Разве дезертиры одни оставляли родные деревни? Вот та же Варвара чуть не два стажа отработала в Полежаеве. А перед самой пенсией уехала к дочери – и дезертир?» (с. 97).

Перемещение людей началось ещё после окончания войны, и этому никто не препятствовал: «И бабы то одна, то другая снимались с насиженных мест и уезжали – кто к сыну в Доброумовский лесопункт, кто к дочери в няньки. Многие семьи отправились в послевоенные годы в Крым: в крымских колхозах рабочие руки, видать, тоже были нужны» (с. 76).

Преобразование колхозов в совхозы. Очередная уловка советского режима, суть которой не могли понять даже сами сельские жители: «Вон в Носкове колхоз переименовали совхозом, в Калиновке тоже. Вокруг Полежаева как с косой прошли – все совхозы… Старикам при совхозе не жизнь, а малина. Пенсия чуть не в полтора раза больше колхозной. И Варваре дали б без всяких слов, потому что совхозный стаж в любом месте засчитывают как рабочий. Будто в совхозе другую работу делают, не такую, как в Полежаеве» (с. 145).

Уровень жизни. До перехода к денежным выплатам приходилось довольствоваться малым: «И раньше, бывало, на трудодень выпишут полкилограмма муки, по деревне вприпрыжку бежит, чуть не пляшет: «Ой, сколь хлеба-то дали, теперь на весь год растяну: у меня ведь сто трудодне». А через три месяца к Варваре идёт взаймы просить» (с. 127).

Только после отмены трудодней (с конца 1960-х) колхозники стали получать более справедливое вознаграждение: «Ну, нынешние ни на чего не скупятся… Косить и загребать в шёлковом ходят. А на стенах-то, посмотри, по 400 рублей ковры висят» (с. 247).

Снабжение. В деревне на трудодни муку не давали. После перехода на денежную оплату ситуация не улучшилась: её продажа была запрещена (с. 59). Этот запрет нередко нарушался, для чего приходилось совершать махинации с документами: «Деньги сдаст в магазин, продавщица по накладной проведёт, что приняла с пекарни на эту сумму печёный хлеб – не подкопаешься. Да и какая сумма: килограммов двадцать продаст, не больше» (с. 73).

Жилищный вопрос. В деревне Раменье (40 дворов) педагогу не могли выделить служебное жильё: «Пришлют кого-то опять, и новая учительница снова поселится здесь, у Ивановны. Сколько лет школе – столько лет в квартирантках у Павлы Ивановны учителя» (с. 343, 344).

Реновация. При сносе было трудно получить равноценное жильё: «У неё в Перми деревянный дом, а теперь ладят его сносить и на этом месте каменный строить. «Не приедете – однокомнатную только дадут». – «Ну, и однокомнатной хватит ей!» - отрезала Алевтина. «Ты, Аля, не горячись, - успокаивал её муж. – Ты маму пойми, зачем площадь терять… Из своего дома – и на четырнадцать метров. А с нами трехкомнатную дадут» (с. 70).

Система образования. В вымирающей деревне на всю школу один педагог: «Три класса – три ряда парт перед её столом. Три класса, - а всего-навсего девятнадцать учеников. И она, Вера Петровна, для них и завхоз, и учительница, и директор школы» (с. 340).

Нормально организовать учебный процесс в таких условиях было невозможно: «Какая учёба, когда три класса вместе сидят? Одним одно объясняешь, другим другое, а третьи своё не делают, слушают, что говорят соседям» (с. 349).

Экология. Коммунисты не думали об окружающей среде: «Делянки обступили Полежаево с трёх сторон… Теперь, говорят, самолётом над этими местами летишь – земля оплешивела, как голова. Река Кузнечиха, питавшаяся таёжной водой, и та отозвалась на вырубки – стала курицам по колено» (с. 86).

Вымирание деревень. Из-за больших потерь в годы войны и внутренней миграции многие сельские поселения почти обезлюдели. Тогда власти решили способствовать переезду оставшихся жителей в более благополучные районы: «Колхоз законным порядком стал переселять людей из хуторов и починков в большие деревни. Согласие дашь – и перевезут без всяких расходов» (с. 76).

И граждане были вынуждены оставлять недвижимость и перебираться в менее комфортное жильё: «А какой весёлой была деревня!.. Дома на Николиной гриве избами было и не назвать: хоромы. Под общей крышей по две избы: в одной летом живут (она так и зовётся – летняя), в другой, утеплённой, – только зимой. И под этой же крышей двор, да такой, каких нынче не строят» (с. 125).

Алкоголизм. Трезвый образ жизни в советской деревне вели немногие, и к нормальному восприятию пьянства приучали ещё с детства: «В прежние годы, когда берегли родство, пиво варили чаще – и на праздник варили (на праздник – большое, пудов на восемь, а пили его дня четыре), и просто так, со свежего хлеба. У пива собирались все родственники, и по материнской и по отцовской линии, съезжались домами, забирая с собой старух и маленьких детишек… У пива родня советовалась между собой, мирила мужей и жён, зятевей и тёщ. У пива старики узнавали новое поколение родственников, своими глазами видели, какие побеги пустило их дерево, и от этого им делалось легко и спокойно. У пива знакомилась малышня и от старших перенимала чувство благоговения перед близостью по крови, училась высоко почитать и хранить эту близость» (с. 66-67).

Так употребление спиртного стало для них обыденным явлением: «Мужики зашли в избу. Татьяна нацедила им в эмалированный чайник пива, поставила перед ними стаканы, а сама спустилась в подполье достать на закуску грибов» (с. 148).

Мужчины предпочитали, чтобы за работу с ними рассчитывались спиртным: «На прошлой неделе свалил у ограды воз осинника, так сразу же и заткнула горло бутылкой; весной привозил берёзовые дрова – так тоже деньгами не взял… Вот повышали цены на водку, говорили: мужики меньше пить станут. А им чего меньше-то пить? Повышение-то сказалось на старухах, а не на пьяницах. Раньше, до повышения, по бутылке за воз брали и теперь по бутылке» (с. 242).

Уходили в запой: «Загуляет, так по неделе не привести в чувство… Ой, сгорит от вина мужик – шестой день уж не просыхает» (с. 255).

С рабочими выпивало и начальство: «А я вчера с председателем колхоза пил. Не мог же я председателю отказать» (с. 273).

От мужей-алкоголиков страдала вся семья: «В прошлый раз не по соседям, у себя дома нажрался до остекленения. С Толей Устиным телевизор сошлись смотреть, хоккей передавали… Я уж хотела бутылку отобрать да об их же головы и расколотить… Да где там… У них отберёшь» (с. 301).

Не гнушались употреблять и суррогаты: «Водки не найдёт ни у кого, так тормозной жидкости товарищи поднесут» (с. 302).

Нравы. Уровень культуры оставался низким: «Не матюкается да не пьёт, так что за мужик, – сказал Вася насмешливо и посмотрел на Витьку» (с. 114). При этом многие мужчины утратили чувство гордости: «Да нынче все заколдованные. За бабьим подолом, как телята, бегут: куда повернёт – и они туда же» (с. 108).

Сельские жители не соблюдали элементарные правила приличия: «Наши-то, мужичьё, отродясь не снимут. На сапогах со всего поля грязища, а они так по избе и прошлёпают, только ошмётки летят» (с. 260). Вели себя нахально: «На ранешных бы ребят нарвались, так они бы попусту-то молоть языками не стали, а раз-раз – и ощупали бы вас» (с. 243).

Встречались неравные браки, например, сорокалетняя женщина вышла замуж за колхозника, который был старше её на 23 года. Местные объясняли это так: «Лучше-то где найдёшь? Ей ведь всё равно. Мужиком бы пахло…» (с. 81). У другой, наоборот, супруг был на 14 лет моложе.

Пожилые женщины не одобряли молодых за стремление к эмансипации: «А вот ведь, Варя, волю какую взяли бабы. Ну-ко, мужик выпить захочет, так трешника не дадут. Ухитряться должон, где трешник достать. Раньше такого не было» (с. 108).

Они придерживались старых представлений о семейной жизни: «Уважай мужа, аки главу церкви» (с. 274). Во всех проблемах обвиняли самих жён: «Любого замухрыжку баба сделает человеком. Но беда в том, что не всякая баба сама-то человек: через две на третью – ведьмы» (с. 291).

Полагали, что за мужа нужно держаться, каким бы он ни был: «У меня мужик худ… Да ведь вас, сотон, самих хуже нет: счастье у вас в руках, а вы от него отказываетесь. Мужика упустить легко, а каково одной жить» (с. 347).

Раболепие перед супругом и мысль о недопустимости развода им привили с юных лет: «Ну, девки, ни одну не неволю, сами решили замуж идти – так уж и не смешите людей. Ни одну слушать не стану, если на мужиков своих станете жаловаться. На себя поперву оглянитесь: сами-то каковы? Так и знайте: на всю жизнь сходитесь» (с. 302, 303).

Чувства при вступлении в брак считались чем-то второстепенным и вторичным: «Поживётся – и слюбится. Были бы оба хорошие, и любовь придёт» (с. 345).

Поколение 1950-х с такой позицией было несогласно: «Да разве в том только счастье, что у него из рук ничего не выпадает, счастье-то совсем ведь в другом, в любви оно» (с. 350). Однако и они допускали противоречивые и откровенно глупые суждения: «Ещё два-три года подзадержись – и никому не будешь нужна, пожалуй» (с. 340). Очевидно, и молодежь не сумела до конца избавиться от предрассудков: «Да через три года стукнет ей 28, а хорошие-то парни в этом возрасте все женаты» (с. 349).

Пенсионеры признавали, что их взрослые дети перестали уважительно относиться к старикам: «Молодым, если ребёнок есть, без бабушки выкручиваться нелегко - ни в кино не сходить, ни за книжку не сесть. А с бабушкой миру никак не хватает. Поделить чего-то не могут» (с. 109). Люди, несмотря на борьбу с религией, оставались суеверными: «Медвежий коготь, известно, зачем подбрасывают. Если знать наговор, то когтем можно людей развести: невзлюбят друг друга, как звери» (с. 81, 82).

Страхи населения. Под влиянием советской пропаганды люди всерьёз боялись начала войны с Западом: «Но Варвара, конечно, подумала, что до Полежаева никому не достать. Уж сколько войн было, а пока чужая нога сюда не ступала. Старики рассказывали, подходил будто очень близко татарин, но в Полежаево не пропустили его болота. Теперь болотами, конечно, не остановить. Но, уезжая к дочери в город, Варвара, когда продала корову, положила деньги на книжку всё-таки в Полежаеве. Невелики деньги. А всё-таки…» (с. 138, 139).

Юмор. Люди позволяли себе посмеяться над советской властью. «Много лесу, много лесу, много вереса в лесу – председателя колхоза повезли на колбасу» (с. 17). «У нас как в Париже. Только дома пониже да асфальт пожиже» (с. 88). «У нас ведь в Полежаеве как: от каждого – по возможности, каждому – что дадут» (с. 141).

Иными словами, тезис противников российской демократии о начале разрухи в российской деревне после распада СССР не соответствует действительности. Пьянство, нарушение законности, сокращение численности населения, низкий уровень жизни, плохая экологическая обстановка – всё это наблюдалось задолго до 1990-х гг., и продолжает существовать поныне, хотя либералов уже как два десятилетия нет у власти (с февраля 2004).

Только строгое соблюдение Конституции РФ, которая предусматривает создание благоприятных условий для роста экономики и всестороннего развития личности, охрану окружающей среды и приверженность другим базовым нормам международного права, позволит устранить негативные последствия советского прошлого и сделать нашу страну по-настоящему процветающим государством.

Владимир Войнович. Нулевое решение

Владимир Войнович. Нулевое решение. – Москва: Издательство «ПРАВДА», 1990.

Сборник очерков и фельетонов русского писателя Владимира Войновича (1932-2018), в котором наглядно демонстрируются пороки коммунистического режима, правившего нашей страной до 1991 года.

Молоткастый-серпастый

В Минске, куда с женой приехал Войнович, мест в гостинице для простых советских граждан не было. Селили только иностранцев и соотечественников, имевших правительственные награды, депутатов, сотрудников КГБ или хотя бы деятелей культуры. В крайнем случае приходилось давать взятку.

В Москве один гражданин США навестил американцев в гостинице «Метрополь». При выходе из здания его задержали люди в штатском и доставили в отделение милиции. Узнав, что он не советский человек, отпустили с извинениями.

Писатель Гелий Снегирев отказался от гражданства СССР и послал свой паспорт Брежневу. Его, тяжело больного, арестовали и замучили в тюремной больнице.

Вообще лишение гражданства служило мерой наказания в основном для деятелей науки и искусства. Прочих либо сажали в тюрьму, либо отправляли в дурдом.

Земляки

Советские граждане делились на тех, кто мог выезжать в «буржуазные» государства, и невыездных.

К первой категории относились, например, сотрудники КГБ, которые могли свободно покидать страну и отдыхать с семьей за рубежом. Они же привозили на Родину иностранные товары, которые продавали здесь втридорога, а потом тиранили своих покупателей за любовь к Западу: водили их в штаб народной дружины и критиковали на страницах газет.

Если за кордоном происходила случайная встреча граждан СССР с эмигрантами, то контакт сразу прекращался, когда туристы из Союза узнавали, с кем имеют дело (боялись проблем при возвращении домой и просто не уважали диссидентов).

Хлеб наш насущный

В СССР писали статьи о том, что вредно кушать то, чего в стране не было в достатке (хлеба, мяса и прочего).

Постоянно призывали беречь хлеб. Кое-где готовили блюда из черствого хлеба и даже организовывали сбор крошек.

Ежегодно в Союзе велась «борьба за урожай», но хлеба все равно почему-то не хватало. На Западе ничего подобного не наблюдалось.

В СССР критиковали «несознательных» граждан за то, что они кормили хлебом свиней. За это даже сажали в тюрьму.

В городе Клинцы Смоленской области было мало мяса, но имелись в изобилии свиные хвосты и копыта. А куда девались туши?

До революции в итальянских газетах, упоминая о ввозе в Россию зерна, называли это дикостью, поскольку у нас огромные посевные площади.

Наконец, однажды Войновича отругали в троллейбусе за кошку, которую он вез к ветеринару: мол, из-за таких любителей животных в стране нехватка мясной продукции.

Наш человек из Стамбула

Анкета была важной вещью в жизни советского человека. Чем лучшее место он хотел занять, тем больше вопросов ему задавали. Часто доходило до абсурда. У Войновича, родившегося в 1932 году, еще в 1950-х спрашивали, не служил ли он в Белой армии и не состоял ли в какой-либо партии.

В те годы он пытался устроиться в МХАТ на должность работника сцены. От него потребовали заполнить подробную анкету и предупредили, что ее будут проверять три недели. От работы пришлось отказаться.

В СССР препятствия при трудоустройстве чинили евреям, крымским татарам, немцам и представителям ряда других национальностей, не говоря уже об инакомыслящих гражданах.

Простая труженица (из цикла «Рассказы о коммунистах»)

Войнович с супругой полторы недели отдыхал на юге, где снимал комнату у женщины, работавшей бригадиром на винограднике. За это время она лишь один раз вышла на объект! Причиной прогула служили то сессия горсовета, то совещание передовиков производства, причем на проходивших собраниях хозяйка не появлялась. Зато ей вручили орден Ленина и повесили ее фотографию на Доску почета перед зданием горкома! Между тем эта особа, которой на вид было около сорока лет, лишь недавно стала членом КПСС.

Чинчеватель из Херсона

Как-то у Войновича гостил механик сухогруза, который и поведал ему значение слова «чинчевать». Оно происходит от английского change, что означает обмен.

Моряк вместе с другими членами команды постоянно прибегал к такой практике, когда уплывал за рубеж. Однажды их судно везло автомобили для одной дружественной африканской страны. По пути с них сняли колеса, фары, спидометры. В другой раз на обмен пошли спасательные круги, приборы и даже якорь с самого корабля.

Самое интересное, что этот «чинчиватель» состоял в компартии и считал себя настоящим патриотом.

Как не искривить линию партии?

Войнович, когда ему было 23 года, учился в 10 классе вечерней школы. Вместе с ним на занятия ходил 46-летний мужчина, заведовавший отделом в райкоме КПСС. Для продвижения по службе ему требовалось полное среднее образование, по причине чего этот начальник и сел за парту.

Он ничего не знал и не учил. Однако неграмотность не мешало ему выполнять свои обязанности. «В нашей работе главное – не искривить линию партии. А как ее искривишь?» – поделился одноклассник с Войновичем.

Несмотря на нулевую успеваемость, мужчина получил аттестат зрелости. По всем предметам, кроме истории (по ней ему выставили пятерку, поскольку уроки вела его подчиненная), в документе стояли тройки. Спустя несколько лет этого партийного работника перевели в обком КПСС, где он стал руководить промышленностью!

ДВС

Писатель из одной союзной республики приехал в столицу, где поселился в гостинице «Москва». Там у него случился инфаркт. Он самостоятельно вызвал скорую помощь, но его госпитализации помешал администратор, поскольку деятелю культуры полагалась особая медслужба, для «ДВС», т. е. депутатов Верховного Совета СССР. Однако «элитная» больница отказалась принимать мужчину, так как выяснилось, что он только депутат республиканского Верховного Совета, а их обслуживает другое ведомство. В результате всех этих перипетий писатель скончался. Уж лучше бы он оказался рядовым гражданином.

Открытие

Незадолго до смерти И. В. Сталина состоялось «дело врачей». Медиков обвинили в сотрудничестве с международной еврейской организацией «Джойнт».

В это же время генетику и кибернетику окрестили «буржуазными лженауками». Ученых травили в печати, увольняли и даже сажали в тюрьму.

Между тем один астроном долго не мог разобраться в природе сверхновых звезд, но неожиданно для себя в марте 1953 года он сумел постичь их тайну. В этом ему помогла начавшаяся в СССР «Оттепель», когда стало возможным работать и мыслить без оглядки на идеологию.

Очевидно, общественный подъем благотворно сказывается на жизни каждого гражданина.

Отечественная валюта

Войнович описал свою высылку в Мюнхен, куда с ним отправились его жена и дочь. В аэропорту их подвергли тщательному досмотру, пытаясь напоследок унизить диссидента. В самолете у него отказались принимать рубли – цинично потребовали платить долларами или марками, которых у писателя, разумеется, не было.

Выстрел в спину Советской Армии

За стихотворение, в котором Войнович указал на пренебрежительное отношение женщин к рядовым военнослужащим (им на танцах предпочитали офицеров, пусть и женатых), его подвергли жесткой критике. Скандал разразился после того, как произведение, опубликованное в одной газетенке, прочел министр обороны СССР маршал Малиновский. Оказывается, у него было время на такие пустячные занятия!

Нулевое решение

Войнович указал на слабость советской экономики, которая не позволит стране выиграть военное противостояние с Западом. Причины отставания СССР от США он видел в следующем:

1. Однопартийная система – КПСС признана «единственной ведущей и направляющей силой общества».

2. Репрессии в отношении инакомыслящих, в том числе в среде самой правящей элиты.

3. Национализация экономики.

4. Коллективизация сельского хозяйства (так решили проблему безработицы).

5. Мракобесие (преследование последователей «буржуазных лженаук» и фальсификация научных данных).

6. Преобразования природы без учета экологических последствий.

7. Борьба с религией.

8. Депортация народов.

9. Пропаганда в СМИ и в сфере образования.

10. Культ личности лидера государства.

Единственно правильное мировоззрение

В СССР было немало оппозиционеров, которые протестовали ради протеста. Их не волновало, против кого выступать (похожее наблюдается в современной России).

Именно так ведут себя классические начетчики. У них нет собственных убеждений, добытых размышлениями и наблюдениями за жизнью. Они берут идеи в готовом виде, а на все вопросы отвечают цитатами из трудов своих кумиров.

Такие диссиденты часто меняют линию поведения, быстро адаптируясь к обстановке в стране. Сегодня для них авторитетен один деятель, завтра – другой. На глазах Войновича произошла их трансформация от марксистов до последователей иных политических или религиозных учений.

Именно подобный тип людей наиболее опасен для протестного движения. От них, слепо верящих отвлеченным идеям, можно ждать чего угодно.

После прихода демократии многие вчерашние коммунисты стали себя оправдывать, говоря, что тогда все вели себя схожим образом. Но это ложь! Большинство сохраняло порядочность даже в рамках тоталитарной системы, поскольку умело думать и ставило под сомнения, пусть и не открыто, линию партии.

Бывшие ярые сторонники большевизма и в нынешних условиях ведут себя по-прежнему, только теперь у них другое «правильное мировоззрение». Например, они проповедуют «особый путь России», выступают за авторитаризм, порочат демократию, а своих идейных врагов называют предателями Родины.

Войнович еще в первой половине 1980-х годов предсказал, чем это обернется для нашей страны: установлением нового реакционного режима со всеми вытекающими отсюда последствиями. Таким образом, произведения писателя-диссидента не утратили актуальности и в наши дни.

Анатолий Кривоносов. Повести

Кривоносов А. Ф. Повести. – М.: Сов. Россия, 1985. – 352 с.

В данную книгу вошли две повести советского писателя Анатолия Фёдоровича Кривоносова (род. в 1937): «Гори, гори ясно» (1975) и «Провинция» (1982). Действия разворачиваются в Центральной России в период брежневского «Застоя».

Читатель, познакомившись с реалиями жизни той эпохи, может убедиться, что наш народ обладает избирательной памятью: Б. Н. Ельцина подвергают незаслуженной критике, а советский строй, наоборот, возвеличивают, несмотря на все его недостатки.

Нищета.

Большую часть средств тратили на пропитание: «Значит, мы не умеем жить, всё проедаем! Нехай нам будет хуже: одежкой худы, зато телом справны». (с. 99)

Не могли обновить гардероб: «На Глебе Кершанке шаровары как у запорожского казака. Евгения сама сшила ему из своих старых юбок… Сенька Шадрин за бутылку выменял у проезжего шофера комбинезон с накладными карманами – мечта!» (с. 5) «Парфен первым оказался возле них, взглянул на одну этикетку, на другую, но стоимость пальто в два раза превышала и его и Валентиновы деньги, вместе взятые». (с. 110)

Купить товары для дома было не на что, а порой они вообще отсутствовали: «Ему не нужно было спрашивать, за чем такая очередь. Это он тут же увидел и сам: за тюлем. Увидел и вспомнил, что Эмма с тёщей давно говорили про тюль, горевали, где его купить». (с. 107)

Жили от зарплаты до зарплаты: «Ты не миллионер! Отдавать всё равно из одного кармана. Ты получку принёс, на стол положил – и тебе забот мало. А жёнка думай, как её распределить, чтоб до аванса дотянуть». (с. 116)

Приходилось на всём экономить: «Бывало, к Павловне в «Продукты» заглянешь, … попросишь: нет ли у тебя хоть мослов каких-нибудь? Она уж тебе все остатки соберёт, в сумку сунет, чтобы никто не видел, и уходи скорей». (с. 269)

Пенсии не хватало: «А вот доживёшь сам до этой пенсии, тогда узнаешь! – голосисто, промерзшая на продувном ветру, ответила жена почтальона Евсея Улитина, умершего весной от рака, бойкая на язык Домна. – Кто без мужика, как вот я осталась». (с. 319)

Старикам приходилось искать дополнительные источники доходов: «Всю жизнь торговали здесь: зимой – семечками, когда больше было нечем, с лета – всякой зеленью, к осени яблочки, груши выносили». (с. 242)

Зарплата.

Люди сталкивались с несправедливой оплатой труда: «Оклад мастера несколько ниже заработка слесаря. Но мастер при условии выполнения плана получает премиальные и в общей сумме у него может выйти не меньше, а зачастую больше». (с. 26)

С премией могли жульничать: «Вот так нас, дураков, дурят… Старались, старались, а премии нам ноль целых… Не выработали мы!» (с. 203)

Чтобы получить её, было не достаточно одного выполнения плана: «То, что твоя смена вперёд вышла, - это ещё не вся правда. И то, что смена Коломеева чуток на этот раз отстала, тоже не вся правда… Смена Коломеева сколько раз в передовые выходила? Всё время, ты это знаешь… У вас это, может быть, дело случая, а у Коломеева – стабильность, ритм, словом – качество! А это для нас главный показатель». (с. 208)

Снабжение.

Население столкнулось с дефицитом как продуктов питания, так и промышленных товаров: «Прихожу в магазин за сметаной, гляжу, а там рыбу свежемороженую дают. Так я стала и вот больше часа простояла… Да уж ладно, хоть окуня застала. Если бы за сметаной не пошла, то и не знала бы». (с. 53) «Обещали в этом месяце партию польт мужских и женских подкинуть, жду вот уже неделю, а их не везут». (с. 105)

Строительство и ремонт дома могли оказаться под вопросом: «Случилось крышу на сарае перекрывать – где щепы взять? На фабрике, где ж ещё! Сунулся он к главному инженеру – отказ. Он к коммерческому директору – отказ. Осмелился – и к самому директору фабрики. Выписали». (с. 23)

Экология.

Об охране окружающей среды заботились далеко не все: «И до ихней речки добрались, как ни пряталась она в приозерских лесах, – где-то в другой области заводы всякую гадость сливают, а рыбе и здесь от этой гадости жизни нет». (с. 28)

Производство.

Социалистические методы производства давали сбой: «Конечно, неспроста прислали нового инженера: вот уж три месяца подряд с планом срыв». (с. 10)

Не хватало оборудования: «Многие инструменты приобретены им самолично с немалыми трудностями, ухищрениями, куплены за кровненькие, выменяны на что-либо другое у людей, которым они ни к чему». (с. 70)

Модернизация предприятий в провинции затягивалась на годы: «Вон Гошка Чалин пишет из Красноярска, на такой же спичечной фабрике работает… Так у них про такие станки давно забыли. А к нам пока эта научно-техническая революция придёт, так мы уже на пенсии будем!» (с. 212)

Убогость рабочего места.

Отсутствовал комфорт и предметы первой необходимости: «Парфён кое-как отмыл руки от машинного масла – всего-то и лежал в раковине измылочек. Вытер их о штаны, причесался обломком расчёски перед оконным стеклом, замалёванным с улицы белой краской…» (с. 17)

С ремонтом помещений не торопились: «Форточка на полуоторванной петле покачивалась от ветра… – жила ещё». (с. 233)

Транспорт и дороги.

Поездка куда-либо оборачивалась серьёзной проблемой: «Автобус фабричный ушёл уже, а кроме него, на что ещё тут сядешь да приедешь?» (с. 29) «Пусть ещё бы автобус ходил нормально, по расписанию, а то ведь жди его, то ли приедет, то ли нет: зимой, глядишь, дорогу переметёт, весной и осенью грязь по самый кузов. Взяли бы да проложили асфальт…» (с. 272)

Бездорожье оставалось типичной чертой нашего государства: «Тротуар обрывался у газетного киоска задолго до окраины Синезерок». (с. 30) «Через неделю дорога на Синезерки совсем раскисла. Виталька Анашкин по разным переулкам и закоулкам выбирался на лесную просеку и по ней благополучно доезжал до городка… Но вот скоро всем стало одинаково: и на смену, и со смены несколько дней подряд ходили пешком: лесная просека не выдержала, поплыла». (с. 145)

Архитекторы не заботились о нуждах простого народа: «Сколько разговоров было о шоссейной дороге, которую давно тянули откуда-то издалека через их область, вот-вот, обещали, доберутся и до них, но проскочили мимо города в каких-то полутора километрах от него, рассекли лес прямой как стрела просекой, а город остался в стороне неасфальтированным». (с. 282) «В баню как идёшь, так обязательно в грязь влезешь, хоть в сухую погоду, хоть в мокрую, лужа перед мостом всё лето стоит, не высыхает. И по другим улицам вода местами так разливается, что на лодке можно плавать. На Центральной только и был булыжник, уложенный ещё до царя Гороха, да и тот давно занесло песком». (с. 281)

Средства на дорожное строительство расходовались нерационально: «Булыжник в песок зарывать можно, по двадцать раз с места на место перекладывать – эти двести метров улицы уже золотыми стали». (с. 282)

Сельское хозяйство.

Населению городов не давали возможности заниматься животноводством: «Тогда же вскорости другое новшество ввели – запретили домашнее хозяйство держать. Какие, мол, вы горожане, если в ваших сараях мычат бурёнки, визжат поросята, гуляют по двору курочки, цыплятки? Зачем они вам? Надо с этим делом кончать. Чем вы свою живность кормите? Печёным хлебом. Для этого его, что ль, пекут? Да и хватит вам хозяйством заниматься, частнособственническую психологию разводить. Пора жить как всем гражданам крупных городов – пошёл в магазин и всё купил… Вот постановление – для всех в обязательном порядке. И тут хошь не хошь, а бери свою коровку за рога и тащи на бойню». (с. 267)

Между тем советский АПК оказался непродуктивным: «И с кормами возникли новые затруднения: кочкарник вокруг распахали, болота повысушили, нигде травины не возьмёшь. У колхозников у самих бескормица одна за другой. В прошлом году так и ветки заготавливали впрок, всё население в лес гоняли, от работы отрывали. О том, чтобы держать свою корову, теперь и разговора нет». (с. 268)

Жилищный вопрос.

Улучшить свои жилищные условия удавалось не каждому: «У него хата, думаешь, лучше твоей? Где подмазал, где забелил, подкрасил – и живут впятером в двух комнатах. Да шестой ожидается!» (с. 67)

Требовалась поддержка со стороны начальства: «Инженер к тебе хорошо относится, закинет слово – считай, что ты в новой квартире». (с. 164)

Естественно, новых квадратных метров на всех не хватало: «Пятнадцать квартир, а заявлений вот сколько… Кому надо дать, а кому отказать. Кому дал, тому Трушин милее отца родного, кому отказал, тому самый последний злодей. А где Трушин возьмёт?» (с. 165)

Детские сады.

Получить место для ребёнка, даже выстояв несколько лет в очереди, было непросто: «Детсад! Кому есть, а кому нет! Будешь полгода с заявлением ходить». (с. 168) Бюрократия шла на любые уловки: «Нам отказали… У вас, мол, есть бабушки… Мест уже нет. Что были, другим отдали – с фабрики». (с. 312)

Образование.

Система обучения была плохо продумана: «С того дня, как перешли на новую программу и в Надькиной школе, ломать голову над задачками ему приходилось всё чаще и чаще. Бывало, как он ни ломает, а задачка не получается, не сходится ответ, хоть ты убейся… И тогда он начинал возмущаться новой программой: придумали – взрослым не под силу, а они детям задают! Надька пускалась в слёзы: раз отец не может решить, значит, плохи дела. Проверят завтра в школе, что она ответит учительнице?» (с. 115)

Злоупотребления властью.

Тот, кто обладал большими полномочиями, вершил дела, в том числе и правосудие, по своему усмотрению: «А честно звание ещё труднее заслужить. Я ведь, Петя, тебя для чего пригласил? Ты, надеюсь, понимаешь, что мне ничего не стоит сходить завтра к Килимову, и он заставит вас со Справцовым перед моим отцом извиниться. Притом публично, перед всем городом. А после этого, как ты тоже понимаешь, ни о каком повышении в звании тебе нечего и думать». (с. 347)

Разгильдяйство.

Отсутствие частной собственности не порождало у граждан чувство бережливости и ответственности за казённое имущество: «На повороте к переезду он остановился перед лужей, которая затопила пол-улицы. Тут уж кто-то выложил переход из белых кирпичей… Возле откоса железнодорожной насыпи белели груды такого же, силикатного кирпича. Слыхал Парфён: фабрика строила ещё один двухэтажный жилой дом… Прошлым летом возвели фундамент, было взялись за стены, но тут грянула зима, и строительство заглохло. Сейчас всё обнажилось из-под снега: фундамент, кучи битого кирпича, раскисшей глины. Скоро приступят снова: на старый кирпич … уже выгрузили вагон свежего. Почти половину побили». (с. 39)

Да и должные обязанности они исполняли халатно: «Вместо шпонки … гвоздь расплескал и вал им клинит… А я-то думаю: чего это станок как в ремонте побудет, так ещё хуже работает?» (с. 194)

Пьянство.

Жёны алкоголиков страдали от домашнего насилия: «Сегодня у неё всё валилось из рук: мужу мало было воскресенья для пьянки, ещё понедельник прихватил. Дома что ни творится, а на работе Фаина норму дай. А легко ли ей после синяков?» (с. 15).

Ни о каком культурном росте советских людей не могло быть и речи: «Посидеть вечерком за домашним столом с бидоном бочкового пива, разобрать такого леща по косточкам, обсосать каждый плавничок – равного этому удовольствия не сыскать». (с. 28)

Пьянство стало частью их жизни: «Да и пиво бывало у них редко, если и привозили, то чаще всего в бочках. Как тут не освежиться в жаркий день? А с баньки не зайти в ресторан-столовую за кружкой пива просто грех. Тебя засмеют, скажут: сорок копеек пожалел… Сам не пойдёшь, так другие затащат…» (с. 261) Сложилось ложное представление о каком-то «умеренном» употреблении спиртного: «Так, немного, одну-другую рюмочку к концу рабочего дня и пропустишь. Больше ни грамма. Это норма». (с. 261)

Общество, как могло, противостояло алкоголизации населения: «У меня когда сын родился, – правда, давненько это было, - так я целую неделю гулял, чуть с работы не выгнали. Тогда за это дело строго наказывали. Ну да и сейчас стали…» (с. 228) Но действовали вяло: «Раньше, бывало, попробуй приди на работу, чтобы от тебя, не дай бог, кто хоть запах уловил. А сейчас уж так пообнаглели…» (с. 239)

Некоторые понимали, что это приведёт к серьёзным последствиям: «Ещё молоко на губах не обсохло, но уже бутылку в карман, папироску в зубы… Попадёшься навстречу такой компании, не знаешь, то ли прямо идти, то ли сторонкой обходить». (с. 239)

Отношения в коллективе.

Народ начинал открыто выражать недовольство начальством: «Не надо мне ни прогрессивки, ни тринадцатой зарплаты! Мне с сыном и так, что заработаю, хватит. А начальство, если хочет, чтоб план был, нехай на место Маркелихи человека ищет, а меня не троньте». (с. 142)

Возмущались и неприемлемыми условиями труда: «Ты гайку подкрутил и смену сидишь в курилке, а бабы план давай». (с. 142)

Тех, кто старался выслужиться перед руководством, недолюбливали, ведь именно таких и продвигали вперёд по карьерной лестнице: «Больно рано за начальство заступаться стала! Так будешь делать, не успеешь оглянуться, как и в президиум изберут. Далеко, девка, пойдёшь!» (с. 142)

Нравы.

Люди не отличались воспитанностью: «Видят, что подходит, а судачат, удержаться не могут, хотя бы при нём помолчали, совесть поимели. Такой у этих баб характер: не перемыть тут же косточки – живыми не быть». (с. 65)

Могли совершать странные поступки. Например, мужчина преследовал несовершеннолетнюю девушку, которая на 8 лет была его моложе: «Не один вечер простоял так, покуда не высмотрел Эмму Авдееву, светловолосую, длинноногую десятиклассницу. Не сразу подошёл к ней. Как только танцы кончатся, увидит, что Эмма вперёд пошла с подругами, тут же следом за ней. Сзади и крадётся вдоль забора. Убедится, что спать пошла, калиткой ляпнула, – и лево руля, полный вперёд: в шесть вставать да ехать на смену». (с. 13)

Появилась мода на высшее образование: «Сейчас-то не каждого в институт загонишь. А в то время лишь бы в какой-нибудь. Если он не поступит, то и не человек». (с. 283)

Многие исходили из корыстных побуждений: «А сейчас и Павловна от него отвернулась, когда любой товар муж ей со склада возьмёт, других клиентов нашла: все от неё несут и тащат, от кого и ей выгода есть». (с. 269)

Не брезговали идти по головам, забывая о дружбе: «Говорит: мол, раз я учусь в техникуме, мне нужна перспектива, мне расти надо, вот и ставьте меня мастером, если решили Тихона сменить. А что Парфён? Парфён – отсталый человек, без развития. Мастер для него – потолок, только мне дорогу закроет». (с. 76)

Кроме того, советские граждане не привыкли жить своим умом: «Раз постановление вышло, значит, по делу, там не такие головы сидели, думали, глупость не предложат». (с. 268) Слепо верили пропаганде и не понимали, что катятся в пропасть: «Капитализм загнивает, колониальная система рухнула… Мы – только за мир… Мир удастся отстоять и сохранить, если приложить усилия, сорвать планы поджигателей новой войны, добиться всеобщего и полного разоружения». (с. 259)

Преступность.

На улицах городов было неспокойно ещё до «лихих» девяностых: «Пусть молодёжь просвещается, меньше по улицам слоняться будет, а то развелось драчунов, вечером не пройти, получается, Ефим прав: мордобою не оберёшься». (с. 276)

На хулиганов не могли найти управу: «Гордей, только и слышно было: Гордей то натворил, Гордей там набедокурил, вчера подрался, сегодня напился – на весь город слыл своим несносным характером. Все боялись и обходили его за три версты, угрожали милицией, а он ещё больше куражился, отчубучивая порой такое, что диву давались…» (с. 291)

Брак.

Нередко вступали в союз не по любви: «Взял её Валентин с двумя детьми – мальчиками. Первый, «законный» муж бросил, уехал куда-то… Алименты хорошо хоть платит, да что с того? Детям отец нужен. Вот Валентин и взял Ксению больше из жалости да сочувствия». (с. 27)

Это приводило к семейным конфликтам: «Мне чтоб мой муж хорош был. Не надо мне начальника, я за чинами не гонюсь. Я и слесарем была довольна: получал больше, и вовремя домой приходил. А как мастером стал, так и куфайку ему не показывай, и костюмы из шифоньера подавай. А спросил бы: заслужил ты? Домой вовремя пришёл, о детях позаботился?» (с. 162)

Из содержания произведений А. Ф. Кривоносого становится ясно, что трудности, с которыми Россия столкнулась в период перехода к демократии, вызваны социальными, экономическими и духовными проблемами, возникшими в период советской диктатуры. Жизнь начала ухудшаться ещё задолго до «Перестройки», однако именно М. С. Горбачёв и Б. Н. Ельцин объявлены «врагами Родины», которые будто бы развалили «великую» страну – СССР. Когда нашему народу жилось плохо при коммунистах, он этого не замечал, а как только их сменили демократы, то люди неожиданно прозрели и сразу обвинили новую власть во всех своих бедах.

Такой подход не позволит улучшить нынешнюю ситуацию и извлечь правильные уроки из прошлого, поэтому, очевидно, Россия ещё очень долго не сможет трансформироваться в правовое демократическое государство с сильной экономикой, а значит, население будет вынуждено и дальше влачить жалкое существование.

Владислав Титов. Раздел

Небольшая повесть советского писателя Владислава Андреевича Титова (1934-1987) посвящена проблемам, возникавшим при наследовании недвижимости в советский период. Колхозница из села Прудки не составила завещание, что после её смерти стало причиной конфликта между сыном и зятем, в который также оказались втянуты местные жители. События разворачивались в период правления Брежнева, не давшего, как видно из текста произведения, ничего хорошего простому народу.

Организация труда.

«Доброе утро! – сонно сказал густой бас. – Говорит колхозный радиоузел. У микрофона председатель артели Алексей Григорьевич Анохин. Слушай наряд!» (с. 13)

Заработная плата.

Средств на жизнь не хватало, поскольку отсутствовала справедливая оплата труда. «Слесарю… – махнул рукой Фёдор. – Какая теперь жизнь! Не скамылишь – не проживёшь. А откуда калым? Все грамотные стали. Прежде чем позвать слесаря кран на кухне заменить, каждый все законы и правила изучит». (с. 8) «Не рассчитается с нами Анохин за переработки ночные! – то ли в шутку, то ли серьёзно сказал Мирон» (с. 14)

Нищета.

Нехватка денег отражалась на качестве жизни. «Обстановка комнаты поразила его своей кричащей убогостью. Жёлтый, как лицо покойника, стол криво прислонился к углу лавки, над ним висела электрическая лампочка, рядом с ней, чёрная от копоти, керосиновая лампа и справа на стене со стёртыми цифрами и с огромной гайкой на заржавленной цепи – застывшие на половине пятого ходики... Коричневое одеяло было в нескольких местах заштопано и одним углом свешивалось на пол. Под одеялом лежала синяя потёртая наволочка». (с. 9)

«Хаты, брат, разные бывают. Вот моя, к примеру, скоро развалится. Осядет один раз, и всё, и жаба двуглазая из Кузьки и его выводка получится. Хаты, опять же, у нас никто никогда не торговал. Каждый своей избой обходится. Количественности нет, потому как глухомань, никакой субдирнации для молодых поколений». (с. 10)

«И почему-то сейчас, вот здесь, ей явственно вспомнился раздражённый голос мужа и слова о том, что, мол, нечего зря тратить деньги на ненужные поездки, лучше использовать их на ремонт квартиры». (с. 12)

«Ведь хата моя очень даже может осесть, если трещина в стенке образовалась и угол скособочился, а через крышу вода моросит». (с. 19)

Снабжение.

Власти не очень-то заботились о благополучии людей: «Бублики пришлись по вкусу, тем более, что в селе их не бывает, хоть пшеница вокруг стеной стоит, а она давно таких не кушала». (с. 12)

Головотяпство.

Не хватало на местах и элементарного порядка, что указывает на гнилость советской системы.

«У нас намедни Димитрий ружжо, значит, получил для обороны колхозного амбара. А патроны ку нему не подходят, калибр чужим оказался». (с. 10)

«Почему они палки в колёса всей бригаде вставляют? Сушь такая стоит, дорога каждая травиночка, а они скот в клевер запускают, прохиндеи!» (с. 13)

«Пожар бушевал полночи. Вконец обессиленные односельчане метались вокруг пылающего дома, лили воду и откатывались назад, обжигаемые огненно гудящим пламенем. Приехала пожарная машина. Быстро развернули рукава, и тугая струя из брандспойта гулко врезалась в пламя». (с. 24)

Наследство.

Некоторые граждане, воспитанные в духе ненависти к капитализму, были готовы даже отказаться от полагавшегося им имущества в пользу общества: «На что тебе далась эта хата? Да пусть даром возьмут, кто нуждается в ней. Не позорься ты, Федя, и нас не позорь». (с. 12)

Но другие, сохранив трезвость ума, не занимались благотворительностью: «Какой позор? Почему позор! – возмутился Фёдор. – Дом наш, мы законные наследники, что хотим с ним, то и делаем. Живём мы пока не при коммунизме, так что…» (с. 12)

Третьи, не взирая на действующее законодательство, жили своими представлениями о социальной справедливости: «Все ждали их скорого отъезда, дружно порешив, что дом должен занять Кузьма Дорофеев, добрейшей души человек, балагур, честный работник и отец семейства». (с. 14)

Наконец, и сами законы оставляли желать лучшего. Недвижимость делилась на доли не по числу прямых наследников, а с учётом всех членов их семей: «И вот мне, гаврику, как ты изволил выразиться, ей, Ольге, сестре твоей и жене законной моей, а также Борису, сыну моему от законного брака, зарегистрированного в советском загсе, полагается три части из четырёх». (с. 14)

Пьянство.

«И зачем ты пьёшь так много, Кузя? Чего ты в водке хорошего нашёл? Семья у тебя, детки». (с. 10)

«Фершал ихний на свадьбе гуляет, в стельку пьяный, помочь другому пациенту не в состоянии». (с. 16)

Отношение к религии.

Население хорошо усвоило большевистскую пропаганду и неуважительно относилось к православию: «Попы-то в наших радостных краях совсем перевелись. Был в Петровке один, да, болтают, от запоя помер. А может, и не помер, кто знает! Попы, они какие? Они хитрые. Сперва помрут, а потом воскреснут. Опиум, одним словом». (с. 7)

Думающий человек сразу разглядит недостатки советского строя. Ни о каком «развитом» социализме и речи быть не может! Рядовые граждане жили бедно. Люди не могли рассчитывать на расселение из ветхих домов. Экономили каждую копейку. Другие, чтобы получить дополнительный доход, готовы были идти на подвох. При этом много пили и непочтительно отзывались о верующих. Молодежь в поисках лучшей доли покидала село.

Многие из перечисленных явлений плавно перетекли в 1990-е годы, ибо искоренить пороки общества и наладить эффективное управление государством, которое больше 70 лет управлялось коммунистами, в одночасье просто невозможно.

Однако россияне с теплом отзываются о большевиках, в частности, хвалят брежневский «Застой», а с Борисом Николаевичем Ельциным связывают только плохое, хотя то, что они так яро критикуют, появилось задолго до прихода демократов. Пока наша нация не научится давать объективную оценку историческим событиям, положение в стране вряд ли улучшится, поэтому нравы и быт, описанные в повести «Раздел» (1973), проявляются в России даже спустя полстолетия, и конца этим безобразиям не видно.

Игорь Ефимов. Лаборантка

Произведение опубликовано в журнале «Юность».

Повесть «Лаборантка» написана в 1974 г., тем самым, она раскрывает перед нами реалии жизни в «развитом социалистическом обществе», якобы построенном при Л. И. Брежневе. Прочтя произведение, легко прийти к выводу, что рядовым людям в годы советского режима приходилось сталкиваться со многими трудностями, часть которых давно была устранена на «прогнившем» Западе, куда, между прочим, спустя четыре года эмигрировал сам писатель. Обратно в Россию Игорь Ефимов уже не вернулся, вероятно, по причине того, что условия существования на его исторической Родине в целом остались на прежнем уровне.

Отношение к труду.

«Но было ясно, что закончить они не успеют, как всегда, что-то будет недоделано, и снова придётся скандалить и заставлять их дорабатывать сверхурочно. Приказывать им он не мог: у них был свой бригадир и своё начальство. Работали они в общем-то сносно, но каждый раз им надо было показать, что ты понимаешь, какое великое одолжение тебе делается». (с. 22)

Головотяпство.

«Да мыслимое ли дело – в такой щели обжать патрубок. И что это за конструктор тут работал – в шею гнать таких конструкторов». (с. 23)

«Когда полезли в автобус, стало совершенно ясно, что всем ни за что не влезть, но каким-то чудом всё-таки влезли все, даже шофёр, и разместились так, что никто не стоял. Две девушки посадили Троеверова у своих ног на кучу ватников, и за это он должен был только держать на коленях чьё-то ружьё». (с. 32)

«Просили наперебой советы и распоряжения и жаловались на трудности, на недостачу инструмента и воды…» (с. 33)

«И она послушно встаёт, улыбается всем виноватая и уходит прочь по улице, даже не оглянется на незнакомую Валю, которой такую наличность оставила без расписки». (с. 36)

Кадры.

«У неё какое-то расстройство в психике, иногда припадки бывают, но в больницу не берут, просто звонят из магазина, где она кладовщицей, чтоб забрали, и они её увозят домой». (с. 39)

«Троеверову же этот двухмесячный Пинчук был как нож в спину. Он как раз ждал нового инженера, … а этот Пинчук занял бы свободную клеточку в штатах, и тогда всё, пропало дело, – и снова мучайся целый год в одиночку». (с. 50)

Некомпетентность сотрудников.

«Вдвоём они долго спорили над чертежами, перекрикивая шум цеха за стеной и рисуя карандашами на синьках уже совершенно фантастические, антинаучные предположения». (с. 23)

«Говорил. И сейчас скажу: очень возможно, что и резонанс. Но также возможно, что и нет. Потому что резонанс – дело тёмное. Может, его и в природе вовсе нет – я его не щупал. А ты щупал? Нет? Ну и всё тогда». (с. 23)

«Он забывал в ней женщину и видел только работника, рассеянную и малонадёжную лаборантку, которая вот неправильно записала показания приборов, и неизвестно, что теперь делать, хоть повторяй из-за неё весь опыт сначала». (с. 25)

Погоня за планом.

«Ну, вот что, мыслитель, ты думай не думай, а чтобы машина сегодня же вертелась, понял? Не то, смотри, план зависнет – всё на тебе». (с. 24)

Положение сельского хозяйства.

«Двумя днями позже Троеверов уезжал в колхоз. Для него это была просто счастливая возможность и удача, если только можно так сказать о неубранных тоннах овса и картошки в подшефном колхозе, куда их завод срочно должен был выслать новую бригаду добровольцев. Бригада эта набиралась в основном из конструкторского бюро, а с других участков требовалось выделить только по одному, по два человека для подкрепления». (с. 31)

«Бригада заводских добровольцев, с которой ехал Троеверов, должна была, видимо, сыграть роль десанта спасателей в самых отдалённых и заброшенных деревнях колхоза, где лишь в последний момент обнаружили изрядный урожай на полях». (с. 32)

«Они прибыли под вечер и разместились в двух заколоченных домах, про которые им сказали, что хозяева давно куда-то отлучились и так до сих пор и «замалчиваются». Спали первую ночь прямо на сене или на ватниках. Утром прискакал на коне молодой бригадир в военной шинели и прокричал им несколько громких команд, где, что сегодня работать и по скольку человек. При этом он показывал на приехавший за ним грузовик и, должно быть, на шофёра внутри, который всё знает и остаётся здесь вместо него как инструктор. Когда он ускакал, выяснилось, что шофёр за рулём действительно есть, но беспробудно спящий. Его вынули из кабины, чтобы не мешался, унесли в избу, а сами набились в кузов, запели». (с. 32)

«После начала дождей можно было бы и ехать домой, но срок их командировки ещё не истёк, и решено было остаться до конца, чтоб уж помочь колхозу основательно и залатать какие возможно дыры в запущенном хозяйстве». (с. 35)

Нравы.

«Так, на лесопилке ему хотели всучить вместо настоящих досок паршивый горбыль, но он этого не допустил и, наоборот, прихватил лишнего…» (с. 33)

«А деньги на дом возить это хорошо? Это, по-твоему, не беспорядок? За деньгами надо самим приезжать да в очереди постоять – добыть их надо. А то нате вам, с доставкой. Это мне как-то чуждо, даже противно как-то». (с. 35)

Преступность.

«Сам смотри: кто в такую глушь да с этакими деньгами согласится! Яи сам не поехал, ограбят ещё по дороге, как же можно?» (с. 35)

Пьянство.

«Забыв всякую меру, они вывалили на расстеленные газеты недельный запас консервов, и Троеверов даже разрешил разбавить несколько стаканов спирта на всех, чтобы уж всё шло сегодня на полной высоте: первый день, открытие работ». (с. 33)

Хамство.

«Наткнулся в сенях на какую-то засмеявшуюся женщину, хотел пройти, но вдруг вернулся и крепко обнял её сзади, поцеловал, и только после этого нащупал дверь, и вывалился на улицу, необычайно довольный собой». (с. 33)

Вмешательство в личную жизнь.

«Это надо было так помнить насквозь всех и каждого, как помнила она, вплоть до семейных дел и жилищных условий, чтобы через одну только стоимость и полезное предназначение дареного предмета выразить весь символ человека, оценить его место на службе и особенность характера, домашнюю нуждаемость и число детей, прошлую жизнь и вероятную будущность…» (с. 40, 41)

«Он года три назад бросил вызов общественному вкусу, отпустив бороду…» (с. 41)

«Так и так, неблагополучно с моральным обликом, то есть чёрт те что себе позволяет, и даже в стенах завода, в самом, так сказать, ядре коллектива. И сверху, наконец, указание: что это с таким-то происходит? Разобраться, но только убеждением и с глазу на глаз». (с. 45)

«Ну, я не про тех говорю, про бессовестных, у которых юбка выше колен и зад в обтяжку, которым дай волю, так они голыми будут бегать по улице…» (с. 45)

«Да разве я не любить её вас прошу, разве об этом речь? Всего-то и прошу: с виду уйдите, с глаз людских». (с. 47)

Связи.

«И на работу сейчас нетрудно устроиться, я ей сам помогу новое место найти. Может, и зарплата будет повыше и работа не такая грязная – в институте, например, лаборанткой. Мало ли у меня в институтах знакомых, позвоню и устрою...» (с. 47)

Жилищный вопрос.

«Папа домик за городом строит вот уже лет восемь, все деньги туда идут, и они сами там всё лето работают вместо отпусков, и конца этому не видно; ничего не достать – ни кирпичей, ни досок, ни шиферу». (с. 39)

«Нет-нет, ты должен быть всегда рядом с начальством, как можно ближе. И клянчить, клянчить квартиру». (с. 40)

«Вам бы и без меня дали. Ребёнок родился, как же вам без квартиры? Будет орать всю ночь, не даст спать, вы наутро придёте и – хлоп! – с недосыпу не ту ручку повернёте. Тут сто квартир в трубу улетят, себе дороже, разве можно». (с. 50)

Положение пенсионеров.

«Пенсионерам, ранее работавшим на заводе, разрешали подрабатывать к пенсии два месяца в году… Козырева этим делом рьяно занялась и распихивала порученных ей пенсионеров, трудоспособных и не очень, по цехам и отделам…» (с. 50)

«Инженер Пннчук проработал положенные два месяца у них наверху в лаборантской. Конечно, серьёзных дел ему не поручали. Целыми днями он сидел за отведённым столом, разбирая пропылённые отчёты, что-то выписывал для Троеверова, сверяясь со справочником, и мог вдруг застыть, уставясь в окно, и так просидеть час или больше». (с. 50)

Транспорт.

«Динамик щелкнул над головой и протрещал какую-то невнятицу». (с. 47)

«Должно быть, это было как раз то место, где трамвай снова въезжал в оживлённый город, – толпа на остановке хлынула сразу ко всем дверям, Троекуров еле сумел пробиться». (с. 48)

Что мы видим? На работу брали кого-попало, производительность труда была низкой, зато постоянно требовали выполнение плана. Пенсии не хватало, что вынуждало искать подработку – стариков трудоустраивали даже в ущерб интересам организации, ведь такие сотрудники только зря занимали свободную вакансию. Жильё выдавалось по непонятно какому принципу, а построить собственный дом не представлялось возможным из-за отсутствия материалов. Сельское хозяйство находилось в упадке: колхозники покидали деревни, а на уборку урожая отправляли городских жителей. Перевозка крупных денежных сумм казалась рискованным занятием. Имелись проблемы с транспортом. Люди не соблюдали элементарных правил приличия, однако активно вмешивались в чужие дела. Наконец, никуда не делась привычка халатно относиться к своим обязанностям, превышать должностные полномочия и не заботиться о благополучии окружающих.

Перечисленные выше отрицательные стороны общественной жизни являются излюбленными аргументами противников российской демократии, утверждающих, что они возникли только в период правления Михаила Сергеевича Горбачёва и Бориса Николаевича Ельцина, а при коммунистах всё было замечательно. Но с фактами не поспоришь – иначе данная повесть не прошла бы цензуру.

Значит, Игорь Ефимов написал правду, следовательно, ностальгия по СССР не приведёт нашу страну к прогрессу – только либерализм, как показывает мировой опыт, способен обеспечить строительство и эффективное функционирование правого государства, в котором не будет места тому, что мы наблюдаем как в годы брежневского «Застоя», так и в текущей период отечественной истории.

Дмитрий Холендро. Очей очарованье

Рассказ опубликован в 8-м (219-м) номере журнале «Юность» (август 1973).

Дмитрий Михайлович Холендро (1921-1998) написал этот короткий рассказ в 1973 году, то есть в эпоху брежневского «Застоя». Автор описывает жизнь в селе Малореченка, куда после учёбы возвращается молодая женщина, впоследствии ставшая руководителем местного клуба.

Из текста произведения современный читатель может узнать немало интересных фактов, касающихся коммунистического строя и нравов советского общества.

Чиновники.

«Слуги народа» вели себя по-хамски и вовсе не стремились помогать людям в решении их проблем: «В сельсовете Чумаченко был очень важным. Над его головой, на гвоздике, вбитом в стену, висела шляпа. Он выслушивал посетителей с неподвижным лицом, потом покашливал, качая от плеча к плечу головой, покрытой белым – не седым, а белым – пухом, потом закуривал, туго сворачивая самокрутку из табака собственной нарезки и смеси, а уж потом удивлённо говорил: «Та-ак! Кудряво!» (с. 5)

Они считали, что стоят на голову выше простых граждан: «Я не кто-то, между прочим, – поправил её Чумаченко, – а советская власть». (с. 5)

Хулиганы.

Нарушители общественного порядка чувствовали свою безнаказанность и открыто совершали противоправные поступки: «Писатель испугался… Кто-то из Колькиных дружков хохотнул. Галя попросила секретаря сельсовета Чумаченко унять безобразников. Но тут выяснилось, что строгий сельский аккуратист совершенно согласен с Колькой: «Какой же он тип, Семён? Вот наш Колька – тот тип!» Поднялся скандал». (с. 4)

«Перед сеансами не садился в ряд, опрокидывался на стену, двухметровая глыба, и у всех на виду грыз семечки, расплёвывая вокруг себя шелуху. За это секретарь сельсовета Чумаченко сделал ему громкое замечание и потребовал, чтобы Колька сейчас же перестал нарушать чистоту и выбросил вон семечки из карманов. Нарушитель вывернул тяжёлые карманы, высыпал все семечки на пол и удалился». (с. 4)

После следующего киносеанса под скамейками осталось 5-6 островков шелухи. Чумаченко сказал: «Ясно!» Это Колькины дружки мстили Гале». (с. 4)

«Колька, как пушинку, вынул раму и запросто перешагнул с улицы в зал, подсадив сначала друзей. Чумаченко пообещал завтра же письменно сообщить о Кольке в районную милицию, поскольку это был произвол со взломом, то есть причинением вреда общественной собственности. Кольку он публично назвал уже не типом, а бандитом». (с. 4)

«Золотая молодежь».

Дети советской номенклатуры ничуть не отличались от хулиганов: «Все парни, посмеиваясь и перешучиваясь, выворачивали под взглядом Кольки свои карманы. Кроме одного». (с. 5)

Наглости им придавало осознание того, что родители сумеют их выгородить: «Одолев крыльцо, Чумаченко старший повернулся к Гале и сказал, угрожающе помахивая смытой шляпой: - Вот он, ваш!.. Рукоприкладство!.. При исполнении!.. Вот она, ваша… любовь! Я вам покажу!» Сын его при этих словах ожил и уже сидел на земле. Глаза его из-под белого цыплячьего пуха с любопытством смотрели то на Кольку, то на Галю. Он выдернул платок, чтобы вытереть под носом, из кармана вслед за платком посыпались семечки». (с. 6)

Пенсионеры.

Кто-то продолжал трудиться даже после выхода на заслуженный отдых, причём не столько ради денег, сколько из-за желания найти себе хоть какое-то занятие, то есть весь смысл жизни большинства людей сводился лишь к выполнению общественных дел: «У неё остался там старый папа, дослужившийся до пенсии, но всё ещё не оставляющий работы. То его включали в ревизионные комиссии, то он где-то кого-то инструктировал, то занимался инвентаризацией в самых разных учреждениях… Его все приглашали туда и сюда, и он не отказывался и часто не требовал вознаграждения, если забывали». (с. 2, 3)

Головотяпство.

Даже в учреждениях культуры работали люди, недобросовестно выполнявшие свои обязанности: «О библиотеке, в которой большинство шкафов с книгами почему-то стояло стеклянными дверцами к стене, а в книгах, выхваченных наугад, слиплись неразрезанные страницы». (с. 4)

Пропаганда.

В рабочее время людей отрывали от дел и заставляли вникать в то, что, по мнению уполномоченных на это «просветителей», будет им полезным: «Перед этим Галя провела в бригадах громкую читку его романа «Жаркая осень». Роман слушали на виноградниках и в табачных сараях». (с. 4)

Итак, коммунистический режим, как и следовало ожидать, не сумел искоренить недостатки общества и государства. Более того, он продолжал их подпитывать, в том числе за счёт самой партии. Злоупотребления властью, безразличие чиновников к проблемам народа, высокий уровень преступности, бескультурье значительной массы населения, вторжение в духовную сферу жизни людей, чёткое разделение граждан на бесправных и привилегированных, потерянность старшего поколения и необходимость работать на пенсии – всё это существовало до большевиков, при большевиках и сохраняется до сих пор. Однако апологеты коммунизма продолжают идеализировать советский период истории России, а все проблемы сваливать на приход демократов в начале 1990-х гг.

Несостоятельность подобной позиции наглядно демонстрируют произведения писателей тех лет, в том числе данный рассказ. Или Д. М. Холендро был «иноагентом» и сознательно подрывал доверие граждан к КПСС?

Екатерина Васильевна Шевелёва. Александровский сад

Шевелёва Е. В. Александровский сад: Роман. — М.: Профиздат, 1988. — 384 с.

Роман "Александровский сад" советской писательницы Екатерины Васильевны Шевелёвой, перенося читателя в эпоху, предшествующую Перестройке, поможет ему разобраться в причинах крупных преобразований, начавшихся в СССР при М. С. Горбачёве.

Мы видим, что страна была охвачена глубоким кризисом. Во-первых, чиновники даже не пытались улучшить качество жизни рядовых граждан. Они не понимали, что, помимо базовых социальных благ (бесплатное жильё, медицина, образование, гарантия трудоустройства), человек нуждается в комфортных условиях труда, он хочет удовлетворять свои потребности в полном объёме и иметь право выбора. Это шло вразрез с действительностью. В цеховых бытовках давно не делали ремонт и не меняли мебель. В душевых неисправная сантехника. В заводских буфетах порой подавали недоброкачественную пищу. Ощущалась нехватка общественного транспорта. В магазины выстраивались очереди за посудой, одеждой, обувью и другими товарами. К вечеру прилавки пустели, и те, кто поздно возвращался с работы, могли прийти домой без продуктов. Некоторые ездили за покупками в крупные города. Одним словом, уже на чисто бытовом уровне жизнь становилась трудной.

Во-вторых, наметился разрыв между номенклатурой и простым народом. Для элиты строились отдельные дома с двухуровневыми квартирами, каминными залами, подземной парковкой. Начальство обзаводилось загородной недвижимостью. Оно не желало пересекаться с назойливой чернью, например, в больнице или парикмахерской. Номинально все были равны, а по факту — нет!

Это стало бы немыслимым без возможности злоупотребления властью. Наделённые ей бюрократы диктовали гражданам свою волю, прикрываясь громкими лозунгами и программой партии. Дело доходило до самодурства. Начальство вмешивалось в личную жизнь сотрудников, решая за них, что будет правильным. Круг знакомых, увлечения, стиль одежды — всё находилось под их контролем. Вольнодумство, инициативность, отстаивание своей позиции, а тем более критика руководства жёстко пресекались. Неугодным не давали ходу. Наверх продвигали только нужных людей. Например, им могли посодействовать в получении жилья в хорошем доме или импортных медикаментов. И где здесь справедливость, о которой трубила пропаганда?

В-четвёртых, вышеозвученные изъяны советской системы неизбежно отражались на экономике. Чиновники, отвечавшие за народное хозяйство, явно утратили связь с реальностью. Главным было выполнение и перевыполнение плана, который зачастую не учитывал реальные потребности рынка. В итоге выпускалась ненужная продукция — она скапливалась на складах и со временем превращалась в утиль. К тому же её качество оставляло желать лучшего, ведь приходилось работать на устаревшем оборудовании (некоторым станкам было больше 20 лет).

Из-за задержек в поставках комплектующих и сырья возникали простои, а в конце месяца наступал аврал — приходилось работать целыми сутками без выходных.

Нарушению привычного ритма способствовала и путаница: нередко на завод поставляли не то, что требовалось, и директора предприятий обменивались друг с другом как деталями, так и средствами производства. От подобного разгильдяйства ухудшалась трудовая дисциплина, качество изделий, падал престиж рабочей профессии.

Как видно, рост недовольства населения имел под собой объективные причины. Многие понимали необходимость радикальных преобразований. Перестройка назрела исторически, на неё был запрос во всех слоях общества.

Люди спорили, обсуждая пути выхода из сложившейся ситуации, что стало первым шагом в сторону демократии. Они осознали простую истину: человек сам куёт своё счастье и оно не ограничивается одними материальными благами и пресловутой стабильностью, на деле обернувшейся застоем. Без гарантии соблюдения прав и свобод гражданина подлинное счастье немыслимо.

На волне этих настроений к власти пришёл М. С. Горбачёв. Его правление ознаменовалось попыткой построения обновлённого социализма, в котором бы не было грубого отрицания законов экономики, идеологического противостояния капитализму (ради предотвращения глобальной войны) и пренебрежительного отношения к человеку как к личности, имеющей своё видение жизни.

Реформирование советского строя не увенчалось успехом, но об этом автор, конечно, знать не мог. Роман Шевелёвой проникнут верой в торжество прогресса, способность людей преодолевать сдерживающие их развитие ложные представления, поэтому данное произведение будет интересно всем, кто живёт в переломную эпоху, когда дальнейшая судьба страны зависит от того, какой исторический выбор сделает её народ.

Вильям Козлов. Волк и Филин

Козлов В. Ф. Волк и Филин: Повесть / Рис. и оформл. М. Важовой. - Л.: Дет. лит., 1989. - 144 с., ил.

Действие повести разворачивается в небольшой деревне Петухи, расположенной где-то на Северо-Западе России. Автор описывает обстановку, царившую в СССР в годы Перестройки (события происходят в 1986 г.), которая была призвана покончить с негативными сторонами жизни советского общества, в частности, с пьянством, ставшим настоящим бичом нашего государства.

В центре повествования 13-летний подросток, рано лишившийся родителей, виной чему было пристрастие его отца к алкоголю. Это подтолкнула школьника к борьбе с зеленым змием: «Пьянству – бой!» – писали в газетах. «Пусть земля горит под ногами у самогонщиков!» – слышал он в передачах по телевидению. Вот и он, Филип Родимцев, объявляет в Петухах пьянству войну!» (с. 44)

Большинство жителей СССР старались держаться в стороне от важных дел, демонстрируя своё безразличие к судьбе Отечества: «Какой нашёлся праведник! Забираться в чужие гаражи и бить бутылки! Думаешь, это поможет покончить с пьянством? Твоё ли это дело, мальчик?» (с. 125)

Между тем пристрастие к алкоголю отравляло жизнь многих советских граждан. Страдали прежде всего члены семей пьяниц: «У отца уже вошло в привычку: сразу, как свернёт с асфальтового шоссе на просёлок, остановится и ополовинит бутылку, а то и всю приговорит… До выпивки отец был жаден и не знал меры. Трезвый – спокойный и рассудительный, «хватанув», становился злым и вспыльчивым. Не раз доставалось от него под горячую руку Филину, да и мать иногда ходила с синяками». (с. 12)

Причиняли неудобства и пьющие соседи: «От Бурсовых не очень твёрдой походкой направлялся к своему дому ближайший сосед Филина – Николай Андреевич. Когда он выпивши, ноги его всё время тянут куда-то в сторону… Пьяный Бурсов, бывает, разрумянится и по всей деревне гоняется с дрыном в руках за своей женой…» (с. 38)

Пьянство стало образом жизни: «Сколько помнит себя Филин, отец всегда пил. В будние дни напивался лишь к вечеру, а в субботу и и воскресенье пил и днём. Были, конечно, периоды, когда он не пил и неделями. Это обычно случалось после какой-нибудь неприятности, связанной с пьянством: или строгое предупреждение на работе, или после отсидки в милиции, куда он попадал в нетрезвом состоянии». (с. 12)

Алкогольная зависимость была присуща представителям всех слоёв населения: «Ближайший магазин в Борах (в 25 км!). Филин не любит туда ходить. Там рядом кафе, где раньше продавали пиво и вино. Сборище местных пьяниц. Отец днями пропадал там, случалось, летом и спал прямо в кустах за кирпичным зданием кафе. И председатель поселкового Совета Красноборов целыми днями торчал в кафе с односельчанами, ему туда приносили срочные бумаги из поселкового, и он, достав из кармана круглую печать, пришлёпывал её на залитом пивом и водкой столе. Толстый, с вечно красным лицом, он никогда и трезвым-то не был. Год назад его с позором сняли с этой должности. Сейчас работает сторожем в Борах на турбазе». (с. 21-22)

Ещё до «лихих девяностых» обеспеченные граждане жили на широкую ногу и нарушали все нормы приличия: «Годами сюда приезжали отдыхающие попьянствовать и порыбачить… В пятницу вечером и в субботу утром уже тянутся из Боров отдыхающие, у них за спиной – рюкзаки, а в руках – тяжёлые сумки, а в них – бутылки и закуска. Не успеют приехать, устроиться в финских домиках, как уже звенят стаканы, к вскоре загремит музыка, послышатся пьяные голоса, смех». (с. 58) «Дядя каждую субботу привозит на дачу каких-то людей, да и сами приезжают на машинах… Пьют, песни орут, голые в озере купаются… Мы с мамой в эти дни уходим в лес за ягодами, даже в дождь…» (с. 121)

Спиртное стало надёжным платёжным средством, позволявшим проворачивать любые сделки: «Говорили, что Бозик выставил бывшему председателю колхоза два ящика водки. И тот разрешил ему на колхозной территории построить дом. Дачу ему возвели в рекордно короткий срок – всего за три месяца… Сосед утверждал, что у Бозика денег куры не клюют, он работает в райпотребсоюзе. Особенно теперь, когда водку стали редко продавать даже в Белом, Бозик стал значительным человеком, ведь только с его разрешения её со клада отпускают». (с. 52)

Это подталкивало корыстных людей к сознательному спаиванию граждан: «Наверное, он хочет, чтобы все здесь были ненормальные, раз возит из города водку ящиками и спаивает наших мужиков. Захотят выпить, куда бегут? К Бозику! Они никогда не откажет – выдаст бутылку. Народ-то у нас честный: штаны продаст, а деньги вернёт. Или отработает на усадьбе Бозика: лодку отремонтируют, дров привезут и напилят, огород вскопают… В городе по две бутылки в месяц по талонам продают, а он возит сюда ящиками». (с. 74)

Так люди превращались в верных слуг своих «благодетелей»: «Если раньше местные косились на дачу и неодобрительно толковали, мол, жуликам у нас всё ещё вольготно живётся, то теперь резко изменили своё отношение к дачнику, заискивали перед ним, как говорится, ломали шапку, просили, чтобы он из города привёз бутылочку-две». (с. 53)

Велось незаконное производство алкогольной продукции: «Наверное, купили у Зины Бурсовой – сторожихи из пионерлагеря. Она иногда гнала в бане самогон. В основном, для себя – сторожиха и её муж Петрован любили выпить, – но, случалось, и продавала «хорошим людям», как она говорила». (с. 32).

Среди самогонщиков, как правило, были хронические алкоголики: «В бане слышались пьяные голоса, смех. Из трубы валил чёрный дым. Там шла какая-то работа… Известно какая! Гонят самогон и тут же его прямо из алюминиевого ковша лакают…» (с. 132)

Бывало, преступников покрывали местные милиционеры: «Сколько кругом вреда от водки, а Бурсиха почти в открытую гонит самогон! И участковый, который должен с этим бороться, приезжает к ней, пьёт «первачок» и ещё похваливает…» (с. 44)

В ходу был и суррогат: «Пьяный дядя рассказывал, что ему в запое доводилось пить какой-то «Пингвин», лосьоны и даже разболтанный в воде клей. Слышал от него, что были случаи, когда пьяницы насмерть травились этой гадостью». (с. 121)

Понимая степень нависшей над страной угрозы, правительство М. С. Горбачёва принимало решительные меры против любителей горячительных напитков. Например, вводились ограничения на торговлю спиртным: «В Борах, где был сельмаг, водку и вино вообще не продавали. А в городе – только с двух часов до пяти». (с. 12)

Алкоголиков изгоняли из трудовых коллективов: «В тресте ценили Никиту Фёдоровича и раньше прощали ему многое, но после очередного запоя взяли и уволили. С год дядя поработал в «Сельхозтехнике», но и там долго не удержался. И шесть месяцев дядя с высшим образованием вкалывал рядовым электриком в захудалой жилконторе. Там пьяниц пока ещё терпели». (с. 29) «Если дядя запивал, то на работу не ходил, раньше даже хвастливо утверждал, дескать, у него своя «система», отдай неделю на загул! Раньше с этим мирились, а теперь точка…» (с. 99)

Борьба с алкоголизмом вызывала неоднозначную реакцию. Пьяницы, естественно, были недовольны: «Время такое, что пьющим людям дышать стало трудно. Водку по выдаче, на каждом углу – дружинники, чуть ли в рот тебе не заглядывают! Если женка напишет в милицию, меня с ходу на два года направят в ЛТП». (с. 104)

Эти отщепенцы с ностальгией вспоминали о прежних временах: «Ещё несколько лет назад пили люди и никто на это внимания не обращал. Пили на работе, дома, днём и ночью. Пили коллективно на вечерах, приёмах, на турбазах, рыбалках, перед баней и после бани… Утром, бывало, без опохмелки и порог кабинета своего не переступишь… А теперь? Магазины до четырёх дня закрыты, да и больше двух бутылок в месяц не дают. В ресторанах пусто. Да и самогонщиков крепко прижали!» (с. 105)

Сознательные граждане понимали, что власти действуют в интересах государства: «Ты, наверное, обратил внимание, что пьющие люди мало чем, кроме бутылки, интересуются? Водка притупляет интерес к жизни, к красоте… Вот если бы за этим самым столом сидела пьяная компания, думаешь, она восхищалась бы озером Красавица? Пили бы, матерились, рассказывали разные глупые истории, всё кругом испоганили бы… Россию спасать надо… Спасать от разложения, вырождения, равнодушия… И борьба эта будет долгой, изнурительной, но я верю, что победят здравый смысл и разум …» (с. 88)

Но далеко не все верили в успех начатой антиалкогольной кампании: «Ругают пьяниц, многих с работы снимают… Может, когда и будет польза, а пока, кто пил, тот и пьёт, кто воровал, тот и ворует… Оно, конечно, поменьше, да и бояться стали. И пить вроде бы теперь опасаются открыто. На турбазу перестали ездить с бутылями да песни орать. Не видно давно и начальников на «Волгах». Раньше-то, бывало, цельный зал для них готовили, водка рекой текла… Линьков-то бутылки возил на тракторе в Боры сдавать, а сейчас в кошёлке относит. Чего уж говорить, взялись за это дело крепко. Захочешь бутылку купить – шиш купишь!» (с. 84)

Даже медицина оказалась бессильна полностью искоренить это зло: «Лечение от пьянства, конечно, полезно тому, кто собой не в силах управлять… Только много ли проку о этого? Вылечится, навроде стал человеком, глядеть на водку не могет, пьяниц последними словами ругает, работящим становится, всё у него в руках спорится, горит… И что же потом получается? Накатит на него окромешная тоска по выпивке, и сорвётся с узды бедолага!» (с. 98)

Были и те, кто понимал: пьянство не присуще русской культуре, а спиваться население стало во многом из-за коммунистического режима: «Дядя Никита говорит, что после войны люди так не пили, а потом – то сады заставляли вырубать, то скот резать, то сеять то, что никогда на земле не растёт, вот и появилось равнодушие, наплевательское отношение к работе, делу, даже к своей земле… Водки навалом было в любом магазине, турбаз понастроили, где городские гуляют, а люди смотрят, завидуют… Сами пьют и другим мешают…» (с. 90)

Партия создавала невыносимые условия, в частности, подрывала сельский уклад жизни: «Навоз в Петухах стал дефицитом. Дело в том, что деревня не входила в колхоз, её жители работали зимой в Борах, на турбазе, летом – в пионерлагерях, которых поблизости было два. С сенокосом тоже хлопотно, участков не отводили, ну, люди постепенно и стали продавать своих коров. Раньше было 11, а теперь осталось 3. Пастуха не было, и приходилось пасти по очереди самим… Никто в Петухах ничего на продажу не производит… Всё, что растёт и выращивается, идёт лишь на собственное пропитание. А земли пустует много, никто её не обрабатывает, потому что желания такого ни у кого нет. Кругом столько озёр, а никто даже уток и гусей не удосужился завести. Лишь один Осип держит с полсотни кроликов, столько же и у директора турбазы Линькова. Года два как Николай Андреевич обзавёлся овцами. Больше никто их не держит… Пасли за турбазой в низине, там тимофеевку посеяли, бывало, гоняли к озеру, что у пионерлагеря, а теперя там строить будут санаторий… В газетах пишут, мол, разводите скот, вам помогут, а у нас вона как всё повернулось! Вот и продали мы свою коровушку». (с. 83)

Диктатура губила не только народ, но и природу нашей страны: «Ты послушай, малый, что по радио толкуют и по телевизору кажут – леса повырубили по всей матушке-России, птицу, зверя повывели… Рыбину-то хорошую теперя в наших озёрах не поймаешь! И мал и стар прут на природу с сеткой да удочкой». (с. 39)

Но у людей была надежда на лучшее, что придавало им силы в борьбе с пороками общества: «Рад был, что уволили Кирпичникова. Уж новый-то участковый не будет ездить на мотоцикле к Бурсихе и пить самогон. Не должно так быть. Вот, наверное, Линьков расстроился: лучший приятель погорел! И надо полагать, это дело рук Бобовикова. Оказывается, на белом свете немало и хороших людей… На нескольких деревенских пьяницах свет клином не сошёлся». (с. 130)

Повесть В. Ф. Козлова (1929–2009) беспощадно крушит устоявшиеся мифы о демократическом периоде истории России, в которых моральное разложение граждан, рост числа алкоголиков и преступников, коррумпированность чиновников, сращивание МВД с криминалом, упадок сельского хозяйства и другие проблемы страны связываются исключительно с правлением Б. Н. Ельцина. Читатель убеждается в том, что всё это имело место ещё в советский период, было порождено диктатурой КПСС, а Перестройка проводилась именно с целью оздоровления страны, одним из направлений которого являлась борьба с пьянством.

Прошло почти 40 лет, но ситуация не изменилась. Наши соотечественники по-прежнему считают употребление спиртного нормой поведения, негласно осуждают трезвенников (по-научному – абстинентов), презирают демократов, что в свою очередь создаёт опасную обстановку внутри страны и не способствует превращению России в правовое государство.

Давно известно, что диктаторские режимы заинтересованы в сохранении дурных пристрастий своих поданных, поскольку асоциальными элементами легче управлять, а значит, мы ещё не скоро будет жить среди тех, для кого добропорядочность станет главным мерилом ценности человека. Такое возможно только при высоком уровне духовной культуры населения, на который любители алкоголя просто неспособны.