Олег Владимирович Кашин

Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление

Олег Кашин

СОЦИАЛЬНОЕ ДИСТАНЦИРОВАНИЕ.

Национал-куколдизм как кровоизъявление

ISIA Media Verlag, Leipzig 2025

Обложка и иллюстрации: Александр Петриков

ISBN 978-3-68959-839-6

«Поэтические воззрения», моя попытка

Осенью 2009 года «Коммерсантъ» готовился праздновать свое столетие – на самом деле это было двадцатилетие, газету создали в 1989 году, но редакционный миф с самого начала установил, что после 1917-го «по не зависящим от редакции причинам» издание было прервано, поэтому газете сто лет. Юбилейный сборник готовил Максим Ковальский, самый, наверное, выдающийся редактор, с каким мне приходилось работать в жизни, и, перебирая подшивки за двадцать лет, он жаловался мне – ранний «Коммерсантъ» трудно представить себе без еженедельных колонок Максима Соколова, которые, и Ковальский это точно помнил, в момент публикации читались свежо и остро, а теперь даже не поймешь, о чем в них идет речь – ни слова в простоте, даже никаких прямых отсылок к информационным поводам, нет ничего, что можно было бы включить в сборник. Я вздыхал; мне казалось, жанр публицистического эссе, которое как бы и привязано к злобе дня, и при этом не устаревает, если перечитываешь его через год или несколько – это единственный жанр, который может обеспечить газетчику преодоление той в плохом смысле злободневности, когда написанное перестает иметь значение в ближайшую же полночь. Мне действительно казалось важным писать так, чтобы текст не устаревал и через годы, но возразить Ковальскому я не мог – как раз пример Максима Соколова, человека вообще-то буквально лично, собственными руками воссоздавшего этот газетный жанр в постсоветской России, свидетельствовал, наверное, о невозможности конвертировать газетный фельетон в большую литературу – к моменту нашего разговора с Ковальским Соколов был уже просто одним из многих скучных журналистов-охранителей, каждый новый текст которого был призван доказать – хорошо, не просто правоту власти, это все-таки слишком плоско, скорее – правоту автора, сделавшего когда-то выбор в пользу лояльности и вынужденного теперь быть во всем согласным, видимо, чтобы не признаваться себе в собственном поражении – историческом, творческом, жизненном. Книга Соколова «Поэтические воззрения россиян на историю» – понятная аллюзия на классическое исследование славянских мифов Александра Афанасьева, – могла бы стать образцом жанра в том числе и для меня, но не стала, и сам я, перечитывая ее в наше время, реагирую на нее как Ковальский когда-то – что это, зачем это?

Мне хотелось выиграть соревнование – с тем же Соколовым, с кем-нибудь еще, но непрерывная традиция авторской газетной эссеистики за сорок постсоветских лет у нас так и не сложилась, как будто какое-то проклятие, каждого однажды поглотила или партийность, или что-то еще; многие мои коллеги в разные годы уходили из своих редакций работать кто в политический пиар, кто даже в корпоративный, особой загадки нет – конечно, денег в этой сфере всегда больше, чем в прессе, но помимо денег – такое ошибочное представление о том, что свое слово ты можешь поставить на службу каким-то интересам, оставаясь при этом собой. Может быть, меня и спасло, что именно такой самоуверенности я, калининградский моряк, с самого начала был лишен, и какой бы ни была моя репутация – сам-то я понимал, что у силы моего слова есть пределы, и они именно такие: слово имеет значение и силу только до тех пор, пока оно не соучаствует в манипуляции, в игре, в интриге. Честным оно должно быть, вот что.

И дальнейший путь автора – он как раз и задается этими рамками. Когда ты не подгоняешь решение задачи под заранее известный ответ, когда, садясь писать свой текст, не знаешь, чем он закончится (и уже тем более – о чем будет следующий), твои ежедневные злободневные заметки сами собой складываются в большое повествование. Говорил однажды об этом с Лимоновым, вернее, он со мной говорил – я спросил его, где его новая проза, а он взорвался, сказал, что привычный прозаический жанр давно себя изжил, и сегодня литература – это именно актуальная публицистика по сиюминутным поводам. Я, к тому времени давно занятый именно этим жанром, счел это лимоновским благословением, пусть сам Эдуард Вениаминович ничего и не заметил. Не претендуя, конечно, на наследование, я о Лимонове, как и о некоторых других авторах, думаю – ну вот, наверное, мы на одной полке, почему нет, но вообще это уже не мое дело, полку на свой вкус заполняет читатель, и моя надежда – только на то, что именно я окажусь для него тем собеседником, которого ему сейчас не хватает. В дни войны так, слава Богу, и вышло, и две предыдущие мои книги, «Ничего хорошего» и «Большой стиль», выпущенные, как и эта, моими друзьями из ISIA Media, я знаю, стали поддержкой для многих из тех, кто именно в условиях исторического катаклизма обнаружил в себе потребность не в политработнике или интеллектуальном надсмотрщике, а в таком, даже случайном, человеке, который, как и ты сам, не знает, чем все кончится (и даже чем вседолжнокончиться!), но готов вместе искать ответ, или даже, как в старом мультфильме, просто бояться вместе.

Собирая эту книгу из своих текстов довоенного периода, я с удивлением, – такие вещи всегда моментально вымываются из памяти, – обнаружил, что из событий пятнадцати лет, о которых здесь идет речь, вне конкуренции по масштабу, значению, последствиям так и остается ковидная пандемия,и речь сейчас даже не о том, что во время самоизоляции слишком многие посходили с ума, обеспечив в итоге всех нас самыми жуткими последствиями, включая войну. То есть и это тоже, конечно, но что важнее – тот год стал своего рода экспериментом, обнаружившим, как легко и без чьего бы то ни было сопротивления можно изменить повседневный уклад человеческой жизни, и нет ничего незыблемого и неотчуждаемого, все привычки стираются на раз – кто бы мог подумать. Словосочетание, вынесенное в название книги – да, разумеется, оно оттуда же, но для меня, мне кажется, оно стало и буквальным обозначением творческого метода. По крайней мере, с момента моего спора с известным российским оппозиционным лидером, который убеждал меня, что для победы над Путиным нужно участвовать в каких-то бессмысленных провинциальных выборах, а я спорил и говорил, что лучше «учить санскрит» (то есть вместо этой ерунды делать что-то для себя), идеядистанцированияот того, что положено делать, и от тех, кто делает что положено – эта

Как будто банальные, но к сожалению, не слишком очевидные в наших условиях выводы, будучи собранными в книге, выстраиваются в полноценный манифест. Разочарование в оппозиции не должно делать тебя лоялистом, врагу не нужно желать российской тюрьмы, неприятие российского империализма не влечет за собой автоматически лояльности чужому государству – не то чтобы я составлял справочник полезных советов, но даже самому себе кое-что посоветовать иногда можно, как и меня в разные годы чему-то учили встречавшиеся мне умные люди, и пусть посвящением тому же Максиму Ковальскому будет придуманное им (коммерсантовская школа заголовка!) слово «Кровоизъявление» – понятный каламбур на тему жестоко разгоняемых демонстраций в Москве десятых. Второе посвящение – тоже на обложке: почти порнографическое «национал-куколдизм», оставшееся от Егора Просвирнина и до сих пор исчерпывающе характеризующее отношения Российской Федерации с ее союзниками вне зависимости от того, насколько они слабее ее или сильнее.

Те корни нынешних наших бед, которые уходят в довоенное пятнадцатилетие, записаны в этой книге, но в ней же и в тех временах – те надежды, которые рано или поздно еще прорастут. Вспоминая книгу одной старой диссидентки (мы встречались с ней, когда она уже, вернувшись из эмиграции в путинскую Москву, превратилась в такого отчасти гротескного лоялиста, но это уже совсем другая история), я беру ее формулу «Серый – цвет надежды», а дальше уже – только вглядываться в ту серость, которой у нас хватает. Если долго вглядываешься, надежда видна.

Поэтому – давайте вместе.

1. МАНИФЕСТ

Перед восходом солнца

23 июля 2014

Расскажу сначала подробно о себе, но вы не пугайтесь, вообще это текст не обо мне, а об одной, как мне кажется, важной проблеме – социальной, политической, еще какой-то, но важной. А о себе – потому что на собственном примере проще; проблема вообще достаточно сложная, и я, наверное, только на собственном примере и смогу.

Итак, о себе. В 2003 году, проработав несколько лет журналистом в своем родном городе, я поехал жить и работать в Москву. Ехал в газету «Консерватор», была такая газета, и мне она очень нравилась. Я еще из своего города в нее писал какие-то заметки на остросоциальные темы.

Газета «Консерватор» была необычная газета в том смысле, что журналист в ней, строго говоря (если брать, допустим, минобразовскую классификацию специальностей, то есть кого бы приняли на журфак), был один – Дмитрий Быков, а остальные люди из тех, кого я там знал, были, ну как это назвать – проще всего сказать, что политологи, хотя скорее философы или литераторы. Какие-то имена на слуху до сих пор, кто-то куда-то потерялся, кто-то (царствие ему Небесное, был прекрасный автор Сергей Кизюков, подписывался именем «Русский удод», потому что работал в МИДе и под своим именем писать не мог) умер, но это были люди поколения 1999 года – те, кто повзрослел уже при Ельцине и кто, не будучи скован стереотипами начала девяностых, имел новую, нетипичную для стандартной московской интеллигенции систему ценностей, в которой переплетались сталинизм и белогвардейщина, Солженицын и Розанов, Сербия и Израиль, Галковский (сам Галковский, Дмитрий Евгеньевич, был одним из приглашенных авторов «Консерватора») и поэт Емелин. Мне нравились эти люди, я хотел стать одним из них и поэтому я приехал в газету «Консерватор».

Но мне не удалось поработать в этой газете; смешное совпадение – она закрылась ровно в тот день, когда я приехал в Москву, и с теми милыми молодыми людьми, одним из которых я хотел стать, меня жизнь, конечно, раскидала. А не раскидала бы – ну и стал бы одним из них, судьбы-то все перед глазами. Кто-то осел в каком-то из в изобилии появившихся тогда аналитических институтов наподобие ФЭПа – сидел и писал всякие записки для государственных заказчиков. Кто-то работал на выборах в регионах. Кто-то писал кому-то речи. Кто-то уже в конце нулевых, когда в Москве появилось сразу много news-talk радиостанций, и традиционного набора «Павловский-Белковский-Марков» на всех стало не хватать, начал появляться в эфире с титулом «политолог», причем, поскольку это уже конец нулевых, а жизнь проходит, им пришлось становиться самыми радикальными приверженцами теорий типа «геев убивать, сирот в Америку не отдавать, спасибо деду за победу» и т. п. – скучные люди и, в общем, несчастные. Стал бы я одним из них, стал бы таким же, отвратительно.

Но одним из них я не стал, пошел дальше искать работу, и мне повезло, устроился в главную русскую постсоветскую газету – «Коммерсантъ». Работал там довольно долго, учился всякому журналистскому мастерству, боготворил тогдашнего главного редактора Андрея Васильева и был вполне доволен своей жизнью. Но налетели (по нынешним меркам вообще игрушечные, а тогда казалось, что ого-го) исторические вихри, первый киевский Майдан, послебесланское закручивание гаек в России, постепенно перешедшее в борьбу с оранжевой угрозой, и все такое прочее. «Коммерсантом» владел тогда знаменитый Борис Березовский. Что-то у них тогда произошло с Васильевым, и Березовский убрал Васильева из «Коммерсанта», отправил в демократический Киев делать там местную редакцию – выглядело

III

Не запаривался бы я по поводу этих, прямо скажем, химер, не уходил бы – так бы и остался молодым московским либеральным журналистом, постепенно превращающимся в немолодого, прожил бы эти десять лет так же, как прожили их мои знакомые из того времени, и сейчас в связи с Украиной писал бы в фейсбуке, что мне стыдно быть русским, и мне бы ставил лайк поэт Лев Рубинштейн.

Но я от всего этого ушел и, как тогда было принято говорить, продался Кремлю, то есть, продолжая бороться со своими химерами, стал одним из прокремлевских публицистов, громил либералов в меру своих способностей, о провалах власти, когда либеральная общественность била в свой либеральный набат, я писал, что здесь не все так однозначно, но вообще от окончательного превращения в молодого подонка, заседающего на круглых столах с Сурковым, меня тогда, как я теперь понимаю, спасала только журналистская профессия, которой я продолжал дорожить и по поводу которой у меня уже были сложившиеся принципы, чем дальше, тем сильнее вступавшие в противоречие с моей прокремлевской реальностью. А так – какие-то мои знакомые даже собирались уже записываться в кандидаты в Госдуму от «Единой России», кто-то становился членом Общественной палаты, кто-то еще что-то – в общем, появились понятные критерии успеха, и если бы я тогда остался в кругу прокремлевских публицистов, чем черт не шутит – может быть, и я бы стал через сколько-то лет сенатором Бурматовым и запрещал бы интернет, а вы бы меня ненавидели. Хорошо, сенатором вообще-то вряд ли, но какой-нибудь мразью, которая хочет стать сенатором – это-то как раз запросто; ненавидели бы вы меня в любом случае, и правильно бы делали.

Но тут мой друг Ольшанский устроил журнал «Русская жизнь», и я убежал от своих перспектив в этот журнал, проработал в нем два года, а после его закрытия плавно вернулся в тот же «Коммерсантъ», который уже не принадлежал Березовскому и который я по-прежнему любил.

Работал в «Коммерсанте», но случился декабрь 2011 года, тоже (и тоже, как теперь кажется, крайне незначительные) исторические вихри, Болотная площадь, и я выступал на митинге, заседал в оргкомитете и избирался в координационный совет. Революции, как можно заметить, не добился, зато добился того, что меня впервые в жизни по-настоящему уволили, и я перестал быть человеком с пресс-картой, сотрудником влиятельного российского СМИ (не этого конкретного, а вообще; с тех пор, а прошло уже два года, я нигде не работаю).

А не перестал бы – сделайте поправку на то, что я могу сгущать краски, но что такое сейчас, в 2014 году, быть сотрудником влиятельного российского СМИ? Да ничего хорошего, если коротко.

Это был краткий рассказ о себе, сейчас будут выводы. Собственно, главный вывод такой, что вы сейчас выслушали крайне самоуничижительный рассказ. Человек, который описывает свои приключения в таких выражениях, вероятно, совсем не уважает себя, не считает себя личностью – на каждом этапе его судьба, его взгляды, его ценности зависели не от него самого, а от окружения, от среды, от каких-то вполне случайных и необязательных вещей. Может быть, я утрирую и сейчас сам устрою сеанс разоблачения и объясню, что на самом деле все было совсем не так.

Нет, все было именно так. Мне кажется, я адекватно оцениваю свои десять лет, и я действительно утверждаю, что на каждом этапе я зависел прежде всего от внешних факторов. Остался бы с людьми из «Консерватора», был бы сейчас «политологом». Не ушел бы из «Коммерсанта» в 2005-м, стал бы демшизой. Не расплевался бы с прокремлевской общественностью в 2007-м – выводил бы сейчас в топ твиттера хэштеги «#путинлучшевсех». И так далее.

Не знаю, во всех ли странах так устроены общества, и романтически думаю, что не во всех, но общество, в котором мы живем, современное российское общество, состоит из нескольких взаимоисключающих и взаимоненавидящих обществ. Я пожил в нескольких из них и знаю, что устроены они примерно одинаково.

В каждом есть свой язык, в каждом есть свое добро и зло, в каждом есть свои лидеры и свои критерии успеха. Если ты консервативный политолог, то ты мечтаешь дать комментарий программе «Время». Если ты молодой либерал, ты радуешься, когда тебе ставит лайк поэт Рубинштейн. Если ты прокремлевский блогер, ты хочешь в Общественную палату. И люди вокруг тебя в каждом случае такие же, они о том же мечтают, того же хотят, тому же радуются. Какое-то из этих обществ богаче, какое-то беднее, в каком-то социальные лифты летают на огромной скорости, а в какой-то стоят, поедаемые ржавчиной – все равно один и тот же принцип. Человек с чуть более постоянным характером, чем мой, оседает в одном из этих обществ и живет в нем всю жизнь. Он, скорее всего, живет по совести, просто в одном случае его совесть ведет его на концерт «Океана Эльзи», а в другом – на концерт Валерии. Как суеверный человек запоминает только те случаи, когда примета сбылась, и забывает те, когда что-то не совпало, так и человек, живущий в обществе, собирает в свою картину мира только то, что совпадает с базовыми установками этого общества. В классической литературе было что-то такое – вот есть в городе добрый доктор, которого все любят и ценят, и однажды этого доктора обнаруживают с окровавленным топором над чьим-то трупом. Доктора судят и оправдывают, потому что, черт побери, он добрый, и все мы знаем, что он не может убить человека, потому что если может, то мы все сойдем с ума. Или еще, тоже из классической литературы, гулаговские солдаты внутренней службы, те, которые в полушубках стоят на вышках, после дембеля возвращаются домой и рассказывают, как служили в армии, занимались важным для родины делом – охраняли врагов, белогвардейцев и власовцев, предателей родины. Это были хорошие солдаты, честные и добрые, но вот такой у них был критерий достойной службы – стоять на вышке с пулеметом. В такие их

Очень показательным мне кажется пример криминальной дирекции НТВ – той, которая «вы сурковская пропаганда», той, которая «НТВ лжет». Которая снимает самое омерзительное разоблачительное кино про очередных врагов Кремля. Это в эфире этой дирекции уголовники угрожали убийством Ольге Романовой, это из-за фильма этой дирекции сейчас судят Удальцова и Развозжаева, ну и много всего по мелочам – кино про Лужкова, кино про Лукашенко, и так далее. Журналисты остального НТВ стесняются соседства с журналистами криминальной дирекции. В криминальную дирекцию идут или совсем юные провинциалы, готовые на любую работу, или совсем отчаявшиеся люди типа «одну почку продал, вторую уже не берут, а денег взять неоткуда, а из банка звонят про кредит». Криминальную дирекцию НТВ принято считать продуктом нынешнего времени с его подлостями и прочими особенностями государственной медиаполитики. Но самое поразительное – эта дирекция была такой всегда, даже в те былинные времена, когда по НТВ показывали передачу «Итоги», а поэт-правдоруб Иртень-ев в передаче писателя-правдоруба Шендеровича читал свои бескомпромиссные стихи.

Потому что сотрудник криминальной редакции любого СМИ каждый день общается с ментами. Он общается с ними по работе, он пьет с ними, он ходит на их похороны и держит там крышку гроба, он гуляет на свадьбе мента, он играет с детьми мента, и он сам превращается в мента. Он не может не превратиться в мента, ему больше не в кого превращаться, он просто не знает других людей, потому что он профессионал, и он хорошо справляется со своей работой, а его работа – быть среди ментов. Здесь нет никакой особенной подлости, нет никакого особенного падения. Это чистое «с кем поведешься», дистиллированное.

VII

Что происходило с Россией в последние пятнадцать лет – правильного термина для этого времени мы еще не придумали, но что происходило, все понимают. Если совсем коротко, то во всех сферах русской жизни стало несопоставимо больше государства, чем было пятнадцать лет назад. А государство у нас – ну, тоже понятно какое. Коррумпированное, циничное, аморальное, бессовестное, жестокое и еще какие бывают эпитеты, впишите сами. И вот такого государства стало больше.

В нашей сфере – медийной, гуманитарной, интернетовской, – это значит, что государство всегда с тобой, как мент с криминальным репортером НТВ. Ты журналист делового издания – и ты пишешь про государственные или окологосударственные компании (других нет), и пьешь с людьми из этих компаний, играешь с их детьми, гуляешь на свадьбах и держишь крышку на похоронах – дружишь. Ты человек из интернет-бизнеса – и каждый день ты пересекаешься с людьми, у которых «#путинлучшевсех», а завтра к тебе придет Максим Ксензов из Роскомнадзора в сопровождении Алексея Венедиктова, и вы будете заинтересованно обсуждать закон о борьбе с блогерами. Ты подающий надежды киносценарист, и завтра ты будешь писать сценарий по роману лояльного Кремлю писателя, набившего тебе однажды морду, потому что других писателей у нас для вас нет. Даже если ты несчастный урбанист, то сегодня у тебя на «Стрелке» выступает Вукан Вучик, а завтра Вячеслав Володин, и никуда ты от него не денешься, потому что, ну в самом деле, не в лес же уходить.

Ты не сможешь быть сферическим академиком Сахаровым в вакууме. Вокруг тебя эти люди, ты слушаешь их, ты понимаешь их, ты сочувствуешь им, ты веришь им, ты понимаешь, что у них своя правда, и завтра твоя рука сама напишет в фейсбуке, что ты все, конечно, понимаешь, но пара шагов осталась, чтобы тебе из аполитичного человека, который просто следит и не принимает ничью сторону, «заделаться в лояльного власти и лично Владимиру Владимировичу».

От этого никуда не деться, это чертова матрица, ну или не матрица, а большая социальная, политическая или еще какая-то, но очень важная проблема.

За советы без большевиков

16 июня 2014

Начну очень издалека. Две случайные июньские годовщины. Первая – двадцать пять лет назад, 4 июня 1989 года. Крупнейшая железнодорожная катастрофа в истории СССР и России. Два поезда, двигавшиеся навстречу друг другу и попавшие в зону утечки газа из аварийного газопровода, страшный взрыв, 575 погибших (детей – 181), 623 покалеченных. Достоверная причина утечки газа не установлена до сих пор, есть несколько версий от скучных техногенных (включая позднесоветскую безалаберность) до стандартных конспирологических. В любом случае гибель поездов Адлер – Новосибирск и Новосибирск – Адлер той июньской ночью – большое событие общенациональной истории, один из наших «Титаников». О катастрофах такого масштаба в любой западной стране пишутся сотни книг, по бестселлеру каждый год, снимается кино, таблоиды к годовщинам разыскивают уцелевших очевидцев, ну и так далее. У нас, говорят (я сам не видел), годовщине была посвящена целая передача Малахова на «Первом канале», но из одной передачи «Титаника» не выйдет; вот навскидку – из читающих эту колонку кто, услышав словосочетание Адлер – Новосибирск, вспомнит восемьдесят девятый год? Подозреваю,что очень немногие.

Вторая дата – на десять лет позже, июнь 1999 года, 12-е число. Последние дни операции НАТО в Югославии. Неожиданно для всего мира отряд российских десантников из состава международного миротворческого контингента в Боснии входит на территорию Косово и берет под контроль аэропорт косовской столицы Приштины. Бессмысленный в военном и отчаянный в политическом отношении жест Российского государства, пережившего в те месяцы самый серьезный кризис в отношениях с Западом, – кто-то, может быть, еще помнит разворот российского премьера Примакова над Атлантикой, ежедневные митинги у посольства США в Москве и самый большой всплеск антиамериканских настроений в российском обществе. Не участвовавший в операции будущий президент России Владимир Путин год спустя получит одну из двух (вторую дадут Борису Ельцину) серебряных минобороновских медалей «Участнику марш-броска 12 июня 1999 года», и это в какой-то мере даже заслуженно – путинского президентства, скорее всего, просто не было бы, если бы не весна 1999 года и то всеобщее (пусть даже и ошибочное) чувство национального унижения, массовый запрос на государственнический реванш и на ревизию всех российских девяностых. Приштинский марш-бросок – важнейший эпизод не столько военной, сколько именно политической истории постсоветской России. И в любой стране о таком эпизоде тоже писали бы книги сотнями, снимали бы кино, отмечали бы годовщину каждый год, а у нас – кто вспомнит хотя бы дату, не сверяясь с «Википедией»?

Я назвал две даты из огромного множества дат. То же самое можно сказать о Беслане, «Норд-Осте», взрывах домов

Просто так вышло, что история нам нужна для другого. В современной России история, прошлое – это единственный способ обозначить политические различия между разными группами людей. Экономика, социальная сфера, оборона, внешняя политика, местное самоуправление, культура – все это существует где-то вне политики, где-то в сфере неотчуждаемой ответственности Российского государства. А политика у нас – она вся про историю. Самая спорная политическая фигура по-прежнему Сталин, самое обсуждаемое событие – война 1941–1945 годов. У коммунистов есть свой набор дат: 7 ноября, даты жизни Ленина и т.п. Националисты оказались единственными, кому пригодился придуманный полузабытым Сурковым праздник 4 ноября. «День России» 12 июня празднует, кажется, только государственное телевидение – значит, есть и такая партия. Условная «Новая газета» отмечает годовщину выхода диссидентов на Красную площадь в 1968 году – собственно, если ты помнишь всех демонстрантов поименно, то ты прошел тест, ты настоящий олдскульный демократ, даже если в остальных вопросах ты будешь социал-дарвинистом или советского типа патерналистом, это просто не имеет значения. Партии СПС давно нет, и единственное материальное доказательство, что СПС когда-то существовал, – поставленный лидерами СПС при поддержке патриарха Алексия возле храма Христа Спасителя памятник императору Александру II как успешному реформатору и освободителю от крепостного права. Сторонников Александра II в российском обществе нет или почти нет, поэтому партия СПС и не выжила. Зато много сторонников Сталина, Ленина, даже Брежнева, есть сторонники Сахарова и Солженицына, есть троцкисты, есть сторонники Горбачева, и еще много кто есть вплоть до поклонников Бориса Савинкова или барона Унгерна (к последним легенда относит, между прочим, даже популярного министра Шойгу). Вот такой у нас в России политический спектр.

III

Я до сих пор допускаю, что это может быть иллюзией, но сейчас, в июне 2014 года, есть ощущение, что этот политический спектр сильно пошатнулся из-за Украины, и это тоже легко можно описать в околоисторических терминах: да, нам было уютно и весело делиться на сторонников Сталина и Горбачева, или Сахарова и Махно, или даже Гитлера, не важно, – все равно все эти люди уже в прошлом, времена поменялись, и троцкист с фашистом могли, вдоволь наспорившись, спокойно сесть и смотреть вместе чемпионат мира по футболу. Но с украинской границы в эту уютную реальность пришла вдруг настоящая история, та, о которой мы до сих пор читали только в книгах. Люди погибают не понарошку. Кровь настоящая, огонь настоящий, самолет в Луганске упал по-настоящему, это не кино. А мы привыкли к кино.

И надо как-то отвыкать, надо как-то учиться жить в истории, но учиться не у кого, привычки менять тяжело, и в итоге получается какой-то безумнейший дискомфорт. «За нашу и вашу свободу», – еще полгода назад это значило что-то вроде «Сахаров в Горьком», или «Лариса Богораз, Вадим Делоне и Наталья Горбаневская с детской коляской у Лобного места», или «был в Варшаве, видел Валенсу». Теперь оказалось, что после «А» надо говорить и «Б»: одобрять украинскую антитеррористическую операцию, или радоваться сгоревшим «колорадам» в Одессе, или рассуждать о том, как после победы над терроризмом (российская терминология времен второй чеченской войны еще сильнее сбивает с толку) надо будет пропустить луганское и донецкое население через фильтрационные лагеря.

Или георгиевская ленточка. Что она значила год назад? «9 Мая я посмотрю по телевизору парад, потом выпью пива и пойду погуляю на Поклонную гору. Если встречу ветерана, подарю ему цветочек. Потом еще выпью пива, уже под Газманова. Потом посмотрю парад и, может быть, выпью уже водки», – что-то в этом роде. Но это год назад. Теперь ленточка звучит примерно так: «Мне завтра на работу, а еще я не годен к строевой, но если бы был годен и если бы не работа, то обязательно поехал бы убивать правосеков. Ненавижу укропов и их хозяев пиндосов. Ще не вмерла Украина, но мы стараемся».

Или популярный националистический сайт. Год назад: «Я его читаю, да. Я тоже считаю, что русские великий европейский народ, у нас есть Глинка и Скрябин, и еще Малевич, я ими горжусь и не люблю тех, кто считает, что русские чем-то хуже любого народа Европы. Давайте об этом поспорим». Сейчас уже не до Глинки, сейчас: «Я переведу денег на «Яндекс-кошелек», деньги, если все будет благополучно, дойдут до отрядов Стрелкова, и, может быть, он купит себе в военторге новый ПЗРК, и когда под Славянском собьют еще один вертолет, в этом будет и моя заслуга».

Вариантов, наверное, больше, но эти три самые распространенные. Мой вариант последний. Это я, персонально я подписывался на Глинку и не подписывался на ПЗРК. И вот как мне теперь быть?

Я люблю старые американские фильмы. Герой в шляпе и пальто, скрываясь от гангстеров, случайно изменил жене с обворожительной блондинкой и повел ее в модный клуб «Эль Морокко», через «о». Я плохо знаю историю Нью-Йорка, и когда в сотом по счету фильме человек в шляпе и блондинка опять пошли в «Эль Морокко», я не выдержал и полез в англоязычную «Википедию» выяснять, что это за клуб.

Выяснил – ничего особенного, просто был такой модный клуб. Но в конце статьи ссылки на аналогичные статьи в «Википедии» на других языках. Точнее, на одном другом языке – на русском, на моем. То есть во всем мире, среди сотен миллионов людей, пользующихся «Википедией», только русскому пришло в голову написать статью про богом забытый старинный американский клуб. Французу не пришло, немцу не пришло, японцу не пришло, арабу не пришло, а русский сел и написал. Мелочь, конечно, но из таких мелочей же все и складывается. Стилизованная «Голова крестьянина» Малевича на бутылке «Сан-Пеллегрино». Барельеф Ленина на главной городской башне в Женеве. Чайковский или Рахманинов каждые полчаса на любой нероссийской радиостанции с классической музыкой. Медаль «Ветеран труда» в антикварной лавке в Вене. Станция метро «Сталинград» в Париже. Постсоветское консерваторское образование у, кажется, каждого второго уличного музыканта в любой стране, и даже матерная надпись, как в песне Высоцкого, в общественном туалете далеко от России. Нас очень много,

Русским националистом проще всего стать, конечно, за границей. Какой бы невероятной и уникальной индивидуальностью ты ни был, для людей, которых ты встречаешь вне России, ты прежде всего русский. Ты русский, они нет, это не повод ни для гордости, ни для самобичевания, ни для конфликта, просто данность. Ты англичанин, ты француз, а я русский. У вас вот так, а у нас эдак, а вот это у нас так же, а вот это чуть-чуть отличается. Принцип, в общем, тот же, что при межрегиональном общении в России: у вас бордюр, а у нас поребрик, но все равно общего несопоставимо больше.

И вот с Европой так же. Общего несопоставимо больше, да (здесь тоже можно написать огромный абзац, но если совсем коротко – возьмите любой российский город, хоть Челябинск, и сравните его с каким-нибудь средним западноевропейским и средним китайским или арабским городом. На что будет больше похож Челябинск?), но есть какие-то вещи, на месте которых у нас по сравнению в Европой будет очевидная пустота. Мне трудно сформулировать правильное название для того, что должно быть на месте этой пустоты. Чувство принадлежности к национальной культуре? Чувство национальной истории? Национальная интеллигенция? Когда-то общим местом было приводить в таких случаях в пример американца, поднимающего каждое утро на своем доме флаг, – мол, вот бы и нам так. За последние годы породу реднека, готового по всякому поводу размахивать национальным флагом, в России вывести как-то удалось, но только реднека, больше никого. Русского реднека вывело государство, оно же попыталось вывести и пророссийского интеллигента, но тут что-то пошло не так, буквально: «сделать хотел грозу, а получил козу». Делают профессора – получается реднек, делают журналиста – тот же результат, делают даже урбаниста, но он висит на билборде и говорит: «Вернули Крым, вернем и Москву без пробок». Не выходит каменный цветок, и даже секрета особого нет, просто так нельзя, так не бывает. Патриотического обывателя воспитать можно, патриотического интеллигента воспитать не получится, в любом случае выйдет сволочь какая-то.

Не быть сволочью до Украины было просто. Русские, черт побери, действительно великий народ, и культура неучастия, культура, прости господи, пассивного сопротивления у русских тоже вполне великая. Все уже сказано до нас, все уже написано до нас – при желании можно стать настоящим деревянным солдатом пассивного сопротивления, ни на градус не отклоняющимся от генеральной линии, заложенной многими поколениями русской интеллигенции. Я, персонально я сломался на Крыме – да, я не могу, не вижу в себе моральных сил сказать, что Крым должен быть частью Украины. Не должен. Я легко соглашусь с тем, что путинский Кремль, отбирая у Украины Крым, поступил бессовестно и цинично, нарушив все гласные и негласные международные принципы, и об этом можно долго и интересно говорить, но любые понятные и очевидные аргументы перевесит вот это простое: да, он наш. Частью Украины он стал в результате двух (хрущевской и ельцинской) трагических случайностей, путинская аннексия эти случайности отменила. Если Путин поплатится за эту аннексию, более того, даже если через сколько-то лет Крым снова отделят от России, это все равно не отменит того, что Крым наш, русский. Запущенный, грязный, заселенный неприветливыми аборигенами, в жизни не нужный нормальному туристу – ну так и вся Россия, в общем, такая, это ведь не повод говорить, что она не наша, правда же?

Второй момент, в котором я, персонально я, один конкретный частный человек, не готов следовать явно сложившейся теперь генеральной общеинтеллигентской линии, – я не готов желать успеха организаторам «антитеррористической операции» Киева на юго-востоке Украины. Я не желал успеха в аналогичной ситуации даже российской армии в Чечне и не вижу оснований поддерживать действия чужой армии в мятежных регионах чужой страны. Война – зло. Война центрального правительства против нелояльных ему провинций – не просто зло, но преступление, потому что центральное правительство для того и существует, чтобы мирными средствами удерживать все провинции в своем составе, даже если обстановку в этих провинциях расшатало недружественное соседнее государство. Я не спорю, что дестабилизаторская инициатива в юго-восточных регионах исходила от пророссийских и часто просто российских кругов, но даже это не дает украинскому правительству права вести войну на своей территории. Я не готов желать бойцам Стрелкова удачного попадания в украинский вертолет из ПЗРК, но я не готов желать и вертолету удачного обстрела жилых домов Славянска, пусть даже где-то в этих домах прячется сам знаменитый Бабай. Нельзя, нельзя. Здесь даже снова стоит сослаться на нашу русскую интеллигентскую культуру: мы понимаем, как нужно относиться к своему, Российскому государству. Его, Российского государства, интересы, как правило, не совпадают с интересами частного человека. Приличный человек, идущий в услужение Российскому государству, заслуженно получает минус сто баллов в карму, мы знаем множество таких случаев. И вот даже если к Российскому государству мы относимся вот так – есть ли хотя бы одно основание относиться иначе к любому другому государству, тем более к Украинскому, несовершенство которого признают даже самые лояльные граждане Украины? Осуждая поведение российских спецслужб на Кавказе, как можно аплодировать украинской армии в Донбассе? Презирая Киселева, как можно повторять зады украинской пропаганды? Стыдно и то и другое. «Жить не по лжи» не значит жить по чужой лжи.

Власть в России антинациональна. Не будучи скованной какими бы то ни было обязательствами перед обществом (ни перед избирателями, ни перед налогоплательщиками, ни перед кем), она по всем законам логики всегда будет действовать только в собственных интересах, то есть в интересах конкретных людей, занимающих государственные должности от президента и ниже. Этот принцип работает даже сейчас, когда многим еще вчера антипутински настроенным людям стало вдруг казаться, что теперь что-то изменилось и власть после Крыма стала другой, – она вообще никогда не станет другой, пока не перестанет быть несменяемой, и пока все, что касается реальности, узурпировано властью, а обществуоставлено выяснять,кто лучше – Сталин или Столыпин.

Все действия Путина и его людей указывают на то, что они заинтересованы в максимальной архаизации общества, в максимальном отрыве России от Европы в любом ее проявлении, и вовсе не потому, что в Европе бородатая Кончита или не чтут ветеранов. Когда-то Путин цитировал Ильина, теперь Ильин уже не действует, теперь нужен Гумилев

Возможно, это действительно звучит сейчас как лозунг про советы без большевиков, но с учетом дальнейшего опыта большевистской России все-таки стоит признать, что советы без большевиков были довольно неплохой идеей.

Почему русские боятся власти

22 октября 2014

Почему русские так боятся власти, что тому виной? Традиция крепостного права и монголо-татарского ига? Генетическая предрасположенность к страху? Тоталитарное сознание? Опыт «четырех миллионов доносов»? Особенности православной веры? Развитая криминально-тюремная культура? Корень slave в слове «славянин»? Климат? Карма? Какие еще есть версии?

Не уверен, что формат журнала располагает к тому, чтобы прямо сказать, куда следует засунуть каждую из этих версий, но да, именно туда и только туда. Мы давно научились смеяться над теми, кто рассуждает об особом пути России, осталось научиться смеяться (а еще лучше – прогонять его самыми грязными тряпками из любого общественного дискурса) над всяким, кто готов приписывать русским какую-то особенную покорность, терпимость к негодяйству, виктимность. Простите, вы думаете, что если бы в супермаркете «Остров» в ночь майора Евсюкова оказался какой-нибудь американец, он смог бы по-голливудски обезвредить обезумевшего мента? Если бы в ОВД «Дальний» бутылкой от шампанского насиловали немца, он бы сумел аргументированно возразить палачам? Если бы за строчкой «в Дагестане в ходе спецоперации уничтожен террорист» скрывался бы не бессудно убитый гражданин РФ, а гордый подданный Британской короны – у него было бы меньше шансов быть убитым? Это неправда. Более того, если говорить о каком-то принципиальном отличии россиян от остальных европейцев, то оно, скорее, будет заключаться в том, что после ночи в российской ментовке (даже без ада, безо всякого шампанского или швабр, просто – выбили зуб, ограбили, но ведь не убили) россиянин пойдет домой радоваться, что не убили, а любой другой европеец впадет в депрессию на годы, будет шарахаться от темной униформы и закончит суицидом, и вот скажите теперь, в ком на самом деле больше страха?

О чем совершенно точно стоит забыть – это о любых исторических причинах всех наших свойств. Средний русский не знает ничего о своих дореволюционных прапрабабках и прапрадедах, даже имен, и какого черта он должен помнить, что кто-то из его предков был крепостным? Это уже совсем какая-то стыдная лысенковщина, приобретенные свойства, передаваемые наследственно. Национальные традиции и свойства могут передаваться из поколения в поколение только сознательно, коллективных генов не бывает, и если русские чем и уникальны, то только тем, что после 1917 года советская власть потратила неимоверные усилия, направленные на то, чтобы избавить народ от опыта предшествовавших веков, и у русских сейчас все традиции, все привычки, все навыки – советского происхождения, даже если речь идет о чем-то совсем невинном, будь то новогодняя елка со звездой или потребление мороженого. Каким был опыт отношений между человеком и властью в первые десятилетия советской власти – даже и напоминать неприлично; тяжелый опыт был, если коротко. Это как, знаете, встречаются иногда в новостях такие истории, что-то вроде «отец десять лет держал дочь на цепи в подвале» или «мальчика воспитала стая собак». Когда мальчика у собак отберут или когда девочку снимут с цепи – вам придет в голову упрекать ее в том, что у нее есть некоторые проблемы с социализацией? Нужна психотерапия, нужно лечение, нужна забота. Пройдет год, и девочка научится смеяться, а мальчик выучит человеческий язык и перестанет лаять.

Собственно, если стоит в чем-то упрекать постсоветские элиты начиная с 1991 года, так это в том, что им не хватило ответственности за будущее, не хватило чувства истории, и какие-то текущие, сиюминутные вещи оказались им важнее, чем помощь постсоветскому населению в превращении его в нормальный народ. В самом деле, если общество уже сформировано Гулагом и комсомолом – зачем его перевоспитывать, создавая ненужные издержки? Это как бы и есть эффективность – власть по праву сильного создала такую систему отношений с обществом, которая устраивает только саму власть, не создает ей угроз, не ставит под сомнение ее несменяемость и безнаказанность, что бы она ни делала, как бы себя ни вела. Власть в России – это не часть общества, не производная от общества, а внешняя по отношению к обществу подавляющая сила, и выбор у любого частного человека довольно тяжелый – либо как-то попасть в услужение этой силе, стать частью ее и поставить себя вне общества, либо жить в вечном риске стать жертвой власти.

Свободы, институты, гражданское достоинство – все, чего не хватает нам, то есть некоторому количеству граждан Российской Федерации, в эту систему отношений не входит, а если бы входило, то власть бы это не устроило, это нарушило бы ее комфорт. Поэтому власть тратит значительные усилия на укрепление самой себя – от десятков запретительных законов последнего времени и уголовных дел до «закона Ротенберга» и квартир омоновцам, участвовавшим в разгоне Болотной два с половиной года назад, и я затруднюсь сказать, чего в этих мерах больше, практического смысла или психологической демонстрации, смотри, мол, кто с нами, тот получит бонус, а всем остальным будет плохо. Для московского политического активиста этот принцип значит что-то вроде «будешь выступать, посадят под домашний арест», для аполитичного обывателя в любом российском городе – «встретишь мента, старайся не смотреть ему в глаза», но в обоих случаях это один и тот же принцип: власть в России неподконтрольна обществу, несменяема, ненаказуема.

Вы спрашиваете, почему люди в России боятся власти – да все просто. Страшная она у нас, вот и боятся. Бояться страшного – нормальная человеческая реакция. Если ты боишься власти, значит ты здоров.

Ты не оккупант, ты никто

12 марта 2015

Все обсуждают ролик про «русского оккупанта», вирусное видео – такое, которое для того и снимают, чтобы все его обсуждали, и есть такая форма снобизма, когда люди нарочно отказываются смотреть вирусные видео, чтобы не

В распространении вирусного видео какую-то роль играют всякие рыночные хитрости (кажется, это называется «засев»), но все равно главное – это чтобы содержание могло задеть какие-то струны массовой души. И этот ролик их задевает, в нем есть что-то, о чем многие, наверное, думают.

О чем это видео? О том, что «русский оккупант» на самом деле не оккупант, а наоборот. В Средней Азии, Прибалтике и на Украине с ним было хорошо, а без него стало плохо. А вот когда на Россию на саму нападали, ей как раз было плохо, но каждый раз у России получалось всех победить, и еще получится не раз, дорогой властелин мира, – и письмо, обращенное к этому властелину, отправляется по адресу Барака Обамы, конец ролика.

Что не так на этой картинке? Да все так, наверное – и врагов, которые на нее нападали, Россия действительно побеждала, и в колониях строила заводы и театры, тут спорить не с чем. Что-то не так не по ту, а по эту сторону монитора, в офлайне, там, где живут миллионы благодарных зрителей ролика и его заказчик, кем бы он ни был.

Две тысячи пятнадцатый год, большой мир, в котором есть война на Украине, ИГИЛ, Эппл вотч, вирус Эбола, фильм «Игра в имитацию» и летательный аппарат на солнечных батареях – много всего, чем жив человек и что будет приходить в голову через десятилетия людям, когда они где-то увидят цифру «2015».

И вот в этом большом мире есть какое-то статистически значимое количество людей, которым почему-то важно, что узбеки не сказали им спасибо за ташкентский авиазавод, а латыши – за производство микроавтобусов «Рафик». Люди, которым не все равно, что украинцы сносят памятники Ленину. Люди, которые думают об Обаме. Короткая жизнь, столько всего сделать надо, а ты сидишь и думаешь – Обама, Гитлер, неблагодарные прибалты, узбеки, какую страну потеряли. Чего ты хочешь, мой милый соотечественник – чтобы в Киеве поставили нового Ленина? Чтобы узбеки выстроились на конопляном поле, выложив своими телами слово «Спасибо, Россия»? Чтобы латыши возродили производство «рафиков» и поставляли их нам? Зачем?

Знаменитое стихотворение Светлова про Гренаду когда-то почти однозначно зазвучало грустной пародией – казалось, что внуки героя стихотворения поняли, что формула про покинутую хату и землю в Гренаде работает плохо, потому что в итоге нет ни хаты, ни Гренады, и, наверное, стоило как-то разумнее расходовать жизнь, тем более что гренадским крестьянам на тебя наплевать. Но наступает две тысячи пятнадцатый год и, по дурацкой заголовочной присказке, интернет взрывает видео с тем же посылом, что у героя Светлова – оказывается, важнее всего разобраться с Обамой и отомстить узбекам и латышам за их воображаемую неблагодарность. У тебя земля лежит в ржавчине, у тебя под стенами Кремля бородатые боевики убивают известного политика, у тебя в отделениях полиции люди каждый день умирают, у тебя рубль упал, твое будущее туманно как никогда – что ты обо всем этом думаешь, соотечественник?

А ты думаешь об Обаме. Ты без запинки произносишь слово «геополитика», тебя волнует снесенный на Украине Ленин, и ты жалеешь латыша, который уехал в Англию сантехником. Ты добрый, конечно, соотечественник, но, черт тебя возьми, будь добр и к себе. Вон, посмотри – в Советске Калининградской области в больнице по непонятной причине умерли четверо детей, Следственный комитет ищет причину их смерти. В тех странах, которые кажутся тебе средоточием зла, такая новость стала бы главным первополосным событием, о ней бы говорили и писали все, а ты, соотечественник, узнаешь об этом от меня, потому что тебя больше интересует Обама и украинский Ленин. И вот здесь что-то не то. Обама через два года выйдет на пенсию и напишет толстые мемуары. Украинцы на месте снесенного Ленина поставят своего лысого Шевченко и будут плясать вокруг него в вышиванках. Хозяева студии вирусных видео на полученные от своих заказчиков деньги купят по дому на Лазурном берегу или где-то еще, где у них принято покупать дома. Найди себя в этой картине, чем будешь занят ты – умрешь в больнице города Советска, поссоришься с охранниками супермаркета «Магнит», уедешь в Новороссию, посмотришь по телевизору героический фильм про сорок первый год? Может быть, тебе просто некуда себя деть, только вот туда – в тот нарисованный прямоугольник ролика с тем «русским оккупантом», который может быть каким угодно добрым, но ты в любом случае не он. Я тебе скажу больше – ты сейчас вообще никто.

Найди себя, мой соотечественник. «Ты найдешь себя, любимый мой, и мы еще споем».

Америка России враг

1 апреля 2015

Америка России враг. Об этом говорят по телевизору и пишут в газетах как об общеизвестном факте. Обама, Псаки, и сенатор Маккейн, и еще та женщина, которая на Майдане раздавала украинцам печенье – это только те, кого в России знают в лицо, а сколько их там таких еще, мистеров, мисс и миссис, которые каждый день ходят на работу в свой Государственный департамент или в ЦРУ и в течение всего рабочего дня, может быть, с перерывом на обед за хорошую зарплату делают все, чтобы навредить России. У меня много знакомых и друзей, которые привыкли относиться к такой картине мира с иронией, но это скорее вопрос веры или даже привычки, а так-то тут ничего особенно не докажешь ни

К чужой картине мира у нас принято относиться как к чему-то несущественному – мало ли что эти идиоты думают, в самом деле. Картина, в которой Америка России враг, для меня, не буду скрывать, чужая. Но, зная, как много людей придерживаются такого взгляда на мир, я не готов записывать их всех в идиоты, я не готов ставить себя выше их. Я вижу здравое в их рассуждениях – история, национальные интересы, великая шахматная доска, большая игра, да даже и без всего этого: если Россия сама говорит, что Америка ей враг, то по всем законам вражды Америка только на этом основании действительно станет России врагом, даже если Госдеп и ЦРУ под завязку укомплектованы самыми убежденным русофилами.

Америка России враг. Россия – это березки, стихи Пушкина и музыка Чайковского, полярная ночь над тундрой и рассвет над Волгой-рекой. Понятно, что у рассвета над Волгой-рекой врагов быть не может, тогда чей же Америка враг? Российского государства, разумеется. Америка враг нашего государства, так точнее и понятнее, и здесь тоже все логично. У нашего государства есть свои интересы – в Черном море и на Украине, в Венесуэле и на полярном шельфе, в Европе и в Азии, да и в самой России, конечно, тоже, как же иначе. У Америки интересы, конечно, есть тоже, и иногда, в разных точках карты мира, они пересекаются с интересами нашего государства и вступают с ними в конфликт. Логично, что наше государство отстаивает свои интересы в таких конфликтах. А чьи оно должно отстаивать интересы – американские, что ли? Отсюда и вражда, все просто. Мы, граждане России, патриоты, должны в этих конфликтах болеть за свое государство. Это тоже более чем естественно.

Да, это естественно – болеть за свое государство, сидя у телевизора, особенно если он хороший, плазменный, с большим экраном, куплен не в кредит, и если само по себе боление за свое государство не сопряжено ни с какими неудобствами вообще. Но так было когда-то, уже давно, последний раз – больше года назад, во время сочинской Олимпиады. А потом началось что-то другое, и сейчас, весной 2015-го, у нас уже есть опыт более плотного соприкосновения с интересами нашего государства, чем просто взгляд на телевизионный экран. Подешевел рубль, что-то исчезло из магазинов, на каких-то предприятиях кого-то сократили, ну и так далее – тяжело, но неизбежно в ситуации, когда наше государство вступило в противостояние с Америкой.

Наверное, дальше будет еще труднее, но правда же – оно того стоит? Выбирая между бытовым благополучием и интересами своего государства, патриот, конечно, выберет государство. Я ничего не путаю?

И если я ничего не путаю, то у меня, как говорят, начинает рваться шаблон. Со своим государством я знаком, я знаю его в лицо; государство у нас – это Путин и дальше вниз по вертикали. Депутаты, сенаторы, губернаторы, генералы, полковники, подполковники, майоры и ниже вплоть до рядовых омоновцев и полицейских патрульно-постовой службы, и еще всякие судебные приставы, госнаркоконтролеры, кадастровые чиновники, чиновники департаментов культуры и ЖКХ, ну и так далее; сюда же можно вписать и госкорпорации, и «Почту России», и РЖД, и «Роснефть». Вот наше государство, которое противостоит Америке, отстаивая свои интересы – патриот должен болеть за него, и разрыв моего шаблона состоит в том, что я, считающий себя патриотом, видимо, все-таки не патриот, потому что совершенно не понимаю, зачем я за свое государство в лице этих чужих мне и несимпатичных людей должен болеть. Я тинейджер девяностых, меркантильный и циничный, я должен понимать, в чем состоит мой интерес. Российское государство выдержит все испытания, выстоит «Почта России», выстоит РЖД, выстоит МВД – мне будет от этого лучше?

***

Я на днях читал про мужчину в Мурманске, который погиб, утонул, провалившись в яму деревянного биотуалета. Когда-то я много ездил по России, в таких туалетах бывал, конечно, тоже; то, что я жив, то, что я пишу сейчас этот текст – из этого, вероятно, следует, что мне повезло, я не провалился в этих туалетах, я выжил и могу наблюдать за противостоянием моего отечества с Америкой. Тому мурманскому мужчине повезло меньше, он уже не отпразднует 70-летие Великой Победы и не увидит наших новых побед; видимо, нам придется торжествовать российские победы буквально как в песне – за себя и за того парня. Его действительно жаль, кроме шуток. Нет никакой его вины в том, что в каких-то десятках километров от норвежской границы единственным доступным туалетом оказался деревянный гроб поверх ямы с дерьмом. В Мурманске, наверное, есть какой-то департамент ЖКХ, который, будучи частью нашего великого государства, противостоит Америке, нашему врагу. А когда противостоишь врагу, то ты уже не думаешь о канализации – потому что Псаки, потому что сенатор Маккейн, да много почему. Нет, я не хочу сводить всю проблему к плоскому противопоставлению деревянного туалета с дырой над ямой и «цивилизованных стран», в которых люди не тонут в туалетах – все шутки по этому поводу вышучены еще в 1989 году, и они преимущественно несмешные. Я не хочу шутить, я хочу, чтобы было понятно – граждане жертвуют чем-то во имя государства. Что в этом хорошего для граждан?

Я допускаю, что какой-нибудь более подготовленный патриот найдет для меня ответ на этот вопрос, но мне кажется, что я и сам знаю ответ – ничего. Победа в противостоянии с Америкой (кстати, а как должна выглядеть эта победа? Красное знамя над Капитолием? Селфи Обамы с бананом? Особый статус некоторых районов Донецкой и Луганской областей? Снятие блокады Крыма?) не даст российскому гражданину ничего. Ни пресловутого пармезана, ни дешевого бензина, ни отпуска в Венесуэле, ни хорошей школы для детей, ни хорошей больницы,

Я в самом деле не хочу пускаться в западническую риторику по поводу того, что не граждане существуют для государства, а государство для граждан. В наших условиях это утопия, в наших условиях именно граждане существуют для государства, и именно государство решает за граждан, как именно они будут жить сегодня, завтра, через год и через десять лет, и у граждан нет работающих законных способов против этого возразить. Вциомовские опросы свидетельствуют, что граждане против этого в большинстве не возражают, но и в тех опросах не написано – зачем все это нужно гражданам. Что есть у государства такого, без чего граждане не могут обойтись? Браслеты Реймера? Как мы теперь знаем, нет и браслетов. Есть только враг – Америка.

***

Америка наш враг. Совсем рядом с Россией есть три маленькие страны, которые этот наш враг сумел подчинить себе – вы наверняка знаете об этих странах. Когда-то это были три советские республики. Самые сытые, самые благополучные, самые развитые. Там делали радиоприемники и микроавтобусы, ловили и консервировали рыбу, снимали кино и писали музыку. Теперь это страны НАТО, члены ЕС и еврозоны. Нет ни радиоприемников, ни кино, заводы разрушены, колхозы распущены. Сейчас там выгружаются натовские танки, дула которых направлены, надо полагать, против России.

Там живет много русских, на них клеймо неграждан, они лишены права если не говорить, то, по крайней мере, получать образование на родном языке, а еще им запрещают праздновать 9 мая. Они повязывают на себя георгиевские ленты и тоже болеют за Россию в ее противостоянии с Америкой. Но не о русских сейчас речь, а о местных, коренных, которые когда-то решили жить без России и теперь радуются натовским танкам, выгружающимся в их портах. В Советском Союзе эти люди были эдакими бюргерами, почти интуристами, и люди из средней полосы России, наверное, завидовали им – их шпротам, их морю, их долгой дороге в дюнах. Сейчас, как вы знаете, завидовать нечему. Из этих маленьких стран люди толпами уезжают на самые грязные работы в Западную Европу и в Америку – сантехниками, уборщиками, черт знает кем, и люди из России над ними смеются – в самом деле, об этом ли мечтали, когда боролись за независимость. Наверное, да, это смешно, но я снова думаю о том человеке из Мурманска – если бы ему предложили на выбор или утонуть в туалете, или уехать сантехником, скажем, в Лондон, что бы он выбрал?

Сантехник в Лондоне – работа, может быть, грязная и неинтересная, зато Лондон. А если скопить денег, то, может быть, получится зацепиться, выучить детей – ну, простое человеческое счастье, безо всякого ада. На достижение этого счастья уйдет, допустим, двадцать лет. Владимиру Путину к этому времени исполнится 83, отличный возраст для очередного витка противостояния с Америкой. Людям моего поколения будет по 55, мы будем выходить на пенсию (текст написан до пенсионной реформы, – О.К.), и по телевизору нам, может быть, скажут, на что ушли наши пенсионные накопления. Да даже если не скажут – мы и так понимаем, что они ушли на что-то важное и великое, на то, ради чего стоит пожертвовать всем, как наши предки жертвовали всем во имя предыдущих инкарнаций нашего государства. Что лучше – жертвовать государству всю жизнь, или быть сантехником в Лондоне? Я не знаю. То есть догадываюсь, но не хочу огорчать патриотов. Если совсем деликатно, то жаль, что вакансий сантехников в Лондоне несопоставимо меньше, чем деревянных туалетов с дыркой в Российской Федерации, да даже и не в туалетах дело; если представить такую картину – зимнее утро, какой-нибудь моногород на Урале, автобусная остановка, стоят люди, ждут автобуса. В этой картинке вообще ничего ужасного, но, патриоты, скажите мне – вы уверены, что жизнь этих людей на заснеженной остановке лучше, чем у тех прибалтов, которые уехали сантехниками в Лондон? Мне иногда кажется, что предельным патриотическим действием было бы вывезти одновременно все сто сорок миллионов россиян куда-нибудь из России. Просто, чтобы люди пожили. Приезжает тот автобус на остановку в моногороде, а на остановке никого, все уехали – да даже бы и в Америку, хоть она России и враг.

Америка России враг – да, конечно. Но нет доказательств, что российское государство друг российскому гражданину. Болеть в глобальном конфликте за свое государство – это более чем естественно, но может оказаться, что, болея за государство, ты болеешь против себя. Болеть против себя – это интересный выбор, парадоксальный, смелый, но если его делать, то делать осознанно. Кто готов?

Нация победителей

14 мая 2015

Девятомайские торжества (вполне удавшиеся, вопреки опасениям и надеждам многих) в очередной раз показали, что мы – нация победителей. Можно спорить, насколько продолжителен срок давности у побед и не слишком ли велика семидесятилетняя дистанция, отделяющая нацию от той победы, которая празднуется, но здесь ведь дело в самоощущении – если люди чувствуют себя нацией победителей, значит, они и есть нация победителей.

Ошибается тот, кто считает, что победа подразумевает прощение. Практика показала, что самоощущение нации победителей становится более крепким, если к «не забудем» добавляется «не простим» – а то и «повторим». Что за победа, если побежденный давно прощен? Это не праздник, а черт знает что. Победу стоит праздновать бескомпромиссно, добавляя к прежним побежденным потенциальных – тех, кто сегодня считается врагом. Нация победителей беспощадна к врагам,нация победителей – нация немилосердных.

Победа нуждается в защите. Существует ли правда, которая наносит победе вред? Очевидно, да, существует, но тем хуже для этой правды. Выбирая между правдой и победой, нация победителей выбирает победу, и черт с ней, с правдой. То, что может сделать победу менее блистательной, забывается, как все, о чем неприятно вспоминать.Нация победителей боится правды, нация победителей – нация малодушных.

Победа достается тяжело. До победы доживают не все, а те, кто дожили – страшно представить, что перенесли они, сколько потеряли. Разумеется, все потери оправданны, иначе не было бы победы. Выбирая между своим счастьем и победой, нация победителей всегда выберет победу, без раздумий отказавшись от счастья.Нация победителей – нация несчастных.

Победа – общее дело. Ради общего дела естественно жертвовать многим, и прежде всего – свободой. Свобода ведь может помешать победе, повредить

Победе нет альтернативы, то есть, наверное, она есть, но она не такова, чтобы всерьез ее рассматривать – кто готов оказаться побежденным? Победа – высшая ценность, от которой нельзя отказаться.Нация победителей – нация, лишенная выбора.

Пережитые трагедии накапливают опыт, который нужен для того, чтобы трагедии не повторялись. Нация победителей думает не о трагедиях, а о победе. Это естественно для нации победителей – желать повторения побед. Опыт здесь для того и служит, чтобы многократно его воспроизводить и повторять, не думая о плохом. Сопутствующие победе трагедии, таким образом, всегда будут сюрпризом для нации победителей – вероятно, это неизбежная судьба нации победителей, потому что разве бывают победители, у которых в кармане страховка от трагедий? Таких победителей не бывает, и поэтому у нации победителей всегда все повторяется.Нация победителей – нация шагающих по граблям.

Такое, между прочим, бывает не только у наций, но и людей – когда определение «победитель» становится самым исчерпывающим описанием человека. Говорят, такое бывает в спорте высоких достижений и еще у школьников; нация победителей – она как отличник, который лезет в петлю из-за случайной четверки.Нация победителей – это нация инфантильных.

Все, написанное здесь, можно было бы сформулировать гораздо мягче, чтобы никто не обиделся, но я, рассчитывая на то, что этот текст прочитает сколько-то людей, осознанно принадлежащих к нации победителей, нарочно заострил формулировки, чтобы такие читатели от абзаца к абзацу погружались в состояние обиды, потому что это ведь тоже важное отличительное свойство нации победителей – обидчивость.Нация победителей – нация обидчивых.

Наверное, стоит сказать, что если бы моей единственной целью было доказать, что нация победителей любит и умеет обижаться, я бы просто не писал этого текста. Нет, мне важнее, что я сам принадлежу к этой нации – к той, из которой на моих глазах за несколько лет воспитали образцовую нацию победителей. Я хочу сказать, что я не уверен, что это оптимальное самоощущение, которое нужно моей нации. Всеобщая невротизация, знаменитая и, к сожалению, доведенная до анекдота «атмосфера ненависти», превращение любого информационного повода в повод для серьезного нравственного выбора, неопределенность будущего и несуществование прошлого – издержки победительного самоощущения нации можно перечислять долго. В самих по себе издержках ничего ужасного нет – мы часто терпим издержки ради чего-нибудь важного, но это еще один маленький секрет нации победителей – ей никто (и она сама себе) никогда не объясняет, зачем все это нужно, ради чего. Если ради будущего – то ради какого, как оно выглядит? Если ради настоящего – то тоже, как говорится, в чем подвох? «Просто так», «чтобы было» – это тоже допустимый ответ, так, по крайней мере, бывает, но ведь и такого ответа никто не дает. Наверное, это еще одно свойство нации победителей –она не знает, чего она хочет.

На стороне зла

29 июня 2016

Есть сила, которая непрерывно на протяжении многих лет торжествует в России, одерживая одну победу за другой и завоевывая все больше пространства. Эта сила повсюду – и в чувстве юмора пресс-секретарей, и в скрежете танков на парадах, и в блеске погон прокуроров. Эта сила тараторит что-то победительное голосом корреспондента государственного телеканала, она светит мигалкой, сияет пластмассовым пингвином на московской улице. Эту силу можно было бы назвать властью или государством, а можно как-нибудь торжественно – например, злом, и это слово будет не менее адекватно описывать эту силу, потому что да, она давно навела внутри себя порядок, сделалась однородной и добра старается не делать в принципе. У нас такое говорят часто, но всегда иронически – «сторона зла», «перешел на сторону зла», ирония действительно полезна как оружие самозащиты; человек улыбается и говорит: «Я перешел на сторону зла», – и ты думаешь: какой милый, какой хороший, какая самоирония, при этом никакой иронии тут нет – он действительно на стороне зла, просто для него невыносима мысль, что об этом можно говорить всерьез. Собственно, культ самого странного юмора в некоторых государственных кругах («брексит-хуексит», «нагибаться в бане за мылом», «как поплавали» и т.п.) – он именно оттуда: люди улыбаются и машут, потому что если перестать улыбаться, то, наверное, придется взвыть – вообще всем, даже тому жизнерадостному из Следственного комитета.

Государственное информагентство подробно рассказывает об архитектурном облике новой штаб-квартиры НАТО. Ультрасовременный стиль, крыша неровная, если сверху, то похожа на молнию, а между прочим, молнии носили на петлицах нацисты из СС, и это не первый случай, когда такие вещи можно разглядеть в натовском дизайне, – где-то в Америке (фото прилагается) есть здание, имеющее в планировке форму свастики, а логотип НАТО – четырехконечная звезда – чем-то похож на тот крест, который был в войну у немцев на танках. Это настоящая новость в рубрике «В мире», это не пародия, но, можно предположить, человек, который писал ее, и редактор, который публиковал, оба понимают, что валяют дурака, но они будут валять дурака, потому что у них такая работа. Закончился рабочий день, идешь домой и стараешься не думать о крыше здания НАТО и о том кресте, который был у немцев.

Государственный корреспондент – рядовой этой большой армии, которая наступает, побеждает и идет дальше к новым свершениям. Мы видим ее в судах и на партийных съездах, она вещает по телевизору и сносит магазины возле метро, она одета в омоновский камуфляж и в чиновничий галстук, она поет песни и снимает кино – это действительно сила, это тысячи людей, десятки тысяч, сотни тысяч. Вместе они могут все, и они делают все, но самая загадочная их черта – они при этом выглядят кем угодно, но только не победителями. Это противоречит любой логике: вместо счастливых, уверенных в себе людей мы видим перепуганных и подавленных, согнутые спины и потухшие взгляды, и чем внушительнее их успехи, тем ниже опущены лица и тем более шаркающей кажется походка. Десять или пятнадцать лет назад, когда вершины еще не были завоеваны, они выглядели гораздо веселее, они производили впечатление довольных жизнью людей, и вот сейчас этого нет. Счастливый губернатор, уверенный в себе депутат, спокойный и довольный ведущий государственного телеканала – это несуществующие типы. Знаменитые сыновья генпрокурора, у которых и с деньгами все в порядке, и вообще по всем показателям все в

Может быть, это и есть реальный источник их побед – за каждую пядь завоеванной территории им приходится расплачиваться какими-то невидимыми, но страшными векселями. Чиновник госбезопасности, велевший закрыть публичные дискуссии в петербургской библиотеке, – он доволен собой, ему приятно, что именно он испортил жизнь нескольким людям и настроение еще нескольким сотням? Олигарх, увольняющий редакторов хорошей газеты, – ему нравится это делать, он испытывает то приятное чувство, которое бывает у людей, добившихся того, о чем мечтали? Человек, которому повезло сесть на партийном съезде лицом к лицу с президиумом, – он как смотрит в глаза своим вождям: восторженно и преданно или предпочитает не встречаться с ними взглядом, а то мало ли что?

Сторона зла – она потому и сторона зла, что на ней не бывает счастливых людей. Там есть все, что нужно для счастья обыкновенному человеку, – и деньги, и возможности, и перспективы, но все это не складывается в общее благополучное свойство. Там почему-то страшно – так сводит с ума атмосфера зловещего места в фильме ужасов, там что-то не так, то ли не хватает чего-то, то ли что-то в воздухе. Там что-то не так.

Что не так – ну вот есть, наверное, набор обязательных качеств, которыми надо обладать и которые надо в себе вырабатывать, если ты на той стороне. Качества простые и не имеющие жизненного значения – может быть, надо чего-то не замечать или, наоборот, замечать то, чего нет, о чем-то промолчать, о чем-то сказать и сделать что-то, чего не хочешь делать. Это всего лишь одно правило, но оно обязательное и безжалостное: находясь там, надо совсем чуть-чуть, самую малость не быть самим собой. Надо быть кем-то другим – всем им надо: и тому человеку из агентства, который пишет про свастику, и тому в первом ряду на партийном съезде, и генералу на параде, и судье в суде, и омоновцу на улице – всем.

Как будто чуть покачивается поверхность, на которой стоишь, – совсем чуть-чуть, слабые колебания, но постоянные и в разные стороны, и ты их сначала переносишь, потом терпишь, потом начинает тошнить. Чиновник выскакивает из автомобиля АМР и начинает избивать стоящую на пути девушку, детский омбудсмен спрашивает чуть не утонувших детей «Как поплавали?», человек в телевизоре орет на случайного собеседника. Всем плохо, всем страшно. Не быть собой в мелочах невыносимее, чем быть негодяем в принципе. Ты в фильме ужасов, но ты еще не потерял сознание, и ты еще своими собственными, человеческими глазами видишь ту тварь, которая из тебя лезет, и главное твое желание теперь – чтобы вылезающая тварь поскорее тебя съела целиком, чтобы от тебя ничего не осталось и чтобы не было так страшно. Но твари так будет неинтересно, ей важно на как можно более долгое время продлить это сосуществование, и поэтому кажется, что фильм никогда не кончится. Эти несчастные, перепуганные люди никогда не станут счастливыми, но они еще долго будут побеждать, до самых титров.

Недостижимо свободный Советский Союз

19 августа 2016

Свою журналистскую карьеру я начинал в газете «Коммерсантъ», вы все ее знаете, наверняка читаете и любите, это знаменитая газета с очень славной историей. Эта газета – один из важных символов новой, постсоветской России, но появилась она в совсем другой стране, которой давно нет и которую в эти дни в связи с известной годовщиной все вспоминают, и я тоже попробую вспомнить.

Страна, в которой журналист Владимир Яковлев придумал и начал издавать «Коммерсантъ», называлась Союз Советских Социалистических Республик, СССР. Все знают эти четыре буквы, но, такова уж сила бренда, когда речь заходит об СССР, все прежде всего вспоминают сталинско-брежневскую империю. Космические корабли, парад Победы, гулаговские лагеря, колхозы, атомные ледоколы, комсомольские собрания, ну и так далее – понятный ассоциативный ряд. Понятный и очень мощный. На его фоне история другого Советского Союза теряется и меркнет. Но сегодня есть повод вспомнить именно тот, всеми забытый Советский Союз.

Тот Советский Союз, в котором миллионным тиражом напечатали «Архипелаг Гулаг» Солженицына.

Тот Советский Союз, в котором на свободных выборах в парламент был избран великий гуманист нобелевский лауреат Андрей Сахаров.

Тот Советский Союз, в котором на Пушкинской площади открылся самый большой в мире «Макдоналдс».

Тот Советский Союз, в котором на телевидении, на Первом канале, впервые вышла в эфир программа Леонида Парфенова «Намедни» – Парфенова показывали поздно вечером, а днем показывали анимэ «Суперкнига», из которого мое поколение впервые узнало о многострадальном Иове, о Давиде и Голиафе, о жене Лота и о жизни Христа.

Это был тот Советский Союз, в котором на Лубянской площади поставили памятником всем жертвам большевистского террора огромный валун с Соловецких островов.

Тот Советский Союз, в котором склады, спортзалы и коровники, открытые большевиками в старых храмах, снова становились храмами, и молодые интеллигенты, ставшие священниками, выкорчевывали из алтарей унитазы, отдирали от стен доски почета, освящали заново старинные стены и снова делали храмы – храмами.

Я говорю о Советском Союзе, в котором крестьяне уходили из колхозов и становились фермерами. О Советском Союзе, в котором первый публичный миллионер, заработавший на торговле то ли компьютерами, то ли медицинским оборудованием, заплатил со своих миллионов рекордные партийные взносы, чем смутил всю страну.

Я говорю о Советском Союзе, в котором Борис Гребенщиков записал свой вершинный «Русский альбом», Александр Сокуров снял «Одинокий голос человека», а новые стихи Иосифа Бродского печатали в самом популярном национальном еженедельном журнале, которым тогда был «Огонек».

Я говорю о Советском Союзе, в котором литовцы, латыши и эстонцы, взявшись за руки, встали живой цепью через три свои республики в память о соотечественниках, убитых и сосланных после того, как Сталин и Гитлер разделили между собой Европу, лишив Литву, Латвию и Эстонию независимости и чести. Советский Союз, о котором я говорю, признал все преступления большевизма и отказался от марксистско-ленинского мракобесия, объявив высшей ценностью человеческую жизнь. Из Советского Союза, о котором я говорю,

Чтобы картина не была совсем уж пасторальной, я напомню, что тот Советский Союз, о котором я говорю, был нищей полуголодной страной, люди в которой могли часами стоять в очереди за рулоном туалетной бумаги или за куском колбасы, которую, скорее всего, из той же бумаги и делали. Тот Советский Союз, о котором я говорю – в нем фактичес-ки шла гражданская война, в нем воевали между собой две союзные республики, Армения и Азербайджан, в нем Москва присылала танки для подавления народных волнений в Вильнюс и Баку, в нем солдаты разгоняли саперными лопатками демонстрацию в Тбилиси. Московская интеллигенция ждала еврейских погромов и рассказывала ужасные истории про общество «Память». В этом Советском Союзе часто было страшно.

Но и своими страшными сторонами этот Советский Союз не был похож на тот, который строили Сталин и Брежнев. Москва вводила танки в Вильнюс, а потом отказывалась от этих танков, боялась брать на себя ответственность – боялась парламентских расследований, боялась независимой прессы. В том Советском Союзе на Манежную площадь постоянно выходили десятки и сотни тысяч людей со своими требованиями, со своими проклятьями, со своими мечтами. На первомайской демонстрации 1990 года трудящиеся шли мимо Мавзолея с плакатами, проклинающими Ленина и КПСС, хотя проклинать было уже некого – в этом Советском Союзе КПСС впервые за семьдесят лет лишилась статуса правящей партии, знаменитую шестую статью убрали из конституции, а Москвой, Ленинградом и многими союзными республиками, включая Россию, управляли уже открытые антикоммунисты.

Это была не очень пригодная для жизни, но очень интересная страна, и, может быть, эта страна была самой свободной и самой открытой в мире. В ней можно было купить танк или красную ртуть, которой на самом деле не существует, но ее кто-то умудрялся продавать и покупать. В ней можно было снять клип группы «Машина времени» внутри Спасской башни Кремля, в ней не стало закрытых городов, в ней появились открытые геи, в ней фактически была легализована проституция, а секс в кино перестал удивлять даже консервативных пенсионеров. Я не уверен, что, если бы во времени можно было путешествовать, кто-то захотел бы жить в такой стране, но она была, она существовала – и очень важно понимать, что в августе 1991 года закончилась история именно этого Советского Союза, а не того, в котором были Гулаг и полет Гагарина.

Тот Советский Союз, о котором я говорю, оказался не нужен ни народу, которому, чего уж там, колбаса тогда была действительно дороже парламента, ни многомиллионной интеллигенции, которая сама выкопала себе могилу, требуя экономической либерализации по самым жестоким социал-дарвинистским законам. Тем более он не был нужен ни номенклатуре, переставшей в восьмидесятые быть полноправной хозяйкой страны, ни региональным элитам, ни армии – вообще никому. Страна, которую советские старички из ГКЧП и люди на площади у Белого дома совместными усилиями убили двадцать пять лет назад, была сложнее и умнее тех людей, которые в ней жили – и в конечном счете это стало трагедией для всех. Я не хочу спорить с теми, кто видит в том августе славную и героическую страницу истории – в конце концов, у людей в жизни бывает слишком мало таких моментов, когда они чувствуют свое историческое значение, ну и пусть чувствуют, их право. Единственное, что я хочу сегодня сказать – нам всем придется очень постараться, чтобы наша Россия когда-нибудь хоть вполовину стала похожа на тот Советский Союз по степени свободы, гражданского достоинства и надежд. Не знаю, получится ли это, но сейчас это – такая Россия мечты. Та, в которой Яковлев начинает «Коммерсантъ», на Лубянку привозят Соловецкий камень, а Гребенщиков поет про одинокого бурлака.

Путин создаст свою нацию, а нам останется наша

01 ноября 2016

Владимир Путин объявил о создании российской нации. Что ж, Владимир, вы имеете на это право – ваша власть в Российской Федерации безгранична, спорить с вами никто не может, вы можете позволить себе все, что хотите. А я, не видя для себя места в создаваемой Путиным нации, хочу, пользуясь случаем, провозгласить свою – не новую, давно существующую. Ту нацию, которая, как мы видим, оказалась Путину не нужна. Для простоты назову ее русской.

Нация Путина – это нация байкера Хирурга, нация Рамзана Кадырова, нация поклонников Сталина и Шойгу. Нация Путина претендует на мировое значение, она воюет в Сирии, волнуется об американских выборах и даже, по слухам, что-то хотела устроить в Черногории.

У моей нации запросы скромнее. У нее нет ни глобальных амбиций, ни геополитических интересов, ни даже «искандеров». Моя нация, одна из многих в Восточной Европе постимперских наций, состоит из миллионов людей – часто неустроенных, несчастных, бедных, с туалетом во дворе и с дошираком в кастрюльках. Я считаю безнравственным вовлекать такую нацию в какие угодно мегаломанские проекты, пока не реализовано ее первое право – право на человеческую жизнь.

На протяжении всей истории, с самых давних времен до наших дней, мою нацию приучали к тому, что жизнь ничего не стоит, и что это нормально – платить человеческими жизнями за какие угодно политические цели. Жизни людей, принадлежащих к моей нации, столетиями расходовались непонятно на что, в двадцатом веке моя нация стала главной жертвой самой жестокой в истории человечества диктатуры, но и спустя десятилетия после ее окончания государство, теперь путинское, относится к моей нации как к расходному материалу, и потому мой национальный интерес – чтобы это как можно скорее закончилось, и чтобы любая смерть по вине государства, будь то замученный в полицейском участке случайный прохожий или убитый на чужой войне солдат, становилась всеобщей трагедией с обязательным разбирательством и наказанием виновных.

У моей нации – самый страшный в новейшей истории тюремный опыт. Созданная в годы диктатуры лагерная система на пике своего могущества достигала гитлеровских масштабов, но и сейчас она жива, даже сегодня, наутро после путинских заявлений о «российской нации», мы получили очередное свидетельство о пытках и терроре в российских тюрьмах от политзаключенного Ильдара Дадина. Политзаключенных в России сегодня немного, но ими одними тюремный произвол не исчерпывается – тысячи людей сидят в тюрьмах по самым ничтожным обвинениям, прежде всего по «наркотическим» статьям, для того только и придуманным, чтобы репрессивный аппарат мог зарабатывать на моих несчастных

Моя нация дала человечеству великую культуру. Имена русских писателей, композиторов, художников, архитекторов известны всему миру и любимы им. В путинском государстве культура находится во власти циничных и невежественных менеджеров, для которых искусство – не более чем форма пропаганды, а любое культурное наследие – способ заработка. Мой национальный интерес – сохранение русской культуры и спасение ее от цензуры, разрушения, государственной узурпации.

Моя нация освоила огромные географические пространства, построила на них крупнейшую страну в мире. Для Путина эта страна имеет ценность только как источник экспортируемых ресурсов. Мой национальный интерес – экономика, в которой есть место для самых неперспективных с путинской точки зрения деревень, для малых городов, для гуманитарной интеллигенции.

Моя нация не раз в своей истории воевала, братские могилы русских солдат разбросаны по всей Европе. Для Путина этот опыт – повод для милитаристского угара. Мой национальный интерес – это мир.

Главной бедой моей нации до сих пор было то, что она не успела и не смогла научиться жить вне подавляющего ее государства. Путинские эксперименты могут пойти на благо моей нации. Ее великий поэт когда-то написал сказку про старуху, последовательно просившую у золотой рыбки избу, дворец, дворянство, царство, но когда старуха решила стать владычицей морскою, рыбка лишила ее всего – надо все-таки знать меру в своих запросах. Моей нации повезло, что Путин настолько чужд ей, что не помнит даже эту сказку про рыбку. Создавая свою собственную нацию, он рискует остаться у разбитого корыта, а моя нация возьмет с полки томик Пушкина и посмеется над бывшим петербургским вице-мэром, который захотел стать владычицей морскою и отцом несуществующей, придуманной нации.

2. ПРЕДЧУВСТВИЕ ВОЙНЫ

Россия, в которой не случилось Крыма

13 августа 2015

А представьте, что не было Крыма. То есть был, конечно, но так и остался автономной республикой в составе Украины, и Аксенов так и сидит у порога верховной рады, в которую его никогда не изберут, и прокурор Поклонская гостит у крымской бабушки уже не в прокурорском костюме, просто гостит, безо всяких амбиций.

И в мирном Донбассе весело гудят заводы Рината Ахметова, и на концертах Кобзона машут сине-желтыми флагами восторженные шахтеры, и в донецком аэропорту приземляются самолеты европейских лоукостеров, полные жизнерадостных туристов, которым зачем-то нужно в Донецк. И малайзийский самолет из Амстердама спокойно пролетает над Донбассом и достигает места назначения строго по расписанию.

И, что самое главное, до всего этого в России вообще нет никому никакого дела. Что там у хохлов? Да какая разница, у нас у самих сколько всего интересного. Отпраздновали Олимпиаду, и даже критически настроенная к Кремлю пресса отмечает высокое качество ее организации, и государственное телевидение говорит, что Россия показала себя открытой миру, и Меркель прилетает в Москву и искренне радостно обнимается со своим другом Владимиром, и нет наклеек про Обаму на автомобилях россиян, только про деда и победу есть, и никакого «можем повторить».

Рубль стабилен, нефть дорога, прилавки супермаркетов ломятся от сотен сортов самого хорошего европейского сыра. В телевизионных ток-шоу, конечно, спорят о каких-то невероятно важных российских делах – Госдума приняла новый закон, Михаил Веллер против, зато Александр Проханов за. Раз в полгода по Бульварному кольцу от Пушкинской до проспекта Сахарова ходит маршем оппозиция, и анонимные источники информированных газет даже допускают, что на ближайших выборах, по крайней мере, региональных, некоторых оппозиционных кандидатов могут и допустить. Навальный из-под домашнего ареста что-то пишет в блоге про коррупцию. По выходным по телевизору шоу «Голос». Книги Захара Прилепина лидируют в списках продаж на Украине. Игорь Стрелков тихо стоит в оцеплении у очередного пояса Богородицы, никем не узнанный и не замеченный.

Я сейчас, наверное, неуклюже фантазирую, но та Россия, которая была до Крыма, кажется теперь какой-то совсем недостижимой и невероятной в сравнении с той, которая есть сейчас. Вы ведь скучаете по ней, да?

Не спешите отвечать на этот вопрос. В той России, в которой не случилось Крыма, так же, как и в нашей, убит Немцов, и так же, как и в нашей, его убийц то ли не ловят, то ли просто покрывают. В России, в которой не случилось Крыма, так же, как в нашей, сидит в тюрьме Гаскаров, арестован Мухин, разгромлена «Лента.ру» – пусть не за украинские репортажи, но тоже за что-то важное. Ликвидируются фонд «Династия» и «Комитет против пыток». Кадыров делает селфи в инстаграме. В полицейских участках каждый день кто-нибудь умирает от легочной недостаточности.

Та Россия, в которой не случилось Крыма, не сильно отличается от той, в которой живем мы. Единственное, чего в той, некрымской России несопоставимо больше – политической стабильности и уверенности в завтрашнем дне. У такой России – хорошие партнерские отношения с Западом, хорошо продается нефть и газ, нет зловещих портретов Путина на обложках «Тайма» и «Экономиста», фонд Геннадия Тимченко с успехом проводит в Женеве свой очередной кинофестиваль, а молодой бизнесмен Ротенберг в интервью «Уолл-стрит джорнэл» рассказывает секрет своего успеха. Та Россия, в которой не случилось Крыма – ее главное отличие от той, в которой мы сейчас живем, состоит, прежде всего, в том, что у той России в тысячу раз больший запас устойчивости, и никто всерьез не думает о том, что с этой устойчивостью когда-нибудь что-нибудь может случиться. Никто всерьез не думает, что что-то когда-то изменится.

Та Россия, в которой мы живем сейчас, отличается от той, в которой не случилось бы Крыма, только тем, что у нашей России сейчас в тысячу раз больше шансов на то, что завтра какая-нибудь конструкция не выдержит и обрушится, погребя под собой все, что казалось вечным до февраля 2014 года. Российская политическая система, конституция, российская власть, силовой аппарат, государственный капитализм и отформатированное ими общество устроены так, что никаких механизмов что-то поменять здесь не существует в принципе – точнее, не существовало до Крыма. «Дестабилизация» – ругательное слово в языке российской власти. За самые эффективные попытки политической дестабилизации в России можно сесть в тюрьму. Но дестабилизация как антоним политической стабильности – к сожалению, единственная альтернатива в условиях несменяемого режима, управляемого авторами статей о «чипизации человечества» и «трибунале над США». Эти полтора года сделали для политической дестабилизации в России больше, чем сделал самый радикальный экстремист

Эти полтора года дали России шанс на дестабилизацию. Шанс не очень большой, но отличный от нуля – а до Крыма, как теперь уже понятно, это был именно ноль. Крым и последовавшая за ним война на Украине дали России шанс на политические перемены в нашей стране. Почему так случилось – добрые намерения, шизофреническое мессианство, ошибка в рациональном расчете? Думаю, никто не знает, но, слава Богу, Россия никогда уже не вернется в тот удушливый 2013 год, из которого ее вытащили Крым и Донбасс.

Сейчас будет очень неполиткорректная и очень жестокая фраза, я заранее прошу за нее прощения у всех. Вот она: те несколько тысяч людей на востоке Украины, включая пассажиров малайзийского самолета, отдали свои жизни за то, чтобы Россия вырвалась из тех порядков, которые у нас было принято называть стабильностью. Они погибли за Россию, хотя и не имели этого в виду. Пусть те, кто придут потом, поставят им памятник в Москве. Их жизнями оплачено будущее России.

Удар в спину

1 декабря 2015

Наверное, существуют какие-то люди, которых такие вещи не трогают, но наверняка и у кого-то из них дрогнуло сердце, когда они наблюдали за новостями про российский Су-24 – слишком уж сильно все...

Мертвый летчик Пешков, гроб которого сбившие его турки отправляют в Россию с воинскими почестями; штурман спиной к камере и его реплики про «должок за командира» и про «наши медики творят чудеса» – черт с ним, с монтажом, шумами и дрессированными корреспондентами, и даже подозрения, что спиной к камере стоит вообще не он, даже они не имеют значения. У нас ведь есть представление о том, каким должен быть герой. Из книжек, из кино, из песен, из чьих-нибудь устных рассказов в детстве, откуда угодно, из воздуха, и вот эти двое, мертвый и живой – да, они оба на сто процентов соответствуют этому представлению. Выполнили долг, остались верны присяге, один заплатил жизнью, другой готов заплатить – ну и как к ним еще относиться? Герои они и есть герои.

В расшатанной системе координат ближневосточного хаоса появляется одна твердая точка – эти герои, ну и дальше уже все вокруг этой точки. Турки неправы, что сбили, Запад неправ, что не осуждает турок, ну и так далее, оглянуться не успеешь, как начнешь говорить «мы», имея в виду российские Воздушно-космические силы. «Мы летаем», «мы бомбим». Почему-то не так просто отделить частное от общего, и в нагрузку к летчику Пешкову идет все остальное, вообще все.

Вот это, наверное, самое трудное – остановиться на том, что конкретные летчик и штурман молодцы и герои, и не забыть, что их частное поведение вообще никак ничего не объясняет и никого не оправдывает. Если внутри большой авантюры кто-то совершает маленькие подвиги, авантюра не перестает от этого быть авантюрой. Но почему-то очень трудно назвать авантюру авантюрой, когда главным героем новостей становится погибший летчик, выполнивший какой-то приказ. Слово «военщина» у нас всерьез не употребляют с каких-то совсем давних советских времен, но хочется его реабилитировать, оно звучит адекватнее и точнее, чем просто «армия», тем более что в определение военщины укладываются не только солдаты с офицерами, но и вся политическая система, у которой военные дела в перечне приоритетов стоят выше многих других вещей. Лицо российской военщины – не погибший летчик Пешков, а вечно живой чиновник Шойгу, и искусство правильно относиться к происходящему в России – это искусство видеть Шойгу (и Путина, конечно) за каждым Пешковым.

Если внутри неправды существует какая-то правда, она не имеет значения вообще – неправда останется неправдой. Карта «Новочеркасск» в любом случае сильнее карты «Гагарин». Фээсбэшник в Беслане, выносящий на руках младенца из разрушенной школы, не должен перевешивать фээсбэшника на Лубянке, изобретающего какое-нибудь экстремистское дело, о котором мы прочитаем завтра в новостях.

Понятный сказочный сюжет: царь-самодур отправил героя куда-то в ад, герой вернулся с головой дракона, но царь-то от этого лучше не становится. Когда понятный сказочный сюжет реализуется в нашей жизни, понятным он почему-то быть перестает. Сочувствие к летчику Пешкову слишком легко распространить на все остальное – на то, что никакого сочувствия не заслуживает в принципе.

Наш запас уважения к государству, отождествление себя с ним, готовность говорить о нем «мы» – этот накопленный еще в советском прошлом капитал остается важнейшей ценностью для Путина сейчас. Летчик Пешков погиб, в общем, тоже за это, и это как бы и есть настоящий, а не тот, о котором говорит Путин, выстрел в спину, потому что если искать подлость в ближневосточных событиях, то первой подлостью будет совсем не стрельба турецких истребителей.

Военная земля

28 июля 2016

Когда в обиходной речи миллионов граждан появляется слово «геополитика» – это не вопрос геополитики, это вопрос культуры. Самоощущение обывателя всегда формируется под воздействием среды – в равной мере влияют и медиа, и речи политиков, и слухи, и собственные впечатления от того, что человек видит на улице. Жизнь в этом смысле игра – сегодня ты выбрал себе роль мирного жителя открытой страны, а завтра ты уже – труженик тыла в окруженной врагами державе. Вчера ты любовался небом, а сегодня вглядываешься в него, ожидая угрозы с воздуха. Небо то же самое, но какое это имеет значение.

Впечатляющая метафора новейшей истории Крыма – несчастный «Форд фокус», разбитый БТРом у села Табачного в Бахчисарайском районе несколько дней назад; двое погибших – местные; вчерашние граждане Украины, те, заботой о безопасности которых официально объяснялась аннексия полуострова в 2014 году. Российский БТР на крымской дороге – символ этой заботы и безопасности, «Фокус» – символ постсоветско-российской сытой мирной обывательской жизни, самая массовая и самая доступная иномарка. Двум символам на одной дороге не разъехаться, и, в общем, понятно, какой из них всегда будет сильнее. Российский Крым – военная земля. На языке российских официальных лиц это называется «самодостаточная межвидовая группировка войск, способная гарантированно защищать национальные интересы России на данном направлении» – это цитата 2014 года из Владимира Путина, и о том, что «самодостаточная группировка» на полуострове уже развернута, на днях теми же словамиговорилСергей Шойгу. Более 4 тысяч образцов вооружения и военной техники – романтический образ Крыма едва ли возможно разглядеть за этим нагромождением металла, ракетные комплексы «Бастион» и «Бал» приходят

Похожую судьбу переживает и Калининград – местная обывательская радость поездок за едой в супермаркеты Польши, ставшая гораздо более весомой в эпоху «антисанкций», выглядит теперь рецидивом навсегда ушедшей спокойной эпохи. Польша – это теперь не место, где продается колбаса для калининградцев, а официальнопризнанныйисточник натовской угрозы, недавние учения НАТО в этой стране стали важным фактором внутрироссийской и прежде всего внутрикалининградской жизни. Патриотическая пресса рассуждает о том, чем должен стать Калининград – плацдармом или котлом, – в учениях Балтийского флота на калининградских пляжахпринимаютучастие венесуэльские, китайские и иранские морские пехотинцы, а местное телевидение в рамках кампании по борьбе с германизацией региона (есть, оказывается, и такая проблема) обнаружило на старых домах вывешенные к футбольному чемпионату 2018 года таблички на немецком языке; мэрия проявляет озабоченность и обещает таблички снять. Калининград – тоже военная земля, «пистолет у виска Европы».

Две новые дивизии в Смоленской и Воронежской областях по 10 тысяч человек каждая, анонсированные в мае Сергеем Шойгу «с целью противодействия наращиванию сил НАТО», позволяют вписать в перечень военных земель и эти два региона. Десять тысяч солдат и офицеров в трехсоттысячном Смоленске делают военную профессию самой массовой, а дивизию – градообразующим предприятием. Культурная жизнь в доме офицеров, экономическая – в «Военторге», военные заказы для девелоперов, военные управляющие компании в ЖКХ – наглядное пособие по милитаризации тихого региона.

Симпатичная молодая женщина в будке паспортного контроля – так в глазах среднего постсоветского россиянина выглядел пограничник совсем недавно. Теперь напрашивается возвращение советского образа этой профессии – человек с собакой, сутками просиживающий в засаде, чтобы не пропустить в пограничную полосу вражеского диверсанта. Когда в обиход вернется словосочетание «Граница на замке»? Кажется, пора. Милитаризация западных окраин России расставляет новые старые приоритеты в массовых взглядах на реальность – близость к Европе, совсем недавно бывшая конкурентным преимуществом по сравнению с другими регионами, сегодня превращается в источник если не проблем и не угроз, то, по крайней мере, принципиально новой для нынешнего поколения россиян жизни, когда европейский сосед – это не тот, к которому можно съездить на выходных в музей или, ладно уж, в супермаркет, а тот, на которого только люди в погонах и могут смотреть – и только в прицел. Туризм, приграничная торговля, культурные связи – все отходит на второй план, превращаясь в какие-то полузабытые слова из девяностых и нулевых. «Школьники приграничного села увидели незнакомца и побежали за подмогой на заставу» – стоит ждать каких-то таких новостей с польской или даже с белорусской границы.

Это действительно вопрос не геополитики, а культуры, жизненного уклада. Перспективы войны между Россией и НАТО никому в реальности не известны, но они и не имеют значения, когда возможность и вероятность такой войны становится медийным, экономическим и бытовым фактором жизни в российских регионах, а профессия военного – более престижной, чем те, которые были в моде до сих пор. Человек милитаризованного общества – это уже не вполне мирный обыватель, это, пусть даже и не призванный, солдат, его мысли занимает война, его тело готово сносить лишения, его гражданское чувство подавлено воинским уставом. Дурацкая мода на футболочки «Армия России» не пришла одна – ее сопровождают и тот крымский БТР, и калининградские учения с китайцами, и новые дивизии в Смоленске и Воронеже. К российскому окну в Европу снова привинчивается решетка, и у окна выставляется часовой. Чем меньше будет масла, тем больше будет пушек – да, разумеется, так патриотичнее, но тем и омерзительнее, потому что это обман – связывать патриотизм только с военной формой.

Тактика гангстера

28 сентября 2016

Сюжет для грустного детективного рассказа: молодой следователь находит в архиве старое нераскрытое уголовное дело. Листает пожелтевшие страницы – сначала от скуки, потом втягивается, не может оторваться, забирает папку домой и уже глубокой ночью при свете настольной лампы понимает вдруг, что вот он, убийца – второстепенный свидетель, показания которого в деле занимают полстранички. Наутро следователь идет к начальству, размахивает руками, пытается что-то доказать, начальство вяло соглашается. Разыскивают того сильно постаревшего свидетеля; оказывается, он давно уже осужден на пожизненный срок за другое преступление. «Тебе оно надо?» – спрашивает следователя его начальник. Следователь настаивает, что надо. Срок давности не истек. Новый судебный процесс, вина доказана, к пожизненному сроку старика добавляют еще десять лет. Финал – разговор следователя с преступником. Осужденный улыбается: «Теперь ты понимаешь, что я правильно сделал, что не побежал тогда с повинной?» Следователь молчит. Конец.

Мы не знаем, в какой момент в Москве стало ясно, кто и при каких обстоятельствах сбил малайзийский «Боинг». Возможно, сомнений не было уже вечером 17 июля 2014 года, возможно – на следующее утро, или через два дня, или через неделю. В любом случае «внутреннее расследование», о котором никто ничего до сих пор не знает, наверняка велось быстро, тщательно и не имело никакого отношения к тому, что говорили российские официальные лица сразу после падения самолета и много месяцев спустя.

У мирового общественного мнения и у украинских властей сомнений по поводу виновности российской стороны не было с самого начала, но кто сказал, что Россия должна была сразу же солидаризироваться с обвинениями в свой адрес? Нет, в своей системе координат Кремль, столкнувшись с данностью в виде сбитого самолета, делал все правильно, и опыт антикризисного пиара после падения «Боинга» заслуживает, наверное, наград всем участникам медийной операции с российской стороны – всем, над кем смеялись журналисты и социальные сети. И Следственный комитет, и Михаил Леонтьев с его отфотошопленными спутниковыми снимками, и «Комсомольская правда» с летчиком Волошиным, и «Алмаз-Антей» с лабораторными испытаниями – все делали общее дело, результатом которого стал максимальный успех в максимально невыгодных для Кремля обстоятельствах.

О причастности российской стороны международная Объединенная следственная группа объявила только спустя двадцать шесть месяцев после крушения самолета. Но и двадцать шесть месяцев – это не предел. Дальше можно будет оспаривать и новые выводы комиссии, придумывать новые версии, убеждать общественное мнение (хотя бы российское), что расследование необъективно и политически мотивированно. А дальше уже или ишак, или падишах – кажется, в сложившихся условиях это единственная возможная тактика. Два года и два месяца – это безусловный выигрыш, которым Россия воспользовалась и продолжает пользоваться с максимальной выгодой для себя. Уже нет ключевых донецких

Каждый гангстер знает, что, если не удалось избежать столкновения с Уголовным кодексом, дальше нужно играть с Уголовно-процессуальным – следователь будет злиться, но он вынужден будет проверять очередные показания, устраивая новые экспертизы и очные ставки. При благоприятном стечении обстоятельств можно будет дотянуть до амнистии, ну или, как тоже бывает в России, до очередной реорганизации силовых ведомств и до ситуации, когда дело зависнет в стадии ознакомления с ним нового следователя, – может быть, удастся даже выйти под подписку о невыезде и уже дома ждать суда, который никак не начнется. Странно сравнивать государство с гангстером, но если уж Россия повела себя по-гангстерски на востоке Украины, то, наверное, логично, что она продолжает вести себя так же и в процессе расследования дела о сбитом «Боинге». «Объединенная следственная группа, не шей мне срок, машинка Зингера иголочку сломала».

Более того, чем точнее выводы следователей, тем четче становятся условия, выполнить которые Россия может уже сейчас, но, конечно, выполнять не станет – сейчас подозреваемых около ста, это много, пусть следователи работают дальше; и, когда круг сузится до десятка офицеров с именами, фамилиями и званиями, это будет уже пространство для предметного торга – выдача офицеров и федерализация Украины? Выдача офицеров и признание Крыма? Выдача офицеров и снятие санкций? Не спешите отказываться, давайте обсудим это еще раз в нормандском формате. Конкретизация претензий всегда выгодна тому, кому претензии предъявляются. «Тебе конец, если…» всегда лучше, чем просто «тебе конец», без оговорок и условий. Выводы Объединенной следственной группы можно воспринимать как конкретизированные претензии к России. Дальше можно выпускать очередного летчика Волошина и тянуть время до следующих обвинений.

Война идет, войне дорогу

12 октября 2016

Аббревиатура ВОВО – это не из Стругацких, это из «Известий». ВОВО – военный округ военного времени – ключевой элемент новой структуры военного управления, которой в случае войны подчиняются все региональные и муниципальные органы власти в России. Новости и утечки о военных приготовлениях российских властей незаметно превратились в рутину. Уже никто не вспоминает о романтике «вежливых людей» – обсуждают размер блокадной пайки хлеба и вместимость бомбоубежищ в российских мегаполисах. План «Крепость» предусматривает срочное возвращение домой всех родственников российских госслужащих, по каким-то причинам находящихся за границей.

В Калининград на пароме «Амбал» едут знаменитые «Искандеры», возможно, с ядерными боеголовками. Во внешнеполитических новостях тоже тучи ходят хмуро – «плутониевый ультиматум» Владимира Путина подкрепляется разговорами о всемогущих российских хакерах, атакующих американские серверы, а золотые купола русского духовного центра около Эйфелевой башни самое время затянуть маскировочной сеткой – Путин не приедет открывать этот центр: визит в Париж сорван с беспрецедентно скандальными и беспрецедентно публичными формулировками. Французский президент Олланд не готов говорить с Путиным ни о чем кроме Сирии, и топоним «Алеппо», каким бы далеким он ни был до сих пор, оказывается точкой, где сосредоточена вся международная роль России – совсем не та, к которой все привыкли.

Словосочетание «военные преступления» звучит более чем всерьез, и это не детектив, в котором имя злодея прозвучит на предпоследней странице. Злодей уже известен – это мы, надо только не побояться посмотреть в зеркало.

Если бы это было кино, в нем показали бы обезумевшего диктатора, готового спалить весь мир в огне ядерной войны. Но был ли обезумевшим диктатором Волшебник Изумрудного города? Нет, это был веселый плут, величие которого основывалось на обязательных для ношения в городе зеленых очках. Люди, которым принадлежит сейчас Россия, пришли не завоевывать мир – им всегда хватало безраздельной власти и привязанных к ней богатств в своей стране. Да и внешняя политика всегда была для них только продолжением внутренней – когда в Ульяновске приземлялись натовские самолеты по дороге в Афганистан и из Афганистана, телевизор рассказывал о противостоянии России Североатлантическому альянсу, и никто не видел в этом противоречия.

Все разговоры всегда велись в пользу бедных, то есть россиян – можно было гоняться за Обамой по полям саммитов, чтобы только с ним сфотографироваться, а потом говорить, какой прорыв принесла эта встреча двух мировых лидеров. О том, что Владимиру Путину за Сирию вот-вот присудят Нобелевскую премию мира, когда-то всерьез говорили в России – о чем говорить теперь, о трибунале по военным преступлениям в Сирии?

Военные преступления, ага. Индустрия военных преступлений расцвела в Чечне с первых минут войны 1999 года, и в Кремле еще тогда опытным путем убедились, что за такое ничего не бывает, зато для внутренней политики маленькая и победоносная предвыборная кампания всегда очень полезна. Они закрыли для себя тему военных преступлений в горящем Грозном и еще тогда поверили, что им можно все. Украина со всеми оговорками эту уверенность укрепила, Сирия на ее фоне казалась вообще не проблемой – уж в Сирии-то все стреляют, и никому никого не жалко.

Они действительно привыкли, что любая война, холодная или горячая, может быть интересна им только как повод для тревожных сюжетов в программе «Время» или для карикатур на сайте РИА «Новости», когда добродушный медведь в очередной раз оставляет в дураках недотепистых Обаму и Меркель.

Вся военно-патриотическая риторика российского государства всегда была рассчитана на обывателя, разговаривающего с телевизором, он смотрел в экран и радовался – а теперь с этим телевизором вдруг заговорили на повышенных тонах западные лидеры вплоть до безобиднейшего Олланда. Как сделать потише?

Путинская геополитика, путинское вставание с колен, путинская державность всегда существовали в выдуманном пелевинском пространстве – в том, которое придумывается на медиапланерках в Кремле и потом воспроизводится талантами федеральных телеканалов. Те, кого Путин переиграл на международной арене, могут и не быть в курсе того, что их переиграли – это их вообще не касается, не они аудитория всех наступательных и оборонительных речей. И вряд ли кто-то смог точно зафиксировать тот момент, когда в этих речах прозвучало заклинание, сумевшее оживить нарисованные сюжеты и вызвать реальный международный кризис. Человек снимает с себя зеленые очки, а мир вокруг остается изумрудным, хотя человек совершенно точно знает, что это невозможно.

Мы действительно не представляем, что сегодня у них в головах, у этих бывших оперов ленинградского УКГБ, у пиарщиков, поставленных на государственную службу, у выпускников юрфака Ленинградского государственного университета имени Жданова. Картинки, которые они рисовали для внутреннего пользования, начали вдруг оживать, и даже смотреть на них до невозможного страшно.

Что делать? А они не знают. Обратного заклинания не существует, или их просто никто ему не научил. Выпускник Красноярского политехнического института по специальности инженер-строитель Сергей Шойгу любит носить красивый генеральский мундир с иконостасом наград, в том числе боевых, но быть вождем воюющей армии – скорее всего, это его главный и самый страшный кошмар. Снимать фуражку и креститься, проезжая под Спасскими воротами, ему нравится, а прятаться в бункере – вряд ли. Да и никому из них вообще не хочется ничего менять в своей жизни, и то, что она вдруг начала меняться сама, должно вводить их в оцепенение.

Все, что они делали до сих пор, было подчинено единственной цели – чтобы власть была несменяема и несвергаема, чтобы кроме Кремля, в стране не было мест, где принимаются какие угодно политические решения, чтобы ни избиратель, ни олигарх, ни оппозиционер и помыслить не мог даже в мелочах повлиять на власть. Они давно добились своего, и теперь им не с кем делить ответственность за то, к чему они пришли.

Владимир Путин и строчка в истории

17 октября 2016

Производственный цикл монументальной пропаганды – дело долгое и потому коварное, всегда есть риск не успеть. Так случилось, например, с памятником Юрию Долгорукому – будучи безусловным символом сталинского 800-летия Москвы и послевоенного неоимперского ренессанса, он был открыт только при Хрущеве, в 1954 году, когда уже не был никому нужен; хрущевское политбюро постановило в 1964 году перенести Долгорукого на окраину Москвы, восстановив на его месте раннесоветский обелиск Свободы, но Хрущева отправили в отставку раньше, чем проект был реализован.

Князь Владимир на Боровицкую площадь тоже опоздал – увлечение Владимира Путина легендарным тезкой, судя по всему, прошло. Формальная памятная дата, тысячелетие со дня смерти князя, осталась в прошлом году, а реальный повод для рискованных заигрываний с историей – в позапрошлом; «русская весна», протянувшая новую, довольно кровавую, ниточку из Москвы до Киева, давно сменилась рутиной минских соглашений, геополитические приоритеты сместились с востока Украины далеко на Ближний восток, и даже словосочетание «священная Корсунь», призванное придать присоединенному Крыму еще более сакральный статус, так и не прижилось, о нем уже никто не вспоминает.

Ситуативный культ князя Владимира тихо сходил на нет, а главный государственный монументалист Салават Щербаков все ваял и ваял – хотел бы быстрее, да технически невозможно. Князя и в лучшие годы в Москве ждали немногие, а сейчас, кажется, не ждет вообще никто, но что же – бывают и такие памятники, памятники нереализованным амбициям, несбывшимся надеждам, людской самонадеянности. «Новороссийский» проект Владимира Путина, очевидно, заслуживает увековечения, и жестокая ирония судьбы воскресным октябрьским вечером персонифицировала образ полумифического бородатого мужчины, символизирующего ту кровавую нить, которая связала Россию и Украину в 2014 году.

Это действительно тот случай, которого нарочно не придумаешь – вечером именно того дня, когда на Боровицкий холм привезли памятник князю Владимиру, в Донецке погиб полевой командир Моторола (Арсен Павлов). Знаковая фигура «русской весны» и знаковая смерть – до сих пор так (то есть не в бою, а на территории, контролируемой сепаратистами, и в результате покушения) погибали только луганские знаменитые командиры – Мозговой, Беднов, Дремов; звучит диковато, но сепаратистский Донецк всегда был цивилизованнее и респектабельнее сепаратистского Луганска, луганских командиров убивали одного за другим, в Донецке Моторола – первый.

Дежурные ссылки на «украинскую диверсионно-разведывательную группу» звучат как ритуальное заклинание, поверить в которое сложнее, чем в устранение оказавшегося ненужным боевого харизматика – странные какие-то украинские диверсанты, не трогающие тех, кто еще нужен Москве, и точечно избавляющиеся от тех, чья слава выходит за пределы штатного расписания. Рассуждая о будущей реинтеграции Донбасса, украинские скептики спрашивали – это что же, у нас в Верховной раде Моторола заседать будет? Взрыв в донецком лифте этот вопрос снял, Моторола заседать не будет уже нигде.

Что ж, сам Бог велел, чтобы теперь этот никому не нужный памятник, водруженный на Боровицкий холм, напоминал о донецком Мотороле. Конечно, это не персонально ему памятник, а всей «русской весне» – той, что, по замыслу авторов, должна была быть большой и величественной, чтобы в учебниках истории о Владимире Путине писали как о собирателе земель и воссоединителе России, и той, что в реальности персонифицировалась в том числе (и, возможно, в первую очередь) в непрезентабельном рыжем парне, о котором было много разных легенд и слухов, – автомойщик, морпех, уголовник, – но в любом случае, его жизнь до донецкой войны и без донецкой войны, что бы в ней ни происходило на самом деле, не шла ни в какое сравнение с его жизнью на этой войне.

Это самый грустный феномен донецкой войны – слишком для многих и местных, и россиян она оказалась не просто приемлемой, а даже желательной альтернативой довоенному существованию, вот только никто их на входе не предупредил, что они смертники, причем смертники такого рода, что, даже если не погибнешь в бою, то гарантированно взорвется кабина лифта (популярную в эти часы шутку про социальный лифт шутить не хочется совсем), то есть зависимость именно такая – чем более на слуху твое имя, тем выше вероятность адресного убийства при невыясненных обстоятельствах и, возможно, руками своих. А даже если именно на Мотороле «украинская ДРГ» перестала быть мифом – какая разница?

Моторола был слишком одиозен, чтобы оплакивать его как невинную жертву, – нет, не невинную, конечно, – но все же важно понимать, что смертником он себя сделал не сам. Он прославился как герой репортажей «Лайфньюс» весной и летом 2014-го, и у каждого «друга Новороссии» в семейном альбоме есть селфи с Моторолой – звезд на этой войне было немного, и все звезды спродюсированы российскими медиа, нуждавшимися в ярких и убедительных образах простых ополченцев, противостоящих «киевской хунте». Российское телевидение и близкие к нему пишущие авторы откармливали Моторолу на убой – и откормили. Донецкая война, помимо прочих ее качеств, была первым в России настоящим реалити-шоу такого рода, как в голливудских антиутопиях восьмидесятых, когда бегущий человек, за которым наблюдает зритель, должен погибнуть, и это будет успешным финалом, да и

Владимир Путин, как известно, не любит Кремль, но протокол вынуждает его в нем бывать. Заезжая через Боровицкую башню, он будет смотреть на фигуру бородатого мужчины, поставленную со стороны Пашкова дома, чтобы символизировать его, Владимира Путина, роль в российской истории. Роль оказалась совсем не такой, как планировалось – вот стоит парень, ему было тридцать три года, и это ты втянул его в войну, которая в какой-то момент стала тебе неинтересна. Он стоит у Кремля, он напоминает о роли Владимира Путина в истории, и это довольно спорная роль.

Солдатские матери снова ездят на войну

24 июля 2017

Если брать не политическое и не батальное, а эмоциональное, человеческое измерение донецкой войны, то самый сильный ее эпизод происходит сейчас на наших глазах – алтайская учительница английского языка Светлана Агееваедетна Украину встречаться со своим сыном Виктором, ефрейтором, взятым в плен в июне и находящимся в тюрьме украинского городка Старобельска. Встречу матери с сыном организовали украинские власти, откликнувшиеся на обращение Агеевой к Петру Порошенко, опубликованное «Новой газетой». Агееву в поездке сопровождают журналисты «Новой» и других СМИ, а в Старобельске встречу матери и сына наблюдали и освещали украинские и иностранные журналисты, которым была предоставлена возможность, глядя обоим Агеевым в глаза, сообщить пленному солдату, что он «по украинскому законодательству совершил военное преступление». Украинские комментаторы упрекают журналиста Павла Каныгина и «Новую газету» в том, что они слишком доброжелательны к семье Агеевых, и даже в том, что они называют Светлану «мамой», а не «матерью» солдата. Украинцы пишут Каныгину, что лучше бы он свозил Агееву на могилы украинских солдат, как будто речь идет о каком-то убийце и его невинных жертвах, а не об участниках боевых действий, которые в условиях войны погибают и попадают в плен. Каныгинское робкое «вообще-то это война» встречает протесты украинских журналистов, разделяющих официальную позицию своего государства, согласно которой украинская армия противостоит не солдатам, а террористам.

В том мире, в котором четвертый год живут организаторы встречи в Старобельске, пропагандистский эффект поездки Светланы Агеевой должен быть бесспорным, но публично стыдить мать вражеского пленного солдата – такого все-таки нет в обычаях и традициях войны, это украинское ноу-хау, вдвойне омерзительное, если иметь в виду, что на дворе 2017 год, когда общечеловеческие нравы смягчились до исторического рекорда (грубо говоря, в эпоху, когда мир спорит о туалетах для трансгендеров, принцип «мать за сына» выглядит слишком средневеково). К тому же в соприкосновении с коллективным опытом и памятью российского общества это ноу-хау приобретает дополнительный оттенок, поскольку у нас такое уже было, когда матери солдат, понимающие, что, кроме них, до их детей никому нет и не будет никакого дела, сами едут выручать своих сыновей из плена.

Архетипический сюжет первой чеченской войны, пересаженный на украинскую почву, ставит эмоциональный знак равенства между нынешней Украиной и старой недоброй Ичкерией, имевшей в начале войны довольно широкий круг симпатизантов в российском тылу, которых становилось тем меньше, чем больше российское общество узнавало подробностей той войны, ставшей для него самым травмирующим опытом первого постсоветского десятилетия. Вести себя так, чтобы ассоциироваться у россиян с чеченскими командирами девяностых, – сомнительная тактика, которую не оправдывает никакое поведение российской стороны. Но ответственность за то унижение, которому сейчас семью Агеевых подвергают на Украине, делит с украинским государством и российская власть, три года назад гордившаяся новым обликом российской армии (на продвижение бренда «вежливые люди» пиарщики Минобороны потратили в свое время немало сил), пришедшим на смену несчастным призывникам девяностых и нулевых, но Агеев больше похож именно на тех солдатиков, а вовсе не на универсальных солдат, дебютировавших в Крыму, – имиджевые наслоения с рабоче-крестьянской российской армии слетают на раз, но это далеко не самое печальное во всем происходящем.

Популярная формула «родина бросит тебя, сынок» все же не исчерпывающе описывает отношения официальной России с ее несчастными подданными, в том числе солдатами. Опыт российских пленных на украинской войне показывает, что возвращением их домой Россия все же занимается, а украинская сторона в этом смысле ставит прагматические соображения выше своих слов о «террористах» – ведутся переговоры, идет торг, работает в том числе друг и кум Владимира Путина Виктор Медведчук, деятельность которого хоть и противоречит декларируемым ценностям украинского государства, но признается и поддерживается им. Медведчук публично участвовал в обмене Александра Александрова и Евгения Ерофеева на Надежду Савченко. Интересно, что о Ерофееве сейчас вспомнил и Виктор Агеев, который говорит, что в России Ерофеева убили, – это непроверяемый, но очень характерный слух, потому что в России за возвращением из плена всегда следует исчезновение, и думать в связи с этим можно что угодно.

Владимир Путин гордится своим юридическим образованием и часто о нем вспоминает. Фирменная черта путинского правления как раз и связана с соблюдением юридических формальностей в самых скользких ситуациях: военные без опознавательных знаков, письмо от Януковича с просьбой ввести войска; да даже и вне войн и международных кризисов вся внутренняя политика Кремля, по большому счету, строится на использовании слабых мест и нечетких формулировок в законах. Юристов, которые ведут себя так же, как путинский Кремль, иногда называют бандитскими адвокатами, когда в преступной группировке есть человек с адвокатской лицензией, который заботится о минимизации юридических рисков при совершении самых отчаянных преступлений и делает все для того, чтобы преступников нельзя было поймать за руку. Все вполне законно и при этом крайне безнравственно.

Скорее всего, эта формула – законно, но безнравственно – сработает и в случае с Виктором Агеевым. На очередном витке переговоров при посредничестве того же Медведчука Агеева тихо или не очень тихо обменяют на какого-нибудь украинца из донецких или луганских подвалов, и в этом смысле долг государства перед гражданином будет выполнен. Но что безнравственно – и сам неопределенный статус российского солдата, который подписывает бумаги, делающие его то ли наемником, то ли вообще непонятно кем (Агеев говорит, что после пересечения границы он подписал новый контракт с представителями ЛНР), и публичные унижения, которым он подвергается на Украине, и заведомо мрачная его судьба после будущего обмена, когда какие-нибудь следующие российские пленные будут говорить, что Агеев убит, потому что после возвращения о нем никто ничего не слышал. Эти обстоятельства не подошьешь к делу, но они не менее существенны, чем пленение и возвращение солдата. Несменяемость и неподотчетность власти

Расстрел «Вагнера» американцами: станет ли слух фактом?

12 февраля 2018

Действительно ли американцы уничтожили в Сирии колонну ЧВК Вагнера, убив сто или больше российских бойцов, – судьба этого слуха решается прямо сейчас, в реальном времени, и в ближайшие дни станет ясно, превратится ли слух в факт или же растворится в потоке спорных сенсаций с общей пометкой «фейк ньюс».

Украинская пропаганда уже упростила нейтральный комментарий Джеймса Мэттиса до злорадного «Раз вы заявляете “нас там нет”, значит, “вас там не будет”» – этой выдуманной цитате американского министра обороны, наверное, предстоит долгая жизнь, а долго ли проживет история о гибели сотни вагнеровцев, поверит ли в нее общество, пока неизвестно. Но уже сейчас понятно, что шансов на превращение в общепризнанный факт у этой истории немного, и дело даже не в том, что она пока скорее не выдерживает простой «источниковедческой» экспертизы (о бойне как о факте пишут разные люди, в том числе авторитетный военкор Семен Пегов и традиционно информированный герой Донбасса Игорь Стрелков, но, кажется, источник у всех один – непонятно откуда взявшиеся аудиозаписи разговоров «знакомых знакомых», пересказывающих подробности случившегося с чужих слов) – в конце концов, правы умеренные комментаторы, которые предлагают подождать, потому что сотни погибших – это сотни похорон, и цинкового шила в провинциальном кладбищенском мешке никто не утаит; если будут хоронить, то об этом как-нибудь станет известно.

Достоверность – вещь важная, спорить с этим невозможно, но перед нами тот случай, когда целесообразность важнее достоверности. Российский антиамериканизм хорош, когда в останкинской студии кто-то привычным жестомберетза грудки Майкла Бома, а когда американские военные («знакомые знакомых» подчеркивают, что над позициями атакующих были видны именно американские флаги, а не символика Сирийских демократических сил) расстреливают сотни граждан Российской Федерации – ну, наверное, так должно выглядеть настоящее начало третьей мировой войны, и это страшно примерно так же, как очередной пакет санкций, помноженный на сто или на тысячу; ну в самом деле – посмотрите на Владимира Путина и представьте, как он будет выглядеть в роли лидера страны, воюющей с США. Но даже без этой трагикомической, назовем ее так, геополитики ситуация слишком двусмысленна, чтобы относиться к ней как к простой новости, заслуживающей только фактчекинга и ничего больше.

Слово «наемник» в русском медийном языке с давних пор несет очевидную негативную эмоциональную окраску; перефразируя известную формулу про разведчиков и шпионов, можно сказать, что «у них наемники, у нас добровольцы» и что грязных войн ни нынешнее российское государство, ни предшествовавшее ему советское не вели никогда – каждый раз находилось какое-нибудь возвышенное объяснение, которое, даже если оно не стоило ни гроша (см. «интернациональный долг»), все равно позволяло относиться к войне как к войне, а к солдату как к солдату, тем более что в большинстве потенциально грязных войн как советского, так и постсоветского периода солдат и в самом деле был прежде всего солдатом, которого на очередную незнаменитую войну привели присяга и приказ, а не какие-то там деньги.

Возможно, Донбасс войдет в российскую историю как последняя война, на которой российского солдата обеспечивали специальной системой морально-политических оправданий: ты защищаешь «русский мир», мстишь за сожженных одесситов, борешься за то, чтобы сюда не пришло НАТО, и так далее. И хотя Вагнер дебютировал именно в Донбассе, настоящим прорывом для него стала Сирия – уже не на уровне слухов, а вполнеоткрытои даже с гордостью (в которую, очевидно, включена и восторженная зависть по отношению к американскому опыту «Блэкуотера» и прочих) российская сторона говорит, что и у нее, как и у западных партнеров, есть частные военные компании, которые без всякого государства и только в коммерческих интересах ведут боевые действия в дальних странах и отвечают за себя сами не столько по военным, сколько по рыночным законам.

Конечно, это неправда, и, конечно, никакого рынка военных услуг в России нет. Буквосочетание ЧВК в наших условиях значит что-то вроде «российская армия, за которую по политическим соображениям государство не готово брать на себя ответственность». Фигура Евгения Пригожина, которая, как считается, стоит за Вагнером, исключает какие-то другие толкования – человек с репутацией «повара Владимира Путина» в любом случае будет действовать по поручению государства, а не как самостоятельный рыночный игрок, в этом смысле он ничем не отличается от того набора крупных бизнесменов, о которых чаще говорят как о друзьях Владимира Путина, чем как о героях собственных историй успеха; чем Ротенберг отличается от Сечина? Наверное, чем-то отличается, но явно не тем, что один – частник, а другой – менеджер госкомпании.

Несоответствие между «формально» и «на самом деле» – фирменная черта путинской России. Это несоответствие так или иначе восторжествовало во всех сферах государственной жизни и в какой-то момент пришло и в военные дела, в которых (в отличие от крупного бизнеса или, скажем, медиа) ценностная составляющая традиционно велика, и привычный в других сферах цинизм здесь вступает в неконтролируемую и непредсказуемую реакцию с исторически сложившимся набором ценностей.

Даже если считать, что слова «долг», «честь», «приказ», «присяга» выдуманы государствами, чтобы обманом гнать на убой солдат, именно эти слова до сих пор исчерпывающе объясняли все, что связано с войной. Именно эти слова заставляют одних идти в бой, а других потом плакать на их похоронах. Когда место военного словарика занимает чековая книжка, вся эта логика рушится – боевые потери превращаются в несчастные случаи на производстве, а герой перестает быть героем, оставаясь наемником и после смерти. Если бы речь шла о по-настоящему частном военном бизнесе, о нем можно было бы говорить на привычном языке, когда одних возмущает бессовестный мир чистогана, а другие по-либертариански уверены, что человек сам себе хозяин, и если он решил умереть за деньги, то пускай умирает, его дело. Но когда речь идет о государстве, которое для своего удобства прикрывается вагнеровским аватаром, бизнес-логика становится заведомо лицемерной, а сочетание наемнического чистогана и долга с честью образует по-настоящему взрывной коктейль.

Гипотетическая, возможная гибель вагнеровцев позволяет понять, до какой степени этот коктейль чудовищен. Погибли они или нет – в любом случае официального признания их гибели не будет никогда, оно невозможно, а если учесть, что причина смерти в любом случае привязана к государственным интересам, то

Слух об огромных потерях Вагнера в Сирии, вероятно, так и останется слухом, но бывают такие слухи, которые сильнее фактов – ну вот как императрицу когда-то считали немецкой шпионкой. Однажды государство окажется беззащитным перед лицом этих слухов, и защитить его будет некому ни за деньги, ни за идею.

Не 1914, а 2014

11 апреля 2018

Дерево большого катаклизма спрятано в лесу ежедневных дежурных информационных поводов, медийно оформленных до полной неотличимости от реальной исторической драмы. Август 1914-го понарошку наступает у нас так часто, что верить в него и тем более бояться с давних пор уже просто неприлично. «Скажи, родимый, будет ли война? – Нет, говорю, наверное, не будет». Ждать войны, верить в войну, бояться войны – известное, изученное и понятное состояние общества, но бывают периоды, когда ожидание войны девальвировано до какого-то критически важного предела. Еще не забытый мир нулевых, когда российская внешняя политика описывалась новостями формата «Путин, Шредер и Ширак посетили симфонический концерт», а во внутренней силовики в Кремле боролись с либералами, зашатался однажды и, как можно было ожидать, должен был рухнуть – в 2014 году, в 2015-м или позже, – но ничего не рухнуло, и на пятый год жизни в шатающихся конструкциях само их шатание превращается в самодостаточную стабильность. По покосившимся плоскостям можно ходить, наклонившись под определенным углом, на треснувшие опоры не нужно облокачиваться, ну и в целом, наверное, надо быть чуть осторожнее, а так-то жить можно, и даже на треск под ногами или за спиной получается не обращать внимание.

Сейчас, когда вспоминают 2014 год, речь заходит прежде всего о Крыме и горячей фазе донецкой войны, но вообще-то бесценный опыт того года состоит совсем в другом – да, Путин присоединил Крым, да, при деятельном участии России была развязана едва ли не самая кровавая постсоветская война, но те, кому могло показаться, что они проснулись в другой стране или что жизнь разделилась на до и после, оказались, в общем, в дураках, потому что жизнь осталась прежней. В современном мире принято ждать и бояться «черных лебедей», но 2014 год научил Россию и ее граждан, что эти лебеди могут летать один за другим практически по расписанию, а все катастрофические последствия их полетов оказываются потенциальными сюжетами для исторических анекдотов – исчез импортный сыр, исчезла «большая восьмерка» из новостей, исчезло что-то еще по мелочам, но в целом ничего не изменилось. Даже самые осязаемые неприятности, касающиеся уровня и качества жизни граждан, уже тогда перестали восприниматься как нечто катастрофическое. Двукратное падение стоимости рубля в конце 2014 года особенно и не запомнилось – это раньше были «черные вторники» и другие дни недели, но, видимо, такие вещи всерьез шокируют только однажды, а при повторении становятся абстрактной сущностью, которую у нас принято называть просто «кризис»; смысл этого слова состоит в общественном консенсусе по поводу того, что причины кризисов туманны, а последствия преодолимы, то есть, конечно, неприятно, но не более того.

Призрак августа 1914-го всерьез пугает только один раз, а чем чаще он показывается, чем больше он примелькался, тем меньшее впечатление производит. Кто боялся войны четыре года назад, тот давно устал ее бояться и за самыми тревожными новостями следит скорее по привычке. Когда все ждут большой войны (или, скажем, революции), а она не случается, это не только вопрос несбывшихся прогнозов или нереализованных амбиций, это прежде всего расширение границ нормального. Новости 2018 года, наверное, шокировали бы человека даже из 2008-го, но с точки зрения 2017-го все вполне в рамках привычного – та же Сирия, тот же Трамп, тот же Путин, и столько же оснований ждать катаклизмов, что и всегда. Ни неприятности у Дерипаски, ни история со Скрипалями, ни новости о сирийской химатаке – ничего из эксклюзивных новостей 2018 года не выходит за пределы сложившейся в эти годы новой нормы. Десять лет назад сама возможность войны (тем более с участием россиян) на Украине или, скажем, отправки российского контингента на Ближний Восток казалась фантастикой. Россия конца десятых эту фантастику переварила и спокойно живет с ней. Каким может быть образ будущего, от которого можно было бы вздрогнуть сегодня? Отвоеванный украинцами Крым? Американские морпехи на Новом Арбате? Ядерный гриб на экране телевизора и одновременно за окном? Остановившееся навсегда московское метро? Очереди за хлебом? Какая из заведомо страшных картинок кажется сейчас хоть немного реалистичной? Очевидно, что никакая. Нестрашные же картинки укладываются в представление о норме.

Задача удержаться в пределах этой нормы, стоящая сегодня перед официальной Россией, кажется вполне решаемой. Разрушительный эффект любого катаклизма прямо пропорционален скорости вползания в него, и залогом стабильности будет всего лишь снижение этой скорости. Когда соль, мыло и спички пропадают в одночасье, – это катастрофа, а когда сначала соль, через полгода мыло, а спички через год – это уже не катастрофа, а процесс, с которым можно и сосуществовать, и даже управлять им или делать вид, что он поддается управлению.

Если превращение в страну-изгоя неизбежно, нужно сделать его максимально длительным – очевидно, так формулируется текущая задача Кремля. Тянуть время, цепляться за все потенциальные развилки, делать то, что делали, как у классика – летом собирать ягоды, зимой есть из них варенье, то есть в реалиях российского

Расстрел «Вагнера» американцами.

Трамп подтвердил, в России не поверят

20 апреля 2018

Февральский расстрел колонны вагнеровцев в Сирии так и остался тогда в категории «новостей, требующих подтверждения» – были утечки в соцсетях, были утечки в прессе, и прежде всего в американской, и былозаявлениеМарии Захаровой, что погибших не более пяти и что еще надо разбираться, все ли они были гражданами России, но точно никто не был военнослужащим. Собственно, Захарова и сформулировала официальную российскую позицию по этому поводу, в которой к привычному «их там нет» очевидным образом добавилась, если такое слово применимо к боевым потерям, неловкость, потому что официальное признание российских боевых потерь в результате прямого столкновения с американской армией до сих пор выглядит фантастикой такого рода, о которой лучше не думать, ведь сюжетные рельсы в этой фантастике неумолимо ведут к тому, чего все боятся – слово за слово, а там и до атомной бомбы недалеко. Классическое «их там нет» в такой обстановке приобретает даже в какой-то мере благородный оттенок, ведь это тот случай, когда потери скрывают не просто так, а чтобы избежать катастрофы, потому что ну в самом деле – вот признали, что был бой с американцами и более ста погибших, и что теперь делать? Ответный удар по американским позициям, или, если без удара, признавать, что в зоне конфликта есть по крайней мере одна военная группировка, наделенная правом убивать российских граждан без какого-либо возмездия? Спрятаться за «их там нет» в такой ситуации действительно будет насколько циничным, настолько и логичным решением, здесь политическая целесообразность оказывается важнее достоверности, а логика тайной войны сильнее логики гласности, тем более что последняя и так давно перестала быть для российского государства и, вероятно, для общества хоть какой-то ценностью.

Понятно, что если бы тогда, в феврале, кто-нибудь из американских официальных лиц выступил в том духе, что нет, не скроете, мы убили сотню или больше ваших бойцов, – в этом случае неловкости было бы больше, скандал – громче, а риск для мира во всем мире – страшнее. Но официальные лица, к счастью Москвы, тогда промолчали, последнее слово так и осталось за Захаровой, и даже те осторожные наблюдатели, которые два месяца назадговорили, что сто погибших – это сто похорон и сто осиротевших семей и что такое не скроешь, в конечном счете ничего не нашли и никого не разоблачили. Февральская новость уплыла в архив, так и не избавившись от грифа «требует подтверждения» – подтверждение требовалось, но его так никто и не дал.

А потом наступил апрель, и о «паре сотен» убитых американцами российских наемников как о факте российско-американских отношений сначаласказалв Сенате Майк Помпео, за ним помощник госсекретаря Уэсс Митчелл, не называя цифр, но тоже как о фактезаявило «не-удачной атаке российских наемников на силы США», и. наконец, сам Дональд Трамп рассказал о «жесткой схватке с русскими», в которой погибло «много людей».

Казалось бы, тайное стало явным, февральская неподтвержденная новость превратилась в факт, и официальной Москве теперь придется отвечать на неприятные вопросы общества. Но тут сюжетная линия снова становится фантастической, и уже не про войну, а про Россию вообще, потому что как-то заранее понятно, что не будет ни вопросов, ни превращения тайного в явное, и вообще ничего не будет.

То, что в феврале было бы серьезным потрясением, в апреле превратилось даже в каком-то смысле в подарок официальной Москве. Русская военная драма, помещенная в американский политический контекст, перестает быть русской драмой. Может быть, странное сравнение, но стоит вспомнить, как во время предвыборной кампании 2000 года Джордж Буш-младший сказал Альберту Гору, что из-за попустительства демократов деньги МВФ, выделенные России, осели в карманах Виктора Черномырдина, и теоретически в России это должно было стать большим скандалом, не так часто такие обвинения с конкретными именами звучат на таком уровне. Но кто помнит этот скандал в России? Никто, потому что скандала не было, Черномырдин в присущей ему манере отшутился – и, собственно, все, потому что, в конце концов, мало ли что говорят американские политики на дебатах, это американские дела, не наши.

И вот с «Вагнером» теперь то же самое – американские дела, не наши. Трамп говорит о российских потерях не просто как о важном событии, он иллюстрирует этими потерями свои рассуждения о том, что на самом деле он самый жесткий по отношению к России политик, и прямолинейность американского лидера в общем позволяет безусловно отнести череду этих официальных воспоминаний о февральских событиях в Сирии к событиям американской политики и медийной реальности, а как она соотносится с российской – на этот счет есть идеальная иллюстрация в виде двух версий недавнего ракетного удара по той же Сирии, когда в одной из параллельных вселенных подсчитывают сбитые американские ракеты, а в другой говорят, что не была сбита ни одна. Воспоминания Трампа и его подчиненных об убитых американцами россиянах становятся в российской реальности не подтверждением считавшегося спорным факта, а дополнительным доказательством его спорности – бой «Вагнера» помещается, через запятую с делом Скрипалей и химической атакой в Сирии, к событиям, по поводу которых в российском обществе уже есть консенсус, что там происходит что-то совсем мутное и что правды все равно никто не скажет. Гриф «требует подтверждения» на февральской новости о потерях «Вагнера» не просто остается, но звучит уже заведомо уныло – подтверждение по-прежнему требуется, но откуда ему взяться, если даже Трамп ясности не внес.

Своего рода приложением к американским новостям о «Вагнере» становятся и украинские новости – в эти же дни, сейчас, украинцы поймали российского моряка, который, по версии СБУ, служил на Дальнем Востоке на крейсере «Варяг» и говорит, как его корабль перевозил в Сирию бойцов «Вагнера» и их вооружение. Российское минобороновское опровержение звучит торжествующе – водоизмещение «Варяга» не позволяет ему швартоваться в сирийском Тартусе, а

Танки на «Нашествии» и российская военщина

25 июля 2018

«Пошлая Молли», «Элизиум», «Йорш», «Порнофильмы» – четырех имен, вероятно, достаточно, чтобы говорить о заметном демарше; четыре (возможно, в эти дни их станет больше) рок-группы отказались выступать на рок-фестивале «Нашествие» из-за того, что партнером фестиваля в очередной раз выступает Министерство обороны, а музыканты не хотят, чтобы их творчество ассоциировалось с милитаризмом. Организаторы фестиваля, в свою очередь,говорят, что все нормально – кто не хочет выступать, тот выступать и не будет, зато вместо «выбывших групп» на сцену выйдут новые музыканты, в частности, группа «План Ломоносова», лидера которой танки на рок-фестивале не смущают, потому что «играть напротив танка панк-рок и высказывать свою позицию в дуло и в лицо этому самому МИЛИТАРИЗМУ, по мне так намного экстримальнее и веселее, нежели сидеть дома и злится на весь МИР» (орфография сохранена).

Кроме мало кому известного «Плана Ломоносова» в программе фестиваля заявлены «Ленинград», «Сплин», «Алиса», «Ария» и еще несколько десятков вполне легендарных имен вплоть до бит-квартета «Секрет» – на их фоне четыре не самые очевидные группы (многие ли собирались на «Нашествие», чтобы послушать «Порнофильмы»?) и в самом деле кажутся невеликой потерей, да и сам спор о советском Вудстоке, который, вопреки оригиналу, занимается войной, а не любовью, кажется, по крайней мере, запоздалым – «Русские витязи» летали над «Нашествием» еще в конце нулевых, а самое плотное сотрудничество с Министерством обороны началось практически сразу после прихода туда Сергея Шойгу с его недюжинным пиаровским чутьем; «Нашествие-2018» будет уже шестым, на котором можно будет поесть военную кашу из полевой кухни, записаться на армейскую службу в специальном призывном пункте и залезть на пресловутый танк. Андрей Макаревич еще три года назад именно из-за военной составляющей отказался выступать на «Нашествии», то есть нынешняя бойкотирующая четверка даже формально не произносит нового слова, а скромно следует за Макаревичем, и это тоже снижает масштаб скандала.

Но такая логика работает, только если относиться к конфликту на «Нашествии» как к конфликту на «Нашествии», то есть как к локальному корпоративному спору, не выходящему за пределы фестивального поля. И очевидно, что это не так, потому что – ну да, за спинами четырех ушедших групп стоит и уже названный Макаревич, и вообще вся пацифистская традиция отечественной и западной рок-культуры, уходящая корнями в том числе во вьетнамские и афганские времена, а этой традиции противостоит новый, донбасских и сирийских времен, российский милитаризм, за пять лет уже переставший быть шокирующей новинкой и растворенный буквально во всем российском воздухе. Грубо говоря, на стороне танков «Нашествия» не только ракеты из путинского послания, но и дети в гимнастерках на майских праздниках, и футболист Дзюба, отдающий честь тренеру Черчесову, и вообще вся реальность России десятых, частью которой, вероятно, просто не может не быть и самый знаменитый (в этом году он проходит в двадцатый раз) отечественный рок-фестиваль.

Слово из советского пропагандистского словаря – «военщина» – в свое время так и не вышло за пределы официальной риторики, и до наших времен дожило, вероятно, только благодаря песне Галича про израильскую военщину; понятно, что всерьез это слово произносить не получается. Но оно заслуживает того, чтобы вернуться в язык. Российская военщина времен министра Шойгу – явление принципиально новое; это не только и не столько собственно армия, сколько ее отражения в остальных сферах, где ничего военного раньше не было. Патриотические шуточки из «Одноклассников» про «медаль за город Вашингтон» и «кто не хочет разговаривать с Лавровым, будет разговаривать с Шойгу», парк «Патриот», «Юнармия», телеканал «Звезда», танковый биатлон, магазины одежды «Армия России», культмассовое мероприятие «Гонка героев», все, что можно отнести к милитаризации мирных когда-то пространств – вот это российская военщина. Сирия и Донбасс при этом остаются где-то за пределами явления. О новом Афганистане или о новой Чечне можно было говорить три-четыре года назад, и кто о них говорил, тот теперь растерян – ни цинковые гробы, ни страх военкомата так и не стали приметой времени. О похоронах военных вяло пишет «Новая газета», и страну это не потрясает, ощущения массовых потерь нет, какие-то имена подхватываются пропагандой, – Александр Прохоренко, Роман Филипов, – но чаще потери остаются вообще за пределами общественного внимания, потому что и численность их, слава Богу, совсем не та, что в прошлых войнах, и хитрая система, в которой вместо армии воюют либо непонятные ЧВК, либо вообще «их там нет», отделяет войну от жизни, проводя ее по категории спецопераций, когда подразумевается, что погибший сам знал, на что шел, и что погибать на войне – просто относительно опасная работа, не более того.

Такая, вероятно, циничная система отношений между войной и обществом, тем более выстроенная вообще без участия общества, освобождает военщину от всех привычных печальных составляющих и делает ее заведомо не страшной – чего бояться, если вся грязь вынесена на аутсорсинг, а массовому зрителю оставлена только завораживающая сила танка или ракеты? Когда войны нет как общественного фактора, когда армии нет как самостоятельного общественного института, вся военщина, какой бы свирепой на вид она ни была, производит впечатление просто одного из прежде всего медийных, а не реальных, проявлений государства – ну да, оно любит танки и ракеты, его привычки в этом смысле вообще наивны и старомодны; когда вся власть находится в руках людей пятидесятых годов рождения, логично, что государственная эстетика застрянет где-то на уровне семидесятых. И если говорить о русском роке, созданном, что важно, людьми того же поколения, то и тут отечественная практика окажется сильнее вудстоковской традиции – люди, которых эстеты когда-то придумали называть «говнарями», конечно, всегда будут иметь больше общего с отечественными военными пенсионерами, чем с западными пацифистами. Да и вообще было бы странно, если бы люди, воспитанные советскими и постсоветскими институциями от ленинградского или свердловского рок-клуба до «Голосуй или проиграешь» и «Нашего радио», занимали сколько-нибудь нонконформистскую позицию по отношению к российскому государству, их этому просто не учили, зато учили соответствовать формату – формату радио, формату фестивалей, формату жизни вообще. Сегодня формат милитаристский, завтра будет какой-то другой

Ожидание полковника Чепиги

28 сентября 2018

Про это, конечно, снимут потом кино, и какие-то сцены легко представить себе уже сейчас. Полковник Чепига разворачивает новенький паспорт, смотрит фамилию – Боширов! – удивляется, почему через «о», а седой генерал как-нибудь несмешно шутит в ответ, ну и следующим кадром уже самолет, стюардесса разносит напитки, и полковник, глядя в иллюминатор, усмехается – «Боширов, Боширов».

Сценарист, конечно, должен будет изучить много всякой литературы по поводу инцидента в Солсбери, но что это будет за литература – мемуары заслуженного героя-разведчика Чепиги или материалы судебного процесса по «делу Путина» – этого сейчас не знает никто, и, наверное, так и можно сформулировать главную интригу, связанную со всей солсберийской историей.

Коренной перелом в деле об отравлении Сергея и Юлии Скрипаль – это начало сентября, выступление Владимира Путина во Владивостоке и последовавшее за ним интервью «Петрова и Боширова» Маргарите Симоньян. Даже обнародованные британскими властями фотографии двух мужчин значат гораздо меньше – саму по себе поездку в Солсбери нельзя считать преступлением, а англичане пока доказали только ее; конечно, можно предположить, что главную фотографию, на которой эти двое чем-то мажут дверную ручку в доме Скрипаля, британская сторона бережет на потом, но это если предполагать, что такая фотография вообще существует. Но сейчас она, пожалуй, уже не нужна, потому что доказательства, вольно или невольно представленные российской стороной, сами по себе максимально убедительны.

Вначале Путин публично взял на себя ответственность за этих двоих, заявив, что они ни в чем не виноваты и нигде не служат, потом официальную точку зрения доформулировали сами «Петров и Боширов» в соавторстве с Симоньян, и она настолько абсурдна (шпиль, жижа и что там еще было), что читается вполне однозначно – да, служат, да, виноваты. После этого англичане могут позволить себе говорить и демонстрировать что угодно – любая их версия по умолчанию будет убедительнее, чем история про шпиль, которая, в общем, не допускает никаких альтернативных толкований, кроме почти бесспорного – да, разведчики, да, правды не скажут, поэтому валяют дурака, но на их стороне Путин, который и сам это говорил, а потом еще Песковповторял, когда его спрашивали про Чепигу. Но комментарий Пескова был уже после коммерсантовской заметки об односельчанах, узнавших Чепигу, а кому проще поверить – Пескову или односельчанам?

И когда про полковника Чепигу снимут кино, в нем весь экшн будет в самом начале, а потом – долгая психологическая драма, когда человек каждый вечер ложится спать, не зная, чем все кончится персонально для него, высокой наградой и спокойной пенсией, или ранней смертью в иностранной тюрьме, или смертью в России при невыясненных обстоятельствах (можно предположить, что опыта и знаний, позволяющих всерьез рассматривать последний вариант, у него достаточно).

И реальная драма в том, что персональная судьба полковника Чепиги (если, конечно, он действительно и есть «Боширов») намертво привязана теперь к судьбе России, более того, его шансы на безбедное окончание службы и благополучную старость будут тем выше, чем мрачнее окажется будущее России. Новые санкции, международная изоляция, клеймо государства-террориста, железный занавес, массовые репрессии – в этом случае полковник сможет писать мемуары, проводить уроки мужества в школах и по праздникам сидеть на Красной площади, наблюдая с трибун за парадом. А если наоборот, благоприятная внешнеполитическая конъюнктура, дипломатические успехи, потепление международных отношений, возвращение пармезана в российские магазины, вывод войск из Сирии и урегулирование украинской проблемы – в этом случае именно Чепига, про которого уже никто никогда не забудет, становится самой удобной разменной картой, которую никому не жалко разыграть, потратить, обменять. Изоляция России таким образом становится для полковника Чепиги буквально вопросом личного выживания.

И здесь интересный вопрос – насколько этот человек типичен, и сколько в российском силовом сословии и правящем классе людей, которые, глядя на Чепигу, готовы отождествить себя с ним, представляют себя на его месте, мотивированы теми же надеждами и страхами, что и полковник? Очевидно, таких людей много. Посткрымская эпоха отяготила высокий статус в государственной иерархии новыми, невиданными ранее рисками – если раньше, глядя на типичного силовика или чиновника, можно было прежде всего рассуждать, насколько он подозрителен с точки зрения незаконного обогащения, то после 2014 года определяющими чертами людей из этих социальных групп стало их участие в спорных с международной точки зрения действиях российского государства. Теперь смотришь на человека и думаешь – а не присоединял ли он Крым, а не имел ли отношение к народным республикам Донбасса, а что у него с Сирией.

Люди, нервничающие на паспортном контроле по ту сторону российской границы, или даже те, которые давно про себя поняли, что им на ту сторону нельзя, были во власти всегда, но это были точечные, разовые эпизоды – дело Магнитского, или какие-то случаи западной, прежде всего американской борьбы с отмыванием денег, или что-нибудь еще в том же духе. Можно вспомнить Павла Бородина или Евгения Адамова, которых когда-то арестовывали в США – это были какие-то сбои сложившегося порядка вещей, явления почти аномальные. Теперь группа риска стала почти массовой. Сколько российских граждан в погонах и без реально принимало участие в присоединении Крыма? Сколько проходит по категории «их там нет» применительно к Донбассу? Мифологизированное ГРУ, которое теперь даже не ГРУ – тоже довольно большая организация, и сама принадлежность к ней уже сейчас подразумевает обязательные неудобные вопросы и ответственность за все спорные действия российского государства. В российско-западном обострении последних четырех лет так или иначе задействованы тысячи людей, каждый из которых мало чем отличается от полковника Чепиги и всегда будет заинтересован в том, чтобы обострение никуда не девалось, чтобы и вопросов никто не задавал, и ответственности никто не нес. Выступление Владимира Путина на стороне «Петрова и Боширова» может свидетельствовать о том, что и он свой выбор сделал в пользу «партии обострения» – только сейчас, как ни странно.

Бенефициары новой холодной войны – большая и влиятельная социальная группа. Отравление Скрипаля с их точки зрения – не столько наказание для предателя, сколько сожжение мостов, исключающее налаживание отношений с Западом и сопутствующие этому риски. С этой точки зрения бессмысленно говорить о провале операции в Солсбери – провалом было бы, если бы никто не догадался, что Скрипаль был отравлен, если бы

Прощание со «Спутником и Погромом»

12 октября 2018

Сайт «Спутник и Погром» объявил о своем закрытии. Его основатель Егор Просвирнин обещает возродиться в каком-нибудь новом виде, но шестилетняя история по-настоящему легендарного идеологического медиа в любом случае закончилась, и 40 тысяч знаков прощальногоманифестаможно пересказать двумя словами: «мы проиграли».

У легендарности «СиПа» есть как минимум два формальных признака – билборд «300 стрелковцев» (одна из тех самых «смешных картинок», за которую сайт однаждыпохвалилАлексей Навальный), провисевший на въезде в Славянск несколько месяцев в 2014 году, пока город не заняли украинские войска, и именной бронетранспортер, купленный на деньги, собранные читателями сайта для ополченцев Донбасса. Когда в 2017 году Роскомнадзор издевательски заблокирует «СиП» за цитирование запрещенного в России «Правого сектора», многочисленные нелюбители сайта будут ожидаемо злорадствовать – воевали за «русский мир» и в итоге от него же и получили. «Родина всегда тебя бросит, сынок».

Но родина их, конечно, не бросала – чтобы бросить, она сначала должна была куда-нибудь позвать, а тут этого не было. Тут скорее уместна другая формула, которую вспоминал когда-то Владимир Путин, рассказывая о первой попытке своего трудоустройства в КГБ – «инициативников не берем». Российское государство действительно хуже всего относится к тем людям, которые сами, по собственной инициативе, пришли ему помогать, и сейчас кажется, что судьба «Спутника и Погрома» была предрешена именно тогда, на старте «русской весны», когда самодеятельный сайт, производимый группой добровольцев-единомышленников, явочным порядком занял свое место в ряду окологосударственных хедлайнеров украинской войны – где-то между «Лайфньюсом» и «Комсомольской правдой». Они вместе воспевали Игоря Стрелкова и его бойцов, они вместе подмигивали читателям по поводу таинственного «военторга», обеспечивающего самопровозглашенные республики вооружением, они вместе проклинали «правосеков» и Украину как таковую, но если в остальном окологосударственные СМИ продолжали свое окологосударственное дело – хвалили Путина, ругали Навального, то «Спутник и Погром», пусть и снизив риторический накал, оставался оппозиционным сайтом, критически пишущем и о Путине, и о Российской Федерации вообще. Идеологической платформой «СиПа» с самого начала было проектирование нового русского национального государства вместо того, которое есть сейчас, и, поддерживая Новороссию (это слово лучше ложилось на голос «СиПа», чем советизированные аббревиатуры ДНР и ЛНР), идеологи «Спутника и Погрома» видели в ней прообраз этого будущего государства. Ну или хотели видеть, потому что народные республики Донбасса даже в самые романтические периоды своей истории были похожи на что угодно, но не на «республику свободных людей с оружием», о которой писали авторы «СиПа».

Если бы Просвирнин и его товарищи, среди которых стоит выделить дизайнера Леонида Тузова, чье творчество как минимум наполовину обеспечило успех и узнаваемость сайта с первых дней его существования – если бы войну вели они сами, собственными силами, наверное, все было бы иначе. Но ответ на классическое «сколько у него дивизий?» применительно к «Спутнику и Погрому» звучал заведомо грустно – дивизий не было никаких, и сил, и возможностей тоже не было, приходилось поддерживать кого-то из тех, у кого дивизии были. Эстетически Просвирнину, очевидно, был близок Игорь Стрелков, награждавший своих бойцов антикварными георгиевскими крестами, но Стрелков и сам в пророссийском Донбассе оказался лишним человеком и, как можно уверенно предположить, только поэтому и остался жив, будучи вовремя изгнан из Донецка в Москву. Остальным независимым полевым командирам пришлось гораздо хуже, и тот самый «Вагнер», о котором как о зловещей ЧВК пишут сегодня в газетах всех стран, дебютировал в медиа именно как герой «Спутника и Погрома», точнее, антигерой – тогда считалось, что «Вагнер» – это позывной командира отряда чистильщиков из Москвы, убивающего в донецком и луганском тылу тех командиров, которые не встраиваются в сурковско-ахметовскую донбасскую систему, вообще не имеющую ничего общего с тем, о чем мечтал Просвирнин.

К тому моменту московская мода на «Спутник и Погром» уже прошла, и именно благодаря Донбассу – круг людей, готовых поддерживать покупку оружия для ополченцев, логично оказался несопоставимо более узким, чем круг тех, кто в начале 2010-х был готов дискутировать об антинациональной сущности РФ или, что было еще проще (и для многих интереснее), о самом праве националистов на существование в том же политическом пространстве, в котором тогда жили антипутинские либералы.

«СиП» и появился на волне признания либеральными вождями Болотной права национализма на существование – на пике протестов зимы 2011–12 года люди, которые раньше вздрагивали от самого слова «национализм», начали понимать Навального, ходившего когда-то на «русский марш» – существует довольно большая социальная группа, не любящая Путина не за то, что он разгромил старое НТВ и отобрал у Ходорковского ЮКОС, а за привилегии Северному Кавказу, за миграционную политику и 282-ю статью. Той протестной зимой лидеры «креативного класса» с любопытством приглядывались к людям, выходившим на площади с черно-желто-белым флагом, и некоторые из них – Александр Белов-Поткин, Владимир Тор, Константин Крылов – даже выступали на больших митингах с той же трибуны, на которой стояли Борис Немцов и Ксения Собчак. Но националистический олдскул либералов отпугивал, потому что, допустим, Поткина на трибуне еще можно стерпеть, но шаг в сторону от него, и видишь уже каких-то родноверов в медвежьих шкурах, скинхедов и ветеранов общества «Память». Запрос на национализм с чуть более человеческим, точнее – с чуть более понятным креативному классу лицом не был тогда проартикулирован, но что он существовал – это доказывает успех «Спутника и Погрома» в 2012 году, когда за несколько месяцев паблик, возникший в соцсетях, превратился

Сейчас это звучит как полуфантастическое предание из позапрошлой жизни, и так на самом деле и есть – 2013-й оказался последним довоенным годом. Россия, которая есть сейчас – другая по сравнению с началом 2010-х, и современная антипутинская среда имеет мало общего с той, которая была пять лет назад. «Русских маршей» фактически нет, лимоновская партия поддерживает Путина, либеральный оппозиционный мейнстрим сплотился вокруг Навального, потребности в альянсе с националистами ни у кого нет, а если бы была, объединители сошли бы с ума, разбираясь, кто из ветеранов «русских маршей» поддерживает Донбасс и Путина, кто – только Донбасс, кто – Украину, а кто просто сидит в тюрьме, но главное – пять лет назад было гораздо понятнее, как может выглядеть антипутинский русский национализм, а сегодня это снова становится загадкой, возможно, неразрешимой.

Завтра была война

29 октября 2018

Представить, что завтра начнется ядерная война, несложно – нужно всего лишь отказаться от предыдущего опыта человечества, прожитого им в ядерную эпоху. Последние сорок лет холодной войны сопровождались всемирным страхом ядерной катастрофы, но любой страх, когда он длится слишком долго, притупляется, и нынешние сорокалетние, последние пионеры, хорошо помнят анекдоты про «кто положил валенок на красную кнопку», «сокращение штатов США» или школьные уроки, на которых военрук диктовал инструкции насчет того, в какую сторону надо падать при взрыве, но потом оговаривался, что между Кремлем и Белым домом существует особая линия телефонной связи, по которой в последний момент обо всем договорятся, и ракеты не полетят. Осень 1962 года, когда примерно так все и разрешилось (о согласии убрать ракеты с Кубы Москва сообщила Вашингтону даже не по телефону, а в обычном общедоступном радиоэфире), в этом смысле можно считать решающим эпизодом – две главные ядерные державы вплотную подошли к военной черте, заглянули за нее, ужаснулись и разбежались.

Спустя двадцать лет, во время последнего в истории советско-американского обострения (после размещения «Першингов» в ФРГ), предотвратить ядерное столкновение окажется по силам простому подполковнику Петрову на командном пункте в Серпухове-15; подвиг Петрова, вероятно, излишне мифологизирован, но по крайней мере ничего более серьезного о риске взаимных ядерных ударов между СССР и США мы не знаем. Подполковник дежурил на командном пункте, увидел на пульте, что из Америки летят ракеты, подумал, что этого не может быть, не стал отдавать команды об ответном ударе и, как потом стало ясно, не ошибся. И хотя в позднейших интервью он подробно объяснял свою логику – слишком мало ракет, визуальных наблюдений удара не было – стоит иметь в виду и психологическое объяснение: человек 1983 года не верил в возможность войны.

Почему-то очень трудно сомневаться в том, что если сейчас дежурный офицер в том же Серпухове-15 увидит у себя на мониторе даже сомнительный сигнал об американском ударе, он с удовольствием нажмет на кнопку. Ну, может быть, сначала перекрестится, а потом обязательно нажмет.

Что после обмена ядерными ударами погибнет мир – это скорее все-таки предрассудок из тех же времен, когда ядерной войны было принято бояться. Даже концепция «ядерной зимы» осталась недоказанной и выглядит теперь элементом пропагандистского сопровождения советского официального пацифизма. Но Владимир Путин с его шуточкой про рай очень точно уловил почти религиозный принцип человеческого восприятия ядерной катастрофы – мы не знаем точно, что находится по ту сторону, но от нашего представления о той стороне зависит наша жизнь сейчас. Забавно, но советский атеизм кажется теперь одной из гарантий мирного разрешения глобальных конфликтов в прежние времена. Советский атеизм сильнее привязан к пацифизму, чем путинская набожность: Брежнев и его товарищи по политбюро не верили в рай и поэтому боялись ядерной войны, а Путин, вероятно, верит, а даже если нет – он говорит об этом вслух; и люди, которые верят Путину, будут верить – ну, если не буквально в рай, то в допустимость ядерной войны.

И это такой совершенно серьезный аргумент против представления о неосоветском реванше Путина. Советский (тут, вероятно, нужна оговорка, что именно ядерный) пацифизм был гораздо более важной духовной скрепой послевоенного СССР, чем любая марксистско-ленинская идеология. Удары по Хиросиме и Нагасаки обрекли тогда еще безъядерный СССР на отчаянное миролюбие, и даже после 1949 года, когда была испытана советская атомная бомба, в этом смысле ничего не изменилось. В позднесталинском СССР людей заставляли подписывать антиядерное Стокгольмское воззвание, при Брежневе пели «Ядерному взрыву – нет, нет, нет», и даже самый бесчеловечный в советской истории военный эксперимент (Тоцкие учения 1954 года, когда на живых людях проверяли воздействие ядерного оружия) укладывается в принцип «лишь бы не было войны». Если бы такие учения случились сейчас, их бы, скорее всего, даже не засекречивали, а рекламировали по телевизору: показывали бы летчика, пролетевшего через ядерный гриб, и солдат, совершавших марш-бросок в непосредственной близости от эпицентра. По крайней мере, это отлично уложится в новую формулу мидовского чиновника Белоусова, выступившего с ней в ООН: «Российская Федерация готовится к войне, а Соединенные Штаты Америки готовят войну».

Готовность к войне, принятие войны – самостоятельный, отдельный от самой войны фактор общественной жизни. Люди, готовые к войне, живут иначе и ведут себя иначе, чем те, для кого война – главный страх. Тут можно вспомнить доядерные времена; советский милитаризм 1930-х годов не сильно помог Сталину в 1941 году, и после войны стало модно смеяться над фильмом «Если завтра война…», книгой «Первый удар» и прочей предвоенной пропагандой такого рода. Все вышло не так, как обещали на парадах 1930-х годов, эпоха маршала Ворошилова закончилась бесславно, но это вообще никак не отменяет того, что эта эпоха была и что большой террор вообще-то случился в стране, которая жила будущей войной, ждала ее, верила в нее, записывалась в ОСОАВИАХИМ, пела про «несокрушимую и легендарную» и сдавала нормативы ГТО. И именно ожидание войны стоит считать и политическим, и даже психологическим объяснением кровавого безумия 1937 года –

Тут можно было бы сказать, что Россию, готовящуюся к войне, ждет новый тридцать седьмой год, но в последние годы на эту тему так много шутили, что любые параллели просто неприличны. Но в любом случае милитаризованным обществом легче управлять и манипулировать, а война, которой ждут, списывает не меньше, чем война, которая случилась. Ядерная риторика в международных отношениях может быть просто модой этого сезона. Трамп ведь тоже зачем-то хочет выйти из договора РСМД, то есть Россия в тренде. Но ожидание войны внутри страны – это не про Трампа, а про страну. Готовность к ядерной войне, признание допустимости ядерной войны уже сейчас делает российское общество другим даже по сравнению с тем, что было после Крыма и Донбасса.

Надежда на Зеленского

8 мая 2019

Лидера российской оппозиции сегодня зовут Владимир Зеленский. Пока это не очень бросается в глаза, но первые признаки нового порядка вещей игнорировать уже нельзя – «паспортная» полемика между Путиным и Зеленским, очевидно, не закончена, обещание Зеленского предоставлять украинское гражданство «представителям всех народов, которые страдают от авторитарных и коррумпированных режимов, в первую очередь россиянам» пока повисло в воздухе, но еще наверняка даст о себе знать, хотя даже и не в гражданстве дело. Неизбежность прямого личностного противостояния между Зеленским и Путиным заложена во всем. Они ведь такие разные – один молодой, другой старый, один вечный и несменяемый, другой легко устроил сменяемость власти в своей стране, один современный и модный, другой архаичный. Петр Порошенко потому и провалился (а это был именно отдельный локальный провал внутри провала большого и всеобъемлющего) с билбордами, на которых он смотрел в лицо Путину – такие плакаты уместны, если один оппонент бесспорно лучше другого, а если разница не сверхочевидна, то получается какая-то ерунда. Порошенко – человек того же поколения, что и Путин, той же культуры, тех же привычек, той же этики, и когда тебе предлагают выбрать из двух примерно похожих, ответ может оказаться удивительным. В нашей с Зеленским юности по телевизору показывали такую рекламу – концерт, и артисту мешает какая-то шумная компания в зале, и он спрашивает публику – «Кто здесь главный, они или я?». «Они!» – неожиданно (хотя чего уж тут неожиданного) орет публика в ответ. Нет, если кто и имеет право на такие билборды с Путиным-оппонентом – именно Зеленский. Он молодой, Путин старый, он веселый, Путин грустный, он такой, Путин сякой. Как два различных полюса – если цитировать старую песню, которую помнят и поют в обеих странах.

Общие песни здесь – не для публицистической красивости, это действительно существенный и даже определяющий момент. Вечная двусмысленность российско-украинских отношений, предельно обострившаяся в последние пять лет, в равной мере (описание отношений с точки зрения войны и с точки зрения братских народов имеют абсолютно одинаковое право на существование – у обоих нарративов есть и сильные, и слабые стороны, одну и ту же историю здесь можно рассказать принципиально разными словами и с разными выводами) позволяет прогнозировать и взаимное уничтожение, и радостное единение, о котором уже в своей полемике с Зеленским шутит Путин, и сразу сбой – как это, Путин же в их паре мрачная противоположность веселому Зеленскому, это Зеленский должен шутить, да?

А вот, получается, и нет. Зеленский веселый, Путин мрачный, но у Зеленского первоочередная задача – избавиться от репутации эстрадного комика, а в публичном образе Путина его чекистский юморок играет едва ли не краеугольную роль; Зеленский воспитан КВН – но вся культура КВН в последние двадцать лет строится на самом лютом подхалимстве по отношению персонально к Путину и к его телевизионному комиссару Эрнсту, то есть та планета, на которой вырос Зеленский, вращается вокруг Путина; Зеленский годится Путину в сыновья – да, но и противостояние отцов и детей, как все знают, иногда заканчивается, как у того, библейского блудного, да и вообще-то уже довольно давно, столкнувшись однажды с детским бунтом, Путин тратит неимоверные и совсем не бессмысленные усилия на покорение и лоялизацию поколения детей, то есть сам по себе Зеленский, если уж он начал вглядываться в российскую бездну, очень рискует обнаружить себя если не буквально в социальном лифте «Лидеров России», то на какой-нибудь другой путинской орбите. Из великих книг, созданных человечеством, только одну поколение Зеленского застало в реальном времени, в виде литературных новинок, выходящих том за томом – и там тоже поначалу казалось, что абсолютное добро в лице мальчика со шрамом на лбу, противостоит абсолютному злу, чье имя созвучно путинскому, но по мере взросления читателей, среди которых не могло не быть и Зеленского, становилось ясно, что связь между главным героем и главным злодеем чуть более сложная, и это именно связь, а не чистое противостояние добра и зла.

Признавая (а он уже признал, вступив с ним в публичный спор) Владимира Зеленского своим оппонентом, Владимир Путин, давно сознательно похоронивший внутреннюю публичную политику, возрождает ее к жизни на новом, удивительном уровне – и тут действительно можно фантазировать. Тем в России, для кого невыносима нынешняя полицейщина, Зеленский выдает украинские паспорта, Путин выдает российские паспорта ориентированным на путинские ценности гражданам Украины, все живут при этом – кто где, смотрят московские и киевские телеканалы, голосуют на выборах, оказываются, если нужно, под защитой именно того государства, которое им ценностно ближе – это даже не Северная и Южная Кореи, с которыми Россию и Украину иногда сравнивали украинские патриоты на заре противостояния, а скорее китайское «одна страна – две системы», где ключевое – именно «одна страна». Компромисс, устраивающий всех, и выход из тупика, в котором застоялись даже те (по обе стороны границы), кто делает вид, что ему нравится это противостояние, которое должно закончиться только безоговорочной капитуляцией врага – «Гаага» или «взятие Киева», в зависимости от точки наблюдения.

Тут даже нет места иронии. Зеленский, именно как вот этот полу-Обама, полу-Навальный, действительно может внушать надежду многим в России – и как человек, сказавший (нам!) «Смотрите на нас!», и как человек, споря с которым, Путин может надорваться, и как строитель той альтернативной России, о которой мечтает уже не первое поколение российских недовольных – чтобы уехать туда, или просто чтобы слышать оттуда голос правды на своем языке. Даже не имеют

Наверное, это опасная для Путина надежда. Но, к счастью российского вождя, на пути этой надежды стоит надежная и непреодолимая преграда. Имя ей Украина. Сама сущность ее, сам ее смысл не позволит сбыться ни одной надежде самых антипутинских и самых проукраинских россиян, надеющихся сегодня на Зеленского.

Украина сильнее любой украинской власти. Украина всегда рассмеется в лицо «другим русским» (ходовой украинский термин, которым обозначают людей типа Аркадия Бабченко), Украина скажет им «нехай щастить», Украина поправит их, если они скажут «на Украине», а если скажут «в Украине» – все равно найдет, к чему придраться. Она наденет на них вышиванку и сама поиздевается над тем, как нелепо сидит вышиванка на неукраинце (она, между нами говоря, и на украинце смотрится странно). Она не может стать альтернативной Россией, потому что ее государствообразующая мечта, основа всего – перестать быть Россией. И любой шаг к сближению всегда будет шагом от государствообразующей мечты, то есть шагом к национальному краху. Даже если Зеленский захочет сделать Украину альтернативной, «правильной» Россией, его остановит инстинкт государственного и национального самосохранения, и сила этого инстинкта будет прямо пропорциональна степени российско-украинской близости – культурной, исторической, какой угодно. Чем мы роднее, тем мы должны быть враждебнее – иначе выживет только один.

Поводы убедиться в этом ждать себя не заставят. Но пока Зеленский даже не вступил в должность, пока праздники – надежда жива, можно и лайк под очередным его постом поставить. Например, под тем, где онпишет, что общего у нас – только 2295 километров границы и ничего больше.

Воспроизводство уродов

21 ноября 2019

В 1986 году на советские экраны вышел детский фильм «Новые сказки Шахерезады» по мотивам арабских сказок. Его герой, Маруф-башмачник, гостил у халифа Шахрияра – их встречу снимали в крепости Алеппо, – а потом попадал в мертвый город – съемки проходили в античных руинах Пальмиры. Для советских детей, которые смотрели это кино, оно было, наверное, единственной возможностью увидеть те места, и валюта, которую Госкино СССР потратило на съемки в Сирии, очевидно, была потрачена не впустую. Сирия по тем временам по качеству жизни – хоть и не Америка, но в сравнении с Советским Союзом страна довольно благополучная. В том же 1986 году в этой сказочной капстране родился мальчик по имени Мохаммед Таха Исмаил Аль-Абдулла. Пройдет тридцать с чем-то лет, и в его родной стране Мохаммеду отрежут голову. Вряд ли это серьезное утешение, но к моменту обезглавливания он будет уже мертв – его забьют до смерти кувалдой. Руки отрубят саперной лопаткой, ноги отрубать не станут, потому что за ноги удобно вешать мертвое тело, чтобы написать на нем «За ВДВ!» и позировать рядом с криками «Джамбо». Точный возраст убийц неизвестен, но если предположить, что им под сорок, то они не могли не смотреть то советско-сирийское кино про Шахерезаду. И никто не знал, что так все выйдет. Это не спишешь на постановку или на фотошоп – видео расправы над сирийцем подробное и страшное, в нем есть лицо одного из убийц, и современная техника позволяет найти человека по его портрету, что и сделали журналисты «Новой» – и, вот так сюрприз, это вагнеровский боец, причем (тоже сюрприз) ранее работавший полицейским в Ставропольском крае. Лица остальных скрыты платками и масками, но трудно представить, что под этими лицами скрываются какие-нибудь инопланетяне или, скажем, исламские террористы – говорят все по-русски, да и странно будет, если вагнеровец в Сирии будет проводить свой досуг в компании каких-нибудь посторонних людей. Конечно, нам сейчас будут доказывать, что этого не было, что это не наши, и что вообще все провокация – Дмитрий Песков уже высказался в таком духе. Тут такая история – друзья, в ваших умениях делать вид, что это не вы, никто не сомневается. Но тут же не в этом проблема вообще. Проблема – знаете в чем? Вот этот опознанный «Новой» Станислав, ставропольский полицейский. Хочется знать, в каком ОВД он работает теперь или будет работать по возвращении из Сирии. Хочется знать про остальных – где они, чем занимаются, по каким улицам ходят. Вот кстати – есть же среди наших бравых военкоров люди, которые дружат с вагнеровцами, пишут о них, проводят с ними время. Может быть, среди тех, чьих лиц там не видно, есть и наши какие-нибудь знакомые – с телевидения или из газет? Это ведь даже уже не политика, это буквально наша с вами безопасность, буквально физическая – если эта команда расчленителей растворилась где-то в российском обществе, значит, в опасности теперь каждый российский обыватель. Доцент Соколов был опасен для студенток, а эти люди опасны для всех. Человек, который отрезал голову человеку, человек, который отрезал человеку руки, человек, который забивал человека кувалдой – опасен для всех. Объяснить, почему российское государство не имеет отношения к расчленению Мохаммеда Таха Исмаила Аль-Абдуллы, Дмитрий Песков сможет. Объяснить, как можно жить рядом с расчленителями, не сможет никто.В «вагнеровских» соцсетях пишут, что сам расчлененный сириец был большой негодяй. Кажется, они всерьез считают, что это их оправдывает. То есть, оказывается, нельзя глумиться только над трупами невиновных. Только на трупах невиновных нельзя писать «за ВДВ», и только трупам невиновных нельзя отрезать голову. Это такая новая этика, культивируемая и поощряемая теми, кто придумал вагнеровщину. На самом деле это очень уродливая этика. Человек, отрезающий голову человеку – урод. Люди, которые придумали вести свои колониальные войны силами формально частных контор – большие хитрецы, но каждый большой хитрец что-нибудь в своей хитрости упускает, и изобретатели вагнеровщины упустили вот эту деталь – они воспроизводят уродов. Сфера интересов пригожинской конторы, как известно, выходит далеко за пределы ближневосточных конфликтов. Уроды – теперь и в медиа, и в предвыборных штабах, и даже в школьном питании. Символично, что единственный опознанный из этих расчленителей – российский мент, полицейский. О полицейском насилии мы пишем и говорим практически каждую неделю, но оно обычно стыдливое, со сломанными камерами видеонаблюдения и официальными версиями формата «ударился об стену головой восемь раз». Будет ли преувеличением сказать, что ад с отрезанными головами начинается в российском полицейском участке? Фотография, на которой эти люди стоят у подвешенного обезглавленного трупа, на котором написано «За ВДВ!» – это уже факт отечественной истории. На обложке школьного

СДД (Союз добровольцев Донбасса или Сожрите друг друга)

29 ноября 2019

В новостях мелькает ЧВК «ЕНОТ», ну и как тут не улыбнуться, сочетание несочетаемого дает бесспорный комический эффект – с одной стороны милый зверек с понятно каким ассоциативным рядом от мультфильма «Крошка Енот» до мема «Это енот, а чего добился ты?», с другой – трехбуквенный символ всего самого зловещего, что есть сегодня в российской силовой индустрии, от отстрела независимых полевых командиров Донбасса три-четыре года назад до совсем недавно всплывшего сирийскоговидеос жестоким убийством и расчленением пленного. Если вчитываться в новости, можно узнать, что «ЕНОТ» – это «Единые народные общинные товарищества», даже не аббревиатура, а абракадабра, очевидно, только для того и сочиненная, чтобы сокращенно получилось «ЕНОТ»; не будем отказывать этим людям в остроумии – действительно же аббревиатура вызывает улыбку.

И, если уж мы об играх с аббревиатурами: в романе Бориса Акунина «Статский советник» неизвестный доброжелатель (который на самом деле не доброжелатель, а силовик) подбрасывает народовольцам записки, подписанные «ТГ», они не знают, как это расшифровывается, потом окажется – «терциус гауденс», «третий радующийся»; когда роман экранизировали, латинское выражение, вероятно, сочли слишком сложным для массового зрителя, и герой Никиты Михалкова – силовик, манипулирующий террористами, – подписывался «СДД», имея в виду «Сожрите друг друга». Фильм получился удачный, популярный, аббревиатуру многие помнят, и трудно поверить, что когда Александр Бородай под патронажем Владислава Суркова (такие шуточки – это вообще чистая сурковщина) создавал организацию для тех, кто успел повоевать в Донбассе – трудно поверить, что Бородай или Сурков не вспомнили ту аббревиатуру из «Статского советника». «Сожрите друг друга», СДД, «Союз добровольцев Донбасса». Совпадение? Не думаю.

И вот они сейчас друг друга буквально жрут. Основатель «ЕНОТа» Роман Теленкевич (позывной «Водяной»), заседавший с Бородаем в президиуме съезда СДД и фотографировавшийся с Сурковым, сидит теперь в тюрьме по обвинению в бандитизме, сидят другие члены организации, арестованы также двое их кураторов из ФСБ, которые, как считает следствие, создали преступную группу с участием «енотов». Пресса пересказывает официальную версию – такая будто бы история про морских пиратов: силовики, занимавшиеся ловлей контрабандистов, зачем-то брали с собой на обыски сотрудников «ЕНОТ», и те спокойно выносили из офисов всякие ценности, вероятно, делясь потом с силовиками.

Ну то есть как это выглядит; вот пожарных, допустим, часто обвиняют в мародерстве. Можно ли представить, чтобы на каждый вызов пожарные брали с собой каких-нибудь посторонних мародеров, чтобы те искали на пепелище всякие ценности, и потом какую-то их часть отдавали пожарным? Конечно, нет. Уж с таким-то делом всегда проще справляться самому. Если бы те силовики хотели что-то воровать на обысках, они бы сами и воровали – способов существует множество. Логичнее предположить, что это не «еноты» делились с силовиками, а наоборот, силовики (и вряд ли те, которых в этом обвиняют – скорее кто-то из их самого высокого начальства) по какой-то причине должны были делиться с «енотами». Гипотетическая причина, кажется, есть только одна – это было такое кормление, форма оплаты за те услуги, которые ЧВК оказывала государству там, где ему это было нужно – в Донбассе, в Крыму в 2014 году, возможно, в Сирии (по поводу Сирии есть разные мнения, воевал там «ЕНОТ» или нет). В какой-то момент кормление было остановлено, и крайними, помимо самих «енотов», оказались те силовики, которые их кормили.

Что изменилось, почему отношения испортились – еще в феврале «Новая газета» связывала неприятности «ЕНОТа» с его выходом из бородаевско-сурковского СДД. Вроде бы люди Бородая хотели, чтобы «ЕНОТ» оказывал их организации какие-то услуги бесплатно, организация хотела денег, слово за слово, и «еноты» пошли на публичный конфликт. Их манифест 2017 года сейчас отовсюду удален, и только в блогах того периода можно найти последний абзац этого текста с намеком на скорую гражданскую войну в России: «Наша каперская шхуна не боится штормов и смело берет курс на внутриполитическую борьбу в бескрайнем море возможностей, дарованных нам Абсолютом».

То есть люди воевали в интересах власти, люди получали за это от власти кормление, люди подумали, что они сами по себе чего-то стоят, и когда им предложили оказывать какие-то бесплатные услуги, они от этого отказались. Каперская шхуна немедленно превратилась в тыкву, а благородные пираты – в уголовников. Когда «Водяной» и его люди выйдут из тюрьмы? Может, нескоро, может, вообще никогда, а может, наоборот – завтра, сломленные, запуганные, готовые делать что угодно, убивать кого угодно, чем угодно вообще заниматься в благодарность за то, что их элементарно оставили в живых.

История «енотов» тем и интересна, что она наглядно показывает, как в сегодняшней России работает схема «смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою» – этот страх напечатан мелкими буквами еще в контракте, который, реально или фигурально, подписывается перед первым шагом в серую зону. Российское государство или, по крайней мере, его представители (стоит еще раз вспомнить кремлевского покровителя СДД) умеют пользоваться услугами всевозможной шпаны для выполнения каких-то непубличных и незаконных задач. Но, видимо, на старте мало кто задумывается, что даже незаконные дела в России, как и везде, вообще-то регулируются законом – Уголовным кодексом, и, какой бы благородной в представлении исполнителя ни была бы его миссия, он с самой первой минуты сделки – преступник, чье пребывание на свободе обусловлено исключительно доброй волей его контрагентов. Такая модель отношений называется заложничеством. Вступая в противозаконные отношения с гражданином, государство берет его в заложники.

«Енотам» трудно сочувствовать, тем более трудно сомневаться в том, что они действительно грабили те офисы и квартиры, куда их водили их друзья-силовики – наверняка грабили. Но если государство их сначала брало с собой грабить, а теперь судит за грабеж, можно ли считать это справедливостью? Нет, это, пусть и в самой экзотической форме, но вполне политическое преследование. Версия наказания за выход из СДД кажется самой правдоподобной – вряд ли все остальные «ветераны Донбасса» из этой среды живут сейчас на честную зарплату, и если их никто не сажает – значит, у государства к ним претензий пока нет. Сюжет о грабителях превращается в сюжет о системе отношений между государством и сомнительными личностями, и эта система никак не пострадает вне зависимости от того, что будет дальше с «енотами».

За полчаса до войны

9 апреля 2021

19 сентября Россия будет выбирать Госдуму, и если все пойдет в том же темпе, что сейчас – ну что, доллар по двести, отключенный SWIFT, запертые снаружи границы, цинковые гробы из, наверное, к тому времени уже Ровенской области и фронтовые сводки в том духе, что регулярной украинской армии уже, конечно, не существует, но прячущиеся по схронам необандеровцы продолжают наносить существенный урон российским вооруженным силам. Мы понимаем всю условность и фиктивность электоральных процедур в путинской России, но даже с поправкой на эту условность выборы – все же не пустой звук; социологическое осязание российской власти далеко не идеально, но до сих пор оно остается одной из самых сильных ее сторон, и в путинские годы не было ни дня, чтобы ощутимое большинство граждан было настроено на активное противостояние власти. Равнодушная массовая лояльность – одна из бесспорных несущих конструкций путинского порядка, а рейтинг – его религия. Даже если бы Путин хотел взять Киев и Львов, он не может не понимать, какие риски несет ему превращение всей России в тыл (а в тылу-то пятая колонна еще не добита, и на этот счет тоже хватает соответствующей социологии). Большое эффектное самоубийст-во – да, наверное, это было бы интересным жестом с точки зрения истории, но нет оснований считать, что Владимир Путин готов к такому жесту. То есть он странный, конечно, но не до такой все-таки степени.

Не до такой – а до какой? В юго-западных регионах России только бабушки с кнопочными мобильниками еще не сняли то самое видео с тянущимися по трассам колоннами техники. У фермеров изъяли платформы, на которых возят тракторы, теперь на этих платформах куда-то едут танки. Ульяновские десантники тренируются брать аэропорты. Conflict Intelligence Team фотографирует со спутника развернутые в воронежских степях армейские лагери. В провинции срочно оформляют правовую базу по похоронному делу в военное время. Думать, что это просто пиар, давление на украинцев и Запад, можно было бы, ну, в первую неделю, а когда неделя за неделей, и с каждым часом все тревожнее и убедительнее – тут уже ясно, что должна быть какая-то развязка. Все меньше возможностей остановиться и без объяснений вернуть всех в казармы. В какой-то момент война стала самосбывающимся прогнозом. Будет? Конечно, будет. Уже не может не быть.

Тогда уточняющие вопросы. А что именно будет? Просто «война» не ответ, войны всегда ведутся за что-то, и войска идут к поставленной цели. Здесь какая может быть цель? Говорят, Путину нужна вся Украина. Тогда – взятие Киева (и долгие городские бои, которых российская армия не вела двадцать лет), пассионарной майданной столицы, где просто некому встречать российские танки хлебом-солью, но допустим, возьмут, положат тысячи или десятки тысяч, огородят «зеленую зону» вокруг Банковой, поставят Медведчука главой оккупационной администрации и дальше на запад – навстречу передающейся из поколения в поколение главной исторической травме советских силовиков, навстречу западноукраинскому подполью, которое может десятилетиями пускать поезда под откосы и в конце концов принудит Россию к хорошо ей знакомому кадыровскому варианту – «губернатор Львовской области Дмитрий Ярош принял Владимира Путина в своей резиденции». Заманчиво, да?

Но это, понятно, программа-максимум, это слишком. Надо быть реалистами. Никакого Львова и никакого Киева, просто коридор к Приднестровью (то есть через городские бои последовательно в нескольких областных центрах, включая Одессу), идти с боями, чтобы воссоединить Россию с не очень ей нужным полудиким советским анклавом окнами на Молдавию. Еще реалистичнее – коридор не в Приднестровье, а в Крым. Взятие Херсона, прорыв водной блокады. Только с Херсоном Крым по-настоящему будет наш – тогда уже сейчас пора объяснять, что он до сих пор не наш, и что четырнадцатый год – это не исторический триумф родной гавани, а мелкий промежуточный эпизод на пути к Херсону. Так? Ну и опять же программа «Время» от 19 сентября – первой новостью выборы, второй бои под Херсоном, заманчиво, но что-то все-таки не так.

Давайте еще больше реализма – ну, не Херсон, Мариуполь. Важный порт на Азовском море, металлургический центр, русские люди опять же, идем их спасать. Он мог стать нашим еще в 2014 году, тогда не решились (не захотели?), время исправлять ошибки. Тут все будет быстро, к сентябрю управятся, и даже паспорта к выборам раздадут, и будет концерт с Лепсом – «Мариуполь наш!», и заодно все то же – доллар по двести, отключенный SWIFT и так далее.

Весь этот реализм, наверное, указывает на то, что война на самом деле Путину нужна не очень, но с другой стороны – техника движется по шоссе, солдаты в воронежских степях, платформы реквизируют, и это не реализм – реальность. И как с ней быть?

Наверное, стоит начать с формулировок. В новостях как по шаблону – Россия стягивает войска к украинской границе. Вы уверены? Вот прямо к украинской? Не будет ли точнее сказать, что войска стягиваются к границам (да, непризнанных, да, марионеточных, но фактически существующих уже семь лет) Донецкой и Луганской народных республик? Козак, который всех впечатлил «началом конца Украины», вообще-то прямо сказал – Россия готова защищать своих граждан в Донбассе. В Мариуполе российских граждан нет, и в Краматорске нет, и в Славянске. Российские паспорта раздавали только на той территории, которую Украина и сейчас считает находящейся под российской оккупацией, и вообще все все понимают про ДНР и ЛНР, но понятна и позиция России по их поводу, вот то самое анекдотическое «их там нет» – с точки зрения России это украинские регионы, народ которых провозгласил свои республики. К России они формального отношения не имеют.

Эта формалистская позиция, собственно, на одну только Россию и действует, и никакой реальной практической пользы ей не приносит. Ситуативное политическое решение семилетней давности, превратившее два региона в криминальный бантустан, давно изжило себя. И Киев, и Запад семь лет смотрят на Луганск и на Донецк как на оккупированные Россией местности, и даже на уровне троллинга привычное «их там нет» уже давно не работает – в принципе, даже если бы без каких-либо пояснений и информационных поводов однажды черно-сине-красные флаги над учреждениями поменяли на бело-сине-красные, а на форме солдат без опознавательных знаков появились бы опознавательные знаки и погоны, никто бы и не заметил разницы. Но повода не было.

Мы, откровенно говоря, до сих пор не знаем, какой повод возник сейчас. Может быть,

Однажды, совсем скоро, российские войска пересекут государственную границу Украины – ту, которая прочерчена на школьных картах. Танки и БТРы пройдут, не встречая сопротивления, по дорогам Донецкой и Луганской народных республик, войска займут столицы обеих республик и соседние города, контролируемые сейчас силами ДНР и ЛНР, и остановятся у линии разграничения, глядя в глаза украинской армии. Наверное, по ту сторону будет сказано много слов, и на Западе будет высказано много озабоченностей – но это будут те слова и озабоченности, которые говорились и высказывались уже много раз, вообще ничего нового. Напротив, велика вероятность, что украинцам станет сложнее стрелять, и переговоры (те, которые до этой весны назывались минскими) пойдут оживленнее, ну а все остальное – внутренняя политика в предвыборные месяцы. Защита граждан России с помощью блистательной (нам объяснят, насколько) и для многих долгожданной военной операции. Еще на этапе очень странного, но зачем-то все-таки устроенного форума «Русский Донбасс» и соответствующей идеологической доктрины ходили слухи о скором признании Москвой народных республик или даже о присоединении их к России – как будто это должен быть «донбасский консенсус» как второе издание крымского. Месяцы назад такие слухи звучали крайне неубедительно – ну в самом деле, как можно сравнивать черноморскую жемчужину (и главный символ травмы 1991 года) с этими унылыми разрушенными промзонами, вот уж счастье – Горловка наша, Дебальцево наше. В изменившейся ситуации все начинает выглядеть иначе – защитили граждан, избежали реальной войны, ну и дальше вопрос риторики и убедительности. Семь лет назад россияне сплотились вокруг Путина, потому что он взял Крым. Сейчас будет повод сплотиться, потому что он не взял Киев.

Почему Украина сильнее России

6 августа 2021

Затянувшаяся полемика между Путиным и Зеленским об «одном народе» кажется даже не вымученной, а вообще ни для чего не нужной, да и полемика ли это – ни у одной стороны ведь нет цели убедить другую или переспорить, да и адресатом и антиукраинской статьи Путина, и антирусских выступлений Зеленского в лучшем случае является внутренняя аудитория, подданные, а скорее – и вообще собственные демоны. Нет оснований думать, что быть украинским националистом – естественное состояние Владимира Зеленского, и точно так же мало что указывает на Владимира Путина как на строителя империи и поработителя окраинных народов. Но обоих несет историческая стихия, сопротивляться которой, по крайней мере, сейчас лучше получается у Путина, но не потому, что он сильнее, а потому, что Россия слабее Украины; как бы это ни звучало, но это конфликт между молодым упорным в своем национальном строительстве государством и персоналистской системой, принципиальные свойства которой слишком замкнуты на особенности конкретной личности и не имеют отношения ни к народу, ни к истории. Когда Зеленского сменит новый президент, он тоже будет учить мову, грозить Крыму и уважать Бандеру – слово «националист» здесь даже слишком сильное, в молодом государстве, наверное, и не может быть по-другому, украинец националист по умолчанию, а у нас такого нет, у нас система вообще не про это, и разве сложно вообразить, как преемник Путина, сохраняя и укрепляя систему, преодолевает ошибки и исправляет перегибы – летит в Киев мириться, отдает Крым, помогает реинтегрировать Донбасс. То, что для украинцев вопрос государственного и национального выживания, для нас – личный проект Путина, обусловленный то ли майданными страхами, то ли дружбой с Медведчуком, то ли (не стоит никому отказывать и в государственной мудрости) реальной убежденностью, что антироссийская Украина будет вечной угрозой России. Но, каким бы ни был источник украинской обсессии, она так и остается персональным свойством Путина, и именно это дает украинцам фору – им нужно только тянуть время, коротая его, как это делает Зеленский, в риторических упражнениях, работающих на то будущее, в котором постпутинская Россия будет относиться к украинскому вопросу спокойнее, чем относится Путин.

Опыт украинского сепаратизма, опыт дерусификации, даже если считать ее все еще потешной – но она сейчас более серьезная, чем 10–20 лет назад, и рано или поздно она восторжествует – отомрут и пресловутые «Сваты», и русский язык как разговорный, и вообще все, что до сих пор позволяет говорить об «одном народе» – этот опыт, сам по себе трагический и действительно опасный, остается как бы частным приключением Владимира Путина, который, будучи отделенным от общества, никогда всерьез («рейтинг» – категория скорее воображаемая, существующая вне реальных общественных отношений и регулируемая специальными инструментами, прежде всего пропагандистскими) на него не полагался. Украинской проблемы в массовом сознании не существует, и ни за семь, ни тем более за тридцать лет никто никого не убедил в ее важности, и нет оснований ждать, что что-нибудь изменится в этом смысле.

Даже безусловная драма разделенного народа никогда не казалась настоящей драмой какому-нибудь ощутимому большинству людей в России. Злую шутку сыграл, наверное, наш естественный шовинизм, самортизировавший катастрофу 1991 года, когда все новые государства воспринимались российским обществом как нечто заведомо несерьезное и ненастоящее (а настоящими в тот же период были социально-экономические проблемы, на контрасте с которыми вообще ни одна нематериальная беда ничего не значила). Нам и свое-то государство долго не казалось настоящим, а уж про остальные и говорить не приходится, и осознание реального крушения прежнего пространства, в котором жили «мы и такие, как мы», приходило постепенно и практически безболезненно – русские беженцы из Средней Азии, локальные войны и какая-нибудь кировоградская бабушка, ставшая вдруг иностранкой, не воспринимались как часть единого сюжета. Никто не отрефлексировал и то на самом деле исключительное везение, которое постигло 119 из 145 миллионов русских СССР, оказавшихся после 1991 года в Российской Федерации, которым не пришлось учиться быть национальным меньшинством в чужой стране – остальным 26 миллионам не повезло, просто о них в России никто особенно не думал. Шестая часть собственного народа куда-то делась (ну как куда-то – оказалась обречена на маргинализацию, или на насильственную ассимиляцию, или на беженство; в любом случае ничего хорошего) – в любой другой стране это назвали бы геноцидом, но нам было не до этого.

Зеленский понимает, зачем ему нужна Украина в границах УССР, вся говорящая и думающая по-украински – чем больше народ, тем

«Боинг» сбили наши, но

24 декабря 2021

Поздно вечером 8 июня 2020 года на Смоленской площади в Москве случилось страшное смертельное ДТП. Заслуженный артист России Михаил Ефремов за рулем своего «Джипа гранд чероки», будучи сильно пьяным, не справился с управлением, выехал на встречную полосу и столкнулся с фургоном «Лада гранта», водитель которого Сергей Захаров получил травмы, несовместимые с жизнью, и через несколько часов скончался в больнице.

В России с ее социальным неравенством, близким к феодализму, правоприменение отличается известной гибкостью, и случаи, когда богатые влиятельные люди на своих «Мерседесах С666» убивали простолюдинов, и им ничего за это не было, не раз гремели в прессе. Трезвея на месте происшествия, Ефремов чуть ли не первым делом сказал, что денег у него много, и пострадавшего он (тогда могло показаться, что это еще возможно) вылечит – очевидно, представить себя, богатого и знаменитого, в тюрьме он просто не мог, и все предыдущие аналогичные сюжеты от сына Сергея Иванова до вице-президента «Лукойла» свидетельствовали именно в пользу того, что выкрутиться удастся. Возможно, пришлось бы (на время?) забыть о карьере, возможно, пришлось бы лечиться от алкоголизма, куда-нибудь уехать, но тюрьма – да ну, какая тюрьма.

Ну и очевидно, что с «обычным» знаменитым актером все ровно так и было бы. Но с точки зрения российского государства, Михаил Ефремов к тому времени уже много лет был прежде всего не актером, а оппозиционером, политической фигурой. Государство в этом смысле близоруко и туповато, большой разницы между активистами, журналистами, творческими интеллигентами и кем угодно еще, если те критикуют власть, оно не видит – для них оппозиционеры и Навальный, и репортеры «Медузы», и какая-нибудь Саша Бортич. А Ефремов, для которого критика власти много лет в прямом смысле была работой – он был чтецом в проекте «Гражданин поэт» с антипутинскими стихами, – с точки зрения власти был едва ли не оппозиционным лидером, а власть у нас любит, когда те, кто ее критикует, оказываются бесспорно хуже ее. И в первые же часы после трагедии на Смоленской заскрипели шестеренки государственного механизма, репрессивного и пропагандистского. Государство быстро поняло, какой подарок оказался в его руках, и дело по всем признакам приобрело характер политического, когда каждая мера пресечения, не говоря о приговоре, согласовывается совсем не в судебных инстанциях, а сам подсудимый стараниями телевидения и приставленных к нему непонятно кем фриковатых адвокатов и публичных защитников вроде Никиты Джигурды, превращается в официальную мразь года, ежедневно оплевываемую телевидением и казенными медиа – вероятно, процедура опозоривания входила в пакет назначенного Ефремову наказания, он должен был быть не просто осужден на 7 с половиной лет, но растоптан. Государственное желание не оставить Сергея Захарова неотмщенным, выглядело, конечно, лицемерным, государству плевать на Захарова, и, столкнись он с государством или на дороге, или в полиции, или где угодно, оно само убило бы его и не заметило. Но тут его убил – Ефремов, которого государство давно ненавидело и за те частушки, и за остальные высказывания, и за давнее пьяное, как говорили, «покайся, Путин» в лицо Путину на вечеринке у Никиты Михалкова. За это за все, а вовсе не за ДТП, Ефремова судили и унижали, как никого и никогда.

Нет, разумеется, пьяный за рулем – убийца, и вряд ли среди тех, кто дружил с Михаилом Ефремовым, любил его, восхищался им – вряд ли среди них нашлись бы те, кто сказал, что убил человека, ну и что, дело житейское. Не житейское, разумеется. Но уж так его топтать, так улюлюкать – логично, что среди, давайте используем этот фразеологизм без сарказма, приличных людей не было тех, кто присоединился бы к гнусноватой антиефремовской кампании. Человек попал в беду, человек совершил преступление, будучи невменяемым, человек и так наказан на всю жизнь – и что к этому еще добавить?

***

17 июля 2014 года на территории непризнанной Донецкой народной республики случилась одна из самых масштабных авиакатастроф в истории человечества. 298 человек погибли в упавшем на землю Донбасса малайзийском «боинге», выполнявшем рейс из Амстердама в Куала-Лумпур. Сейчас, спустя семь с половиной лет, единственной жизнеспособной версией случившегося остается российская ракета из комплекса «Бук», и за эти годы российской стороне не удалось (хотя очень пыталась) найти ни одного убедительного доказательства, что самолет сбил кто-то другой. Сейчас дошло до суда, нидерландская прокуратура требует пожизненных сроков для тех граждан России, чьи имена мелькали в материалах украинских спецслужб по «боингу», но это скорее символический суд – Россия ничего не признала и никого не выдала, всех судят in absentia.

В российско-украинском конфликте сбитие малайзийского «боинга» – очевидный поворотный момент. Говорили, что Петр Порошенко, узнав о падении самолета, сказал – «Господь спас Украину». Это очень цинично, конечно, но ведь война сама по себе цинична, и да, гибель нескольких сотен мирных иностранцев по вине пророссийской стороны – это был несомненный подарок украинцам. В конце концов, поддержка, даже военная, оказываемая сепаратистам, по общемировым меркам явление

Понятно, что по доброй воле такого подарка украинцам пророссийская (или, скорее, российская; едва ли бы кто доверил «Бук» «шахтерам и трактористам», да и Игорю Стрелкову, годами повторяющему, что ополчение «боинг» не сбивало, можно уже и поверить) сторона делать бы не стала. Трагическая случайность, беда, ну и контекст, в общем, понятен – украинцы начали применять в конфликте боевую авиацию, сепаратистам потребовались средства ПВО – вихрь войны так и закручивается, его не остановить. Дальнейшие выводы и комментарии – в зависимости от того, какой стороне конфликта вы сочувствуете, с кем себя отождествляете.

***

Именно так – в зависимости от того, кому вы на самом деле сочувствуете. И дело Ефремова здесь – как самая наглядная иллюстрация. Там можно выбрать между «читал нам морали, а сам вон какой оказался» и «Миша попал в беду, жалко его очень». Манипулятор скажет, что сочувствуя Ефремову, вы не сочувствуете погибшему Захарову, но нет, Захарова как объекта выбора в этом сюжете нет, никто о нем не скажет «туда ему и дорога», никто не скажет, что его не жаль. Его жаль, а выбор тут – между Ефремовым и властью, которая давно на него была обижена и после ДТП получила возможность отыграться на нем, и отыгралась – бессовестно, бескомпромиссно, безжалостно. Произнесите это вслух – Ефремов мразь, Ефремов убийца, – почувствуйте фальшь и лицемерие на кончике своего языка. Сопереживать Ефремову, которого вы знали и любили – нормально, и стыдного в этом ничего нет. Пусть над Ефремовым издеваются мент, кремлевский политтехнолог и адвокат – вы же не с ними?

И вот теперь давайте про «боинг».

Потому что там точно так же нет такой стороны конфликта – погибшие пассажиры. Пассажиров безумно жаль, и спора об этом нет и быть не может. Но стороны конфликта там – наши и украинцы. Мог сбить кто угодно. Сбили наши. Нашим не повезло.

Наши сбили – и однажды, наверное, либо припертая к стенке, либо наоборот, на очередном витке международной разрядки Россия это тихо признает, выплатит компенсации семьям, суд в Голландии спустят на тормозах, ну или будет как-то иначе – Бог весть. А из того, что уже случилось, и что уже известно, совсем не обязательно делать те выводы, которых конъюнктурно и сугубо в своих интересах добивается украинская сторона. Не потому, что она плачет по погибшим, а потому что она воюет с Россией.

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что в войне за Донбасс правда на стороне украинской армии.

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что в СБУ разберутся.

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что Крым надо вернуть Украине.

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что Путин должен быть посажен в клетку в Гааге.

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что Игорь Стрелков террорист.

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что Россия засуживает отключения от «свифта» или каких-нибудь новых санкций.

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что Россия нам враг (нам – буквально нам, то есть тем, кто сейчас это читает, и мне, который это пишет; нам – русским).

«Боинг» сбили наши – но это не значит, что стыдно быть русским.

Отечество в трудном положении

21 января 2022

Путин возьмет Киев, проведет под присмотром войск потешные выборы, сделает президентом Медведчука, параллельно теряя солдат и не только солдат в (преимущественно, конечно, в западных областях) противостоянии с вооруженными группами антироссийского сопротивления, остатками разбитой украинской армии, новыми партизанами и еще какими-нибудь исламистами, поддерживаемыми ну хотя бы Турцией – будет трудно, будут и санкции, и много всего еще нехорошего вплоть до терактов в российском тылу, но Россия сильная и умеет воевать; с отключенным свифтом и заблокированным гуглом (но, скорее всего, с работающим «Северным потоком» – в таких сюжетах всегда должен быть парадокс) она выстоит и сумеет сохранить медведчуковскую Украину в ее далеком от совершенства виде, напоминающем сначала донбасские народные республики с посадками на подвал, террором и нищетой, а потом, по мере воцарения мирной жизни – ну, наверное, Украину времен Януковича, как если бы он не бежал тогда, а остался, вступил бы в таможенный союз и ОДКБ, выпрашивал бы миллиардные кредиты, отстаивал интересы своей в широком смысле семьи, покровительствовал бы пулу олигархов, не готовых делиться нехитрыми украинскими богатствами с нашим кооперативом «Озеро» – едва ли можно ждать чего-то большего от условно медведчуковской Украины, которая родится в огне и крови той войны, которой все сейчас ждут.

Будет и вера, и мова, и даже памятники Бандере в порядке (уж в этом-то Москву убедить проще всего) гражданского примирения будут стоять, а если совсем повезет, то однажды зайдет речь и о возвращении Крыма, потому что – ну в самом деле, братский народ, дружественное государство, зачем цепляться за спорные территории. В какой-то момент следующее поколение западных руководителей предпримет попытку мирного урегулирования, и будет вывод российских войск, гарантии внеблокового статуса Украины, еще что-нибудь вроде бы важное, но при этом вообще никак не оправдывающее и пролитую кровь, и потраченные деньги, и пережитые неудобства.

И стоит сказать, что это ведь совсем не апокалиптическая картина, не описание неизбежной катастрофы, не новое издание двух мировых войн, да даже и не Югославия. Такое умеренное «ничего хорошего», совсем не катастрофа планетарного масштаба. Даже отчаянного украинского военного или террористического сопротивления ждать не обязательно. Миф о патриотическом консенсусе украинской нации не раз опровергался, убедительнее всего – на последних президентских выборах, когда украинцы избрали русскоязычного еврея Зеленского именно как альтернативу той самоварной военщине, на которой пытался выезжать его предшественник. Исторический опыт многократной смены флагов над государственными учреждениями даже на

Именно сейчас, когда она вообще-то нуждается в поддержке и лояльности своих граждан, как всякое Отечество, оказавшееся в трудном положении – именно сейчас Российская Федерация вызывает меньше всего симпатий и уважения. При этом ущербная схема «нашей и вашей свободы», до сих пор легитимная с точки зрения нелояльной части общества, предполагает, что у какого-то другого игрока, будь то большой Запад или сама Украина, есть какие-то основания желать добра «России за вычетом Путина» или «народу за вычетом государства» – но когда вы окажетесь беженцем, ваш российский паспорт будет неотличим от паспорта какого-нибудь донбасского ополченца, ну и потенциальное пепелище в любом логове российской военщины гарантированно уравнивает и бывшего оппозиционера, и бывшего мента, и в любом случае спасение русских без России возможно только индивидуальное, а к (в общем, желательному для человека как социального существа) новому народному «мы» путь через поражение чреват многими бедами и потерями, не стоит оно того. При таком отвратительном выборе единственная надежда – именно надежда, не прогноз и не совет – надежда на то, что все заклинатели войны сейчас отчаянно блефуют, рассчитывая подвести контрагента к неизбежному разговору в максимально подавленном состоянии духа. Пусть все закончится какой-нибудь пафосной бумагой, пусть даже и письменным обязательством Зеленского не вступать в НАТО, или хотя бы признанием ДНР и ЛНР Москвой. Любое реальное, небумажное развитие событий не принесет никому ничего хорошего.

3. ИЗ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДНЕВНИКА

Кровоизъявление

07 июня 2010

Вот кого по-настоящему и безоговорочно жалко – это подростков, которые стоят вокруг памятника Маяковскому и делают вид, что митингуют в поддержку донорства. Хорошо, их привезли из школ или отдаленных подмосковных ПТУ – и они не в курсе, они не знают ничего ни о «Стратегии-31», ни о разговоре Путина с Шевчуком, вообще ни о чем. Но они же понимают, что что-то не так. Они понимают, что донорство – это понарошку, что никто на этой площади кровь не сдает, что их брошюры о пользе донорства прямо на их глазах топчут милиционеры, которых вокруг так много совсем не потому, что они охраняют этот идиотский митинг в поддержку донорства.

Они видят, что колонки, из которых звучат их речи, почему-то повернуты к ним задом, чтобы звук шел за сцену. Они видят, что за сценой толпятся какие-то люди и милиционеры, выхватывая этих людей по одному, утаскивают их к своим милицейским автобусам. Они, эти подростки, которые выходят один за другим к микрофону, чтобы прокричать что-нибудь про донорство,– они понимают, по крайней мере, что дело здесь совсем не в донорстве. И если им известно слово «лицемерие», то они, даже не зная подробностей, во-первых, прекрасно понимают, что соучаствуют в каком-то очень большом лицемерии, и, во-вторых, понимают, что так надо. И вот это «так надо», если они, взрослея, его с себя не стряхнут (а они, конечно, не стряхнут – только единицам повезет), испортит им всю дальнейшую жизнь, потому что так, конечно, не надо. Потому что быть лицемером, быть подонком – плохо в любом случае. Лицемеры и подонки не бывают счастливы, и ничего хорошего у лицемеров и подонков в жизни не получается. В уголовных кодексах не бывает статьи про втягивание молодых людей в лицемерные игры, но те, которые их сюда притащили и выставили потешным противовесом «Стратегии-31»,– они, конечно, должны быть как-нибудь наказаны. Но если подросток, которого приволокли сюда изображать донора,– отличник-пэтэушник откуда-нибудь из-под Москвы, еще не совсем законченный лицемер и вообще смышленый и, что важно, не сильно задавленный какими бы то ни было политическими стереотипами молодой человек лет восемнадцати,– если он вдруг, заскучав под донорские речи, выйдет из своего загончика, обойдет милицейские цепи и встанет рядом со мной на ступеньках зала имени Чайковского, что он увидит и что он подумает?

Вот стоят люди – человек, может быть, тысяча, а то и полторы. Очень много журналистов. Они стоят на этих ступеньках и на тротуаре. Им тесно, потому что пространство, которое они занимают, ограничено милицейским оцеплением. Вот стоит толпа, через дорогу от нее – зад молодогвардейской донорской сцены, а между сценой и толпой – пустой кусок проезжей части, оцепленный

Процесс выборочного утаскивания в автобусы занимает примерно час – видимо, все так и рассчитано, автобусов ровно столько, чтобы в них поместились все, кого милиционеры хватали в течение этого часа. Теперь милиционеры поднимаются по ступенькам, сдавливают тех, кто на них стоит, уже совсем-совсем плотно, как в метро в час пик, но из этой давильни нетрудно выбраться; если подросток совсем смышленый, то он даже может догадаться, что милиционеры того и добиваются, чтобы все, кому здесь невыносимо тесно, смогли просочиться сквозь их цепи и провалиться в двери метро. Спуститься по эскалатору вниз и уехать отсюда, чтобы на площади уже совсем никого не осталось. И вот этот подросток, который ничего не знает ни о споре Шевчука с Путиным, ни о 31-й статье Конституции, тоже спустится в метро, доедет до конечной станции, уедет оттуда к себе домой в Видное, и когда мама спросит его, как прошел праздник, на который он ездил в Москву, он, наверное, просто ничего не сможет рассказать, потому что митинг про донорство вообще не заслуживает того, чтобы о нем рассказывать, а все остальное – а что это вообще было? Люди простояли час, в течение этого часа милиция зачем-то задержала каждого десятого, а потом все разошлись. Как-то загадочно все и непонятно.

Проще всего, конечно, обозвать такого подростка гопником и быдлом или просто дурачком, но на самом деле он не дурачок и не гопник, он нормально окончит свое ПТУ, женится, будет работать и выбирать нам новых депутатов и президентов. Потому что таких, как этот подросток, в России много, а таких, как мы,– полторы тысячи на этой площади и еще какие-то жалкие десятки в городах-миллионниках.

Да, я не сказал важное: я ходил на Триумфальную без редакционного задания, и если бы меня схватила милиция, я – по крайней мере, мне хочется так хорошо о себе думать – не стал бы размахивать своим журналистским удостоверением. Я пришел на площадь не за репортажем, а потому, что мне кажется важным как гражданину быть здесь, если власть почему-то боится этого митинга и не хочет, чтобы он состоялся. И вот я стою на этих ступеньках и не могу сказать, что понимаю больше, чем незамутненный подросток из Подмосковья.

Зато я больше знаю. Я знаю, что людей, которых увезли в автобусах, отпустят ближе к ночи, составив на каждого какой-нибудь идиотский протокол о переходе улицы в неположенном месте. А те, кого милиционеры не забрали, разбредутся кто куда. Кто-то – в модный богемный паб на Никитском бульваре пить сидр и делиться впечатлениями с посетившими эту же площадь журналистами отделов культуры и членами клуба «Сноб», которых легко опознать по войлочным висюлькам с цифрой 31 на шее – эти висюльки делала модный и до сих пор аполитичный дизайнер Даша Разумихина, которая наверняка и сама была на площади, просто я не знаю ее в лицо. Кто-то уйдет домой, сядет за компьютер и, если фотографировал, вывесит в блоге десяток фотографий с милиционерами, или будет искать в чужих фоторепортажах свою физиономию, или просто напишет что-нибудь вроде «да, жесткое было винтилово», или «да, не послушал Путин Шевчука», или просто «менты – козлы, проклятая страна». Кто-то, кто посознательнее, пойдет дежурить у ворот милицейских отделений, передавать задержанным воду, делиться новостями, а когда задержанных отпустят, тоже пойдет с ними в бар пить пиво или кофе, только не очень допоздна: утром на работу.

Я все это знаю заранее не потому, что я такой умный, а потому, что это знают все. Все – и экзальтированная бабушка с цифрой 31 фломастером на ладони, и тихий интеллигент в очках с толстыми линзами, и молодой левак в майке с Че Геварой. Каждый понимает, чем рискует, и каждый понимает, что, в сущности, не рискует ничем. Когда границы риска, во-первых, четко очерчены, а во-вторых, не настолько фатальны, чтобы вышедший на эту площадь рискнул потерять хотя бы работу (а тем более жизнь, прости Господи),– все это приводит к тому, что на площади не творится история и даже не делается политика, а всего лишь происходит спектакль с подробно расписанными ролями: кому стоять и кричать «Позор!», кому быть утаскиваемым в автобус, кому фотографировать, кому потом вывешивать фотки в блогах. Ну хорошо, спектакль с элементами лотереи, ведь шанс попасть в милицейский автобус – один из десяти, то есть не все роли, конечно, расписаны, не спорю.

Единственное, чего я не мог знать заранее,– что руку Александра Артемьева из «Газеты.ру» и движения «Мы» (а он приходил на площадь как активист, не как журналист), руку, которую я пожимал в начале митинга, сломают милиционеры в отделении, причем сломают так, что Артемьева придется оперировать. Сломанная рука – это да, это элемент непредсказуемости и трагичности, но и с этой сломанной руки никакие перемены в стране не начнутся. Артемьеву наложат гипс, и с этим гипсом через два месяца он опять придет на Триумфальную площадь. А когда Медведев, поссорившись вдруг с Путиным, каким-нибудь указом или просто, как у них принято выражаться, сигналом позволит в следующий раз сторонникам «Стратегии-31» собраться без милицейских цепей и потешных доноров, только самый глупый комментатор сможет сказать, что оттепель

Площадь ритуальных услуг

08 ноября 2010

В пересказе это должно звучать как что-то курьезное, как анекдот. Почти два года Эдуард Лимонов требовал, чтобы ему разрешили митинговать 31-го числа на Триумфальной площади. Два года не разрешали. Занимали площадь чем угодно – акциями по сбору донорской крови, концертами, автогонками, какими-то «Зимними забавами». В конце концов устроили на площади стройплощадку, огородили ее забором – нельзя митинговать, нельзя. Лимонову и тем, кто поддержал его «Стратегию-31», доставались только омоновские дубинки и автозаки. Это уже выглядело ритуалом: люди выходят на площадь, их избивают и утаскивают в милицейские автобусы – и так до следующего раза. Роза – цветок, олень – животное, воробей – птица, 31-го числа на Триумфальной ОМОН разгоняет митинг в защиту свободы митингов. Так продолжалось два года.

И вдруг разрешили. Это можно назвать чудом, можно назвать победой – Лимонов добивался права митинговать на Триумфальной и вот наконец добился. Но тут начинается анекдот: добился, однако его почему-то снова хватают омоновцы и снова тащат – уже не к зарешеченному автобусу, а за металлоискатели разрешенного митинга, к разрешенной трибуне с разрешенным микрофоном. Тащат силой, а он не хочет и, по его словам, хитростью (с разрешенного митинга милиция его не выпускает!) покидает Триумфальную площадь. Конец анекдота.

Подтвердить такое предположение невозможно, но я не верю, что силой затащить Лимонова на митинг – мол, митингуй, сука! – было идеей милиционеров и тем более их импровизацией. Они так не умеют, у них голова по-другому работает. Принести, именно принести за руки и за ноги Лимонова на санкционированный митинг, унизить его самым оскорбительным для данной ситуации образом – это не милицейский, а политтехнологический трюк. И трюк очень удачный. Затащить Лимонова за металлоискатели – минута, не больше. И этой минуты достаточно, чтобы «Стратегия-31» перестала существовать. «Пусть Людмила Алексеева примет цианистый калий»,– просит Лимонов через «Коммерсантъ» свою партнершу по «Стратегии». «Пусть сам цианистый калий пьет», – отвечает ему Алексеева. Они не помирятся. 31 декабря на Триумфальной площади не будет ничего, а если и будет, то какое-нибудь позорище, не имеющее ничего общего с тем, что происходило на этой площади по 31-м числам до сих пор.

Нужно сказать две достаточно очевидные вещи, которые при всей их очевидности неловко произносить вслух. Во-первых, основная, если не единственная, ценность «Стратегии-31» заключалась именно в ее несанкционированности. Готов поделиться собственным опытом: на Триумфальную по 31-м числам хожу последние полгода как частное лицо, без журналистского удостоверения. Хожу с тех пор, как понял, что, если власть тратит на подавление «Стратегии» столько сил, денег и мозгов, значит, для власти важно, чтобы люди на площадь не выходили, а меня это оскорбляет. Если бы власть не противодействовала «Стратегии-31», «Стратегия-31» ничего бы не стоила. Кстати, еще со времен «маршей несогласных» многие лояльные Кремлю комментаторы любят недоумевать: зачем ОМОН, зачем запреты? Да разрешите вы этим несогласным их чертов марш, они немедленно станут никому не интересны – и весь рост протестных настроений рассосется сам собой. Лимонов никогда не согласится с этим открыто, но, конечно, его категорический отказ от разрешенного митинга вызван совсем не тем, что власти приняли заявку на 800 человек, а он хотел больше. Он умный, он все понимает. Это во-первых.

Во-вторых, митинговать в защиту свободы собраний и митингов в России не имеет никакого смысла, потому что свобода собраний и митингов в России ни в какой защите не нуждается. Если собрать список не состоявшихся по вине властей или сорванных властями митингов и демонстраций, то в этом списке, кроме акций «Стратегии-31» и во многом копирующего, если не пародирующего, ее «Дня гнева», не будет ничего. У московской мэрии не стоит и никогда не стояла длинная очередь оппозиционных политиков, которые хотели бы митинговать, а им не дают. Более того, именно в последние, общепризнанно недемократические годы в России и прежде всего в Москве сложилась устойчивая культура уличных политических мероприятий. Именно в последние годы на карте Москвы без всяких специальных постановлений появилось сразу несколько фиксированных гайд-парков, и это не только неудобные Болотная площадь и набережная Тараса Шевченко, но и идеальные с точки зрения логистики Чистопрудный бульвар у памятника Грибоедову и Пушкинская площадь (как памятник Пушкину когда-то переехал с Тверского бульвара на другую сторону Тверской, так и митинговая площадка переместилась в этом году из Новопушкинского сквера к памятнику Пушкину и фонтанам; сквер огораживали под стройплощадку, зато у Пушкина собирались и участники августовского митинга в защиту Химкинского леса, и – совсем недавно – активисты «Солидарности», требовавшие отставки Владимира Путина). Оппозиционеры подают заявку, мэрия или префектура ее, как правило, вполне лояльно принимает, и происходит санкционированный митинг. Территорию, отведенную под митинг, милиционеры огораживают металлическими заборчиками, у входов ставят рамки металлоискателей, никаких препятствий никто никому не чинит – ни гражданам, проходящим через рамки (ну да, из карманов нужно вынуть все железное, но так действительно безопаснее), ни организаторам с их звукоусиливающей аппаратурой. Аппаратура либо грузится в кузов специального грузовичка, либо (на Чистых прудах так происходит чаще всего, там есть возвышение у памятника) ставится на какую-нибудь ступеньку, и ораторы произносят свои речи. Потом все расходятся.

Это уже отработанный механизм, ритуал, традиция. Но есть нюанс: на этих митингах, как правило, скучно, и они, как правило, не собирают более сотни участников. Бывают, конечно, исключения, как с тем же митингом в честь Химкинского леса, но они крайне редки. Даже КПРФ, традиционно гордящейся массовостью своих первомайских и ноябрьских демонстраций, для поддержания этой массовости приходится свозить в Москву демонстрантов автобусами из Подмосковья и других областей, иначе и у коммунистов митинговали бы неубедительные сотни. В России, кажется, просто некому и не о чем митинговать всерьез. В этом очень обидно признаваться, но нет ни политиков, способных повести за собой людей, ни идей, которые позволили бы появиться новым политикам, ни, что самое ужасное, людей, которым была бы важна возможность потребовать чего-нибудь так громко, чтобы содрогнулись стены Кремля. «У каждого судьба, у каждого что-то свое, они не выйдут из клетки, они не хотят». Кажется, всех все устраивает. Даже журналистов – вот я, например, пишу сейчас о гибели «Стратегии-31», и значит, мне есть о чем писать, а что еще журналисту, строго говоря, надо?

Главный символический капитал Эдуарда Лимонова – патологическая и иррациональная ненависть, которую испытывает по

Они утомили

14 марта 2011

Сюжет для вполне идиотского фэнтези – вот если бы Леонид Ильич Брежнев жил и царствовал не 40 лет назад, а в наше время, оставаясь при этом таким, каким он был на самом деле. Октябрьский пленум – не в 64-м году, а в 99-м, где-то под Новый год. Всех доставший самодур и волюнтарист Никита Сергеевич Хрущев уходит, и его место занимает молодой и энергичный Леонид Ильич Брежнев, симпатичный чернобровый фронтовик, чем-то похожий на положительных героев всех фильмов одновременно. И дальнейший свой путь от симпатичного дядьки с бровями до обвешанного геройскими звездами шамкающего маразматика наш выдуманный Брежнев проходит не так, как это было на самом деле, а по-нашему. Цели – те же (избавиться от «коллективного руководства», удержаться у власти как можно дольше, выстроить какие-то отношения с Западом, провести Олимпиаду и т. п.), средства – из нашего времени. Почему тот Брежнев, который был 40 лет назад, вешал на себя военные награды, присваивал себе звание маршала и писал военные мемуары? Потому что тогда это было круче всего – быть героем войны, ветераном номер один, памятником самому себе. Сейчас такие вещи никого не трогают, и, царствуй Брежнев в наше время, он бы, конечно, старался стать таким народным секс-символом. По радио – песня со словами «такого, как Брежнев, полного сил, такого, как Брежнев, чтобы не пил». На очередном вручении наград народная артистка ахнет: «Леонид Ильич, у вас такая сексуальная походка!» И по телевизору каждый день – Брежнев в кабине истребителя, Брежнев за штурвалом корабля, Брежнев на татами. Поначалу население сходилось бы в том, что это даже мило, особенно на контрасте с предыдущим правителем – лысым толстяком с повадками украинского колхозника, но идут годы, предшественник уже тихо умер на пенсии, а Леонид Ильич все зажигает. Пресс-служба распространяет фотографии: голый Брежнев скачет на коне по тувинским степям. Модельерша из пробрежневского молодежного движения торгует в ГУМе трусиками с надписью «Хочу Леню!». В год лесных пожаров студентки журфака МГУ фотографируются в нижнем белье для посвященного Брежневу эротического календаря: «Леса потушили, а я, Леонид Ильич, вся горю». В дорогом клубе с репутацией публичного дома проводится вечеринка «Брежнев-party», по всей Москве висит реклама, но для тех, кто не обращает на рекламу внимания, пресс-секретарь Брежнева, делая вид, что искренне возмущен, выпускает несколько заявлений подряд: мы, мол, разберемся, мы не позволим использовать имя дорогого Леонида Ильича. При этом все, конечно, понимают, что, был бы Леонид Ильич всерьез недоволен тем, как используют его имя, в государстве нашлась бы тысяча способов (от санэпиднадзора до пожарных) даже не сорвать вечеринку, а сделать так, чтобы от этого клуба просто ничего не осталось. Но Леонид Ильич, кажется, уже ничего не соображает и всерьез думает, что его все хотят. А население тихо матерится, травит политические анекдоты и с нетерпением ждет «гонки на лафетах». И никто точно не может определить, в какой именно момент первоначальное «это даже мило» превратилось в «как же он достал».

Похожий сюжет можно придумать, наверное, и про Хрущева. Был Сталин – то ли бог, то ли чудовище, но точно не человек,– и тут на смену ему приходит Никита Сергеевич, простой мужик, такой же, как все мы. Животных любит, ездит всюду, с народом разговаривает, с иностранными вождями, и каждую речь хоть на поговорки растаскивай: «мы вам покажем кузькину мать», «мы здесь не мух ноздрями давим», «в туалете поймаем – и в сортире замочим». Да и не только речи – бьет ботинком по ооновской трибуне, целует осетров и тигриц, и это тоже поначалу выглядит вполне мило. «Поначалу» – ключевое слово, но годы идут, а он все чудит и чудит. Когда ткачиха на съезде партии его приветствовала, он хотя бы молчал, а когда через несколько лет на месте ткачихи была уже женщина-кузнец, Никита Сергеевич не выдержал и высказался в том духе, что как это здорово, что вчерашние интердевочки пошли в кузнечный бизнес. А потом на трибуну вышла белгородская студентка Даша и спросила, что он думает об аббревиатуре ПИЗДЮН (полицейский инспектор по защите детей и юношества). Мы не знаем, сама Даша решила выйти с таким вопросом или ей посоветовали в ЦК, но обе версии в равной мере правдоподобны: Даша выросла при Никите Сергеевиче, понимает, на каком языке разговаривает власть, и не знает другого языка. «ПИЗДЮН»,– говорит она, и сидящий в президиуме вождь довольно улыбается. Зал видит его улыбку и тоже начинает одобрительно гудеть: не робей, мол, девчонка, мы с тобой. Когда на октябрьском пленуме его, отправляя в отставку, обвинят в волюнтаризме, он расплачется. Расплачется не потому, что слово такое обидное (он, в конце концов, тоже знает много обидных слов), а потому что, ну черт побери, он же помнит партийный форум в Брянске, эту девушку Дашу, веселые лица делегатов и устремленные к нему и только к нему влюбленные взгляды. И те же люди, которые смотрели на него верными собаками, теперь угрюмо голосуют за его отставку – чего он не учел, чего не понял, что упустил? Несмешной советский анекдот: «Сталин доказал, что страной может править один человек. Хрущев доказал, что страной может править любой человек. Брежнев доказал, что страной можно вообще не править». Владимир Путин доказал, что, правя страной, можно

Оппозиционный туризм

1 февраля 2013

В такие дни, конечно, чувствуешь себя абсолютным европейцем. Или даже нет, не в такие, а уже потом, через два-три дня, в Домодедово или Шереметьево, когда катишь свой чемодан через строй встречающих и таксистов, морщишься от их неевропейского вида и от неевропейского же пейзажа за стеклянными дверями аэровокзала. Тебе здесь неприятно, но ты почему-то думаешь об этом даже с каким-то удовольствием – о том, что тебе здесь неприятно. Видимо, потому что европейцем как раз особенно здорово чувствовать себя где-нибудь в третьем мире, а не в Европе.

В Европе ты был еще утром. Ехал в такси к аэропорту, потом пил в аэропорту кофе, потом просто слонялся по зоне вылета. Традиционная, хоть и совершенно ненужная – это откуда-то из Совка, из детства – бутылка виски из duty free и там же два блока сигарет, желательно с минздравовскими надписями на местном языке, что-нибудь вроде Roken is dodelijk или хотя бы Rauchen ist tödlich. Кассирша решит, что ты перепутал, и метнется к прилавку поменять на Smoking kills – мол, мистер, это дешевле на пять евро, – но ты ее останавливаешь: нет-нет, я хочу именно такие.

В этом вообще отвратительно признаваться, но во всех таких поездках аэропорт – мое любимое место. Только здесь путешествие становится путешествием в чистом виде, вообще без примесей, и это невероятно успокаивает. И что тоже, видимо, важно – в аэропорту ты сам точно понимаешь, что ты здесь делаешь и зачем ты сюда приехал.

Я турист, но это странная, хотя и, как я теперь знаю, не очень-то и редкая форма туризма. Названия у нее нет; для себя я назвал ее неприличным словом «росеблоторг», от «торговать лицом». Собственно, да – я езжу по Европе и торгую лицом. Читаю лекции, выступаю на конференциях и даже иногда участвую в кинофестивалях. В каком-то городе местный приятель (великое достижение соцсетей – ты впервые в городе, но у тебя здесь есть приятели) спросил меня вдруг, кто меня сюда пригласил, и я задумался – черт, а я ведь не знаю, кто пригласил. Наверное, музей, в котором я выступал, а может, и не музей, а сторонние организаторы этой адской выставки современного искусства, на которой я читал вслух (по-русски и без переводчика!) главы из своей книги. Книга – про путинские времена, про коррупцию и олигархов, и выставка тоже примерно об этом. Какой-то художник засовывает в стеклянные сосуды с нефтью всякие сакральные символы – распятие, голову статуи Свободы, значок доллара, фигурку Микки-Мауса, и вот кто-то решил, что выставка будет еще убедительнее, если все эти инсталляции будут сопровождаться моим закадровым голосом.

Но это экстремальная форма росеблоторга, чаще происходят круглые столы о свободе слова и о гражданском обществе или и о том и о другом одновременно. Помню видеоролик про юного нашиста, пристававшего к случайному пассажиру аэроэкспресса, – нашист решил, что это Немцов, и канючил сорок минут: «Борис Ефимович, зачем вы едете на конференцию в Торонто?» Над роликом все смеялись, потому что это был не Немцов, но если бы нашист не перепутал – что, Немцов решился бы сказать, что едет, потому что просто хочет съездить погулять в Торонто, а никакого другого смысла в этих путешествиях нет? Я помню, как в Берлине мы с Евгенией Чириковой выступали в какой-то церкви и немцы спрашивали Чирикову, зачем Навальный ходит на «Русский марш»; хотелось закричать на этих немцев – бездельники, хватит делать вид, что вам интересно про Навального и про «Русский марш». Разумеется, я промолчал. Зато когда на похожей конференции в Таллине Гарри Каспаров перебил пожилого модератора-эстонца, увлекшегося рассказами об эстонской жизни, – Каспаров сказал: «У нас здесь русские чтения, а не эстонские», и модератор обиженно замолчал, – я потом перед тем эстонцем извинялся, и это единственный момент, который я запомнил с той конференции.

В Европарламенте я последний раз был одним из четырех спикеров, остальные трое были из Китая, Египта и Азербайджана. В зале не было глухонемых, но перед президиумом, в котором я сидел, стояла девушка-сурдопереводчица и размахивала руками на случай, если кто-нибудь глухонемой захочет посмотреть видеозапись нашей дискуссии. Я уже опытный спикер, я таким вещам не удивляюсь, я знаю, что на сурдопереводчиц у Европарламента деньги есть. Я рассказываю о возникновении общественно-политических трендов в моем твиттере, и сидящая рядом со мной микроблогерша из Египта, которая с помощью своего твиттера свергала Мубарака, а теперь, кажется, хочет свергнуть Мурси, задает мне какие-то смешные вопросы, и люди в зале конспектируют мои обтекаемые ответы.

Потом вопросы из зала, и в зале оказалась какая-то неоппозиционная азербайджанская делегатка. Она стала возражать нам, сказала, что революция – это зло, а все перемены должны происходить эволюционным путем. Наверное, азербайджанский спикер должен был что-то ей возразить, но слово взял я и сказал, что я тоже за эволюцию, только не надо называть эволюцией передачу власти от отца-президента к президенту-сыну. Тогда она говорит: «Но ведь сына подавляющим большинством голосов избрал народ!» И тут уже люди в зале, которые вообще ничего никогда не слышали про Азербайджан, поняли, в чем шутка, и начали смеяться, мне было приятно.

Собственно, вот ради таких эпизодов (потом напишут в отчетах: «Острая политическая дискуссия между представителями России и Азербайджана») меня туда и зовут. Мероприятие продолжается два часа, и, не считая этих двух часов позора, остальные двое суток я турист, который фотографирует «Писающего мальчика», ест вафли с карамелью и покупает новое пальто на бульваре Ватерлоо. Европарламенту хорошо, и мне тоже хорошо, но при этом странное неловкое чувство, как будто соучаствуешь в каком-то масштабном обмане. Блоковская строчка про «сколько бы вышло портянок для ребят» материализуется здесь буквально: на фасаде Европарламента висит гигантский транспарант со словами поддержки голодающим детям третьего мира – скольких детей можно накормить на стоимость этого транспаранта? А на стоимость моего билета и гостиницы?

Я стараюсь об этом не думать. Существующий порядок придуман не мной, и если на этой конференции не выступлю я, детей все равно никто не накормит, а вместо меня выступит кто-нибудь другой, какой-нибудь белорус. На правах опытного участника росеблоторга я уже сформировал для себя иерархию этого мира и знаю, что

Белорусские делегаты мне не нравятся, они одинаковые и скучные, ну или просто мне не везло. На русских везло. Помню римского собкора «Литературной газеты», который когда-то был собкором «Правды», а потом случился 1991 год, и ему даже не на что было уехать в Москву, он остался в Риме, чем-то торговал, потом снова захотел быть журналистом и выправил себе корочку в «Литературке». Гонорары маленькие, поэтому приходится по-прежнему торговать, чем – не говорит, наверняка оружием или там наркотиками. Помню женщину-филолога из Нижнего Новгорода, которая теперь политбеженец в Финляндии. В Нижнем она работала в организации, требовавшей остановить войну в Чечне и сотрудничавшей по этому поводу с чеченскими властями (тогда еще Кадыровых не было, были Дудаев и Масхадов). Местные нацболы их и эту женщину персонально за это не любили и всячески обижали. Потом начали сажать и тех и других, женщина уехала в Финляндию, помогает теперь эмигрировать из России и чеченцам, и нацболам. Помню журналиста деловой газеты, который в 1999 году, когда Путин только «начался», взял интервью у Марины Салье – это в девяностые в Ленсовете был такой депутат, у которой была специализация – вице-мэр Путин, она его постоянно в коррупции обвиняла и подробно пересказала свои разоблачения тому журналисту. Он написал статью, в газете ее не взяли, и он уже как самостоятельная жертва путинской цензуры уехал в Швейцарию, считается теперь там серьезным экспертом по путинской коррупции. Герои потенциальных плутовских романов сидят со мной рядом в президиумах и за круглыми столами, и я, наверное, тоже в каком-то плутовском романе герой. Наверное, пока второстепенный, но я ведь не последний раз сюда приезжаю.

Это их деньги

18 декабря 2013

Не пугайтесь – я начну с комментария из социальной сети, хотя знаю, что это дурной тон; просто бывают действительно важные комментарии. Обсуждали судьбу РИА «Новости» и допустимость для «приличного человека» работать в государственном агентстве. И вот одна женщина, как раз из РИА, в ответ на мое «вы работаете на Путина» пишет: «Это – наш кошелек. В нем мои пять копеек, и ваши 50 рублей. Просто они все делали в последние 10 лет, чтобы создать у нас ложное представление о том, что это – их деньги. Сечина, или Якунина, или Путина, или Пескова с Громовым. На самом деле ни Путин, ни Сечин, ни Якунин денег не производят. Они их только тратят. И главная их забота – чтобы все думали так, как вы, Олег, что это их деньги, и те из нас, кто работает за их деньги – должны делать, как они велят. Но на самом деле это – наши деньги. Это они должны делать то, что мы велим».

С ответом я не нашелся, поставил лайк, который в этике социальных сетей значит «ладно-ладно, будем считать, что вы меня убедили», и лег спать. Перед сном, как это иногда бывает, когда в интернете кто-то неправ, думал – вот ведь, а. «Это они должны делать то, что мы велим», ну-ну.

Это было в понедельник, а во вторник президенты России и Украины провели, как известно, сенсационные переговоры, по итогам которых добрый Путин решил заплатить хитрому Януковичу 15 миллиардов долларов и еще снизить цены на газ. Я на прошлой неделе пытался шутить о том, что если восточная (на всю мне фантазии не хватило) Украина отойдет к России, то бюджетные, культурные и политические отношения у Москвы с украинскими регионами сложатся примерно так же, как складываются теперь с кадыровской Чечней – «мы вас любим, очень любим, очень-очень, кстати, мы тут мечеть хотим построить, и небоскреб еще».

Но, фантазируя на эту тему, я все-таки был, как теперь ясно, излишне доброжелателен к Владимиру Путину. В моей фантазии он платил миллиарды за российский флаг над харьковским облсоветом, за российский парад в Донецке, за голоса луганских избирателей, в конце концов. Моей фантазии не хватило, чтобы представить, что Путин заплатит просто ни за что, то есть вообще ни за что. За то, что Янукович какое-то время (максимум – до своего проигрыша на выборах 2015 года) будет ему улыбаться, и больше ничего. Когда президент Кличко или как там его будут звать, подпишет это культовое соглашение с Евросоюзом, Россия будет сначала долго ныть о многомиллиардном долге, а потом под давлением, скажем, Германии, согласится его Украине списать. Фильм «Особенности национальной геополитики» про егеря Кузьмича, там еще в конце все напьются и будут купаться голыми.

15 миллиардов ни за что, без повода и без необходимости, в нарушение, между прочим, российского же законодательства, на фоне валящихся банков, провала пенсионной реформы и мрачных слухов про Олимпиаду – формулировка «национальное унижение», наверное, не вполне точна, потому что ее обычно используют, когда нацию унижает кто-то извне. Но для национального унижения, инициированного изнутри (точнее, сверху), видимо, просто не придумано термина, ну или я не могу сейчас его вспомнить.

А теперь пофантазируйте уже вы. Какие у граждан России есть способы отреагировать на случившееся во вторник национальное унижение? Выборы, суд, счетная палата, общественное мнение – что еще? Моя версия проще: у граждан России никакого способа отреагировать на национальное унижение нет. Даже кажущийся с учетом украинского опыта формат «выйти на улицу» представляется невозможным – хотя бы потому, что на улице граждан с очень высокой вероятностью будет ждать Борис Немцов, а без Бориса Немцова уличная политика в России пока, к сожалению, не выросла выше районного (бирюлевского) уровня. То есть, грубо говоря, Путин может отдать Януковичу эти пятнадцать миллиардов, и никто Путину в связи с этим ничего не сделает и даже не скажет.

И теперь я снова процитирую тот взволновавший меня комментарий из социальной сети: «На самом деле это – наши деньги. Это они должны делать то, что мы велим», пишет мне, а на самом деле себе, женщина, начальником которой только что стал Дмитрий Киселев. На Дмитрия Киселева работать противно, но если уговоришь себя, что это он работает на тебя – делается даже полегче. Так когда-то Доренко называл у себя в эфире Березовского Борей и на «ты», чтобы доказать себе, что они просто дружат, и их точки зрения совпадают случайно. Иногда кажется, что у нас вообще все живут только за счет самообмана – больше просто не на что опереться.

А если без самообмана, то вообще-то стоит наконец забыть почерпнутые в каких-то американских фильмах термины типа «налогоплательщики» или «избиратели» – власть в России никак не связана ни с теми, ни с другими. Голоса избирателей в новейшей, то есть после 1991 года, истории нашей страны никогда не влияли на сменяемость власти, она остается несменяемой с той самой минуты, когда Борис Ельцин стал председателем верховного совета РСФСР. Деньги – государство у нас главный бизнесмен, оно само добывает нефть и торгует ею (и газом, и электричеством, и авиабилетами, и железной дорогой, и вообще всем), а те тринадцать процентов, которые вычитают у вас из зарплаты – это им на семечки. Приятно чувствовать себя налогоплательщиками, которые содержат Путина, но на самом деле это Путин содержит так называемых налогоплательщиков, потому что государство у нас самый крупный работодатель, а если без формальностей – то и единственный. То, что они сами решают за граждан, каким будет результат выборов, и то, что они сами решают, сколько миллиардов дать Януковичу – это именно что следствие одной простой вещи: Россия

И вообще-то из этого должна следовать простая и понятная политическая программа, но ее вы додумайте сами.

Что касается секретных награждений

25 марта 2014

Сюжет из альтернативной истории: 10 ноября 1982 года умирает Брежнев, ну и дальше прощание в Колонном зале Дома союзов, пышные похороны, то есть все, как было на самом деле, с одной только поправкой: за гробом группа генералов и полковников в папахах несет на алых атласных подушечках четыре звезды Героя Советского Союза, звезду Героя социалистического труда, орден «Победа» и еще несколько десятков орденов, в том числе иностранных. Советские люди смотрят на это по телевизору и удивляются – черт возьми, откуда это? Мы же никогда не видели и не слышали, чтобы Леонида Ильича чем-нибудь награждали, он всегда носил на пиджаке только один значок депутата верховного совета СССР, откуда же эти награды, что за шутки такие?И вечером в день похорон через вой глушилок в эфире соответствующей радиостанции какой-нибудь специалист-советолог, ну не знаю, Абдурахман Авторханов, путая правду и вымысел, с упоминаниями Галины Брежневой, Юрия Чурбанова и знаменитого танцора из Большого театра Бориса Буряце, рассказал бы, что, по данным заслуживающего доверие советского источника, Брежнев действительно был награжден четыре раза звездой Героя Советского Союза, и еще один раз звездой Героя соцтруда, но кремлевская традиция, капээсэсовская этика предусматривает, что такие награждения осуществляются именно в секретном порядке, то есть кроме самого Брежнева и узкого круга его приближенных о награждении никто не знал.Понятно, что это даже в виде альтернативной истории звучит вполне дико. Думаю, если бы Брежневу в свое время предложили награждаться вот так, он бы первый рассердился или даже обиделся – ну как же так, награды ведь для того и существуют, чтобы вручать их публично, чтобы вся страна видела по телевизору, как старенький Суслов прикалывает к брежневскому пиджаку очередную звезду. В самом деле, а зачем еще? Не для подушечек же на похоронах. Даже у Высоцкого примерно в те же годы было: «Какие ордена еще бывают? Мои детишки просто обожают, когда вручают, плачет вся семья».Сегодняшний казус с крымской медалью, которую вручили премьеру Аксенову, сообщили об этом на сайте Минобороны, а потом с изяществом патриархии поудаляли с сайта и фотографии медали, и упоминания о ней – судя по всему, это очередной случай уже регулярной, вошедшей в систему путинской практики секретных награждений. Вот почему-то они только условного Геннадия Хазанова и прочую публику того же ряда награждают публично, а друг друга – только секретными указами, и только через какое-то время и из каких-то случайных источников мы узнаем, что генпрокурор Устинов и начальник ФСБ Патрушев за «Норд-ост» получили по звезде Героя, и вроде бы Сердюков тоже Герой за грузинскую войну, а у самого Путина почему-то есть медаль за приштинский марш-бросок 1999 года, и теперь еще крымская медаль, которая, с одной стороны есть, а с другой ее как бы и нет. В Советском Союзе дважды Героям ставили бюсты на родине – кто поручится, что на родине того же Патрушева, если вдруг он дважды секретный Герой, нет секретного бюста? Стоит себе на секретной территории, есть не просит. Я легко такое могу представить.Секретные награждения – практика распространенная и понятная, секретными указами награждают всяких засекреченных людей за выполнение засекреченных заданий. Убивший Троцкого Рамон Меркадер, как известно, был Героем Советского Союза, о чем никто до девяностого, что ли, года не знал и не писал, даже на могиле Меркадера было написано, что он Лопес. И первое, что приходит в голову – да, вот наши ветераны КГБ мечтали в молодости получить секретную награду, а за службу в Дрездене их не награждали, поэтому приходится реализовывать свои мечты годы спустя в доступных обстоятельствах. Стоит, между прочим, вспомнить знаменитый рассказ певицы Ветлицкой, когда она попала на вечеринку с участием Путина, на которой все гости были одеты в костюмы екатерининских времен; эта вечеринка интересна прежде всего тем, что если бы не Ветлицкая, мы бы так и не узнали, что эти люди в своем кругу любят одеваться в старинные одежды и изображать людей из прошлых эпох. То есть нам просто повезло, что однажды на вечеринку попала болтливая певица, а так – кто же знает, в кого они там еще переодеваются, и чем занимаются, и какой щенок знаменитый Пшонка по сравнению с его российскими коллегами.И вот секретные награждения – это просто часть той их жизни, которой они живут, когда страна их не видит. Брежневу было важно носить свои золотые звезды, чтобы весь мир его видел – вот он какой красивый, какие у него брови и сколько у него наград. А этим, наоборот, важно, чтобы их никто не видел и чтобы никто о них ничего не знал.Нам остается только, как палеонтологам, воссоздающим по маленькой косточке облик динозавра, догадываться о том, как все выглядит на самом деле. Кто-нибудь уверен, например, что после присоединения Крыма они не поприсваивали друг другу, например, титулов «Таврический»? Я вот не уверен совершенно. Когда откроют архивы, и обнаружится, что они там между собой награждали друг друга не только орденами, но и дворянскими титулами – вспомните это мое предположение.

Гарри Поттер и Российская Федерация

21 декабря 2015

Единственная великая книга, которая досталась нам в реальном времени, пришла к нам литературной новинкой, а не родительской классикой – это была эпопея о Гарри Поттере, и поэтому пускай Гарри Поттер будет точкой отсчета в этой системе координат. Наша Россия – это мир Гарри Поттера, то есть мы, люди – это маглы, а где-то там, куда можно пройти через платформу 9 и 3/4, идет совсем другая жизнь, действуют совсем другие законы, и юные волшебники под присмотром пожилых магов летают на метлах, играют в свои странные игры, отправляют друг другу сов и приручают драконов.

Или не сов, или не драконов – мы же маглы, мы об этом ничего не знаем. А тот из нас, кто туда попадет (есть же еще опция «полукровка») – он нам просто ничего не расскажет. Пролетит мимо на метле и не посмотрит в нашу сторону.

Наверное, стоит вспомнить еще одну важную для нашего времени книгу, пусть не великую, но вполне культовую и модную. Там тоже были метлы, и это

Чем мы отличаемся от англичан – они же свой газон по пятьсот лет подстригают, а мы только что засеяли, трава еще вообще не выросла. Хогвартс и министерство магии – они были всегда, и никто не помнит времен, когда их не было. У нас не так, причем мы этим даже гордимся; у кого в детстве были послевоенные («детгизовские») издания Маршака, тот помнит стихотворение «Выше леса, старше моря», в котором Маршак натурально упивается тем, что дети позднего сталинизма сами сажают леса на уроках природоведения, а их родители копают огромные водохранилища на месте бывших лесов и степей – ничего вечного, ничего настоящего. В глубоко континентальных городах вроде Новосибирска это смотрится особенно жутко, когда в районах, прилегающих к водохранилищу, у улиц всякие морские названия («Приморская» или еще как-нибудь), и на фонарных столбах и коммунальных заборчиках потертая всякая морская символика, якоря, рыбы, капитанские фуражки – а все ведь прекрасно знают, что это не море, а просто огромная яма, в которую стекает вода из Оби. Вот это Россия ХХ века.

И как строится мир наших волшебников – мы это тоже видели, мы успели пожить без него. Вопреки стереотипу, он вообще никак не связан с властью прошлого, ни с советской, ни с тем более досоветской. О досоветской даже и думать нечего, она закончилась сто лет назад и обратилась в прах вся целиком, и вспомнить нечего, а советская была устроена совсем иначе, она не была параллельным миром. Сталин был бог – без проблем, пусть бог, но у каждого были как минимум знакомые знакомых, которые этого бога видели или даже разговаривали с ним (масса легенд на тему «остался ночевать на заводе в директорской приемной, и тут звонок – товарищ Сталин на проводе»), то есть и бог был доступен, а вся позднейшая власть, включая вождей – да обычные люди, обычные маглы. Вожди от Хрущева до Горбачева – они ведь именно потому и раздражали современников, что совершенно обычные мужики, а ведут себя как черт знает что, зазнались, но то хотя бы вожди, а уж обкомовско-райкомовский уровень – послать по матери или просто наорать даже на царственного первого секретаря было в порядке вещей и, заметьте, в политических лагерях семидесятых-восьмидесятых, если судить по каким угодно мемуарам, тем более по документам, таких пославших или наоравших не было вообще; в постсталинские времена, чтобы сесть за политику, надо было выполнить понятный минимум требований – распространять печатную продукцию, участвовать в акциях протеста, иметь сношения с Западом. Соответствуешь этим требованиям – тогда езжай в Пермь-36, а нет – тогда ты вполне можешь себе позволить без последствий ворваться к председателю горисполкома, сесть без приглашения и даже прикрикнуть, что это не ваш кабинет, а государственный, и вы обязаны. Вообще это «вы обязаны» применительно к власти – оно до девяносто первого года нормально звучало, не анекдотом, не чудачеством. Обязаны, да, хотя бы на словах – общественный договор, который действовал до 1991 года. До 1991 года мир еще был один, не было никакого Хогвартса. И после несколько лет тоже.

Первый том про Гарри Поттера вышел на английском в 1997 году, за три года до того, как книгу прочитает большинство из нас (говорят, были в Москве какие-то дети, которые читали новинку сразу же и в оригинале – думаю, те дети давно живут в Америке и к нам отношения не имеют), но именно тогда, – и я не знаю, совпадение ли это, – по-настоящему и началось. То есть пришли в движение какие-то важные невидимые пласты, и кто-то в какой-то стене, видимо, именно тогда начал пропиливать контуры подъезда 9 и 3/4.

Это было, конечно, и в телевизоре – уже сильно в разгар первой чеченской войны передача «Взгляд» (уже та, загробная, с одним Любимовым в роли ведущего) показала какой-то огромный сюжет про федералов, и потом герои сюжета были в студии, и ведущий спросил их, мол, за что воюете, и какой-то, может быть, майор сначала выразительно промолчал, как будто подбирает слова, и потом сказал, что вот вы знаете, мы о таких вещах вообще не думаем, просто мыгосударственные люди, и если надо, то надо, безо всяких разговоров. И потом еще несколько лет подряд в передаче «Взгляд» (кажется, тогда уже появился второй ведущий – главный, как до сих пор считается, актер поколения, ныне давно покойный) это словосочетание –государственные люди, – звучало как мем применительно к этому новому сословию немногословных мужиков, которые чужды всякой интеллигентской фигни и просто делают все, чтобы, как пелось в песне, жила страна родная. Это в телевизоре.

А в реальности, данной в ощущениях – как-то (не по статистике, а по знакомым и знакомым знакомых) подскочил конкурс в школу милиции, и ожили вдруг полумертвые высшие партийные школы, переименованные теперь в академии государственной службы, и, что было нагляднее всего, началось какое-то очень быстрое и заметное движение в кругу, как бы

Социально нестабильные – это не бомжи и не люмпены, нет; чтобы было понятно: ну вот мы же представляем себе стабильных. Есть, допустим, врач, он сто лет назад был врачом, и через сто лет будет врачом, а потом выйдет на пенсию и снова устроится на полставки врачом. А нестабильный человек – это наоборот. Вроде бы когда-то был мэнээсом и, кажется, чем-то приторговывал, а потом, когда стало можно, что-то из Польши возил, а еще концерты в ДК организовывал, и помогал в школе ремонт делать, а потом надел кашемировое пальто и купил хорошую машину, но чем занимается, непонятно. Или какая-нибудь соседка, вся в золоте, но черт ее знает, откуда у нее золото, если она нигде не работает. Вроде бы у нее сын на Дальнем Востоке, но, может быть, и нет никакого сына, мы не знаем. Или вот девочка из параллельного класса, а у нее папа на нашей памяти был моряк, потом на бензоколонке работал, потом кафе открыл, а сейчас в автосалоне менеджер – вот какая-то такая социальная группа, «непонятно кто». И вот как раз где-то в девяносто шестом – девяносто седьмом все они, как лососи на нересте, вдруг начали двигаться в одном и том же направлении, и прямо десятками, один за другим, всплывали – кто таможенником, кто налоговым полицейским, кто эмчеэсником, кто убоповцем. Первый раз увидишь знакомую столовскую повариху в кителе с даже не лейтенантскими погонами – сочтешь курьезом, на десятый раз задумаешься – эй, что происходит?

А происходило то, что миргосударственных людейна глазах приобретал те формы и очертания, которые кажутся незыблемыми сегодня. Погоны – значит, и дом у него хороший, и машина, и дети пристроены, и (очень быстро это вошло в базовый пакет) недвижимость за рубежом, и все на свете. Познакомились с какими-то девчонками в парке, потащили их в ресторан, а мы уже пьяные, в ресторан не пускают, и тут девчонки достаюткорочки– то ли таможня, то ли налоговая, но уже никакого фейс-контроля, сидим за столом, пьем дальше, и смотришь на их лица – обычные бабы наших лет, какиекорочки, так не бывает! А так и не было, просто – начиналось, и через год у тех девчонок будет какой-то свой парк. Это где-то через год-два появилось – какая-нибудь «база отдыха Сбербанка» за городом, дорогое пафосное место, в которое маглов не то что не пустят, но просто маглу самому не придет в голову туда ехать, там вице-губернатор празднует юбилей, и тамадой у него модный актер из сериала «Бригада». Это еще провинциальные воспоминания – как это начиналось, и еще какими-то обрывками: вот у людей, которые до сих пор читали «Аргументы и факты», на столе теперь постоянно лежит «Российская газета», а вот в городе появляется отделение президентского полпредства, и оказывается, что это более важное место, чем областная администрация, а вот в областном ФСБ делают ремонт, и потасканное советское здание делается вдруг похожим на модный офис, а через дорогу от него открывается кафе «Господа офицеры».

Миргосударственных людейдо какого-то момента еще казался частью нашего, обычного мира, но чем дальше, тем яснее становилось, что нет, мир именно параллельный, и там свои законы, свои привычки, своя эстетика, свои нравы. «Вам родители дарят на день рождения конфеты, а нам тачки», – дословная цитата из ЖЖ-срача уже 2004 года, в роли получателя тачек – сын областного чиновника; оказалось, что к началу нулевых (в девяностые их не было!) снова откуда-то появились мажоры, причем тогда они с нами еще разговаривали, потом перестанут вообще.

Россия 2015 года, если подходить к ней с меркой единственной по-настоящему нашей и ничьей больше великой книги – это такой мир, в котором существуют непричастные магии маглы, и параллельный ему мир магический, в котором летают на метлах с мигалками, приручают драконов, награждают друг друга орденами и женщинами, живут своими страстями и по своим правилам, варятся внутри себя, и если кто-то войдет в этот мир через подъезд 9 и 3/4, он оттуда уже не выйдет, а если и выйдет, то не поздоровается с нами и ничего нам не расскажет.

Этот мир построился в России за неполные двадцать лет. Это наша магия, никакой другой магии у нас нет и вряд ли будет.

Чем плох Путин

29 января 2016

Чем плох Путин? Да много чем плох. Может быть, вообще всем, поэтому лучше по порядку.

Путин – узурпатор.То есть во многом он пришел на уже узурпированное, но это его едва ли оправдывает: мог ведь иначе распорядиться доставшейся ему властью, а распорядился вот так. Все институты государства, существовавшие в той России, которая когда-то избрала его президентом, он либо заменил фиктивными, ненастоящими, либо сделал своей собственностью. До Путина в России был какой-никакой парламент, теперь парламента нет. До Путина в России был какой-никакой суд, теперь нет и суда. До Путина в России была относительно независимая региональная власть, теперь нет и ее, а регионы – это вотчины для путинских людей.

Путин – враг прогресса и враг культуры.Сознательная непрерывная архаизация общества – это Путин, он это делает нарочно. Выдуманные псевдоправославные традиции, карикатурное пуританство и гомофобия, позорная борьба с интернетом и как с пространством свободного высказывания, и как с бизнесом. Любое творчество – и то, которым занимаются художники, и то, которым занимаются инженеры, – Путину непонятно и чуждо, ему нужна лояльность, которой он добивается подкупом или полицейскими мерами. Купленные им деятели искусства превращаются в поддакивающих ему болванчиков, для которых именно поддакивание делается смыслом существования. Плохие фильмы Михалкова – это Путин. Плохая новая архитектура российских городов – это Путин. Плохое российское телевидение – это Путин и только Путин. Фальшивые диссертации и университеты, больше похожие на ларьки по продаже дипломов, – это тоже он, Путин.

Путин украл Девятое мая –я выделю это в отдельный пункт, потому что он имеет принципиальное значение не для прошлой истории, а для настоящего и для будущего. Единственная точка общенационального консенсуса в непростой русской истории ХХ века, единственный настоящий праздник – тот, который «со слезами на глазах», – Путин сделал его своими именинами, подменив тяжесть испытания и трагедии дешевой казенщиной, полной неуместных политических намеков. В годовщину снятия ленинградской блокады путинские политики из «Единой России» сравнивают блокаду с нынешними западными санкциями, а

Путин – человек из прошлого.Все гадости о западном империализме, прочитанные в молодости, он реализует в своем государстве. Военщина и полицейщина, культ «геополитики» в международных делах, вера в глобальные заговоры и в международную агентуру внутри страны – Россия стала страной победившего военного пенсионера, верящего в козни ЦРУ и искренне жалеющего, что тогда на Эльбе наши не перестреляли всех американцев, а зачем-то бросились с ними обниматься.

Путин – реваншист. Советская система, свергнутая Горбачевым и народом в конце восьмидесятых, восстановлена Путиным в самом упрощенном виде, когда, опираясь на массовую ностальгию по прошлому, он возрождает не то, по чему скучают люди среднего и старшего возраста, а то, что они когда-то ненавидели: и номенклатурный класс, и идеологический диктат, и внешнеполитическое огораживание.

Путин – строитель государства, враждебного своему собственному населению. Феномен Чечни, когда в границах одного региона выстраивается феодально-фашистская диктатура, служащая, помимо прочего, инструментом устрашения для всей остальной страны, – это все-таки очень странная модель государственного устройства, на которую народ России Путину согласия не давал.

Путин – президент нереализованных надежд и топтания на месте.От внезапно закончившихся лет нефтяного богатства не осталось даже символических материальных свидетельств: дорог, больниц или школ. Все потрачено неизвестно куда, российская провинция живет так же, как жила двадцать или сорок лет назад. Бедные регионы тихо дичают, и новости типа той, когда коллектор бросил бутылку зажигательной смеси в кроватку младенца, дед которого должен денег банку, никого уже не удивляют и не шокируют – ну да, так живет Россия, все привыкли. Когда власть для человека становится главной ценностью, а страх потерять ее – главным страхом, невозможно никакое движение вперед, потому что движение создает ненужные Путину риски. Создавать государственные институты, диверсифицировать экономику, реформировать полицию, да что угодно – это не просто не нужно ему, для него это настоящая угроза, поэтому единственный вид перемен, к которым он готов, – это деградация; чем примитивнее государство, тем удобнее удерживать в нем власть.

Путин – президент лжи. Ложь стала для него важнейшим инструментом управления страной. Так называемая повестка дня, придумываемая в Кремле и оформляемая пропагандистами государственных телеканалов и подконтрольных государству остальных СМИ, подменила обществу реальную картину мира и позволяет Путину делать что угодно, не опасаясь, что его ошибки и преступления могут стать предметом общественного внимания.

Путин – циник.В своем отношении к жизни он исходит из того, что всех можно либо купить, либо запугать. Система общественных отношений, сформированная Путиным, аморальна и безнравственна, она не предусматривает благородных мотиваций и в равной мере растлила как сторонников, так и противников Путина, готовых разговаривать на его языке хотя бы потому, что другого языка в России Путина просто нет.

Путин лишил Россию веры в себя. Он выстроил полувиртуальную систему государственных культов. Есть «Искандеры», есть спортсмены, есть «Евровидение», есть Крым, но нет и не может быть отношения к России как к чему-то по-настоящему своему: государственные интересы, о которых он любит говорить, никак не связаны с интересами частного человека. Участие граждан в определении судьбы страны даже по самым мелким вопросам фактически исключено: невозможны референдумы, выборы превращены в фарс, демонстрации и митинги ограничены до такой степени, что если их запретить совсем, никто не заметит. Общества не видно и не слышно – есть только система подавления, работающая так исправно, что любой недоброжелатель России обнаружит в ней признаки нашего векового рабства или безволия, но ты попробуй побудь свободным человеком в стране с центрами «Э», ОВД «Дальним» и 282-й статьей Уголовного кодекса.

Вот, если навскидку, десять пунктов, по которым Путин однозначно плох, но в моду сейчас входит даже не одиннадцатый по значимости, а сто одиннадцатый:Путин – коррупционер.Да, очевидно, путинская система строится и на воровстве в том числе, но было бы странно, если бы следствием узурпации, архаизации и растления не стало бы воровство. За него проще уцепиться, оно медийнее – да, наверное. Но оставляя за скобками главное, чем плох Путин, мы рискуем остаться после него с теми же гадостями, из которых состоит его царствование. Россия без Путина – это не только Россия без коррупции. Россия без Путина – это совершенно другая страна, о которой сейчас почему-то никто не думает.

Новый восемьдесят третий

27 июля 2016

Это, конечно, никакой не тридцать седьмой год. Точечные атаки госбезопасности на номенклатурные дачи, вор в законе через одно рукопожатие от верховного следователя, обувные коробки с наличностью, потрошимые оперативниками, – здесь по стенам мелькают тени не Ежова и Берии, а Гдляна и Иванова. Это не сталинизм, это андроповщина. Не тридцать седьмой, а восемьдесят третий.

Игра в исторические параллели – дурновкусие, конечно, но уж не большее, чем портрет начальника российской таможни в образе Михаила Круга. Ответим дурновкусием на дурновкусие и поиграем. Олимпиада, Афганистан, конец «разрядки» с Западом – это все понятно. Но если брать менее очевидное, что получится?

Восемнадцать брежневских лет Советский Союз тихо сгнивал, при этом реяли флаги, не смолкали аплодисменты, лились песни, а из-за зашторенных лубянских окон за происходящим наблюдала суровая госбезопасность – смотрела, нахмурив брови, и все понимала. Все понимала, то есть знала, что все гниет, и, видимо, знала, что делать. Когда умер Брежнев, генеральным секретарем стал начальник госбезопасности, но это ведь не был путч, не был силовой захват власти, это вообще в минимальной степени касалось роли личности в советской истории. Номенклатура, какой бы разложившейся она ни была, базовых инстинктов не растеряла, она сама хотела андроповщины, хотела, как это тогда называлось, порядка. Приход Андропова к власти не был приходом к власти КГБ. Это сама советская власть, сама партия понимала: надо что-то делать. Это она выбрала на роль кризисного правителя человека, у которого на нахмуренном лице было написано, что он знает, как надо.

И вот он занял номенклатурную вершину, и что с ним произошло? А вот что – отказали почки. Вместо порядка пришел гемодиализ. Всю андроповскую кампанию по борьбе с брежневской номенклатурой и ее нравами так, наверное, и стоит воспринимать – как приложение к реанимационным процедурам, которыми Андропов был занят на протяжении всего своего пятнадцатимесячного царствования. В таком виде кампания уже не

Хотя на самом деле все не так; все думали, это кампания, а это агония

Если все это сравнивать с сегодняшней Россией, то принципиальная разница только одна: у нас не умирал Брежнев («И над Невой закат не догорал, и Брежнев на снегу не умирал»), но у нас смешнее. Путин ведь, советский человек, собрал в себе и сталинские, и хрущевские, и брежневские качества – он и автократ, и эксцентрик, и хозяин застоя. Путин-Сталин бомбил Чечню, сажал Ходорковского и отменял выборы. Путин-Хрущев развлекал подданных на «прямых линиях», летал со стерхами, показывал Западу «кузькину мать». Путин-Брежнев дружил с виолончелистами и гимнастками, раздавал ордена, не возражал против легкого культа личности, открывал Олимпиаду, воевал на Украине, вводил войска в Сирию. Пришла очередь Путина-Андропова, у которого Гдлян и Иванов приходят с обысками в СК и в таможню, имея в виду, что достаточно нескольких арестов – и страна оживет.

Хотя на самом деле все не так; все думали, это кампания, а это агония.

И если с этой формулой идти дальше, то после Путина-Андропова придет и сразу исчезнет Путин-Черненко, а за ним – Путин-Горбачев, у которого все повалится с грохотом и свистом, и он сам, наверное, не выберется из-под развалин, и страну, наверное, будет жалко, но к этому моменту, наверное, жалеть уже будет нечего и некого. Наверное, это уже можно считать самой реалистичной позитивной политической программой. Да, понятно, что ничего хорошего с Россией не произойдет еще долго, и все возможности что-то сделать безнадежно растрачены как раз Путиным (Путиным-Путиным, чтобы не было путаницы). И если можно чего-нибудь сейчас хотеть и на что надеяться в российской политике – вот чтобы этим людям не было хорошо. Им всем, от Белых до Бельяминова, от Бастрыкина до Бортникова. Чтобы они вгрызались друг другу в глотки, сажали друг друга, отказывались от своих «так называемых коллег», трясли перед нами фотографиями с очередных обысков, общими усилиями ломали ту систему, в которой они были новым дворянством, аристократией, элитой, кем угодно. Это самое простое, самое, если хотите, народное представление о справедливости. Когда российский высокопоставленный силовик отойдя от дел, уезжает на Лазурный берег и живет там в своем замке, как какой-нибудь Ротшильд, – это несправедливо. Справедливо, когда российский высокопоставленный силовик, отойдя от дел, превращается в унылого пенсионера в трениках с вытянутыми коленками, который, когда выпьет, расскажет нам, какую страну мы просрали. Вот это будет справедливо.

Номенклатурное государство, в котором власть и нация существуют отдельно друг от друга и не имеют общих интересов, обречено на самоуничтожение, и это уже не игра в исторические параллели, это базовый принцип существования такого государства. В нем на смену Брежневу всегда придет Андропов, на смену Андропову Черненко, а потом перестройка и все развалится. Не нужно помогать им, не нужно мешать, можно даже не смотреть, что спрятано в их коробках от обуви, – все случится само.

Уроки Вильнюса

19 октября 2016

Вообще это ведь и есть то самое «За нашу и вашу свободу!» в чистом виде. В 1991 году сотни тысяч москвичей выходили на Манежную площадь митинговать за свободу Литвы, а четверть века спустя Литва, в свою очередь, принимает у себя форумы российских оппозиционеров. Такой ответный ход: нам было тяжело, вы нас поддержали, теперь тяжело вам, мы вас поддерживаем. Но здесь кое-что, конечно, перепутано, и на это хочется обратить внимание. Те, кто стоял в Москве за свободную Литву, – то есть российские демократы девяносто первого года – вскоре они, как известно, стали в России властью.

Редакция «Телевизионной службы новостей», разгромленная советской цензурой за правду о январских событиях в Вильнюсе, в том же 1991 году превратилась в службу новостей российского государственного телевидения, в программу «Вести». Кто-то ушел туда сразу, кто-то, как Дмитрий Киселев (ему литовцы тогда и медаль дали, но потом отобрали), – спустя годы, но это важно: нынешняя независимая Литва и нынешние «Вести» канала «Россия-1» растут из одного корня.

И когда в нашумевшем видеоролике с вильнюсского форума один человек спрашивает другого, нравится ли тому «сосать», из этих двоих прямой наследник той России, которая была на стороне Литвы и свободы – именно мужчина с микрофоном «Вестей», а не тот, кто на него нападает.

Такой трагический, во многом шизофреничный парадокс, и вряд ли современные литовцы вообще об этом думают, но это факт: именно та Россия, которая носила траур по вильнюсскому «кровавому воскресенью», проклинала танкистов и десантников и радовалась желто-зелено-алому флагу на башне Гедиминаса, – сегодня эта Россия оплакивает Моторолу и продолжает радоваться присоединению Крыма. Среди ярких критиков путинского режима как раз через запятую с Боженой Рынской, профессором Лебединским и Константином Боровым сегодня важное место занимает Александр Невзоров – тот, которого двадцать пять лет назад Литва ненавидела (и, кажется, до сих пор не простила) за фильмы о героических десантниках, штурмовавших телебашню и сжигавших литовский таможенный пост в Мядининкае. Если бы на форум в Вильнюс приехал Невзоров, как встретила бы его Литва?

В России давно прошла мода на Прибалтику, но три евросоюзовские страны, до сих пор так или иначе вовлеченные в орбиту «Русского мира», по факту приобрели сегодня вот такое не очень заметное, но важное значение – поскольку они рядом, там понимают по-русски, там оседают какие-то довольно заметные российские политэмигранты, там проводятся российские оппозиционные форумы, по этим странам проще

Политика памяти вообще неплохо иллюстрирует состояние общества, но, конечно, не только она. Понятно, почему российское телевидение так настойчиво охотится за сюжетами с эмигрантских форумов, несмотря на то что его корреспондентов оттуда прогоняют и всячески обижают – да, они готовы это терпеть, потому что им очень важно показать российскому телезрителю, что это и есть альтернатива Путину – глянцевая журналистка, объясняющая поп-певцу, что у кавказцев «другое ДНК». Такие речи – мечта российской пропаганды, и именно по-этому корреспонденты «Вестей» снесут все унижения, чтобы на выходе получился телевизионный сюжет на тему «посмотрите, какие они!»

Если критики режима таковы, что государственное пропагандистское телевидение хочет их показывать, гоняется за ними (а они, наоборот, всячески противодействуют тому, чтобы их показывали), – значит, с критиками режима что-то не в порядке. Странно, конечно, было бы давать советы не собираться в Вильнюсе, а если собираться, то не в этом составе и не с этими речами. Скорее, наверное, стоит относиться как к данности к тому, что устойчивость российской власти в равной мере покоится и на силе (хитрости, коварстве – чем угодно) Кремля, и на слабости (никчемности, бессмысленности, даже дурновкусии) его публичных оппонентов. Когда оказывается, что оппонировать режиму некому, это не трагедия, а просто вот такое интересное обстоятельство, открывающее множество дополнительных возможностей для всех, кто хочет перемен и готов их добиваться. И если уж очередной географической точкой, в которой мы это еще раз увидели, оказалась Литва, то, наверное, стоит обратить внимание, что у этой страны есть недавний успешный опыт борьбы с имперской властью.

Между прочим, советская литовская пресса тоже, как сейчас российская, любила потешаться над неадекватностью эмигрантских собраний, да и, чего уж там, не эмигранты привели Литву к независимости. Но без чего независимости не было бы точно (то есть была бы, наверное, но такая же, как у нынешней Белоруссии) – без национальной интеллигенции, без общей уверенности в том, что литовский народ должен быть единственным источником власти. И без непредставимого у современных российских оппозиционеров консенсусного национализма – то есть все споры между левыми, правыми и какими угодно не выходили за пределы вот этого «мы – литовцы» (а на вильнюсском форуме российских оппозиционеров Божена Рынска сказала «Навальный любит русских», и ведущий ее испуганно перебил – «надо говорить “россиян”»; Божена поправилась и сама же растерялась – «россиян, но не всех»). Когда власть антинациональна, разумнее всего оппонировать ей именно с позиций коренного населения, а не оставаться в ее парадигме с «дружбой народов», как в СССР, или с «россиянами», как сейчас. Этот невыученный литовский (он же эстонский, он же украинский, он же казахский или чеченский – да какой угодно) еще даст о себе знать в России, что бы ни происходило в ней после Путина.

А еще один урок – сугубо политический и в каком-то смысле демотивирующий, хотя и обнадеживающий тоже. Памятное многим слово «Саюдис», название литовского народного фронта времен борьбы за независимость, переводится на русский как «движение», и полное его название – «Литовское движение за перестройку». Иными словами, организация, приведшая Литву к независимости, создавалась под самыми лоялистскими лозунгами и формально приветствовала политику, проводившуюся в те годы Москвой.

Урок «Саюдиса» сводится к тому, что успешные перемены чаще инициируют не непримиримые радикалы вроде тех россиян, которые собрались сейчас в Вильнюсе, а как раз вполне лояльные режиму люди. То есть, глядя на профессора Лебединского, отчаиваться не надо – все равно Путина будет свергать не он, а кто-то из тех, кто сегодня его славит. В этом тоже, конечно, нет ничего хорошего, но «ничего хорошего» – наше естественное состояние, пугаться его не надо.

Власть – это другие

12 января 2017

Довлатовская присказка про четыре миллиона доносов давно живет своей жизнью, она стала частью нашего языка, и постоянно кто-нибудь, когда речь заходит о российской полицейщине, говорит: позвольте, но кто же написал четыре миллиона доносов? Не будем сейчас углубляться в поиски первоисточника именно этой цифры. Она от самой частоты употребления давно стала легитимной, законы постправды так и устроены, и мы тоже будем отталкиваться от этих четырех миллионов доносов. Спрашивающий всегда рассчитывает на то, что его вопрос всех смутит, и ответа он не дождется. И как раз этот порочный круг хочется как-нибудь разорвать.

Кто написал четыре миллиона доносов? Ответ простой: их написали четыре миллиона доносчиков. А если считать, что каждый доносчик мог написать по два доноса, то доносчиков будет два миллиона. А если каждый по четыре – то миллион. На двухсотмиллионную в те времена страну.

Слово часто бывает умнее и сильнее тех, кто его произносит. Самый заезженный, самый популярный и, вероятно, самый убедительный аргумент в пользу того, что все советские люди ответственны за сталинские преступления, опровергает сам себя. Нет, два процента доносчиков не делают доносчиками остальные девяносто восемь процентов; нет, два процента доносчиков не распространяют ответственность за свои доносы на всех остальных. Поищите другой аргумент, этот не работает. Хотя бы другую цифру придумайте.

О четырех миллионах доносов часто вспоминают и сейчас, имея в виду ответственность уже постсоветского российского общества за постсоветскую российскую власть. До сих пор велика вероятность, что когда-нибудь после Путина телевизор скажет российскому обывателю, что это персонально он бомбил Алеппо, присоединял Крым и прятал деньги «Роснефтегаза». Обыватель вздохнет и поверит, он ведь тоже воспитан на всем этом: «четыре миллиона доносов», «каждый народ имеет ту власть, которую заслуживает», «начинать надо всегда с себя» и так далее. Путинская номенклатура разъедется по Альпам, Лазурным берегам и, допустим, тюрьмам, а ответственность за все, что она делала, как-то сама собой ляжет на плечи «дорогих россиян», и никто не заметит в этом никакого противоречия. А оно, разумеется, есть.

Самовоспроизводящаяся и герметичная властная группировка,

Ну да, эта внешняя антинародная сила за неимением других доступных ей людских ресурсов умеет рекрутировать в свои ряды людей из народа, и что с того? Бывают крещеные евреи, бывают русские, принявшие ислам, всякое бывает, но никому ведь не приходит в голову относиться к ним как к типичному явлению, а здесь ведь тот же самый принцип: да, парнишка из нашего двора стал ментом, значит ли это, что все в нашем дворе менты? Нет, двор остался прежним, просто парнишки во дворе уже нет, и он в него если и зайдет, то только с дубинкой, чтобы засунуть ее кому-нибудь в задницу, и странно было бы ставить в один ряд обладателя дубинки и обладателя задницы – они антагонисты.

Хватит терпеть это заложническое отношение к реальности. Власть – это другие. То, что у нас нет физических возможностей прогнать ее или наказать, то, что она крепко удерживает дубинку в своих руках, и то, что за углом стоит ее бронеавтомобиль «Каратель», не делает эту власть ни передовой, ни какой-то еще частью нашего общества. Переход из народа во властную группировку – да, это очень распространенное явление, но это именно переход, выход из народа, уход от него к чужим.

Полицейские, чекисты, губернаторы, депутаты – они посторонние, они чужие, они, строго говоря, вообще непонятно что делают на нашей земле. И они останутся навсегда, если и дальше делать вид, что они произошли от нас, а не ведут свою родословную от Ленина и Дзержинского через Брежнева и Андропова к Путину и Сечину. Если мы хотим, чтобы они остались навсегда, тогда да, нужно и дальше искать доказательства кровного родства и неразрывной связи между нами. Но это именно если мы хотим, чтобы они остались навсегда. А если не хотим, то начать стоит с себя, но не в том смысле, в каком они нам советуют, а вот так – начать с себя, то есть начать относиться к себе как к самостоятельной сущности со своими интересами и ценностями, среди которых нет и не может быть ни их полицейской дубинки, ни их выдуманной геополитики, ни их традиций, ни той истории, которую они не без успеха продают нам как нашу. Вопрос ответственности – это ведь в каком-то смысле и вопрос выбора, и уж добровольно этот выбор делать не стоит в любом случае. Ни благородства, ни гуманизма в таком выборе нет, только глупость, выводящая из-под удара конкретных виновников конкретных поступков, заслуживающих наказания или хотя бы порицания. Не спасайте их, они не заслуживают этого. Не позволяйте им прятаться за вашу спину, они и так слишком долго пользуются вашей добротой.

Они не такие же, как мы, у нас нет ничего общего, с ними и разговаривать-то можно только на их, а не на нашем языке. Нет и не может быть никакой ответственности всего народа за их действия или бездействие. За их войны, за их суды, за их воровство, за их выборы, за их бронеавтомобили «Каратель», за их Сирию, за их Чечню. За их четыре миллиона доносов, в конце концов. Власть – это другие, запомните.

Роскошь бескомпромиссности

26 января 2017

У режиссера Андрея Некрасова вышла книжная версия его нашумевшего фильма о Сергее Магнитском, и журналист Зоя Светова в очередной раз спрашивает Некрасова, зачем он защищает тех, кто Магнитского мучил. Трудно сказать, имеют ли смысл такие вопросы; защитники нужны всем, в том числе тем, кто мучил, и то, что следователю Карпову и его друзьям повезло заполучить в этом качестве режиссера Некрасова, – ну да, это именно везение, пять или десять лет назад им бы так не повезло.

Потому что пять или десять лет назад еще были люди, которым от Некрасова нужны были другие его фильмы – «Недоверие» или «Уроки русского». Сейчас этих людей нет, остался только следователь Карпов, но я меньше всего хотел бы, чтобы разговор на такую тему становился разбором персонального дела режиссера Некрасова. На его месте мог быть кто угодно или почти кто угодно из тех, кто сегодня ругается по поводу случившейся с режиссером метаморфозы. То есть да, приятнее думать, что все дело в одном конкретном запутавшемся, обманутом или даже продавшемся человеке, но вообще-то дело не в нем, просто именно так устроена жизнь.

У нас принято свысока посмеиваться над ипотекой государственных тележурналистов, над скошенными от постоянного вранья лбами и всем таким прочим, и как-то неловко обращать внимание, что позиция абсолютного морального превосходства почти всегда оказывается подкреплена самыми прозаическими вещами – хорошей работой, позволяющей не идти против совести, материальным наследием прошлых времен (что-то продал удачно в начале нулевых, положил деньги под проценты и весело шутишь про чужую ипотеку), связями, позволяющими не искать счастья в кругу следователя Карпова. Степень зависимости людей от таких внешних факторов у нас традиционно преуменьшена, и всем почему-то кажется, что моральный выбор всегда будет только моральным выбором, то есть захотел – служишь добру, а надоело – служишь злу.

На самом деле бескомпромиссность – это роскошь, доступная каждому в той же мере, в которой каждому же доступны другие, понятные и осязаемые предметы роскоши, то есть буквально: не все могут купить себе автомобиль «Ламборгини», и точно так же не все могут позволить себе бросать в лицо палачам и негодяям, что те палачи и негодяи. Упреждая возможные «а сам-то!», могу сказать, что да, персонально я для себя этой роскоши в какой-то момент добился и с удовольствием ею пользуюсь, но отдаю себе отчет, что добился я ее благодаря очень сложносочиненному стечению многих разных обстоятельств. Если бы не они, то я совсем не уверен, что мне хватило бы духу уйти в кочегары, и скорее я бы сейчас выбирал себе работу между ТАССом и РИА, рассуждая, где больше знакомых и где

Недавно, обсуждая очередную выходку Михаила Леонтьева, мы в соцсетях обратили внимание на ускользнувшую почему-то от массового внимания деталь истории «Роснефти» долеонтьевского периода – все было публично, это не секрет и не сплетня, просто никто не интересовался. А оказывается, в те времена пиаром сечинского ведомства занимался популярный ныне радикальный антипутинский блогер, и даже если в его превращении нет той некрасивой последовательности, когда человек на зарплате молчит, а лишившись зарплаты, начинает выступать, все равно и сам он не сможет доказать, что разочаровался бы в путинской России, оставаясь сечинским пиарщиком.

В массово доступных условиях для аморальности и есть главный секрет устойчивости существующих в России порядков

Человек по натуре слаб, человек по натуре далек от ангельского стандарта, и очень часто, если не всегда, человек не превращается в совсем отвратительного черта только потому, что в обществе существует приемлемая, нестрашная нижняя граница доступного грехопадения. Особенность путинской России как раз в том, что в ней эта граница опущена до самого нижнего дна, и те люди, о которых в любом другом обществе мы бы и не подумали, до какой степени они отвратительны, валятся туда, оставляя за собой зловещее бульканье. Когда прохожий падает в неогороженный открытый канализационный люк, главная вина лежит все же на муниципальной службе, забывшей его закрыть и огородить, а валить все на прохожего – так проще, конечно, но менее справедливо. Между прочим, риск провалиться в этот люк гораздо выше у рафинированного интуриста, чем у ко всему готового окраинного гопника, и именно такова природа массового влечения к Путину людей из западного мира, которые теоретически должны шарахаться от всех российских государственных атрибутов, но почему-то не шарахаются. Просто у Депардье или Оливера Стоуна нет того иммунитета, который есть у многих русских, и часто именно иностранец в России приобретает самые одиозные черты самого гипертрофированного россиянина (речь не только о звездах шоу-бизнеса, есть ведь иностранцы и в «Роснефти», и у Тимченко, а сколько их наRT!

Есть еще одна не очень заметная вещь того же порядка – среди людей, толпящихся у трона, всегда есть и тот, который сумеет достучаться до нужного официального лица и сделать конкретное доброе дело, и тот, кто не постесняется задать важный вопрос, ответ на который кого-нибудь спасет или что-нибудь исправит. Позвоночник может быть сколь угодно гибким, а репутация сколь угодно гадкой, но эта гибкость и гадость оказываются преимуществами, когда требуется умение говорить с властью так, чтобы добиться от нее нужного ответа. И как раз наоборот, люди с крепким и негнущимся позвоночником при первом соприкосновении с властью теряются и ломаются. В качестве самого гротескного примера приходят в голову извиняющиеся перед Кадыровым, хотя, конечно, нужна поправка на то, что это все-таки не та власть – власть не та, но принцип тот же. Бывшие неформалы восьмидесятых и демократы первой волны, ставшие однажды чиновниками и превратившиеся теперь в типичных представителей путинской номенклатуры – на фоне условного Андрея Исаева (человек в СССР был анархо-синдикалистом!) люди «познеровского» типа выглядят гораздо симпатичнее, пусть их позвоночник и похож своей формой на срез карельской березы.

Возможно, в массово доступных условиях для аморальности и есть главный секрет устойчивости существующих в России порядков. И тут нет вообще никакого смысла спрашивать режиссера Некрасова, зачем он оправдывает мучителей, – он не нарочно, он просто поставлен в эти условия со всем остальным обществом, и если Зое Световой, мне или вам повезло как-то избегать этих условий – это тоже частный случай везения, которым не стоит гордиться.

Позволить себе все

17 апреля 2017

Если назвать ситуацию вокруг чеченских геев скандалом, то это прозвучит странно – то, о чем пишут «Новая газета» и издания, подхватившие тему, это что угодно – террор, репрессии, фашизм, но не скандал. Скандал – это когда кто-то что-то сказал, а ему что-то ответили, и потом еще депутат Милонов сделал заявление, и вышла программа «Пусть говорят». Те люди, которых эвакуирует из Чечни «российская ЛГБТ-сеть», и те, кто дает анонимные интервью о пытках и убийствах, наверное, не согласились бы с тем, что их трагедию кто-то называет скандалом.

И все-таки это прежде всего именно скандал, потому что в российской иерархии информационных поводов любое расследование «Новой газеты» весит меньше, чем заявления всевозможных официальных лиц вплоть до Алексея Венедиктова. Убийства и преследования геев – это непроверенная информация, рассказанная на условиях анонимности. Бесспорные факты – эторезолюциясобрания исламских богословов Чечни с обещаниями «возмездия», и интервью депутата Шамсаила Саралиева о том, что «таких, даже на коленях стоящих, опасно прощать», и высказывания других чеченцев разной степени высокопоставленности о том, что геев не убивают, потому что их в Чечне и так нет. Не сама по себе публикация «Новой газеты», а именно все слова, произносимые по ее поводу, делают ситуацию скандалом и вообще весомым информационным поводом.

Российское общественное мнение давно терпимо ко всем проявлениям зловещей особости Чеченской Республики. От основного пропагандистского паттерна раннекадыровских времен – «Лишь бы не было войны» – давно ничего не осталось; войны действительно нет, но все типажи, знакомые мирным россиянам по обеим чеченским войнам, неоднократно воспроизведены заново, и золотые геройские звезды на этих типажах производят не менее угнетающее впечатление, чем знаки отличия боевиков времен Ичкерии. Страшный человек с бородой, прячущийся от федералов в лесу, и страшный человек с бородой,роняющийзолотой пистолет в коридоре российского парламента, как минимум стоят друг друга, и если говорить о терроре не в привычном нам узком значении взрывов или захватов заложников, то стоит признать, что кадыровская Чечня на протяжении более долгого времени, чем шли обе чеченские войны, остается бесперебойным источником морального террора для всей России.

Даже если не брать пиковые моменты наподобие нынешнего сюжета с геями или расследования убийства Бориса Немцова, на которое ссылается «Новая газета» в своем редакционном заявлении, то и в фоновом режиме, когда о самом существовании

Еще один очевидный ответ на вопрос «Что же теперь будет?». Как устроен выход из стандартного чеченского скандала, мы выучили тоже очень давно, и хотя остается неясным, как именно и на каком уровне происходит окрик из Москвы, но до сих пор, даже если самое страшное, как в случае с Борисом Немцовым, уже произошло, механизм вполне отлажен. Официальные лица Чечни либо замолкают, либо переводят свою истерику в более сдержанный регистр формата «все должно решаться по закону» или «Аллах накажет». Федеральные власти молчат, а медийная составляющая скандала совершает затухающие колебания до наступления полной тишины. Неделя-другая, и чеченская проблема возвращается в фоновый режим, когда из кадыровского инстаграма на время исчезает хэштег «кто не понял, тот поймет», и содержание аккаунта становится скучным и умиротворенным – бои в смешанных единоборствах, школы хафизов и дни рождения «дорогих БРАТЬЕВ», никаких угроз и никаких проклятий, и так до следующего раза.

Некоторую специфику здесь придает международная конвертируемость сюжета – преследования геев более понятны западной аудитории, чем, например,«подворовые обходы»в Курчалоевском районе, но иностранные протесты против государственной гомофобии и в лучшие годы не пугали официальную Москву. Закон о гей-пропаганде несколько лет назад тоже возмущал многих, но это никак не повлияло ни на сочинскую Олимпиаду, ни на что-то еще из того, чем всерьез дорожила тогдашняя Россия, а Россию нынешнюю, то есть посткрымскую и постсирийскую, напугать протестами мирового ЛГБТ-сообщества еще сложнее.

Российское общество справится с этим чеченским скандалом так же хладнокровно и быстро, как со всеми предыдущими. Репутации Чечни ничто не повредит, а если в Москве никого не убьют, это станет вполне общепризнанным хеппи-эндом. Невозможно расширить список того, что могут себе позволить чеченские власти, если этот список и так состоит из одного пункта – «все».

Быков лучше Путина

04 мая 2017

Анатолий Быков поддержал Навального, и эта новость, конечно, выглядит как такой классический, в духе тех же девяностых, из которых к нам пришел Быков, черный пиар. Одно дело, когда известного политика поддерживает бесспорный моральный авторитет, какой-нибудь народный артист или академик, и совсем другое – когда со словами поддержки выступает одиозный герой из девяностых. Его, Анатолия Быкова, персональная заслуга в придании тому десятилетию репутации, которая позволяет даже сейчас, спустя двадцать лет, пугать им российское общество, огромна. И если Навального поддерживает Быков, то даже этих трех слов – «Навального поддерживает Быков» – достаточно для создания подробного и убедительного сюжета в программе Дмитрия Киселева: Навальный – это девяностые, мрак, нищета, бандитизм и тотальный реванш таких, как Анатолий Быков.

Здесь нужно, наверное, какое-то пояснение, которое не позволит конкретному Анатолию Быкову отнестись к этому тексту так, будто в нем именно его, Быкова, адресно называют бандитом. Насколько мне известно, не существует никаких судебных решений или иных бесспорных бумаг, в которых Быкова называли бы бандитом, и, очевидно, он ни в коем случае не бандит. Предлагаю считать, что в этом тексте не хватает какого-то абзаца, обеспечивающего логическую связку между вступлением, в котором упомянут Быков, и основным текстом, в котором будут упоминаться бандиты вообще.

Девяностые – это, конечно, бандиты. Политика, экономика, культура – везде их было несопоставимо больше, чем сейчас, но при этом меньше, чем принято считать. Были какие-то депутаты Государственной думы с долгими сроками в анамнезе и криминальными группировками в ближайшем окружении, были зловещие бизнесмены разнообразного масштаба, о которых знали, что они могут убить, потому что не раз убивали. При этом судимых губернаторов или мэров практически не было. Более того, в тех редких случаях, когда им удавалось дойти до выборов и претендовать на победу, чаще всего (как, например, в Новокузнецке или в Нижнем Новгороде) вмешивался Кремль – тогдашний Кремль, несопоставимо более слабый, чем теперь. Этот Кремль каким-то образом добивался, чтобы человек с откровенно криминальной репутацией во власть не попадал.

Это не значит, что бандитов во власти или около власти не было, они тогда были везде, и, наверное, каждый сколько-нибудь значительный чиновник через одно или два рукопожатия был связан с криминальными группировками и их лидерами. Истории о Петербурге девяностых с намеками на то, что вице-мэр Путин мог иметь какие-то дела с Тамбовской и прочими тогдашними группировками, вообще-то свидетельствует не столько о том, что нынешний президент России был как-то аномально криминален, а о том, что особенности того времени вряд ли могли оставить в стороне даже такого убежденного приверженца чекистских ценностей.

То есть криминальность девяностых – это такой вполне бесспорный факт российской истории, который невозможно никак замолчать, опровергнуть или проигнорировать. Этот факт канонизирован фильмом «Бригада», песней «Владимирский централ» и много чем еще. Но вообще-то это факт того же рода, что и кровавость Николая II, репрессивная политика Столыпина и царская тирания как таковая. Понятно, что было и Кровавое воскресенье, и Ленский расстрел, понятно, что вагоны и галстуки именем царского премьера назвала не советская пропаганда, и понятно, что любой из ныне живущих россиян, окажись он со своими привычками и ценностями в России начала ХХ века, чувствовал бы себя крайне неуютно. Но когда об ужасах царизма рассказывали советским школьникам тридцатых или пятидесятых годов, это была какая-то особая, дополнительная гнусность советской Кампучии – страну Беломорканала и Соловков, страну Колымы и особлагов, опутанную колючей проволокой, пугали рассказами о «Николае кровавом».

Понятно, что масштабы несопоставимы, но пугать бандитами современную Россию тоже довольно спорное занятие. Страна, лишенная федерализма, поделенная между группировками, которые, пусть и обходятся без татуировок и тюремных песен, устроены примерно так же, как любая гангстерская группа времен расцвета

То, что вместо «тамбовских» и «ореховских» теперь «сечинские» и «ростеховские», принципиального значения не имеет, тут окончание сильнее корня. Люди, существующие вне закона, в отличие от девяностых, подчинили закон себе, и если тот бандитизм существовал на теле страны очагами и участками, этот закрасил ее одной сплошной краской. Эпизоды типа Кущевской или ставшего знаменитым благодаря блогеру Варламову ставропольского девелопера – это системные черты России десятых, невозможные в России девяностых именно потому, что у тех бандитов не было вертикали, которая гарантировала бы им безнаказанность и всевластие.

…Поэтому поддержка со стороны Быкова не так дискредитирует Навального, как хотелось бы оппонентам этих двух политиков. Да, разумеется, Быков лучше Чайки, Быков лучше Ткачева, Быков лучше Турчака, Быков лучше Сечина, Быков лучше Кадырова. Строго говоря, в сегодняшней российской элите не так много людей, по поводу которых можно было бы предполагать, что они хотя бы теоретически могут быть лучше, чем любой из одиозных героев девяностых годов. Быков лучше их всех просто потому, что он не принадлежит и никогда не принадлежал к той вертикали, из которой сегодня можно любого выдернуть и посадить в тюрьму (собственно, так и делают в последние полтора года с губернаторами), потому что нарушение закона, то есть преступность – системное свойство этой вертикали. Быков лучше Путина, девяностые лучше десятых.

Полумертвые души

01 июня 2017

Патриотическая пресса в последнее время особенно активно разоблачает Алексея Навального по разным поводам, иногда случаются даже какие-то удачи, но чаще выходит что-то совсем натужное, когда прямо видно, что людям надо за что-то зацепиться, и они очень стараются, но получается плохо. Отличный образец этого жанра опубликовала «Комсомольская правда», статья называется «Навальному потребовались указания с Запада». Драматургия там такая, что двое руководителей региональных штабов Навального побывали в Вильнюсе на Форуме свободной России. А что такое этот форум? Это Гарри Каспаров, Айдер Муждабаев и всякий радикализм типа «срочно отдать Крым Украине», «не отменять санкции ни в коем случае» и так далее. Вывод: маски сброшены, Навальный встал на одну сторону с «последовательными русофобами», что неудивительно, потому что он учился в Йеле.

Это действительно прямо совсем халтура; из того, что какие-то региональные координаторы съездили в Вильнюс, конечно, никак не следует ни сотрудничество Навального с Каспаровым, ни какие-то более сложные заговорщицкие схемы. Люди, которые заседают в Вильнюсе, не любят людей, митингующих в Москве против Медведева, и эта нелюбовь вполне взаимна; кто следит за настроениями оппозиционеров, тот это прекрасно знает. Но халтурщики из «Комсомольской правды», сами того не желая, обнаружили другую проблему, давнюю, почти вечную и, кажется, непобедимую. Даже если ты Навальный, то есть сверхпопулярный оппозиционный лидер, то даже тебе, когда ты начнешь собирать по стране своих сторонников и сотрудников, придется иметь дело со множеством людей в регионах, которые давно работают оппозиционерами, и их привычки и традиции всегда будут сильнее всего, чего от них хочешь ты. И они в любом случае поедут в Вильнюс, даже если тебе это не нужно или даже вредно.

Сторонникам и сотрудникам Навального по множеству причин нечего делать на форуме в Вильнюсе. Но какой-нибудь начальник регионального штаба все равно окажется на вильнюсском форуме, потому что это он только для Навального начальник штаба, а для себя – гораздо более универсальный человек, не упускающий ни одной возможности поучаствовать в чем угодно, от потенциально опасной «Открытой России» до пресной системной «Партии роста». О таких людях (по другому поводу – как раз критикуя «Открытую Россию») в дни своего форума осторожно, но справедливо высказался сам Гарри Каспаров: «Мы все это проходили. Создают организацию на местах, это те же люди, что были в ОГФ, из этого ничего не выходит».

Такие люди есть в каждом регионе. Их квартиры и рабочие кабинеты похожи на провинциальные гостиницы с фотографиями знаменитых постояльцев на стенах. У региональных оппозиционеров тоже есть фотографии и с Каспаровым, и с покойным Немцовым, и с тем же Навальным, и с кем угодно вплоть до Кудрина. Они успели побывать во всех больших оппозиционных организациях, и каждый раз их функция сводилась к одному и тому же: чтобы у лидера в Москве была возможность сказать в интервью, что у него есть активные сторонники в Пензе, Оренбурге, Якутске и где угодно еще. Региональный оппозиционер – профессия непрестижная и редкая, и если в ней когда-то и была конкуренция, то к концу десятых от нее почти ничего не осталось, везде остался какой-нибудь последний активист, который сегодня жнец, завтра швец, а послезавтра и губернатору зачем-нибудь пригодится.

Каждый, кто начинает работать в регионах, обнаруживает там только этих швецов и жнецов. Они становятся руководителями региональных ячеек или штабов и остаются ими до тех пор, пока на оппозиционном рынке не появится что-то новое. У каждого в анамнезе либо что-то еще перестроечное, когда человек засиделся в демократах первой волны и не смог найти себя в мире крепких хозяйственников и крепких силовиков, либо ранние нулевые, когда молодой активист, может быть, действительно хотел чего-нибудь добиться, но быстро обнаружил, что единственная доступная ему поведенческая модель – числиться оппозиционером, раз в год становясь востребованным у очередных оппозиционных москвичей с деньгами.

Тут нет повода кого-то в чем-то упрекать, это сейчас в России такая структура общества – оно централизовано и огосударствлено, и устройство региональных элит не подразумевает существования каких-то сильных и ярких оппозиционеров на местах; стоящие люди либо встраиваются в местную систему, становясь кем-нибудь при губернаторе, либо маргинализируются, зажатые в узком, строго одноместном пространстве между губернатором и центром «Э». Почему все так носятся со Львом Шлосбергом? Потому что на всю огромную Россию он в своем маленьком Пскове оказался такой один – со своей газетой, со своими сторонниками и поклонниками, со своей репутацией, а всего лишь один шаг в сторону, и в том же Пскове Навальному приходится брать начальником своего штаба координатора местного «Демвыбора», потому

В этой кадровой пустыне любая общероссийская оппозиционная структура всегда будет полувиртуальной. С этими людьми можно только фотографироваться, и если верно допущение, что сюжет гоголевской поэмы до сих пор остается актуален, то региональные оппозиционеры в этом сюжете – не Ноздревы и не Коробочки, а те, кого покупал Чичиков.

Оппозиционное антизападничество

29 июня 2017

Простите за самоцитирование, но, по крайней мере, оно без самолюбования: фейсбук в рубрике, которая показывает посты, написанные в этот день, год назад и раньше, подбросил мою колонку, написанную в июне 2012 года. Я совсем забыл о ней, а сейчас читать было жутко: «Я считаю, что Александр Долматов поступил правильно, убежав из России. Я надеюсь, Нидерланды дадут ему политическое убежище. О чем здесь можно сожалеть – о том, что 11 находящихся сейчас под стражей фигурантов “Болотного дела” не могут позволить себе последовать примеру Долматова».

Почему жутко? Тому, кто не знает или не помнит, сообщу, что меньше чем через год после своего отъезда из России Александр Долматов повесился в нидерландском депортационном центре, где он ждал отправки в Россию после отказа в политическом убежище. Из всех жертв «Болотного дела» Долматов оказался самым трагическим именно потому, что в самом начале рванул за флажки, не зная (да и никто не знал), что за флажками его ждала смерть. Сейчас, пять лет спустя, люди, которых мы имели в виду, требуя свободы болотным узникам, в большинстве уже отсидели свои сроки, вышли на свободу, кто-то вернулся к активизму, кто-то ушел в частную жизнь. Долматов, если бы он тогда не убежал и если бы его посадили, тоже, скорее всего, уже был бы на свободе, и хотя на такие темы рассуждать не очень красиво, его партийная принадлежность (он много лет и до самой смерти был членом партии Лимонова) позволяет предположить, что он сейчас вряд ли был бы в числе «обычных» оппозиционных активистов, у которых Медведев с уточкой, украинский Крым и муниципальные выборы. Как известно, партия Лимонова сейчас превратилась в почти лоялистскую партию, которая если и критикует Путина, то только за то, что он недостаточно агрессивен на украинском направлении и недостаточно радикален в борьбе с либералами внутри России. Сейчас, когда речь заходит о лимоновцах, стандартный московский либерал предпочитает не вспоминать о тех временах, когда они вместе, либералы и нацболы, стояли на Триумфальной площади по тридцать первым числам, а потом их вместе, либералов и нацболов, разыскивала полиция по «Болотному делу».

Но, как бы ни было неловко вспоминать о давно распавшемся альянсе, смерть остается абсолютным фактом, не подлежащим ревизии в зависимости от изменившейся политической конъюнктуры. И единственная реальная жертва «Болотного дела», человек, который погиб в результате преследования по этому делу, бежавший из России после обысков, которые проводились у него дома, – это нацбол Долматов. Но при этом он же – жертва беспощадного равнодушия иностранцев, которым, как бы ни настаивала на обратном борющаяся с «иностранными агентами» власть, нет, в общем, никакого дела до тех, чья жизнь в России делается невыносимой во время очередного политического обострения. Стоит вспомнить еще один, без трагической концовки, эпизод этого западного равнодушия, когда брат погибшего в 2010 году «приморского партизана» Александра Сладких, подвергавшийся в России полицейским пыткам и угрозе ареста, четыре года не мог добиться политического убежища во Франции. Ему отказывали, потому что в начале нулевых он служил в российской армии в Чечне и с точки зрения французских властей считался потенциальным участником преступлений против чеченского народа.

Говорить об оторванности России от остального мира давно стало общим местом – ну да, достаточно сравнить общественно-политическую повестку в любой западной стране с тем, что происходит в России. И, видимо, эта оторванность не может действовать выборочно, она в равной мере распространяется на всех, у кого в кармане есть российский паспорт. Бывшая подследственная по «Болотному делу» и сотрудница Михаила Ходорковского Мария Баронова жаловалась недавно на западные банки, блокирующие переводы для Олега Сенцова на том основании, что он осужден в России за терроризм. Для живых роботов на разных этажах мировой вавилонской башни нет никакой разницы между терроризмом и активизмом, и никакие поправки на политзаключенных в алгоритмы этих роботов не заложены.

Выстраивая свою пропагандистскую линию в виде вечного противостояния с Западом, российское государство ловит своих оппонентов в ловушку: оно внушает им, что Запад их союзник, и те, кто начинает в это верить, часто обнаруживают обман слишком поздно. Кто-то, как Баронова, на стадии заблокированных переводов, а кто-то – как Долматов, в камере депортационного центра. Разумеется, это не единственная и даже не главная из всех ловушек, в которые сегодня ловят современных россиян. Но эта ловушка, наверное, самая обидная, потому что в ней нет ни российских полицейских, ни российских судей, ни вообще кого-то, кому в России принято по умолчанию не доверять. Эта ловушка полностью состоит из всего западного – практик, привычек, стереотипов. Она объективно делает Запад врагом рядового россиянина, даже если он сам тысячу раз против Путина.

Оппозиционного антизападничества как массового настроения в России пока нет, и позднего Солженицына, побывавшего «между двух жерновов», с собой в современной России пока никто не соотносит. Но чем дольше будут длиться путинские годы, чем крепче будут закручены гайки, и чем чаще с неприветливым Западом будут сталкиваться не благополучные деятели либерального движения, а люди, которым по-настоящему нет места в путинской стране, тем острее будет вставать эта проблема, чреватая, скорее всего, массовым ситуативным лоялизмом разочаровавшихся. Запад хорошо умеет находить общий язык с теми, чья главная проблема – недовольство «вековым рабством», «российским империализмом» и прочими понятными вещами. Но, помимо понятных вещей, есть и те, которым только предстоит стать понятными. Или не предстоит, но в этом случае люди (а их, скорее всего, еще будет достаточно), оказавшиеся в положении Долматова или Сладких, будут делать выбор в пользу российской тюрьмы, и кому-то даже покажется, что они непригодны к свободе, хотя на самом деле это не так.

Как остаться на стороне добра,

если власть на стороне зла (конспект)

1 сентября 2017

Власть/Государство.Возможно, самый интересный («сущностный») вопрос современного устройства России – соотношение между государством и властью. Равны ли они друг другу, или же в государстве есть что-то, что выходит за пределы равенства «Путин это Россия» и что сохранится даже в том случае, если завтра вдруг

Максимальная концентрация власти в той же пропорции концентрирует и ответственность. Вопреки воле Администрации президента ни один фильм не получит прокатного удостоверения, ни один кандидат не будет допущен к выборам, ни один федеральный телеканал не пригласит в эфир политика. Это, конечно, не значит, что в Кремле каждое утро отсматривают все готовящееся к показу кино, изучают списки кандидатов на выборах всех уровней и вычитывают сценарии телевизионных ток-шоу – но если в Кремле не хотят, чтобы фильм вышел, кандидат пошел на выборы, а гость – на ток-шоу, то тут все однозначно: не будет ни фильма, ни кандидата, ни эфира.

А если будет – то это по умолчанию добрая воля власти. Добрая воля и осознанное решение тех же людей, которые несут персональную ответственность и за подтасовки на выборах, и за войну на Украине, и за много чего еще вплоть до ОВД «Дальний». При любом соприкосновении с ними на соприкасающегося переходит какая-то часть этой ответственности – пусть микроскопическая, но переходит.

Оппозиция.Самый размытый термин в российском политическом словаре; лоялист скажет, что оппозиция – это КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия» и еще несколько партий, не представленных в Госдуме типа «Родины», но даже в самой радикально прокремлевской прессе слово «оппозиция» в этом значении не употребляется практически никогда. Гораздо чаще оппозицией называют ту меньшую (знаменитые 14 процентов, если считать 86 вечным лояльным большинством) активную часть общества, которая никакими общими универсальными признаками не объединена, поэтому тут можно только на ощупь – наверное, речь идет о тех людях, которые в свое время ходили на Болотную или сочувствовали ей; наверное, речь идет о тех, кто не разделяет духовно-патриотического угара, ставшего к середине десятых в России мейнстримом; наверное, речь идет об аудитории, с заведомым недоверием относящейся к федеральным телеканалам и предпочитающей независимые СМИ – любое определение будет неточным; одна из причин неточности как раз и заключается в том, что на том месте, где должна быть оппозиция, в России сидят ветераны из фейковых партий, подконтрольных Администрации президента, а когда место занято, легко запутаться и не узнать, чье оно на самом деле.

В самом общем виде речь может идти о тех, кто «против Путина», и тут дополнительная загадка, связанная с тем, что сомнительным остается само существование государства помимо вертикали власти, а на признание (хотя бы самим себе) «я против Путина и, значит, я против российского государства» не решается, кажется, никто. Главный человек в оппозиции, Алексей Навальный, наоборот, всю свою риторику строит на откровенном государственничестве – борьба с коррупцией подразумевает улучшение существующей системы, участие в выборах не ставит под сомнение сами выборы и законы, по которым они проводятся, и т.п. Сколько-нибудь серьезной «антигосударственной» оппозиции (не анархистов, а сторонников демонтажа существующего и строительства нового государства) в России нет.

Деньги.Было бы странно, если бы в стране с монополизированной политической властью не была бы монополизированной экономика. Когда каждый актив может быть отобран посредством одного телефонного звонка, когда полноценный субъект экономики – силовое сословие, независимых денег быть не может в принципе. Любой даже сугубо частный миллионер в России – это человек, остающийся миллионером прежде всего потому, что у него не отобрали его миллион – пожалели, не подумали, не дошли руки, не важно. При этом государство само по себе, открыто и публично является крупнейшим игроком на рынке и крупнейшим работодателем. В такой обстановке все калькированные с западных образцов формулы типа «мы налогоплательщики, это наши деньги» заведомо лицемерны – нет, это не ваши деньги, это деньги власти. Даже если их вам не дали, а всего лишь не отобрали,– даже в этом случае ваше состояние будет вашим только потому, что такова воля власти. В любом спорном случае, как любит шутить Владимир Путин, идите в суд.

Добро/Зло.Тут все вполне очевидно и однозначно: сторона зла в нынешней российской реальности – это сторона власти, сторона государства. Список злодейств можно обсуждать и уточнять, но, каким бы он ни был, в его основе в любом случае будет несменяемость власти и ее неподконтрольность обществу. Нельзя узурпировать власть, не узурпировав ответственность, и это ответственность за все вплоть до бутылки от шампанского в «Дальнем». Логика подсказывает, что стороной добра здесь будут оппоненты власти, но нет ничего, что позволяло бы делать такой вывод. Добро не та категория, в которой действует принцип «от противного». Кого не смущает закон Годвина, вспомните, что Гитлеру оппонировал Сталин, – вот уж добро так добро. Двусмысленное положение любой оппозиции в сегодняшней России не позволяет считать ее по умолчанию силой добра. Возможно, сил добра у нас сейчас нет вообще.

Конформизм/Нонконформизм.В публичном (не столько политическом, сколько общественном, культурном и медийном) поле уже давно, а в нынешнем виде – по крайней мере, с начала последнего путинского срока – оформились две главные фракции. Одна настроена к власти вполне бескомпромиссно, призывает, как Иван Вырыпаев, не иметь с властью вообще никаких дел, проклинает ее, грозит ей скорым крахом. Другая предлагает довольствоваться имеющимся, делать малые дела (особенно ярко это проявилось в первые годы работы Сергея Собянина в Москве) и готова даже агитировать за Владимира Путина, если он в малых делах готов не делать зла или даже делать добро. Если не лидером, то символом этой второй фракции можно назвать актрису Чулпан Хаматову, возглавляющую фонд «Подари жизнь» и снявшуюся в 2012 году в агитационном ролике Владимира Путина. Хаматову за это критикуют бескомпромиссные люди, и, вероятно, моральная правота на их стороне, но если у людей нет ничего, кроме моральной правоты, – зачем такая правота вообще

Время.Совершенно недооцененный фактор. Путин у власти восемнадцать лет. Кому-то (немногим) он не понравился сразу, кому-то (остальным его критикам, их гораздо больше) он разонравился потом. Так или иначе, «плохой Путин» – это открытие, которое каждый из нынешних критиков власти сделал однажды – кто-то восемнадцать лет назад, кто-то десять, кто-то пять. Но открытие – это миг. Архимед сказал «Эврика» и пошел дальше. Представьте себе Архимеда, повторяющего «Эврика» непрерывно на протяжении многих лет, – это уже не «Эврика», а скорее «Абырвалг». Невозможно жить одним открытием бесконечно долго. Статическое противостояние ведет к деградации и сумасшествию. Если ставить рядом людей, из года в год проклинающих Путина, и людей, идущих с Путиным на компромисс, но потративших эти годы на новые спектакли, фильмы или спасение больных детей, – кто окажется симпатичнее? Время работает на власть. Время работает против критиков власти.

Что делать.Ущербность классического русского вопроса – в допущении, что все обязаны что-то делать сверх своих обычных личных занятий, как будто кто-то поставил дедлайн, к которому надо определиться, куда ты хочешь – в тюрьму или в доверенные лица Путина. Но в наших условиях даже эти две крайности смыкаются в одну – можно вспомнить опыт Эдуарда Лимонова, который, идя по самому жесткому пути неприятия путинской системы, в какой-то момент обнаружил себя активным ее сторонником. Что делать? Да просто плевать. Один старый народник-эсер, обсуждая в начале тридцатых с товарищами приемлемую модель поведения в условиях сталинизма, сформулировал ее так: «Не будем ни Личардами верными, бегущими у стремени хозяина, ни Дон Кихотами, воюющими с ветряными мельницами. Политическая борьба с коммунизмом бессмысленна и вредна, но ликующая осанна позорна и постыдна». В этой формуле нет ничего героического, но она и обращена к тем, кто не готов быть героем, и, кажется, совсем не устарела.

Сосуществование с репрессивной системой

2 февраля 2018

Приговор Никите Белых даже с поправкой на все «а иначе и быть не могло» ошеломляет, и вопрос только один – как вообще жить дальше?

Почему-то считается, что это сложный вопрос, хотя ответ на него формулируется сам собой. Ну как жить? Как после убийства Немцова – да, случилось ужасное, но жизнь продолжается, а здесь ведь даже не убийство, здесь нет необратимости и можно даже что-то предпринять (Алексей Венедиктов уже обещает, что предпримет), и есть еще Мосгорсуд, и Верховный суд, а если нет, то будет амнистия – после инаугурации, или под Новый год, или в крайнем случае к 75-летию Победы, которое, в общем, не так уж и не скоро, надо только подождать, или помилование, если не амнистия. Все будет хорошо, а если будет плохо, то даже это не повод рвать на себе волосы, превращаться в демшизовых кликуш, не делать свою работу, не взаимодействовать с государством и к чему еще в таких случаях обычно призывают радикалы. Жизнь действительно продолжается, даже когда она приносит чудовищные новости.

У новостей есть фон; когда речь идет о человеческих страданиях, «фон» плохое слово, но тут уж как есть – это не первополосная сенсация, и следят за сюжетом немногие, тема узкоспециализированная, а персонажи незнаменитые. ФСБ громит антифа-движение – аресты по террористическим статьям в Петербурге и Пензе, фигуранты уголовного дела подробно рассказывают о пытках, которым их подвергают – вплоть до подвешивания вниз головой. Образ спецслужбистского микроавтобуса с тонированными стеклами, внутри которого избивают задержанного, – это что-то такое латиноамериканское, из романов про Гаити, ну или наше – фургоны «Мясо» из «В круге первом». Этот микроавтобус едет по улице, по которой ты ходишь каждый день, или можно сформулировать еще безжалостнее – по городской среде, которую ты обустраиваешь своими малыми делами. Ты обустраиваешь эту чертову среду именно для того, чтобы по ней ездил этот микроавтобус, и то, что ты стараешься об этом не думать и, главное, умеешь об этом не думать, тебя никак не оправдывает. Этот микроавтобус приехал не из тридцать седьмого года и не от папаши Дювалье. Он приобретен по той же системе госзакупок, с которой ты так или иначе знаком по своей работе или по работе своих друзей. Того оперативника, который прикладывал антифашиста Филинкова лицом о подлокотник в этом микроавтобусе, ты видел в театре, или на концерте, или на модной лекции, или просто в веселой уличной толпе во время праздников, и, может быть, ваши взгляды однажды встретились, ты ничего не заметил, а оперативник взвесил тебя на весах, которые у него внутри, и равнодушно, без сожалений, но и без радости рассудил, что тебе пока в микроавтобус рано, погуляй еще.

Может быть, это противоречие и есть источник самой отвратительной жути в такой ситуации. Оперативник ФСБ, практикующий пытки, – такой же благополучный житель российского мегаполиса, как и те, кто сидит в коворкингах и ходит в театры, а, скажем, антифашист Филинков – маргинал и социальный невидимка, живущий где-то в своем маргинальном измерении, которого ты не видишь. Но ключи от этого измерения – в кармане у оперативника, и в его власти посадить в тот микроавтобус не только антифа-маргинала, но и человека из коворкинга, и губернатора, и министра, и модного режиссера, кого угодно.

Зачем это нужно оперативнику или, давайте уж не будем демонизировать персонально его, зачем это нужно системе – у каждого репрессивного эпизода есть логичное политологическое объяснение. Режиссер попал в переплет аппаратных конфликтов вокруг Минкульта; губернатора подвело усиление «группы Школова»; министру Сечин принес колбасу; антифашиста хотят изолировать от греха на время выборов и футбольного чемпионата. Но когда разрозненные эпизоды приходится собирать в одну общую картину, она немедленно начинает разваливаться. Ни одна политическая проблема не стоит издержек, создаваемых уголовным делом, но уголовное дело почему-то всегда оказывается сильнее и выстреливает самым диким приговором.

Здесь уже нет места рационализму частных случаев, здесь что-то общее и рациональное в каком-то совсем другом смысле – репрессивная система, лишенная контроля, всегда в какой-то момент приступает к экспансии, которая только и может быть залогом существования системы; как говорится, чтобы стоять на месте, нужно бежать изо всех сил. Если не будет этих арестов, если система не будет работать, ее значение снизится, и завтра окажется, что и денег на нее тратится ненормально много, и эффективность не та, на какую хотелось бы рассчитывать, и чтобы этого не было – вот вам эффективность, вот вам авансовый отчет. Разоблачен коррупционер,вскрытатеррористическая сеть, а впереди еще много всего интересного.

Сосуществование с этой

Единственный ответ – никто. Нет повода чего-то бояться, потому что все уже случилось. Быть детьми страшных лет России – в общем, естественное состояние для многих поколений, а отсутствие выбора (тоже вполне естественное в наших условиях) гарантирует моральную амнистию в будущем. Оперативник ФСБ, когда его уволят за пытки и, может быть, даже люстрируют, отпустит бороду, наденет рясу и будет исповедовать старых антифашистов, и никто ему ничего не скажет, потому что никто не имеет права. «Жизнь продолжается» – в этой формуле меньше издевательского, чем кажется. Жизнь продолжается, просто она вот такая, с микроавтобусом.

Будьте эгоистами

26 февраля 2018

Восемнадцатого марта (дата президентских выборов в России того года, – О.К.) ничего не случится.

Идти или нет – этой проблемы не существует, все споры о ней лишены смысла, голосовавший и не голосовавший окажутся в одинаковом положении, и если один из них почувствует свое превосходство над другим, то он и будет главным дураком, потому что права на превосходство здесь нет ни у кого – ни у того, кому за посещение участка дадут билет на концерт Тимати, ни у того, кто свой неприход на выборы готов считать выражением своей гражданской позиции.

Реальная гражданская позиция сегодня на всех одна – быть зрителями процедуры формального переназначения Владимира Путина на очередной президентский срок. Спиной ли к сцене, лицом ли, в VIP-ложе или в танцпартере, разницы нет, на сцене все равно произойдет то, что запланировано, права на соавторство или на соучастие у зрителя нет, выставленная перед сценой охрана прогонит и восторженного поклонника, и того, кто недоволен.

Можно было бы ждать чего-то интересного от начинающегося нового путинского шестилетия, но слово «новый» вообще плохо сочетается с Путиным – он старый, и не только в прямом биологическом смысле, но и как главный герой прожитых нами восемнадцати лет. Все разговоры о новом Путине и о новой путинской эпохе – традиционно в пользу бедных; пора, пожалуй, привыкнуть к тому, что новая путинская эпоха невозможна. Играя в таинственного и непредсказуемого правителя, Путин остается неуверенным в себе вынужденным консерватором. Совершал ли он в эти восемнадцать лет неожиданные и сенсационные шаги? Да, безусловно, но каждый раз сенсационный замах как будто погрязал в невидимой вате.

Шесть лет назад нам демонстрировали ультраправославную утопию с духовными скрепами и судами по мотивам Трулльского собора. Где это все? Ничего не осталось, даже байкер Хирург исчез из новостей, как будто его не было. Четыре года назад нам устроили олдскульный империализм с пересмотром границ, экспансионистскими устремлениями и поощряемой сверху ирредентой. Крымский чемодан без ручки остался неприятным воспоминанием о том периоде, все остальное стало минским процессом и еще сирийской войной, про которую иногда кажется, что она только для того и придумана, чтобы было куда девать не навоевавшихся в Донбассе пассионариев.

Даже в относительных мелочах принцип затухающих колебаний работает безукоризненно – сколько разговоров было о новой карательной армии под началом личного путинского охранника, но где теперь эта армия – в пресс-релизах формата «росгвардейцы предотвратили ограбление киоска». Когда сейчас информированные источники рассказывают о будущих сенсационных шагах Кремля, самое разумное – делить эти утечки на десять. Конституционная реформа? Укрупнят еще один какой-нибудь далекий регион. Новое правительство? Заменят Мединского на Ямпольскую. Политические репрессии? Еще один условный срок Навальному. Кто ждет большего, будет разочарован, кто не ждет ничего – ничего и не заметит, и правильно сделает. Сейчас на телевидении реформируют программу «Время», сделали новую студию, в которой ведущий, видите ли, будет читать новости стоя и еще ходить туда-сюда, но хоть с подвижным ведущим, хоть с сидящим, программа «Время» все равно останется такой, как была, потому что начинаться она всегда будет с очередной новости из жизни Путина, и это никакими переформатированиями не исправишь.

У народа России есть опыт политического застоя – относительно недавний и очень поучительный в том смысле, что на выходе из эпохи проигравшими в равной мере оказались и те, кто строил коммунизм, и те, кто с ним боролся. Бамовскому строителю, осевшему в пятиэтажке где-нибудь в Тынде, было бы о чем поговорить с диссидентом из мордовских лагерей, разными путями и разной ценой, но пришли к одному и тому же – ни к чему. Вообще, это очень здорово – знать наверняка все способы стать проигравшим по окончании застоя. Завтрашние проигравшие живут среди нас – это и телеведущий, уничтожающий собственную репутацию во имя ипотеки, и оппозиционный активист, сидящий в спецприемнике, и одиозный депутат, старающийся быть большим путинцем, чем сам Путин, и критик режима, не замечающий, что, сделав критику смыслом своей жизни, он сам навсегда привязал себя к этому режиму.

В 1991 году никто не вслушивался в текст манифеста ГКЧП, а стоило бы – агонизирующая советская власть в этом тексте подробно перечисляла те вызовы, перед лицом которых она оказалась бессильна, и в числе первых пунктов был «взрыв эгоизма – регионального, ведомственного, группового и личного». Это можно считать историческим фактом – победителями после крушения системы всегда оказываются эгоисты, а если так, то, наверное, правильнее всего становиться эгоистами уже сейчас, загодя.

Когда политическая эпоха, накрепко привязанная к одной конкретной персоне, доживает свое второе десятилетие, это в любом случае финишная прямая, на которой единственным заслуживающим внимания вопросом остаются точные сроки ее окончания – их никто, конечно, не предугадает, но право же, ход отечественной истории не сильно бы изменился, если бы на свой последний парад Брежнев вышел не в 1982-м, а, скажем, в 1984 году. Как было однажды сказано, «на свете все кончается, ведь есть всему конец, кончается пирожное,

Кто именно это будет? В первую очередь, очевидно, самые отвратительные путинские циники – те, кто в эти восемнадцать лет научился решать свои задачи, пользуясь возможностями, предоставляемыми системой, кто на практике узнал, как все устроено и сколько это стоит. Но во вторую очередь это будут те, чьи амбиции и планы были подавлены путинским временем, кто стал в эти годы маргиналом и кто при этом не готов себя хоронить в безысходности этих лет. Альянс этих двух сил, скорее всего, будет выглядеть жутковато, но в российских условиях, пожалуй, в этом уже нет ничего пугающего – мы видели всякое, и не было ничего, что производило бы впечатление абсолютно гармоничной и позитивной картины. В прекрасной России будущего Николай Патрушев и Егор Просвирнин совместными усилиями будут демонтировать путинское наследие, а либеральная общественность будет спорить, стоит ли к ним присоединяться. Это будет странное время, но заведомо интересное. Ожидание этого времени – единственное, чему можно посвятить последние годы заканчивающейся эпохи. Полюбоваться ее увяданием, сформулировать планы на будущее, выспаться, в конце концов, – потом все в любом случае будет иначе, и в этом «иначе» вообще никакого значения не будет иметь ни политическая активность в путинские времена, ни тем более один скучный выходной день, на который сейчас назначена процедура продления путинской власти.

Застой против застоя

9 марта 2018

Критики Владимира Путина любят делать подборки его программных выступлений разных лет – что он говорил о росте ВВП, борьбе с бедностью, ставках по ипотеке и так далее. Каждый раз оказывается, что говорит он на протяжении всех своих восемнадцати лет одно и то же, а декларируемые цели иногда даже становятся менее амбициозными. Понятно, что с годами таких цитат будет еще больше, понятно, что нам с этим еще долго жить, и еще через сколько-то лет уже новые поколения критиков Путина будут делать такие подборки, радуясь своему креативу и не задумываясь о том, куда делись предыдущие поколения критиков Путина.

Антипутинскому дискурсу – те же восемнадцать лет, что и путинскому царствованию, и еще большой вопрос, где настоящий застой – по «ту» сторону или по «эту». Антипутинские тексты и высказывания начала или середины нулевых читать, пожалуй, даже более неловко, чем путинские обещания по поводу ипотечных ставок. Крах режима был неминуем и десять лет назад, и пятнадцать, и восемнадцать, точек невозврата пройдено без счета, система как пошла вразнос в 2000 году, так не останавливается и до сих пор. «Комитет-2008», оппозиционная коалиция начала нулевых, создавался когда-то с тем же посылом, что и более поздняя кремлевская «Стратегия-2020» – берется какая-нибудь далекая дата из будущего, и все исходят из того, что к этой дате что-нибудь изменится. «Комитет-2008» смотрел в 2008 год, то есть в будущее, с той же надеждой, которая потом будет согревать участников «Другой России» и «Национальной ассамблеи», митингующих «Стратегии-31» и Болотной, избирателей Координационного совета и волонтеров Навального. Путинские обещания, кочующие из послания в послание и из «прямой линии» в «прямую линию», очевидно, заслуживают смеха, но и антипутинские прогнозы этих лет тоже чего-то заслуживают – может быть, слез.

Антипутинский дискурс 2018 года нагружен неудачами и провалами всех предыдущих восемнадцати лет, о которых, конечно, не принято думать и вспоминать, но если не думать о том, что из недавнего прошлого в спину тебе дышат Иван Рыбкин и тогдашняя Ирина Хакамада, Борис Березовский и Леонид Невзлин, и еще множество людей, либо отошедших от дел, либо ушедших на сторону Кремля, либо оставшихся на антипутинской стороне, но ушедших в свой собственный космос так далеко, что от них шарахаются остальные оппозиционеры – если об этом не думать, то, наверное, ситуация будет менее невыносимой, чем она должна быть, но только это слишком похоже на гипертрофированный случай амнезии из какого-нибудь кино, когда лишившийся памяти человек каждое утро узнает, что система пошла вразнос, и что крах режима неизбежен.

Если за эти годы так и не удалось похоронить путинскую систему, возможно, стоит начать с похорон антипутинской. Реальный субъект противостояния с властью так или иначе – все общество, лишенное сейчас вообще любых политических возможностей и при этом постоянно испытывающее на себе государственное давление и регулярную смену правил игры во всех сферах жизни. В свою очередь, формальные и неформальные структуры, которые у нас называют оппозицией, за эти восемнадцать лет много раз не только продемонстрировали свою несостоятельность, но и становились источником подозрений либо в прямой работе на Кремль, либо в невольном создании выгод для него. Непривлекательная и неприемлемая альтернатива – вообще-то это лучше безальтернативности, потому что безальтернативность провоцирует у общества отчаяние и радикализм, а тут вроде бы даже есть выбор, и те, кому не нравится существующее положение вещей, уныло идут на очередной митинг. Оппозиция здесь – не более чем амортизатор, который нужен для того, чтобы противоречия между властью и обществом казались не такими жесткими, какие они есть на самом деле.

Российская оппозиция заслуживает такой же нулевой терпимости, как и, скажем, МВД – восемнадцати лет достаточно, чтобы понять, что от этих людей нечего ждать, им не стоит доверять, с ними не стоит солидаризироваться. Политическая активность уместна там, где существует реальная публичная политика, и где власть находится в прямой и понятной зависимости от общества. В нашем авторитаризме общество зависит от власти, а инструментами политического диалога по факту стали пропаганда, силовой ресурс и деньги, и все эти инструменты находятся в руках власти. Кому нужен такой диалог, зачем он нужен, к чему он хотя бы теоретически должен привести? Возможно, стоит исходить из того, что обществу он нужен в последнюю очередь.

Политическая монополия, существующая в стране, исключает возможность существования политической силы, которая бы описывалась словами «против Путина». Путин-2018 в отличие от Путина-2000 – основа всей системы, фигура, стоящая вне любого легального оппонирования. Это само по себе делает систему уязвимой, но уязвлять ее будут внутренние противоречия и кризисы, а не люди, которые восемнадцать лет, время от времени сменяя друг друга, делают вид, что противостоят ей.

Все антипутинские слова уже сказаны годы назад, все иллюзии развеяны примерно тогда же. Сумма знаний о российской власти, имеющаяся у общества к этому моменту, располагает к самой простой политической программе для недовольного: держаться от власти как можно дальше, избегать отношений с ней, не считать ее производной от общества и не рассчитывать

Уклонение от давления

25 апреля 2018

На протестных митингах весны 2018-го по привычкезаводятклассическую песню «Перемен», и это уже совсем странно – кому в России не хватает перемен, кто их сейчас ждет? Перемены происходят ежедневно, потребность в них удовлетворяется с опережением плана, новая жизнь не маячит вдали, а наступает, не считая ни дней, ни верст. Самым радикальным протестным требованием сейчас было бы наоборот – «никаких перемен», то есть ни блокировок Telegram, ни запрета импортных лекарств, не делайте ничего, оставьте хотя бы все как есть по состоянию на 25 апреля. Но стабильность и застой уже перешли в разряд недостижимого и невозможного, от перемен не укрыться, новая жизнь уже здесь.

Корректировка общественных отношений по инициативе сверху – экстремальная форма политического процесса, когда власть сознательно ставит общество в положение стороны противостояния, обоснованно подразумевая, что никакого сопротивления с его стороны она не встретит. Здесь уже не имеет значения, что именно будет делаться дальше; утечки о четырехпроцентномналоге с продажвстают в один ряд с новостями о блокировках интернета – в отсутствие механизмов общественного возражения любая реформа может быть обеспечена полицейскими или административными мерами, в ответ на которые недовольным только и останется, чтопускатьбумажные самолетики из окон.

Пять-шесть лет назад запретительные меры, аналогичные тому, что делается сейчас с тем же «телеграмом», сопровождались бы риторикой о «врагах России», но сейчас у власти нет надобности даже в этом. Путин не нуждается в оппозиции, потому что теперь он сам по факту международный несистемный оппозиционер, всемирный Навальный, тыкающий острой палкой в тех, кого он считает жабой на трубе, обличающий смотрящих в стол западных лидеров, грозящий несанкционированными акциями и с помощью своей «доброй машины правды» (от RT до пригожинских троллей) атакующий вражескую медийную повестку.

Российское общество в этой логике наделяется всеми чертами, которые пропаганда на протяжении последних лет находила в оппозиционерах – «не рефлексируйте, распространяйте», «хомячки» и так далее. То, что у нас принято называть внутренней политикой, оказывается просто не нужно. Теоретически оппозицию можно поискать внутри монолита власти, если иметь в виду, что настоящей оппозицией всегда будет недовольная часть номенклатуры, а не уличные активисты. Вот, наверное, Игорь Сечин – настоящий оппозиционер. Он был недоволен министром Улюкаевым, боролся с ним всеми доступными ему политическими способами (а какие способы доступны Сечину, в общем, известно) и в конце концов министр в тюрьме. Наверняка таких оппозиционеров вокруг Путина достаточно, но поскольку каждый из них так или иначе к самому Путину и привязан, Путин будет находиться вне этой политической борьбы – министры и генералы будут время от времени поедать друг друга, но борьба вокруг Путина не сможет стать борьбой с Путиным.

Такие описания существующей системы выглядят как пародия, но еще большим издевательством было бы смотреть на российскую политику «довоенными» глазами, описывая ее в принятых десять-пятнадцать лет назад терминах. В России нет публичного политического субъекта, который можно было бы назвать оппозицией, в России нет политических сил, которые можно было бы назвать левыми или правыми, либералами или консерваторами. Новое путинское шестилетие, которое формально начнется в день его инаугурации, а на самом деле, наверное, уже началось (скорее всего – в день послания «про ракеты», 1 марта), требует прежде всего ревизии всех сложившихся представлений о российской политике, о том, кто в ней есть, кто кого представляет и кто чего хочет. Модель начала десятых, когда недовольная часть общества ходила митинговать, не покидая зоны комфорта, давно исчерпана, а новую только предстоит изобрести, и поскольку все изобретатели так или иначе известны поименно и уже успели продемонстрировать свой потолок, разумнее исходить из того, что начинающееся шестилетие так и пройдет в режиме невозможности возражений, и единственным доступным обществу способом протеста станет уклонение от давления – вот буквально как сейчас, когда граждане, недовольные блокировками, ставят себе VPN.

При этом давно исчерпана и опробованная властью после 2012-го и особенно после 2014 года модель постоянной невротизации общества, когда один за другим шли создаваемые и поощряемые сверху общественные конфликты на всевозможные темы от религии и «традиционных ценностей» до Крыма и Донбасса. Этой весной чиновники в регионах (Кемерово и Подмосковье) вдруг научились выходить к толпе митингующих и извиняться – выглядит это не менее дико, чем привычное поведение власти, но, по крайней мере, бросается в глаза, что люди как-то экспериментируют и тоже что-то ищут, то есть понимают свою уязвимость в экстремальных ситуациях. Поиск модели поведения для власти, чтобы общественная реакция на ее неудачи как-то отличалась от самого очевидного «будьте вы прокляты» – сейчас это объективно одна из потребностей власти, в которой уже сменилось поколение чиновников, никогда не знавших обратной связи, то есть, наверное, Александр Жаров 2024 года, запрещая, допустим, очередной поисковик или шрифт, будет делать это несопоставимо элегантнее, чем делает это сейчас с Telegram.

Одним – учиться уклоняться, другим – учиться быть убедительнее; наверное, сейчас так можно сформулировать задачи, стоящие перед обществом и властью. В обоих случаях это вопрос стиля, а не изменения отношений, то есть изменятся все, и все останутся при своем.

Угроза, которую ждали

7 ноября 2018

Через одну точку можно провести бесконечное количество прямых. Через две – только одну прямую. Через три – тоже одну, но только если очень повезет.

Первая точка –взрывв Архангельске. Парень пришел в местный офис ФСБ и взорвался у входа, погиб. Даже не пытался утащить за собой на тот свет кого-то, кроме себя, и это заставляет спорить о тонкой грани между терактом и самоубийством, то есть когда человек взрывает бомбу, это, очевидно, теракт, но тогда почему не принято считать терактом самосожжение, неужели так важен способ, которым человек расстается с жизнью, чтобы что-то доказать? Но тут сам бомбист в предсмертной записке (в публичном телеграм-чате) за четыре минуты до смертиназвалсвой

Вторая точка – это события предыдущих месяцев. «Новое величие», «Сеть» – в той же записке архангельский бомбист пишет, что «причины для вас вполне ясны», но все равно уточняет, что ФСБ «фабрикует дела и пытает людей». То есть архангельский взрыв его автор объясняет активностью ФСБ в «экстремистских» делах последнего времени, когда пензенские и петербургские антифашисты подробно и убедительно рассказывают опытках,которым их подвергают в рамках борьбы с организацией «Сеть», само существование которой до сих пор не доказано, а за девушек из «Нового величия» вступались даже те («Марш матерей»), кто принципиально чужд любого, даже потешного экстремизма. Прямую через две точки, через себя и через спорные уголовные дела, которыми занимается ФСБ, архангельский бомбист провел сам, оставив всем остальным выбор: или считать, что чрезмерное государственное насилие влечет за собой ответный террор, или видеть в архангельском взрыве доказательство оправданности и необходимости даже незаконных антиэкстремистских мер (видимо, их недостаточно пытают, если они уже даже взрываются в зданиях ФСБ). Оба варианта ответа недоказуемы и потому, как бы отвратительно это ни было, имеют примерно одинаковое право на существование, и выбирать их можно в равной мере обоснованно в зависимости от взглядов и пристрастий выбирающего, и больше ни от чего. Это вообще такое фирменное свойство терроризма – с его помощью можно доказывать движение гаек и в сторону закручивания, и в сторону откручивания, кому как нравится.

А дальше третья точка – московский подросток с бомбой, который хотел взорваться на «русском марше» и которому незадолго до своего похода в здание ФСБ звонил архангельский бомбист. Одна строчка в новостях, и архангельский инцидент превращается в общероссийскую тенденцию, а разовое самоубийство – во что-то вроде «синих китов», про которых никто точно не понимает, насколько все серьезно или нет, но каждый судит в меру своих представлений о реальности.

Прямую через три точки можно провести, только если очень повезет, и, значит, вопрос здесь – кому повезло, но тут проще сказать, кому не повезло: погибшему в Архангельске парню и его арестованному московскому знакомому; всем остальным жаловаться не на что.

Силовики любят, когда есть угроза. Когда ее можно предотвращать, проводить ее профилактику, даже преодолевать последствия. Это новые звания, новые возможности, новые деньги, новые полномочия, вообще много всего такого, ради чего люди служат в центрах «Э» и управлениях госбезопасности. Внутренняя угроза, причем совсем внутренняя, а не та, за которой нужно ехать в командировку на Кавказ – нетрудно вообразить, с каким удовольствием калининградские чекисты читали пост (да какой пост, всего несколько слов) местногоанархистав поддержку архангельского взрывника и потом бежали его задерживать; калининградский парень, судя по всему, давно так или иначе привлекал внимание силовиков, а тут такой повод, к тому же вообще не требующий никаких трудозатрат, и дело сделано, и пули над головой не свистят. Очевидно, и в других регионах так же – ленты уже полныновостейформата «Краснодарские активисты рассказали правозащитникам о допросах в связи со взрывом в Архангельске», а то ли еще будет.

Не на что жаловаться и анархистам, тем более что до сих пор остается спорным само их существование в отечественном политическом пространстве – субкультура и субкультура, за власть не борются, по телевизору их не ругают, нет даже имени, которое приходило бы в голову постороннему, если речь вдруг зайдет об анархистах. Теперь же из воздуха материализуется самая серьезная со времен раннего Навального заявка на политическую субъектность, причем заявка открытая и общедоступная, ведь даже нет необходимости строить какую-то специальную организацию, теперь любой активист в любом регионе может спокойно объявить себя анархистом, и за его спиной встанут тени из пресс-релизов Национального антитеррористического комитета, и его слово станет вполне весомым.

И тут уже хорошая новость для политических интриганов с околовластной стороны, как на федеральном, так и на любом региональном уровне – мы, конечно, увидим и «анархистов за Навального», и «анархистов за Сидорова», если есть в какой-нибудь дальней области какой-нибудь Сидоров, раздражающий губернатора. Самая убедительная страшилка – подростки с бомбами – обречена на то, чтобы жить самостоятельной жизнью. Здесь же – безграничное пространство для экспериментов в области того, что у нас называется молодежной политикой. Сколько будет стоить масштабный проект, призванный уберечь молодежь от тлетворного влияния анархистов – миллиард, десять, сто? На сдачу можно будет создать фиктивную анархистскую организацию, которая пригодится и для новых уголовных дел, и для предотвращения соответствующей моды в молодежных группах риска. А есть ведь и готовые молодежные структуры от «Юнармии» до образовательных центров «Сириус», да и не только молодежные – почему бы не считать, скажем, выставки «Россия. Моя история» отличной антиэкстремистской профилактикой? Нужно просто больше денег, и еще на работу в соцсетях, и еще на что-нибудь – в этом смысле творческий потенциал соответствующих социальных групп вполне безграничен.

Шесть лет назад Роман Волобуев предсказывал появление русской Ульрики Майнхоф – и вот она выходит из-за занавески, а тут все ее ждут, радуются, приветствуют, отдают честь. Российская политическая реальность способна поглотить и поставить себе на службу вообще какое угодно явление. Если завтра в Москве высадятся инопланетяне, то уже послезавтра в Кремле согласуют план работы с инопланетянами (предположительно, этот участок отдадут Владиславу Суркову, что будет символизировать окончание его очередной опалы), а в ФСБ присвоят внеочередные звания сотрудникам вновь созданного отдела по делам инопланетян. По-другому у нас не бывает.

«Сучья война» Владимира Путина

15 февраля 2019

Президентский законопроект с поправками в УК – наказание за «высшее положение в преступной иерархии», – выглядит как трофей грузинской войны 2008 года (это есть такая популярная шутка, что наш трофей 1945 года – фашизм, мы его отвоевали и сами имеем право быть фашистами). В российском позитивном мифе о Грузии Саакашвили наряду с полицейской реформой и победами над коррупцией – разгром воровского мира, особенно сильного именно в Грузии, откуда родом самые знаменитые воры. Идея остроумная и простая – вор не может ответить «нет» на вопрос, вор ли он, и если он отвечает «да», его сажают по специальной статье для воров. «Почему у Грузии получилось», – было модно спрашивать лет десять назад в антипутинской среде, а пропутинская среда сердилась и ворчала, а теперь мы видим, что и ее мучает тот же вопрос, и она воспроизводит грузинский опыт даже не на уровне политологов-лоялистов, а сразу президентским законопроектом, то

Нельзя сказать, что до сих пор российский силовой аппарат был безоружен перед криминальными авторитетами – когда требовалось посадить вора, его сажали, и в пресс-релизе о задержании гордописали, что у преступника при себе нашли сколько-то граммов наркотического вещества; особенности российского правоприменения позволяют сажать кого угодно, и конкретная статья 228 давно имеет репутацию народной – с ее помощью низовые силовики и зарабатывают, и выполняют свои корпоративные планы, и вообще сохраняют свою власть буквально над каждым прохожим на улице – чуть что не так, в кармане прохожего обнаружится пакетик с марихуаной. Но есть в этом что-то концептуально неправильное, когда утверждение власти государства над криминальным авторитетом возможно только с помощью мелкого государственного мошенничества, уравнивающего статусного вора с подростком, которому не повезло. Воровская иерархия давно заслуживает того, чтобы объявить ей войну всерьез, и, возможно, точкой невозврата стала судьба человека, известного под кличкой «Шакро Молодой» – он, думая, что все по-старому, вмешался в конфликт между конкурирующими силовиками, а силовики ему ответили – старик, ты уже не имеешь права вмешиваться, ты нам не равен, власти у тебя уже нет. То, что в Гулаге называли «сучьей войной», стало теперь войной силовых ведомств.

После путинского законопроекта журналисты принялисьзвонитьза комментариями Алимжану Тохтахунову – одному из немногих героев эпохи, не стесняющемуся ни кличек, ни связей. Ветеран высказывается теперь в том духе, что воровская проблема неактуальна – классической организованной преступности не осталось, уцелевшие ушли в легальный бизнес и стали респектабельными патриотами. Над этим можно иронизировать, но едва ли он далек от истины – в образе хозяина жизни к россиянам десятых давно являются совсем не татуированные громилы, а скромные и тихие ветераны госбезопасности. Несколько лет назад, когда убили Аслана Усояна («Дед Хасан»), журналисты исследовали его подпольную империю – оказалось, покойный контролировал поставки зелени на московские рынки, вся кинза была его. И это, конечно, впечатляло, но только если не иметь в виду содержание типичного коррупционного расследования тех же лет – нефть, недвижимость, что угодно, – никаких татуировок, никаких кличек, но и размах шире, и жуть сильнее, и вред очевиднее. Арест Семена Могилевича в свое время уничтожил знаменитый и масштабный бизнес «Арбат-престижа» – оказалось, за крупнейшим ритейлером стоит знаменитый бандит. Сказать, что сейчас такая ситуация непредставима, все-таки нельзя, буквально на днях за сопоставимой по масштабам со старым «Арбат-престижем» торговой сетью «Мосхозторг» обнаружился человек из тамбовской ОПГ, и это тоже много говорит про современный российский бизнес, но все же тамбовская («тамбовско-малышевская») ОПГ – это не столько «воровской ход», сколько самый качественный GR в том смысле, что ветераны петербургского криминального бизнеса девяностых всегда найдут общий язык со своими старыми друзьями из петербургской мэрии тех же лет, которым сейчас в России принадлежит примерно все. И любой «непонятно чей» крупный бизнес в сегодняшней России, если в нем покопаться, скорее будет принадлежать респектабельному отставному силовику, чем старому бандиту (недавно разоблачили бенефициара скандального Azino777 – какой-то парень из Татарстана; стоит ли верить, что это действительно его бизнес? Вообще-то нет). Система тайной воровской власти в ее нынешнем «дедхасановском» виде сложилась в эпоху тоталитарной плановой экономики – это даже не гангстеры при «сухом законе», это что-то вроде «Трудно быть богом», современные земляне в инопланетном средневековье. Средневековье закончилось, а дон Румата остался. Понятно, что сила его давно утрачена, и если он этого не замечает – ему же хуже.

Избавление от «воровского хода» – не революция сверху, а естественная и даже запоздалая синхронизация преступности и реальности. В авторитете теперь чиновники и силовики, и, прощаясь с ворами, кто может поручиться, что большое российское АУЕ не приобретет новые, гораздо более жуткие (потому что государственные) формы?

Аморальные авторитеты

18 ноября 2019

В череде тридцатилетних восточноевропейских юбилеев (на прошлой неделе Германия, сейчас Чехия, дальше будет Румыния, и можно вообразить, какие параллели будут проводить критики Кремля; прош-лый раз, когда отмечали десятилетие, соратник Лужкова и Примакова Георгий Боосгрозилсудьбой Чаушеску Борису Ельцину – и ничего, стал потом калининградским губернатором у Путина) не хватает, конечно, наших советских годовщин – а они были. 24 октября 1989 года в Варшаве министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе заявил, что Советский Союз более не намерен вмешиваться во внутренние дела стран Варшавского договора. Днем позже в интервью программе ABC «Доброе утро, Америка» пресс-секретарь советского МИДа (в прошлом ведущий «Международной панорамы», потом российский посол в Португалии) Геннадий Герасимов назвал заявление Шеварднадзе «доктриной Синатры» – I did it my way, то есть теперь каждый сам за себя. После этого режимы в Восточной Европе посыпались один за другим, и, восхищаясь сейчас массовым порывом восточных европейцев 1989 года к свободе, не стоит забывать, что порыв случился после того, как Москва умыла руки.

Равно ли это «после» напрашивающемуся «из-за» – можно спорить. Все помнят, как пражские весны внутри союзного периметра Горбачев давил танками, и не очень в этом преуспел, Союза не спас; представить себе, как СССР 1989 года вводит танки в Берлин и Прагу, понятное дело, невозможно, но в Берлине и Праге «доктрину Синатры» хотя бы реализовывали восставшие массы, а, скажем, в Болгарии за неимением достаточного количества и качества масс вечного (правил с 1953 года) Тодора Живкова пришлось свергать аппаратчику горбачевского типа Петру Младенову, а местным Гавелом за неимением сколько-нибудь развитого диссидентского движения пришлось становиться далекому от политики автору запрещенной брошюры о фашизме Желю Желеву, который через год сменит Младенова после вымученного политического скандала, как будто болгарам позвонили из Москвы и наорали – «Эй, вы нарушаете инструкцию, сказано же – президентом должен быть моральный авторитет-гуманитарий, есть у вас кто-нибудь? Ладно, пусть будет Желев». Интересно, конечно, как будет отмечаться тридцатилетие именно болгарских событий – уж там-то совсем трудно изобразить дело так, будто народ не выдержал и сокрушил тиранию.

Но эталонные, стилеобразующие – конечно, чехи. Мирная («бархатная» – из Праги же и пошло) революция, возвращение давней весны, раздавленной советскими танками, и даже возвращение ее лидера Дубчека – правда, уже не на высшую государственную позицию, потому что ее в тот момент можно было отдать только одному человеку, бывшему моральным лидером

Представить себе фигуру формата Буковского на равных конкурирующей с Путиным, Ельциным или Горбачевым, невозможно по множеству причин – какой бы великой ни была персональная судьба и каким бы героическим ни было само диссидентское движение, ни в одной точке своей истории оно не было общенациональным и, скорее всего, даже не претендовало на всеобщую поддержку (самая очевидная причина – Россия была единственной коммунистической страной и советской республикой, где антикоммунистическое сопротивление не было национально-освободительным; нам не повезло, что у истоков диссидентского движения стояли настолько советские люди). Возможно даже, советская власть не устояла бы, выйди на очередную диссидентскую демонстрацию к памятнику Пушкину, ну, скажем, сто тысяч человек – но эти сто тысяч в Советском Союзе были невозможны, и дружинникам-титушкам вместе с операми КГБ ничего не стоило наводить конституционный порядок, не подвергая режим вообще никакому риску. Если представить себе Гавела-Буковского на президентских выборах 2008 года (не против Путина – против Медведева, он тогда шел от власти), понятно, что бы это было – телевизор бы объяснил и про психушки, и про ЦРУ, и про антинародность, и пресловутый масон Богданов, который тогда тоже участвовал в выборах, набрал бы больше.

Но Буковского с Гавелом всерьез и сравнивали только в некрологах, и если искать в нашем прошлом (оно же – несбывшееся будущее) фигуру абсолютного морального авторитета, который бы смог однажды возглавить страну, и тогда история пошла бы иначе – понятно, что таких фигур окажется ровно две, Солженицын и Сахаров. О Сахарове рассуждать проще, в его случае сослагательное наклонение начинается с общечеловеческого «если бы он не умер» – на момент по-настоящему безвременной смерти он был действующим советским политиком, фактическим лидером парламентской оппозиции, самым авторитетным и статусным оппонентом Горбачева. И хотя, скорее всего, даже при живом Сахарове на лидирующие позиции и конкретно на высший пост в тогдашней РСФСР все равно бы вырвался Борис Ельцин, можно предположить, что в присутствии Сахарова как единомышленника и даже наставника Ельцин вел бы себя иначе. Ветераны диссидентского движения из поддерживавшей Ельцина «Демроссии» (Лев Пономарев, Глеб Якунин) отвалились от власти в первый же постсоветский год – в какой-то момент их просто перестали пускать в Кремль, властью стал Коржаков. Люди условно гавеловского типа, но Ельцину нелояльные (в тогдашнем верховном совете их хватало – типаж Виктора Аксючица, которого потом вице-премьер Борис Немцов сделает своим советником), закончили свою политическую карьеру в горящем Доме советов осенью 1993-го. Ждала бы судьба слитых Ельциным демократов всемирно авторитетного Сахарова – вряд ли. Скорее он стал бы при Ельцине кем-то вроде Горького при Сталине, с правом указывать на мелкие недоразумения и ошибки или выразительно молчать, если власть творит что-то совсем невероятное – но не более. Вся логика российских девяностых – не в пользу Сахарова, против номенклатурного реванша и возрождения мутантного сословия силовиков шансов у него, очевидно, не было, даже если бы он не умер в декабре 1989-го (тоже, кстати, скоро юбилей, и вполне в том же ряду, что и Прага с Берлином – похороны Сахарова были самой массовой демонстрацией в СССР того года).

С Солженицыным сложнее; в «Зернышке» есть очень странный момент – осенью 1990 года, когда Горбачев возвращает ему советское гражданство, Солженицын получает из Москвы сигнал, что возвращаться ему при этом не стоит – Горбачев опасается, что он станет лидером оппозиции. Это действительно странно – мало ли чего мог опасаться Горбачев, но Солженицын, как мы знаем, тогда действительно не вернулся, затянув возвращение (как считается – чтобы дописать «Красное колесо», хотя это тоже так себе объяснение) на три с половиной года, и к тому моменту единственной ролью, которую ему могла отвести российская реальность, была роль неоднозначного телевизионного проповедника, но и ее Солженицына довольно быстро лишили, загнав, – вот буквально как Горького в дом Рябушинского, – в статус троице-лыковского классика, которому среди живых делать нечего.

Что бы с ним стало, вернись он в 1990-м – загадка. В сентябре того года в СССР многомиллионным тиражом вышла «Как нам обустроить Россию» (брошюру выпустили одновременно «Комсомольская правда» и «Литературная газета» под неуловимо разными заголовками – в «Литературке» был знак вопроса, в «Комсомолке» не было), но по факту Россию, РСФСР, обустраивала уже тогда взявшая в ней власть команда Ельцина, и конкурировать Солженицыну пришлось бы уже с ней – да и как конкурировать, в каком статусе? Шанса на народное лидерство у него тогда, кажется, не было, и читательская судьба программной брошюры на это указывает недвусмысленно – «Как нам обустроить Россию» фактом отечественной политики не стала, так – необязательное послесловие к опубликованному в СССР в начале того же года «Архипелагу», тоже запоздавшему и выстрелившему гораздо тише, чем даже «Дети Арбата» двумя годами ранее. Вернулся бы, и что – митинги бы собирал? За что, против чего, да и вообще – как? И ели бы его поедом уже не ультрасоветские ортодоксы, как можно было ожидать, а поставившие на Ельцина перестройщики. Грустная была бы картина, скорее всего – и с тем же, как в реальности, итогом: август 1991-го, потом Беловежская пуща, потом Гайдар, а потом «Россия в обвале» малым тиражом в непрестижном издательстве.

Да что говорить – сама постановка вопроса «кто будет нашим Гавелом» – она ведь позднейшая, чуть ли не с Болотной, когда все радовались осваивающим митинговый язык Парфенову и Акунину. Почему у нас вместо Гавела был Ельцин – потому что не было запроса на этическую альтернативу, и общественно признанная тогда (и много позже, даже до сих пор) роль морального авторитета была жестко отделена от актуальной политики, по поводу которой как-то сам собой сложился консенсус, что морали там места нет. Ельцин и стал фигурой номер один именно как аморальный авторитет, от

По-настоящему запрос на этическую альтернативу оформился в нашем обществе лет на десять позже, чем затрещала советская система, да так оформился, что общество взвыло, и понятно, чему оно искало альтернативу – к концу девяностых моральный облик власти уже сложился, и хотя он в значительной мере мифологизирован (у реальных Гайдара или Чубайса вы не найдете цитат про тех, кто не впишется в рынок и умрет – но выдуманные цитаты не станут частью народного мифа без соответствующего опыта), народный запрос на жизнь без вот этого всего про невидимую руку рынка был едва ли не более мощным, чем усталость от коммунистов в конце восьмидесятых.

Феномен этической альтернативы и ее превращение в политический фактор – вообще-то это аномалия, свойство слома эпох, при жизни одного поколения такое случается в лучшем случае однажды. Нашим аналогом восточноевропейского 1989-го оказался 1999-й. Этическую альтернативу принес Путин, и, видимо, это самое ужасное – он и есть наш Гавел, другой уже не придет.

Мы и новая моральная конфигурация

31 июля 2020

Сначала надо определиться с терминами и местоимениями. Для них мы все – оппозиция. Вообще все и без какой-то понятной и бесспорной для нас внутренней классификации. Я, главный редакторжурнала «Кашин», редко позволяю себе говорить «мы», но здесь тот случай, когда это «мы» уместно. Мы – это буквально мы, то есть я, вы и много кто еще.

Навальный и навальнисты – это мы.

Дмитрий (впрочем, и папа его Геннадий) Гудков – мы.

Максим Кац – мы. Илья Варламов – тоже мы.

Ксения Собчак – мы. Константин Богомолов и Максим Виторган – одинаково мы. Илья Яшин тоже мы, но это и так понятно.

«Эхо Москвы» – мы поголовно, включая Алексея Венедиктова и условного Алексея Нарышкина и прочих внутриэховских диссидентов-ватников – мы.

«Дождь» – тоже мы, конечно.

«Медуза» – тоже мы и тоже поголовно, от Колпакова до Голунова.

Юрий Дудь – оооо, Дудь это мы. И Пивоваров мы, и Парфенов. И комик Гудков тоже мы.

«Форум свободной России» – мы. Каспаров о нас давно забыл, но он тоже мы. Все, кто работает у Ходорковского и с Ходорковским – мы. Заодно мы – Чичваркин.

Мы – это Юрий Дмитриев, Подрабинек, Шендерович, Ольга Романова, Михаил Ефремов, Дмитрий Быков и прочие.

И, повторю, я – это тоже мы, хоть вы меня и не любите.

Еще мы – это феминистская и вообще левая молодежь, девушки с менструальными чашами и небритыми подмышками, всякие анархисты-антифашисты, экологи, геи, веганы и куколды.

Как мы друг к другу относимся и чем друг от друга отличаемся, их не интересует. Мы у них проходим по одному общему списку. Мы все для них – оппозиция, именно такое название вне зависимости от того, занимаемся мы политикой или нет.

Когда Венедиктов помогает Памфиловой с поправками, они испытывают удовлетворение соучастием оппозиции. Когда они берут на работу Марию Баронову или Антона Красовского, они радуются, что им удалось переманить одного из нас. Более того, даже в переманенном состоянии Баронова, Венедиктов или Красовский нами быть не перестают, они для них навсегда мы, и когда, скажем, Красовскийговорит, что выбирая между нами и Путиным, он выбирает Путина, они смотрят на это и думают, что даже некоторые из нас понимают, насколько мы омерзительны.

Мы действительно омерзительны. Это правда, это медицинский факт.

Один из нас, как вы помните, недавно пьяным сел за руль и убил человека. Когда-то уже довольно давно еще один из нас убил и расчленил жену, а потом делал вид, что ее ищет. Но тогда это был нетипичный случай, сейчас такое сплошь и рядом.

О наших оргиях ходят легенды. Один из нас в Париже домогался до писательницы, которая подарила ему свой двухтомник. Один из нас фотографировал голую падчерицу, а некоторые другие мы обвиняли его в педофилии, но это тоже не в нашу пользу, потому что и за своих мы стоять тоже не умеем.

Один из нас изнасиловал девушку и потом назвал ее шлюхой, а еще один из нас, будучи геем, засовывал одному из нас руку под кофту, а еще один из нас сидел на подоконнике и мастурбировал. Да что на подоконнике – некоторые из нас убили парня и девушку в рязанских болотах, а другие, тоже мы, написали об этом в прессе, чем испортили самую важную общественную кампанию, потому что правды мы, как можно догадаться, тоже боимся.

Но нам при этом кажется, что мы за правду. О своих травмах мы говорим вслух. Один из нас даже написал в полицию и в фейсбук заявление на собственную мать по квартирному вопросу, а она, в свою очередь, выложила скрины сообщений сына, где он ругает ее матом. От нее еще муж ушел к кому-то из нас, а у мужа дедушка, заслуженный чекист, убивал Троцкого и оставил недвижимость. Иногда кажется, что у нас у всех был такой дедушка, который оставил недвижимость. Наверное, это тоже важно.

В общем, нет на свете людей аморальнее и лицемернее нас.

О нас говорят, что мы хотим прийти к власти и построить прекрасную Россию будущего. Тут можно согласиться – по крайней мере, многие из нас хоть раз в жизни об этом думали, но рано или поздно понимали, что ничего не выйдет и, если они не успевали нас переманить, мы дрейфовали из политики в тихое гражданское сопротивление, мы говорили – важно быть не политической альтернативой, а этической. До этого лета такое действовало на многих. Сломалось – сейчас.

Как будто карантин пометил наш список ржавчиной. Этот насильник, этот педофил, этот убийца, этот онанист на подоконнике, этот обманщик, этот шпион. Но кроме того – есть еще партсобрание, есть секта, есть вообще опасные сумасшедшие. Это мы видим друг между другом разницу. Они видят, что среди нас нормальных нет. Этим летом, да даже начиная с весны, вскрылось такое количество наших постыдных тайн, что давние разговоры об этической альтернативе, если бы мы завели их вновь, зазвучали бы очень неприятно для нас – если вот такие мы этическая альтернатива, значит они – этическая норма, если не сказать идеал.

Такая теперь новая моральная конфигурация. Мы по привычке посмеиваемся над поедающим норму Шнуровым, но он ведь лучше нас – он не устраивал пьяным смертельное ДТП, не залезал гею под кофту, не мастурбировал на подоконнике, не отбирал квартиру у сына и не пытал игнором сотрудниц «Батеньки». И даже если мы интуитивно понимаем, что мы лучше его, единственные, кому мы это сможем доказать – это мы сами.

И мы докажем, конечно. Каждый своему информационному пузырю. Соберем свои сотни комментариев в режиме «только для друзей», недрузей забаним, далее по обстановке, но стоит понимать, что шансов ни на что у нас уже нет. У нас – тут уже надо оговориться, что не у того-то, того-то и того-то, не у нас как у совокупности персон, а у нас как у коллективной сущности, у нас как у оппозиции. И мы бы, наверное, пропали, растворились в отечественной истории, но мы нужны – им, и будем нужны всегда. Бороться с нами, кого-то из нас сажать, на кого-то – просто показывать пальцем, но при этом и заигрывать с нами, переманивать нас, перекупать. Мы в этом смысле самая интересная социальная группа – ни для чего не пригодная, но очень при этом важная именно потому, что они относятся к нам всерьез, потому что другой оппозиции у них нет.

Государство, которое невозможно уважать.

Система, которую невозможно победить

18 января 2021

Чем удивительно российское государство – оно само последовательно и регулярно тратит значительные усилия, добиваясь, чтобы граждане не могли его уважать. Стоит замешкаться, стоит зазеваться, глядя на Белоруссию или даже, как сейчас, на Америку, стоит на секунду где-нибудь глубоко в мыслях допустить, что, может быть, у нас еще не хуже, чем у них, как российское государство, кривляясь и приплясывая, ловит тебя за рукав и даже как будто обижается – мол, как ты мог подумать, что у нас не хуже, смотри, как у нас ужасно. Нет, ты смотри!

«Ужасно» – слово, конечно, не самое удачное; каким должен быть классический ужас, исходящий от государства, мы примерно знаем, это часть культурного кода, достаточное количество понятных и узнаваемых образов. Страшное государство – это когда по ночной улице за кем-нибудь гонится гестапо, или когда черные воронки паркуются у подъездов, а потом в жуткой тишине громыхает лифт, или хотя бы «президента Альенде убили, папочка». Прошлогоднее полицейское безумие в Белоруссии весь этот набор образов применило и материализовало, и, конечно, не по себе было от того, насколько все близко, и как легко переключить общество из состояния, когда все жизнерадостные и позитивные, в состояние, когда даже не плачут – воют. У нас не так – и это данность, а дальше разночтения, потому что можно предположить, что Белоруссия – это наше завтра, а можно, наоборот, быть уверенным, что у нас так не будет никогда.

Ну и в самом деле, мы не Белоруссия, и не Украина, и не Америка. Современное российское общество воспитано и сформировано девяностыми (которых в той же Белоруссии просто не было – чуть споткнувшись, она сразу шагнула из совка в Лукашенко), то есть наш коллективный опыт – это крушение государственности в 1991-м, крушение права в 1993-м, две чеченские войны и терроризм, две скандальные электоральные кампании, два общенациональных экономических краха, и потом Путин. И можно было бы сказать, что он девяностые отменил и преодолел, да и говорят так довольно часто, но понятно, что в каждом случае что-то не так. Путин как бы вылечил все основные общенациональные травмы девяностых, но лечил их очень странно – нет ничего, что кровоточило бы тогда и при этом нормально функционировало бы теперь. Просто никому не придет в голову идти войной на кадыровскую Чечню, как Ельцин пошел на дудаевскую. Никому не придет в голову стрелять из танков по Госдуме – зачем, если она и так ничего не решает и ее все презирают. Невозможно представить себе новое «Голосуй или проиграешь», но только потому, что власть выиграет и так, без того уже былинного надрыва.

Двадцать лет назад Путин принял государство с нулевым авторитетом, и двадцать лет он внимательно следит за тем, чтобы этот авторитет оставался нулевым. Кадыровская Чечня как альтернатива войне выглядит очень спорно, выборы 1996 и 1999 года, такие жестокие и нечестные, сейчас невозможны – но кто скажет, что путинские выборы честнее или вообще чем-то лучше тех, жестоких и нечестных? Про конституцию тоже вопросы – допустим, та, ельцинская, действительно была нужна именно как срочная замена устаревшим советским порядкам, но за двадцать семь лет сколько с ней всего сделали, и все улучшения почему-то направлены строго на укрепление власти, а права граждан как были виртуальными, так виртуальными и остались. И даже дефолт по государственным обязательствам, такое прямо бесспорное свойство девяностых – ну вот случился два года назад самый натуральный отказ от обязательств в виде пенсионной реформы (представьте, если бы Ельцин повысил пенсионный возраст), и как пережило его общество? Даже спокойнее, чем в аналогичных случаях в девяностые – может быть, как раз потому, что вся вера в государство осталась в позапрошлом десятилетии, а сейчас-то чего – никто на государство всерьез и не рассчитывал.

Возможно, это и есть главная загадка и главное противоречие путинского царствования. Двадцать лет Путин строит свою систему, и считается, что это и есть укрепление государства, хотя государство и система друг другу не равны. Система Путина – это самая тщательная кадровая политика, выстраивание династий и кланов, устройство кормлений, постоянная забота о том, чтобы никто из довольно широкого круга лиц и семей не чувствовал себя обделенным. Монополия (вероятно даже – персональная монополия первого лица) на распределение денег, то есть давняя мечта Чубайса о классе собственников как опоре режима модернизирована до идеального состояния – режим сам вручную создает себе опору, корректируя ее персональный состав в зависимости от своих текущих нужд. Силовой ресурс – тоже многовариантный, тоже сегментированный по кланам и семьям и тоже служащий прежде всего источником денег вплоть до (чего не было никогда) коммерческих колониальных войн в Африке и на Ближнем Востоке. Пропаганда, также монополизированная и, возможно, впервые в истории делающая упор не на внушение,

Государство – где оно здесь вообще? Набор самых формальных и не вполне дееспособных институтов, лишенных какого-либо общественного авторитета и влияния. Сильное государство – пусть авторитарное, пусть неправовое, – все равно бы было ограничителем для системы, держало бы ее в рамках, и вопрос – кто сказал, что оно нужно системе? Кто сказал, что ей нужен хотя бы один полноценный институт, хотя бы, как в старой Латинской Америке, офицерский корпус, автономное сообщество, объединенное идеалами и принципами и готовое одернуть кого-нибудь, кто этим принципам вредит – нет, этой системе не нужно даже офицерство, именно поэтому вместо него спецслужбистское сообщество мелких феодалов, дальше полиция, отчасти играющая ту же роль, что криминальные группировки девяностых, и на самом дне – пролетарская армия, эксплуатируемая в интересах прежде всего системы. Попробуйте изучить весь корпус политологических текстов последних двадцати лет – там наверняка будет много глупостей, но ни один даже самый романтический политолог или оппозиционер ни разу за эти годы не грозил Кремлю военным переворотом (и стоит вспомнить, как самых прославленных генералов второй Чечни еще до окончания войны расставили по кормлениям – Шаманова туда, Казанцева сюда, и через пару лет вся боевая слава и сопутствовавшая ей стихийная легитимность конвертировались в какие-то рейдерские захваты мясокомбинатов и прочую грязь; посмотрим, что станет с героями Сирии).

Парламент, суды, медиа, академическое сообщество, даже церковь – наверное, даже если бы какая-нибудь одна из этих сущностей в нулевые и десятые вернулась хотя бы к позднесоветскому состоянию, это был бы источник головной боли для системы. Но система со всем справилась – где подкупом, где силой, где еще как-то, и в каждом случае на выходе – неинтересная какая-то пародия, исполняемая людьми, на каждого из которых есть не то что управа, а натуральное ярмо с гремушками.

Девяностые научили нас жить без государства. Нас – всех, во главе с Владимиром Путиным. Его система государством управляет, но сама к нему не привязана, они существуют отдельно друг от друга. Государство ведет себя так, что его невозможно уважать – да, разумеется; кто вам сказал, что Путин его уважает?

С такого ничтожества, как оно, и спрос невелик. Место государства – именно там, во внуковском аэропорту, набитом омоновцами и «фанатами Бузовой», и у окошка паспортного контроля, и в ссылках ФСИН на журнал «Ланцет», и в химкинском ОВД, и в загадочном метании авиадиспетчеров. Оно – вот такое, нелепое, неумное, нечестное, каждый раз с трудом выдерживающее противостояние с какими-то сотнями идеалистов, верящих в свою правду, смелость и благородство, и еще – верящих в это государство, которое, откровенно говоря, не стоит тех сильных эмоций, которые они на него расходуют, и само ни во что не верит. Гражданское общество вышло навстречу гражданской авиации, а там зачем-то полиция – с одной стороны абсурд, с другой – всегда ведь так живем. Это противостояние может быть бесконечным, оно может затухать, может вспыхивать, как сейчас, и открытым остается вопрос, влияет ли это противостояние на систему вообще. Будем считать, что влияет, но кто и как это докажет?

Другая Россия. Очертания будущего

12 февраля 2021

– Стафайтесь! – трогательный акцент полицейского мегафона под окном.

– Что, Любаша, сдаемся? – толстяк лет сорока в желтых шортах отошел от занавески. Усталая женщина того же возраста откинулась на спинку кресла:

– Да, Жора, скажи им, что мы все.

Европейский край, населенный преимущественно этническими русскими. Средневековый замок, обстроенный с трех сторон советскими пятиэтажками и, с восточной стороны, чтобы было видно с российского берега, большим новым торговым центром. Под окном сверкает полицейская мигалка:

– Стафайтесь!

Выходят с поднятыми руками. Квартиру в пятиэтажке потом обнюхает полицейская собака – ни оружия, ни взрывчатки, ни наркотиков, ничего, – а инспектор КаПо (Kaitsepolitseiamet, полиция безопасности, местное КГБ), женщина за пятьдесят с короткой стрижкой и в очках, на первом допросе уже безо всякого акцента спросит:

– Любовь Эдуардовна, зачем? – и Любовь Эдуардовна не найдется с ответом не потому, что она что-то скрывает, а потому, что она сама не знает – зачем.

И когда Рийгикогу, парламент, станет обсуждать экстрадицию, и арестованных приведут на слушания – уж по ту сторону границы замрут взволнованно, и «Дождь» по договоренности с местным телевидением устроит трансляцию, но ничего сенсационного не будет.

– Вы чего хотели? – спросит через переводчика председатель комиссии. Та же усталая блондинка ответит:

– Прекрасная Россия будущего… Сначала тут, потом везде, – и заплачет и станет жаловаться на пытки. Их выдадут России, конечно. Лай фсиновских овчарок на перроне, этап, суд по мере пресечения прямо там, в мордовском городке с какими-то идиотским названием, клетка и писатель Быков в зале суда, специально приехал из Москвы, поседевший, похудевший, но такой же, каким его помним мы, люди 2021 года.

Он потом напишет стихи и еще в радиопередаче «Один» подробно расскажет о своих впечатлениях, но до главного не додумается, или додумается, но побоится сказать. Он ведь уже переживал такое двадцать с чем-то лет назад, в Саратове, но теперь он гонит от себя прочь все совпадения – нет, это другой суд, другая река, другой шашлык на берегу. Он не хочет сознаваться, что он уже видел это.

А зря. Ведь это могло бы быть разгадкой, потому что, когда та иностранная следовательница спрашивала, ей можно было бы ответить, что да, я не знаю, что занесло нас в этот городок с пятиэтажками и замком, но мы не могли не оказаться здесь, потому что… Вы записываете?

Ему тогда не было и пятидесяти. Харьковский неформал, московский подпольный поэт, уехал когда-то в Америку, потом во Францию, имел вроде бы успех – первая опубликованная подборка стихов с напечатанным напутствием Бродского, добродушное упоминание у Довлатова, скандальная повесть, переведенная на все языки. Но когда его товарищи по эмиграции взялись воспевать «нашего великого президента» (Рейгана), а потом потянулись назад в совок,

Его не замечали. Номенклатурная интеллигенция увлекалась своими делами; у кого был институт, тот приватизировал институт, у кого редакция – тот редакцию, у кого театр – тот театр. Люди мечтали о свободе, свобода пришла, ну и каждый знал, что делать, и каждый думал о себе, и некого и не за что осуждать. Страны и народа не было, и вот ты занят собой (еще было модно «уезжать в Штаты» – вот ты уехал в Штаты, потом вернулся), а потом поднял глаза, а в России уже и президент сменился, и ценности, и риторика, и те, кто раньше говорили о свободе, теперь говорят о чем-то странном, и ты бы даже мог догадаться, о чем, но тебя ведь не было в том подвале с подростками семидесятых годов рождения.

Нулевые годы – неосоветская интеллигенция, теряя свое самодовольство, возвращалась в политику и обнаруживала в ней новые лица, новые слова и новый язык, она не понимала ничего, в том числе – и того, что давний харьковско-парижский возвращенец уже не тот мальчишка-дворецкий из старой поэмы Евтушенко, а мыслитель, с Прохановым и Дугиным сочинивший идеологию для совсем новой России, и пока Россия переваривает то, что он выдумал десятью годами ранее, он смотрит куда-то вперед, и ты, неосоветский интеллигент, учись и записывай – «акция прямого действия», «Другая Россия», «слово вождя», «как надо понимать».

Сейчас уже трудно спорить с тем, что путинскую Россию, во всех смыслах национал-большевистскую, задолго до Путина сформулировали авторы «Лимонки» девяностых, но это ведь полбеды – сейчас существеннее то, что они же сформулировали и антипутинскую Россию. Идею национальной революции, которая переформатирует неудачную постсоветскую государственность, Лимонов выдвинул еще в 1992-м на знаменитом фестивале во дворце спорта «Крылья советов», когда Летов пел «Неба утреннего стяг», стоя под красным флагом с черными серпом и молотом в белом круге. «Наша родина – Калашников, Стечкин», – кричал со сцены Лимонов, и если бы скульптор-нонконформист Салават Щербаков услышал его тогда, ему бы и в голову не пришло, что памятник Калашникову в Москве через сколько-то лет придется ставить ему, Салавату.

Потом будет странное время. Воспроизводя в реальности все мечты из редакционных колонок «Лимонки», путинское государство ни на секунду не подумает, что лимоновцы ее стихийные союзники. Даже когда начнется Донбасс, благосклонно принимая фронтовое добровольчество партийцев, государство не изменит к ним отношения, и иные, вернувшись с войны, сядут по сфабрикованным делам, и уже из тюрьмы будут наблюдать за тем, как путем старой НБП движутся то ли сами, то ли подгоняемые властью прежние мелкобуржуазные недовольные, которым теперь предстояло знакомиться и с эшниками (забивавшими насмерть нацболов еще годы назад), и с тюремными туалетами, и с клетками в судах, и с нулевой государственной терпимостью на всех уровнях – от школы и института до московских судов и Кремля. Те люди, которые еще вчера ничего не имели в виду, и через государственное давление, и через собственную радикализацию входили в протоптанную когда-то лимоновцами колею. Двадцать лет назад был Абель-Линдерман в Риге, теперь его место занимает Волков в Вильнюсе, и жаль, что Волкову не приходит в голову хотя бы созвониться с пребывающим от него в трех сотнях километров – самим собой из будущего. Абель бы рассказал ему, как теперь ему живется, предводителю пророссийской, то есть пропутинской пятой колонны в Латвии, и уже не ФСБ, а латышские спецслужбы ходят к нему с обыском и грозят ему тюрьмой. Смотри на него, Волков – тебе еще только предстоит таким стать.

Путинская Россия, придуманная Лимоновым, снова встречается с Россией антипутинской, тем же Лимоновым придуманной. Те же эшники знакомятся с новыми активистами, тот же ОМОН разгоняет новые митинги, тот же Кремль разрабатывает контрмероприятия – да, лимоновский бункер разлетелся на миллионы ютуб-осколков, в каждом из которых фильм про дворец, но по сути, по смыслу это та же старая «Лимонка» с ее рубрикой «Смачно помер», и мент, срывающий сейчас с себя погоны, чтобы не бить протестующих, еще не знает, что через несколько лет ему с выдуманной партией «За правду» предстоит вливаться в «Справедливую Россию». А те, кто почестнее, и для кого Другая, то есть Прекрасная Россия будущего – священная мечта, обнаружат однажды, что, если глухо в Москве, можно присмотреться к лимоновскому Казахстану или Донбассу. «Наши будут просачиваться на их территории, знакомить их людей с нашим образом жизни и идеями, и самые здоровые и сильные из них станут нашими, нашей нацией. А потом будут вторгаться наши отряды, и добивать несогласных», – это ведь умнее, чем «умное голосование», и однажды случится та пятиэтажка окнами на старинный замок, и «стафайтесь» под окном, и этап в Россию.

Российское законодательство требует, чтобы аббревиатуру НБП мы писали с пометкой «запрещенная в России организация» – вот, пожалуйста, пишем. Это же законодательство требует сопровождать аббревиатуру ФБК пояснением «организация, выполняющая функции иностранного агента», – и тоже пишем, все по закону, который как будто для того и придуман, чтобы даже не очень внимательный читатель сумел считать эту историческую параллель. Из книги Лимонова деться некуда. Встретимся в Сырах.

Чеченцы убивают чеченцев

17 февраля 2021

Можно посмеиваться над экспериментами «Новой газеты» с манифестом Богомолова и ответом ему дегенератов-левачков, можно искать подвох в лавировании Дмитрия Муратова между Кремлем, «Ростехом» и либеральной аудиторией, можно не читать «Новую газету» и не думать о ней – да все, строго говоря, можно, но потом выходит Елена Милашина, и ты

Статья Милашиной «Казнь после смерти», первая из проанонсированного цикла из трех публикаций, по своему качеству превосходит, вероятно, все предыдущие работы журналистки – это самое проработанное, самое доказанное (во втором выпуске будет интервью чеченского полицейского, участвовавшего в убийствах и готового рассказать о них, не скрывая своего имени) и самое шокирующее расследование на чеченскую тему. Так подробно об этом нам еще никто не рассказывал, но понятно (и в списке самых популярных материалов недели вы текста Милашиной не найдете, Богомолов читателю интереснее), как такое у нас читают – вот уж сюрприз, чеченское МВД похищает прохожих на улицах, убивает их, а потом объявляет, что они или уехали в Сирию, или уничтожены при совершении теракта. «А в ночь с 26 на 27 января Адам Дасаев был казнен в комнате отдыха шестой казармы Полка им. Кадырова», – такие вещи трогают далеко не всех, потому что и на этот счет есть тоже что-то вроде консенсуса, который описывается в том духе, что когда чеченцы убивают чеченцев, это, наверное, ужасно, но все же лучше, чем было раньше, когда российские призывники гибли на фронте, а обыватели – в терактах в Москве и других российских городах. Официальные лица такого, конечно, никогда не скажут, но даже уже на уровне комментаторов-лоялистов сплошь и рядом звучит вот это «да, нехорошо, но лучше, чем война». Компромиссный итог войны, могло быть и хуже – да, наверное.

Тем временем, – и об этом-то как раз пишут многие журналисты, не одна Милашина, – чеченские практики как-то сами собой входят в российскую повседневность. Волна публичных извинений задержанных на протестных акциях уже не шокирует, рассказы о пытках также давно перестали звучать сенсационно (о зверски запытанном Тесаке больше спорят, насколько ужасен он был при жизни, и вспомните, как по телевидению объясняли историю с надеванием девушке пакета на голову), даже бессудные расправы далеко не всегда производят сенсацию. Алармизмом, наверное, будет ожидать тайных расстрелов в комнате отдыха ОВД «Тверское» через несколько лет, но, с другой стороны – когда в Чечне начали извиняться на камеру, многие ли ждали, что такая мода дойдет и до Москвы?

Фашистский террористический анклав на юге России – проблема общенациональная. В любой истории про чеченского парня, которого забрали в ОВД, а потом по телевизору сказали, что он погиб в Сирии, самое главное – названия ведомств, и сюжеты вида «чеченцы убивают чеченцев» правильнее описывать формулой «сотрудники МВД РФ и Росгвардии убивают граждан России без суда и следствия». На людоедах из полка имени Кадырова – такие же погоны, как на вашем московском или костромском участковом, да и сам полк, если говорить о нем с москвичами – буквально в шаговой доступности, адрес его московской базы общеизвестен, и странно относиться к «Президент-отелю» как к чему-то заведомо далекому и не касающемуся остальной, нечеченской России.

Самое слабое место любого журналистского расследования – почти всегда слишком тонкая грань, отделяющая непосредственно журналистскую работу от того, что принято называть сливом. Даже когда работа основана на открытых источниках, слишком часто остается без ответа вопрос, был ли кто-то неназванный, кто первым указал журналисту, с какого именно открытого источника начать, какие имена в нем искать. И если был такой неизвестный, то чего он хотел и где гарантия, что он не манипулирует журналистом в каких-то своих, возможно, грязных целях. Во времена войн компроматов разоблачительные статьи часто начинались с заведомо анекдотической сцены, когда в редакцию пришел некто, оставил чемодан с документами и скрылся. Забавно, но и расследование Милашиной начинается с чего-то похожего – таблицу с именами и фотографиями чеченцев, которых похищали и убивали сотрудники (давайте еще раз это подчеркнем) российского МВД и Росгвардии, в редакцию прислал аноним. Но Милашина уточняет, что из дальнейшего общения с ним она сделала однозначный вывод, что этот аноним либо работает в УФСБ по Чечне, либо как-то связан с этим учреждением, и он даже дал понять, что его начальство очень заинтересовано в публикации «Новой», чтобы опираться на нее в официальном расследовании. И если бессудные казни в Чечне вам не кажутся сенсацией – уж заинтересованность ФСБ в борьбе с этими казнями на сенсацию тянет? Поколение российских силовиков, выращенное двумя чеченскими войнами, остается в силе, и давно понятно, что большой симпатии ко вчерашним врагам, превратившимся вдруг в российских офицеров и даже очень часто Героев России, в этой среде немного. Стоит вспомнить и расследование убийства Бориса Немцова, когда именно активность ФСБ, в том числе медийная, позволила наказать хотя бы непосредственных исполнителей. И велик соблазн подумать сейчас, что, наверное, единственная надежда на избавление от чеченского ада как раз и состоит в том, что вот этот комплекс недовоеванной войны, свойственный российскому силовому сословию, однажды положит конец всему, о чем пишет Милашина.

Но это ведь какой-то очень нехороший соблазн – так по-советски, по-мастеримаргаритовски надеяться на то, что вымазанные «новичком» руки сорвут с чеченских мундиров российские геройские звезды, и что дальше будет как-то принципиально лучше, чем то, что есть теперь. Противопоставляя чеченских силовиков нечеченским, ни на минуту нельзя забывать, что и над теми, и над другими стоит Владимир Путин, и вообще неизвестно еще, кого он на самом деле больше любит. «Вопрос “ФСБ или Кадыров” в переводе на человеческий язык звучит – “Путин или Путин”».

История «несистемной оппозиции»

8 февраля 2021

Легенда о социологическом опросе 1999 года, когда респондентам предложили выбрать нового президента из числа популярных киногероев, большинство выбрало Штирлица, и дальше уже появился Путин – эта легенда подразумевает некоторый вакуум в том месте, где должна была происходить обычная политическая жизнь. Изобретая Путина, кремлевские технологи 1999 года имели в виду сохранение власти в руках прежней

Ощущение вакуума, в котором происходила смена власти – одна из таких загадок. Как бы ни относиться к царствованию Бориса Ельцина, классической диктатурой оно не было, и все восемь ельцинских лет были временем самой острой публичной политической борьбы. Улица, парламент, пространство общественной мысли – все было вполне живо и нервно; наверное, стоит как-то отделить от новейшей истории то, что было до октября 1993 года, когда со старой конституцией отменили (в нынешнем значении слова) часть политического класса, но даже если считать, что эпоха началась именно тогда – в России девяностых на парламентских выборах дважды побеждала оппозиция, на президентских однажды дошло до второго тура, в промежутках случались и правительственные кризисы, и массовые выступления граждан, в том числе в регионах, были левые, были правые, всякие были, но когда дошло до реального транзита, все они куда-то делись, отступили на периферию, и судьба власти решалась исключительно с участием расколовшейся номенклатуры.

Единственный в российской истории опыт политического транзита традиционно кажется интересным только с технологической точки зрения, – вот, был Ельцин с низким рейтингом, заменили на преемника с высоким, – но если считать тот эпизод именно эпизодом, одним из, то интересен он прежде всего с точки зрения формирования политической культуры в постсоветской России, которая задолго до Путина начала двигаться в более-менее стабильное состояние со своими порядками и обычаями. Революционный 1991 год так и не стал основой постсоветского национального мифа, потому что вслед за 1991-м пришел 1993-й, зафиксировавший недопустимость смены власти силами уличных толп – как бы грубо ни был навязан тот консенсус, общество ему не сопротивлялось, и все развитие ельцинской России после 1993 года имело целью формирование политической традиции – той, в которой Зюганов ругается с Жириновским в Госдуме, а реальные дела делаются в тиши кабинетов или бань. Именно эту традицию Владимир Путин довел до совершенства или даже до абсурда, но именно ему пришлось столкнуться и с более жестким, чем у Ельцина, сопротивлением ей. Ельцину извне системы оппонировали красно-коричневые маргиналы-реваншисты, а Путину – часто гораздо более респектабельная, чем его правящий класс, часть общества.

«Несистемная оппозиция» сама по себе не есть эксклюзивное свойство постсоветской России. Едва ли не каждая западная страна и практически весь третий мир в двадцатом веке через это проходили – когда в парламенте заседают одни, а в подполье или на площадях выступают другие, иногда не менее популярные, обычно – компартии или какие-нибудь «национально-освободительные фронты». Несистемная оппозиция первых ельцинских лет – анпиловские бабушки, советские реваншисты и робкие (время скинхедов еще не пришло) националисты, и, вероятно, именно ее идеологическая окрашенность позволяла тогдашним элитам относиться к этой оппозиции очень спокойно; конкретный Виктор Анпилов был в начале восьмидесятых корреспондентом советского телевидения в Латинской Америке, и лево-правый альянс, лишенный политического представительства – это было очень по-латиноамерикански, вечная и не очень серьезная угроза, которой можно пренебречь. А по мере выстраивания уже новой политической системы с КПРФ в роли ключевого элемента, несистемная оппозиция уходила совсем в маргинальность, практически исчезая как серьезный политический фактор.

При Путине, как мы понимаем, «несистемными» стали совсем другие силы, и одной из реальных загадок путинской двадцатилетки стоит назвать вот эту – насколько осознанной и продуманной стратегией было вытеснение туда, где раньше прозябали лево-правые радикалы, той части политического спектра, которая в девяностые была чуть ли не мейнстримом. Очевидно, поворотной точкой здесь была думская кампания 2003 года, в которой Кремль публично, через созданную им «Родину», оппонировал КПРФ и очень в этом преуспел, а как бы побочным следствием искусственного противостояния стала совместная неудача СПС и «Яблока», которые не прошли в Госдуму тогда, и никогда больше (а прошло уже почти двадцать лет) ни одна либеральная или демократическая сила в Госдуму не попадала. Считать это чистым невезением «партии девяностых» нельзя – Кремль не раз демонстрировал, что готов подыгрывать системным партиям, уступать им округа и, если речь идет о губернаторах, регионы. Если бы в путинской Госдуме в заднем ряду заседали, ну скажем, Борис Немцов с несколькими соратниками или тот же Явлинский в компании условного Евгения Бунимовича (знакового «яблочника», украшавшего много лет лужковскую Мосгордуму), система была бы только устойчивее – а недовольных за пределами системы ждала бы в лучшем случае Валерия Новодворская. Можно предположить, что нулевая кремлевская терпимость по отношению к «Яблоку» и даже пропутинскому некогда СПС в 2003 году была связана с разворачивавшимся тогда же делом ЮКОСа – о Ходорковском говорили, что реальная его вина заключалась в том, что он «скупал Госдуму», и обе либеральные партии в той обстановке могли восприниматься Кремлем как участники того во многом выдуманного заговора. Но, какими бы ни были ситуативные основания для избавления от этих партий, реальным и очень серьезным последствием 2003 года стало лишение политического представительства заметной части общества – возможно, не очень массовой, но при этом наиболее успешно пережившей девяностые, будь то бизнес, медиа или просто «интеллигенция, вписавшаяся в рынок». Эти люди вдруг оказались в положении анпиловских старушек начала девяностых, и такое превращение можно назвать и абсурдным, и несправедливым. Ни вины перед новой властью за ними не было, ни угрозы ей они не несли, и возможно, недоразумение 2003 года вскоре и разрешилось бы, но тут случился первый майдан на Украине, и в системе страхов Кремля реваншисты из девяностых заняли место уже революционной угрозы и пятой колонны, если считать, как считал Кремль, уличную политику сферой интересов Запада и «беглых олигархов»; к последним российская пропаганда и официальные лица в начале нулевых относились очень серьезно, в том числе обращая внимания на роль Бориса Березовского в украинских событиях 2004 года и преувеличивая ее; еще как фактор существовал «Невзлин» – во многом выдуманный юкосовский демиург, готовый из-за границы тратить огромные деньги на российскую оппозицию.

Вероятно, именно с тех пор невозвращение либералов из маргинальности стало принципиальной

Эту политическую силу даже правильнее, чем несистемную оппозицию ельцинских времен, сравнивать с запрещенными западными компартиями тридцатых или пятидесятых годов прошлого века. Что такое компартия в США или в Мексике лет семьдесят назад? Лояльный обыватель ее боится и ненавидит, полицейский и спецслужбист ее преследуют, продажная пресса про нее врет и клевещет – зато весь Голливуд тайно или публично за нее, и все писатели, и все художники, и весь театр, и прогрессивные иностранцы, и главное – будущее за ней. То есть нынешний актив сгниет в тюрьмах, активных симпатизантов ждет прозябание в безвременьи, борьба, а точнее, подавление будет продолжаться до кошмарного долго, но на очередном витке диктатура столкнется с потребностью в национальном примирении, будет мириться с теми, кто доживет, все партии разрешат, Виктору Харе или Сикейросу (а кто это будет у нас – Серебренников?) поставят памятник и еще долго и вяло будут преодолевать общенациональную травму. Ничего хорошего, конечно, но это если не вспоминать судьбу, скажем, Кубы.

История несистемной оппозиции в постсоветской России – неотъемлемая и при этом наименее изученная часть отечественной политической истории вообще. Сейчас, когда очередной и, может быть, самый масштабный уличный политический кризис общими стараниями, в общем, преодолен, тридцатилетний опыт заслуживает, по крайней мере, ревизии, иначе завтра опять позовут на митинг, все пойдут, а потом опять будут удивляться, почему ничего не меняется.

Бумбараш-2021

16 апреля 2021

Президент проводит свою самостоятельную политику, оставаясь в трагическом меньшинстве внутри правящего класса, настроенного на что-то противоположное тому, чего хочет первое лицо. Отчаянные маргиналы-нонконформисты поддерживают политику президента, бросая вызов предателям из номенклатуры. Это очень знакомый современным россиянам сюжет, да? Подойдите к пикетчику с черно-оранжевым флагом НОД, и он вам все расскажет – и про Путина, в одиночку разгребающего конюшни, и про элиту, которая его ненавидит и вредит ему. Нодовцы, самые противные лоялисты, подментованные провокаторы с самоощущением партизан-подпольщиков. Про НОД даже шутить неприлично, все слишком очевидно.

А тридцать лет назад люди были наивнее, и все было не так однозначно. Тогда ведь тоже был НОД – люди, свято уверенные, что президент желает радикальных реформ, но номенклатура ему мешает. Была организация «Апрель» – «писатели в поддержку перестройки», то есть в тоталитарном СССР, где на апрельском пленуме коммунистическое начальство объявило очередную идеологическую кампанию, которую назвали перестройкой, возникло такое наивное маргинальное течение, которое считало, что президент нуждается в народной защите от лицемеров и обманщиков из элит. И, значит, они заседали, произносили свои речи, жили, чувствуя себя невероятными борцами.

Знакомая история, да? Ну и представьте, что с вами будет, если вы однажды не сдержитесь и набьете при случайной встрече этим провокаторам морду. Им-то ничего не будет, а вас законопатят по полной. И тридцать лет назад все было точно так же. Очередное собрание «Апреля» встретилось с пикетом его оппонентов – самых по тем временам несистемных активистов, которым и в телевизор путь был заказан, и на выборы, и пропаганда ими пугала, – в общем, столкнулись они в тесном фойе дома литераторов. Давка, крики, скандал, приехала милиция – ну и понятно, кто прав, а кто виноват. Ультралоялист, которому подбили глаз, становится звездой, ходит на (все еще тоталитарное и подцензурное, полностью контролируемое коммунистическим ЦК) телевидение, рассказывает о том, как ужасны эти несистемные негодяи. А один из несистемных негодяев, которого в милиции классифицировали как предводителя, уезжает по этапу, садится на реальный срок, и через несколько месяцев обнаруживается повешенным в тверской тюрьме.

И нет, это не фантазия. Все буквально так и было, и если вы представляете себе горбачевскую перестройку как-то иначе, то вы ошибаетесь. Тогда действительно были радикальные лоялисты, упрекавшие президента в излишних уступках консерваторам, были и несистемные оппозиционеры, готовые драться с лоялистами, и был трагический случай, когда одного из оппозиционеров после даже не драки, а так, толкотни с лоялистами посадили в тюрьму и, вероятнее всего, убили, объявив покончившим с собой. 1990–1991 год, уже самый-самый финал горбачевской эпохи.

И если вы этого не помните, то ничего странного в этом нет. Время действительно было наивное – живя при пусть и ослабленном, но вполне реальном тоталитаризме, люди верили, что их лояльность курсу апрельского пленума ЦК КПСС – это самый отчаянный нонконформизм, и если кто-то стоит у них на пути, то он и тюрьмы заслуживает, и смерти. Тот случай, когда в фойе дома литераторов подрались сторонники и противники Горбачева, освещался в прессе как «погром в ЦДЛ», и беспрецедентно жестокие меры по отношению к несистемным оппозиционерам воспринимались как нечто вполне естественное – да, этот Осташвили (так звали человека с мегафоном во главе несистемной толпы) фашист и погромщик, конечно, ему место в тюрьме. Когда через несколько месяцев его найдут повешенным в тюремной раздевалке, этого вообще никто не заметит – ну, умер и умер, бывает.

Сейчас, конечно, все было бы иначе. Если бы какого-нибудь оппозиционера посадили за драку с НОДом, а потом убили в тюрьме, был бы скандал на весь

А вот вы идете по улице году, скажем, в 1997-м. От метро «Театральная» вдоль музея Ленина к Манежной. На ступеньках закрытого музея стоят неприятного вида старушки, продают газету «Бумбараш» (знакомое слово – что-то из детства, был такой фильм с Валерием Золотухиным), и если бы вы посмотрели на них, то увидели бы на первой полосе лозунг «Свободу Павлу Былевскому». Собственно, это его газета и была, и только ей до него было дело – телевизор его не показывал, в больших газетах о нем не писали. Один из множества мелких красно-коричневых активистов девяностых, выпускник журфака восьмидесятых, сразу по получении диплома начавший свою, вероятно, не очень удачную уличную политическую карьеру – такой, наверное, Илья Яшин конца восьмидесятых. Сначала робко поддакивал старшим на митингах, потом сам стал выступать, потом организовал свою газету, а потом, – радикал! – заминировал (если верить чекистскому ведомству, конечно) новый памятник Николаю II, был пойман и посажен, прожил вторую половину девяностых в статусе политзаключенного, но если вы его не помните – вас тоже можно понять. Время было трудное, но интересное. Бандиты и банкиры в красных пиджаках, «Служанки» Виктюка в театре, первые книги Пелевина, первые рейвы, первые отпуска за границей, всякое такое. Кто в здравом уме мог тогда сопереживать радикальным неокоммунистам? Хотели памятник взорвать – ну, пусть посидят. Это же логично.

Мотаем пленку вперед. Нулевые. О том, что у эксцентричного писателя-возвращенца Лимонова есть своя маленькая партия, вы, конечно, знаете. Вам ее показывают по телевизору, и это до поры выглядит так, что Россия уже совсем превратилась в Запад. Там – антиглобалисты бьют витрины и бросают торты в лица чиновников, тут – такие же торты в такие же лица бросают юные лимоновцы, неинтеллигентного вида уличные радикалы, и вам скучно, когда в «Скандалах недели» на ТВ-6 вы видите Никиту Михалкова, который заезжает с ноги в лицо щуплому подростку, бросившему в него яйцом. Это не большая сенсация, это именно фон для новостного мейнстрима тех лет (в мейнстриме – какие-то кредиты МВФ для России и сменяющиеся преемники Ельцина, последним из которых, когда уже всем все надоело, становится некий Путин), и вы не замечаете, когда этот медийный шум чуть меняет тональность, и вместо брутального Михалкова, который бьет лимоновцев, в новостях уже скучный судья, дающий им реальные многолетние сроки. Если бы вы взглянули в экран, увидели бы в зале суда Анну Политковскую. Она понимала, вы – нет.

Проходят годы. Общество повзрослело. Если не вы, то ваши дети уже не игнорируют маргинальные когда-то темы. Убили бы Осташвили сейчас, по нему бы плакали всем фейсбуком. Сидел бы сейчас Былевский – о нем писало бы «ОВД-инфо». Сажали бы, как пятнадцать лет назад, лимоновцев десятками, придумали бы этой посадке хлесткое название – «лимоновое дело»! – и группа «Порнофильмы» посвящала бы им песни. И может быть, кто-нибудь даже решился бы сказать, что тюремные убийства конца восьмидесятых, неправосудные посадки девяностых и массовые аресты нулевых – это та же непрерывная история, которая в начале двадцатых оборачивается новыми волнами репрессий. Менты одни и те же, чекисты одни и те же, судьи и прокуроры те же, тюрьма та же, пропаганда та же. Общество повзрослело, но и оно – то же. Критиков власти вгоняют в маргинальность, но она еще не достаточна, чтобы они увидели в себе прямых наследников Осташвили, Былевского и лимоновцев. Значит – многое еще впереди на этом крутом маршруте.

Новым жертвам репрессий сопереживают те же (или дети их), кто радовался посадкам деятелей «Памяти» тридцать лет назад, не замечал посадок красно-коричневых в девяностые и равнодушно наблюдал за разгромом лимоновцев в нулевые. До сих пор жива вера, что тех прессовали заслуженно, и только нынешних – несправедливо. Банальность зла – свойство не только тридцатых, на ней и в новейшее время все держится уже которое десятилетие. И хотя лоялизм двадцати-тридцатилетней давности превратился в нонконформизм, еще большой вопрос, что можно считать реальной причиной этого превращения – прозрение бывших лоялистов или отказ государства от прежнего заигрывания с ними. Преуспевающий «дорогой россиянин» девяностых, шагающий мимо анпиловских бабок с газетой «Бумбараш» – он ведь сейчас идет по той же (похорошевшей) площади мимо нового поколения пикетчиков, и он устроен точно так же, как те, кто выбирал сторону мента тридцать или двадцать лет назад. И пусть идет, его не в чем и некому упрекнуть. Не в чем. И некому. И не вам прежде всего.

Спасти Навального. Любой ценой или нет?

19 апреля 2021

Навальный умирает в тюрьме. Путин на наших глазах убивает Навального в тюрьме. Навального надо спасать.

Как спасать? В принципе, очень просто. Собраться у ворот Кремля, постучать в них – бум-бум:

– Эй ты, подонок, выпускай Навального!

Путин не любит Кремль, Путин редко бывает в Кремле, но в эту среду, после послания, он туда, наверное, зайдет. Услышит стук в ворота, высунется.

– Чего хотите?

– Навального выпускай.

Путин смотрит на людей. Предположим, их пришло много. Пусть сто тысяч. Отвернуться от них не получается. Надо вступать в диалог. Он когда-то, вспоминая детство, это предельно четко сформулировал: «Нам нужно понять, что мы получим взамен. Это легко очень понять, если вспомнить наше детство. Во двор вышел, конфетку держишь – тебе говорят: дай конфетку. В потный кулачок зажал: а ты мне что? Мы хотим знать: а они нам что». И вот он спрашивает пришедших, что он получит взамен.

– О, – отвечают пришедшие. – У нас есть отличный план. Ты выпустишь Навального, он будет бороться за власть, свергнет тебя, повесит и, как Каддафи (ты это должен помнить), выставит твой труп в холодильнике супермаркета.

Путин думает – заманчиво. Вызывает Росгвардию и ФСО, те зачищают Манежную, на площади месиво, потом много дней аресты, потом долгий суд и такая совсем белорусская атмосфера, Путин сам морщится, но с другой стороны – Каддафи, супермаркет, ну какие тут могут быть варианты. Еще звонит во ФСИН и просит сделать что-нибудь, чтобы Навальный не выходил никогда.

Это же вполне реалистический сценарий, и мы ничего не упустили? Кажется, ничего. Более того – тут ведь и нет особого издевательства ни над одной из сторон. Вести диалог с диктатором с позиции силы – нормальный, приемлемый вариант. Когда всю нацию, всю страну трясет от гнева,

А если от гнева, возмущения и ненависти трясет не всю нацию, а, скажем, неполных полмиллиона человек, которых долго и мучительно регистрировали на специальном сайте, но так и не дотянули до заданной цифры? Диалога с позиции силы не выйдет, нужен диалог с позиции бессилия. И его тоже нетрудно сконструировать заранее.

– Путин!

– Что?

– Глубокоуважаемый Владимир Владимирович!

– Я.

– Вы известны своим гуманизмом и всепрощением. Вы христианин. Вы выдающийся государственный деятель. Так вышло, что гражданин Навальный 1976 г.р., впав в известный грех, совершил много политических и человеческих ошибок, поддался всяческим соблазнам, поплыл по течению, направляемый вашими и Отечества врагами, и логично оказался в политическом и человеческом тупике и в тюрьме, которая губит его здоровье. Он осознал все ошибки, он раскаялся, – смотрите, вот его собственноручное письмо! – и он взывает к вашей милости, нижайше просит вас освободить его, а со своей стороны обещает покинуть пределы вашего государства, прекратить любую публичную деятельность и посвятить остаток жизни исключительно заботам о восстановлении здоровья.

Путину не впервые читать такие письма. Известно, что даже Березовский, фигура куда более сложная, чем Алексей Навальный, написал однажды такое письмо. Путин не каменный. У Путина есть сердце. Оно дрогнет. Он подпишет помилование, пропустит самолет до Берлина и даже не очень огорчится, когда Навальный, вопреки обещанию, даст антипутинское интервью «Шпигелю».

Но при этом – это ведь неприемлемый для всех сценарий, да? То есть получается, что нет опции освободить Навального любой ценой. Человек умирает в тюрьме, счет идет на минуты, но при этом есть консенсус, что цена – все-таки не любая. Путин должен перестать убивать Навального, но взамен его ждет продолжение той войны на уничтожение, которая, как мы понимаем, уже ведется. Путин, пусти к Навальному врача, а мы пока погуляем по твоей валдайской резиденции. И Путин такой – что я, дурак, что ли?

В этом же главное противоречие и есть. В какой ячейке мигает сигнал тревоги, кто, извините, умирает – главный враг Путина, ведущий с ним смертельную борьбу, или жертва, заложник? Для разговора с позиции силы нужна сила, и да, она есть – сила духа, сила сопротивления, сила надежды и все такое прочее, что, конечно, имеет огромное значение (не в учебниках напишут, так внукам расскажут – был, мол, такой, как там его звали), но чем Путин давно и успешно умеет пренебрегать, потому что у оппонентов дух и надежда, а у него злато и булат. Или это действительно торг, а при торге то самое незабываемое из ленинградской подворотни – «а ты мне что?» – имеет ключевое значение. А, ничего? Ну извини.

Представим, кстати. 2021 год, и журналист «Медузы», расследующий злоупотребления силовиков в кладбищенском бизнесе, встречает на улице полицейских, которые подсовывают ему в рюкзак наркотики. Пресс-служба полиции и лояльные ей СМИ подсвечивают задержание фотографиями нарколаборатории в квартире журналиста. Друзья и знакомые понимают, что это ложь, и фотографии подложные, теребят Пескова, а тот отвечает, что ничего не знает, суд разберется. У кого есть связи, тот звонит своим связям – Громову, Собянину, кому угодно, и связи отвечают, что мол, старик, все понимаю, но ты видишь – Байден убийцей назвал, чехи Петрова-Боширова обвиняют, украинцы к войне готовятся, Ильвес предлагает границы закрыть, вакцину никто не покупает – какой уж тут журналист, пусть сидит. Так? Или все-таки нет? Проще ответить, что именно так – если бы дело Голунова случилось сейчас, того двухлетней давности везения быть бы уже не могло. И пусть это будет неопределенность – могло или нет. Разница между той историей и этой – она в любом случае не только в том, что за эти два года наш Гонконг превратился в Сянган (да и неправда это, вспомните Россию-2019, принципиально ничего не отличается, такая же автократия, как и сейчас). Голунова спасали любой ценой, спасли, и все дальнейшее и в его судьбе, и в судьбе «Медузы» указывает на то, что и он, и она, стали за то время гораздо менее бескомпромиссными – тот же Навальный их совсем недавно заклеймил ОНП-журналистикой (от «отбили нашего парня»). И снова тот же вопрос – получается, что для тех, кто сегодня требует спасти Навального, есть вещи хуже его смерти – капитуляция, просьба о помиловании, готовность уехать, покаяние за оппонирование Путину? На этот счет нет ясности, и спросить некого.

Преимущество Путина сейчас – вот в этом неполном полумиллионе зарегистрировавшихся на сайте, из которых на улицу согласится выйти каждый пятый. Можно записать остальные сто сорок миллионов в соучастники убийства, но это самый легкий ответ. На самом деле неверие политикам, презумпция нечестности политиков – главное фактическое достижение отечественной политической культуры постсоветских тридцати лет. Трагический тюремный опыт Навального можно считать в этом смысле проверкой общества на эмпатию по отношению к популярному политику, и общество, кажется, дало понять, что никаких существенных перемен в его отношении к политикам не произошло, этого многолетнего неверия Навальный не преодолел. Отделить «спасите умирающего» от «спасите и помогите ему свергнуть Путина» тоже не получилось – политический вопрос так и не конвертировался в вопрос гуманизма. Понятно, что если бы в тюрьме голодал и болел Жириновский, Зюганов или даже сам Путин, принципиальной разницы в восприятии бы не было – о них ведь не скажешь «на его месте мог бы быть я», и, значит, на эмпатию способны только лучшие (иронии здесь нет), самые тонкие, самые эмоционально развитые люди. Их, как показывает грубый подсчет, немногим менее полумиллиона. Следующему, кто придет за Навальным, нужно будет учесть эту социологию.

Без видимых причин. Весна диктатуры

28 апреля 2021

Российское государство в своем очередном экстремистском порыве как-то неожиданно ускорилось и, который уже раз, безо всяких видимых причин, размахнувшись кувалдой, рушит сложившийся его же собственными усилиями прежний порядок вещей. Тот, в котором «дело за репост» проходило по категории унтерпришибеевщины в далеких регионах, участник митинга, а тем более журналист, на митинге работающий, если его не утащили в автозак непосредственно на митинге, мог быть уверен, что завтра и послезавтра ляжет спать дома и дома же проснется. В том прежнем порядке вещей спокойно работали «Медуза» и DOXA, ФБК легально арендовал офис в легальном бизнес-центре, а на лукашенковскую Белоруссию можно было, даже сочувствуя жертвам местного террора, поглядывать чуть свысока – у нас-то не так, у

Строго говоря, и до сих пор мягче, но понятно уже, что это вопрос времени и даже нет, не времени, и это заслуживает отдельной оговорки: в Белоруссии мы видели, как раскручивается маховик – вот назначили выборы, вот народ собирает подписи, выстраиваясь в километровые очереди, вот сажают кандидатов, вот запрещают прессу. А у нас маховик, видимо, высокотехнологичный, и времени на раскачку ему не нужно, нажал кто-то кнопочку – и сразу в карьер, вжух, вжух. На графике это был бы скачок (а не экспонента, как у белорусов).

Нажатию кнопочки видимая причина не нужна, а искать невидимую – дохлый номер. Можно было бы, как заведено, порассуждать, что власть чего-то боится, но ведь нет – события последних месяцев вполне наглядно продемонстрировали, что испугана не власть, а как раз народ. Впервые страх репрессий стал массовым и безусловным – именно в этом сезоне власть продемонстрировала свое умение наказывать за «незаконные митинги» (это новояз, раньше было принято говорить «несанкционированные»; законы не поменялись, поменялось слово – видимо, тот же принцип, что и у «хлопка») без массового развоза в автозаках.

То, что было раньше, кажется теперь общественным договором, устраивавшим все стороны – массовые задержания на несколько часов, сутки ареста для лидеров, в экстремальных случаях – реальные сроки для единичных невезучих граждан, взятых в произвольном порядке. Этот договор оставался незыблемым со времен Болотной, а теперь его нет, теперь почти гарантируются неприятности. Увольнение, отчисление, профилактический учет – и вероятность уже не терпимая, а такая, что сто раз подумаешь, прежде чем выходить. Это как с ДТП – понятно, что люди гибнут на дорогах, но это ведь не повод не ходить и не ездить по улицам. А если бы вероятность погибнуть была процентов восемьдесят – наверное, желающих рисковать стало бы меньше, люди бы сидели дома. Вот и у нас теперь так.

Между прочим, это хорошая новость для Путина. Чтобы свести к нулю протестную активность, понадобилось несколько точечных репрессивных мер, в том числе символических. История знает режимы, которые держались на страхе – у них были концлагеря, расстрелы, пули или танки против демонстрантов. Здесь уровень террора, повторим, до сих пор гораздо ниже белорусского, и нет оснований ждать народного ответа – забастовок, терактов, прямых уличных столкновений или сепаратизма. Это можно считать парадоксом – российская реальность даже месячной давности хоть и кажется несравнимо более мирной и свободной, чем то, что началось теперь, но всерьез скучать по январю 2021 года никто не станет, как не скучали в 2014-м по 2013-му, а в 2000-м – по 1998-му. Ценностей, которыми дорожило бы общество и на которые бы посягала власть, в России давно нет. В социальную справедливость никто всерьез не верит с девяностых или даже с советских времен, национально-освободительной борьбы боятся даже чеченцы (у русских она вообще запрещена, и на страже запрета государство стоит рука об руку с большинством общества), локальные свободы –прессыили собраний, – интересуют только тех, для кого это или работа, или любимое хобби. Противостояние государства и общества, наверное, есть, но предмета конфликта как будто нет. В лучшем случае – усталость одних от других, причем, вероятно, взаимная. Может быть, нынешняя радикализация сверху и вызвана тем, что государство тоже устало от этого замкнутого круга, в котором фон для несменяемой власти составляет однообразный протестный калейдоскоп? Оно избавляется от фона, понимая, что ничем не рискует. Не самый отвратительный, не самый опасный, не самый деморализующий, но самый, наверное, абсурдный феномен этих лет – слой системных и лояльных интеллигентных обывателей с самоощущением диссидентов-подпольщиков. Пока все указывает на то, что власть (зачем-то) избавляется от этого слоя, и ее шанс на успех составляет сто процентов. Другим социальным группам ничего не грозит – разумеется, пока, но не грозит.

И может быть, это и есть главный неприятный секрет постсоветской России – что любая общественная, политическая и вообще любая активность в ней возможна только в том случае, если на то есть добрая воля власти. В это описание укладываются вообще все хедлайнеры эпохи, начиная с упраздненного Ельциным Верховного совета – и чеченские сепаратисты, и Рохлин, и (казавшиеся когда-то серьезной силой) КПРФ и ЛДПР, и нелояльные номенклатурщики, и олигархи и далее со всеми остановками вплоть до «Медузы» и ФБК. За все тридцать постсоветских лет самый впечатляющий и самый мощный случай сопротивления – это чеченцы в двух войнах, но, если совсем прямо, ведь и у них не было ни единого шанса на победу (комментаторам, которые будут писать про нынешнего Кадырова, скажем, что нет, его феномен не объясняется заезженным «они победили» – именно что Путин победил и поставил Кадырова), и чем ценен чеченский пример – он показал нам, что Кремль, ельцинский или путинский, готов платить любую цену за свою победу, и никаких тормозов и ограничителей у него, в общем, нет. Но Чечня – пример экстремальный. Попробуйте вспомнить, как сопротивлялись Лужков-Примаков (никак, а потом сразу пошли на поклон), как сопротивлялся Гусинский (никак), Березовский и Ходорковский (никак). Сейчас многим кажется, что сопротивляется Навальный – но давайте вернемся к этому разговору лет через десять.

Постсоветская российская власть не знала ни минуты, когда она в своих действиях была бы ограничена законом, моралью или здравым смыслом. Единственное, что могло ее остановить, а иногда и останавливало – нехватка ресурсов. Чтобы отомстить Путину и его режиму за все неприятные эмоции, которые он вам принес, нужно пожелать ему какой-нибудь катастрофы в диапазоне от финансового краха до большой войны и поражения в ней, но нет такого способа реализовать это пожелание так, чтобы оно не задело того, кто желает. Это бесчеловечный, основанный на заложничестве принцип, ввергающий, наверное, в грусть и уныние, но если назвать уныние реализмом, то это даже как-то веселее.

Рождение диаспоры

17 мая 2021

Трудно сомневаться, что 9 августа прошлого года белорусский народ избрал своим президентом Светлану Тихановскую, и вся дальнейшая политическая история Белоруссии представляет собой трагические последствия лукашенковского полицейского переворота, обрушившего страну в атмосферу террора, насилия и безысходности. Очевидно, белорусскому диктатору удалось удержаться у власти на неопределенно долгий срок, но чем дольше он окажется, тем более серьезный катаклизм ждет Белоруссию дальше – мирного выхода из затяжного террора нет, и даже если жертвы 2020 года будут мстить палачам уже после смерти Лукашенко, ответственность за будущую кровь в любом случае будет

Но стоит отметить, что вся эта драма к Светлане Тихановской уже никакого отношения не имеет и иметь, скорее всего, не будет никогда. Сейчас она – в лучшем случае спикер литовского МИДа по белорусскому вопросу, то есть даже по литовским меркам – мелкий клерк-внештатник. Понятно, что нет серьезных поводов упрекать ее в неуспешности после изгнания – судьба далекой от политики женщины, подменившей посаженного в тюрьму мужа и победившей на выборах, сама по себе заслуживает главы в учебнике истории. Но одна глава – все же не книга, книгу же стоит писать вот об этом феномене политэмиграции в новейшее время, когда из типичного изгнанника почему-то получается не Ленин, Хомейни или Солженицын, а какая-то приживалка во второстепенном учреждении принимающей стороны, обреченная на годы тихой деградации, а если мечтать о триумфальном возвращении – то только на чужом танке, и Аркадий Бабченко со своим «абрамсом» не так уж и утрирует. У той же Тихановской много ли шансов вернуться в Минск победительницей? Только если литовцы завоюют Белоруссию, а они ведь не завоюют. Сидящая в тюрьме Мария Колесникова производит сейчас впечатление более сильного и перспективного политика, чем Тихановская, и, что существеннее, более свободного человека.

Очередной и, как теперь кажется, самый серьезный за многие годы эпизод внутрироссийского похолодания выбросил за пределы России беспрецедентное количество политических активистов, включая довольно заметных лидеров. Это можно сравнить с философским пароходом с той разницей, что вместо ученых-гуманитариев на чужбину оказываются выброшены граждане наименее конвертируемых профессий – кто-то умеет организовывать работу штаба, кто-то – вести агитацию, кто-то – заниматься бумажной работой опять же в политической сфере. Конечно, кроме Ленина и Хомейни были и Березовский, и Невзлин, и Каспаров, и Ходорковский и даже Чичваркин – когда хватает денег, политэмиграция если не в радость, то, по крайней мере, терпима. Материальная независимость – основа независимости политической. Но из тех, кто уехал в последние месяцы, относительно богатым кажется один Леонид Волков (он же – и реальный лидер этой волны уезжантов), а уже по поводу Ивана Жданова, очевидного номера два на этом пароходе, есть серьезные сомнения – вряд ли Жданов за годы активизма сумел скопить какое-то состояние. Все остальные, всевозможные «координаторы региональных штабов», молодые люди в лучшем случае с юридическим или политологическим образованием и минимальным опытом работы – как им быть, как им жить? Даже если в Грузии.

На наших глазах формируется диаспора российских оппозиционеров в Европе – сначала десятки людей, потом, может быть, и сотни. Пока речь идет о людях, так или иначе объединенных вокруг одной конкретной политической структуры, но и сама эта структура в прежнем виде не была предназначена для работы в изгнании, то есть, очевидно, «отдел расследований» как-то сможет заниматься очередным Геленджиком, а какому-нибудь «региональному штабу» – дворы, что ли, мести? Едва ли и у самого Леонида Волкова сейчас есть более-менее четкое представление о том, как эвакуированная структура будет работать через полгода или год, сколько будет людей, сколько будет денег, насколько ограниченными будут возможности. И если выяснится, что собственными силами не справиться, то через год или раньше – встречайте коллективную российскую Тихановскую. «Иван Жданов выступил на заседании международного комитета ПАСЕ».

Неизбежное попадание новых политэмигрантов в гравитационное поле западных «антисоветских центров» сделает реальными лидерами российской оппозиции недалеких восточноевропейских чиновников, ответственных за распределение денег и трибун, и вполне может быть, что среди новых врагов российских изгнанников окажется в том числе и Светлана Тихановская, для которой они будут прежде всего конкурентами в борьбе за скудные на постсоветском направлении европейские ресурсы. Изменится и система приоритетов – если в России нормальный, не оголтело демшизовый оппозиционер давно умеет уходить от ответа на вопрос о принадлежности Крыма, в условной Праге на первом же эмигрантском митинге найдутся люди, которые спросят об этом более настойчиво. И даже если это прозвучит совсем по-путински – но кто сможет поручиться, что интереса к вновь прибывшим не проявят местные разведки? Даже не ЦРУ, банальные литовцы, чехи, да даже и украинцы. Кого еще им, в конце концов, вербовать.

Сейчас, когда вопрос политической эмиграции стал беспрецедентно массовым и животрепещущим (впервые уезжают участники самого актуального и влиятельного оппозиционного движения), внешнеполитический фактор в его дальнейшей судьбе впервые выходит из мира околокремлевских конспирологических фантазий в реальность. Те, кого в России необоснованно называли пятой колонной, оказываются теперь заложниками сразу многих нероссийских факторов. Лозунг о прекрасной России будущего (или о счастливой России) плохо переводится на иностранные языки – переводчик обязательно добавит «без Крыма», или «без ядерного оружия», или еще какую-нибудь гадость, и ему, наверное, можно будет возразить, но велик риск, что в этом случае должность в очередном «Фонде Бориса Немцова» займет более сговорчивый белорус. Жизнь в России сопровождалась риском сделки с совестью, изгнание уточняет этот риск – теперь, кроме совести, испытаниям будет подвергаться и чувство родины, буквально любовь к России, и это, наверное, не самая простая игра, когда ключи от твоей карьеры и благополучия в руках ну хотя бы поляка. Люди, желающие России добра, отсеются быстро, в финал выйдет самый специфический контингент, и нет, эти люди не будут мечтать о бабченковском «абрамсе», и сходства с отчаянными парашютистами НТС тоже не нужно будет искать – будет такая вот бессмысленная прослойка в окрестностях евробюрократии, пикетчики посольств, участники круглых столов, борцы друг с другом за место, авторы разоблачительных мемуаров. На наших глазах начинается заведомо трагический социальный эксперимент, заслуживающий, по крайней мере, пристального внимания.

Драма национал-куколдизма

8 июля 2021

Романа Протасевича заложником, наверное, уже и не назовешь – можно только догадываться, какому давлению он подвергся после похищения из угнанного самолета в Минске, но, судя по всему, давление уже в прошлом – перед нами теперь не пленный и не политзаключенный, а расконвоированный и раскаявшийся бывший оппозиционер, живущий в Минске под домашним арестом, участвующий в пресс-конференциях, дающий интервью и даже дебютировавший в твиттере; допустим, каждый его шаг контролируется таварыщчем майором, приставляющим пистолет к его затылку, и допустим, каждое слово он произносит под диктовку, но даже если каждое его появление на людях и каждое слово, которое он произносит, обусловлено только чекистской бутылкой в его заднице – и эта бутылка, и любое другое давление на Протасевича остается в пространстве наших догадок и домыслов, и доказательств никаких нет, есть только парень, который за несколько недель с момента его похищения быстренько изменил свои взгляды и превратился теперь

Возможно, перед нами большая человеческая драма, возможно – небольшая (если считать Протасевича продажным негодяем, который и в «Нехте» работал не по зову души, а только за деньги и перспективы); в любом случае это один из множества эпизодов большой белорусской трагедии, которая началась прошлым летом и до сих пор черт ее знает, как она закончится.

Нам интереснее, что это такое в соприкосновении с российским контекстом. В судьбе Протасевича мы по свою сторону границы проходим по касательной – когда его только похитили, наша пропаганда приложила недюжинные усилия, чтобы превратить юношу-гуманитария из антилукашенковского телеграм-канала в ультраправогоукраинского боевика, чьи руки по локоть в крови мирных жителей Донбасса. Пока лукашенковские спецслужбисты мытьем или катаньем превращали прежнего Протасевича в нынешнего, наши пропагандисты, действуя по собственному плану, демонизировали его, наделяя такими свойствами, носителя которых никому не жалко, даже когда он сидит на бутылке, а его ногти по одному вырывают плоскогубцами. К исходу первой недели после угона самолета все получилось – в российских медиа и соцсетях обсуждали уже не похищенного телеграмщика, а опасного военного преступника, и даже российский дипломат в ООН, вступаясь за белорусских людоедов, уверенноврал с трибуны,что Протасевич давно был в розыске не как критик Лукашенко, а как украинский боевик.

Официальная Россия во имя своей дружбы с официальной Белоруссией на глазах всего мира совершила над собой неимоверное усилие и убедила прежде всего саму себя, что Протасевич достоин наихудшей судьбы – именно как кровавый бандеровец. Теперь, когда для официального Минска он – не террорист и не погромщик, а любимый герой пропаганды, возникает, наверное, некоторая неловкость, но мы видим, что Минску до нее нет никакого дела, и официальной России остается только обтекать. Те же люди, которые месяц назад уговаривали себя, что перед ними кровавый каратель, будут теперь ссылаться на Протасевича как на респектабельного спикера вроде российского Виталия Серуканова – которому собственный опыт оппозиционера дает возможность воспевать власть гораздо убедительнее, чем если бы на его месте был пропагандист, с самого начала игравший на стороне власти.

Здесь было бы место для допущения, что российским пропагандистам, дипломатам, официальным лицам, успевшим заклеймить Протасевича-нациста, теперь слегка неловко, и они могут злиться на белорусов, заложивших сверх меры крутой вираж в этом сюжете, но ведь нет – до сих пор (а белорусский кризис длится почти год) не было ни одного повода усомниться в верности Москвы ее союзническим обязательствам по отношению к лукашенковскому Минску. Принимая лояльность Москвы как должное, Лукашенко ни разу не повел себя в эти месяцы как зависимый или уязвимый вассал – напротив, все его поведение в диалоге с Россией преисполнено самого непоколебимого суверенного достоинства. Подругу Протасевича Софью Сапегу, несмотря на российский паспорт, не выпускают и даже с консулом связывают через раз. Пророссийский банкир Бабарико, пытавший оппонировать Лукашенко на выборах, только что приговорен к демонстративно длительному тюремному сроку вообще ни за что. Когда хруст костей российских журналистов, переломанных белорусскими полицейскими, стал невыносим даже для Маргариты Симоньян, Лукашенко глумливо ответил ей, что хорошо бы перевернуть эту страницу (и да, перевернули, никаких претензий). Наконец, дополнительные и очень впечатляющие штрихи к общей картине дала только что «Нехта»,слившаяматериалы переговоров главы белорусского МИДа Макея с российским Лавровым – опытнейшим пожилым харизматиком, не раз доказывавшим репутацию высокопрофессионального защитника российских государственных интересов и выдвинутого в связи с этим в Госдуму вторым номером по списку путинской «Единой России». Вот этому прекрасному Лаврову белорусский министр, как будто он не ничтожество под лавровской подошвой, а его непосредственный начальник, диктует – запретить антилукашенковский фильм, организовать посредника для поставок белорусских товаров в Крым, а когда Лавров спрашивает Макея о белорусских санкциях против самых прокремлевских российских СМИ – ТАСС и «Комсомолки», – Макей сердится и говорит, что они наказаны справедливо, потому что были недостаточно лояльны Лукашенко. Лавров не возражает. Белоруссия по всем признакам – слабая сторона в альянсе с Россией, но по каким-то причинам Россия вообще никак не пользуется своим правом сильного, позволяя белорусам вообще все, что им только вздумается. Это можно считать слабостью, можно считать смирением, великодушием, но это в любом случае загадочно.

Другой пример великодушия – на востоке. Грозный (он ведь до сих пор по Европе ездит с гастролями под брендом «Red Army», и продает именно свою грозность) армейский ансамбль Александрова на языке оригинала и с запевалой, одетым в китайский френч, по случаю столетия компартии Китая поет песню «Великий поход» на стихи Мао Цзэдуна – выглядит диковато, но в каком-то смысле даже более прилично, чем регулярная ужекитайская заказухав российских государственных медиа. Несчастную «Медузу» заклеймили иноагентом, а в собственной «Российской газете» без стыдапечатаютпропущенные через онлайн-переводчик здравицы китайским партийным вождям;из Китая пишут, что при планировании дорожных работ местные власти нарочно прокладывают маршруты строительной техники, чтобы та сносила памятники бойцам Красной армии времен разгрома Квантунской армии, и этим варварским актам счет уже идет на десятки, но официальная Москва, готовая в лепешку расшибаться, когда подобное происходит в Восточной Европе, ни разу еще не возмутилась поведению китайцев – если они что-то сносят, они имеют на это право, и Россия, как она не раз доказывала, возмущаться не станет, если речь идет о союзниках.

И собственно да, безо всяких порнографических аллюзий и иронии стоит сказать, что Россия как союзник – это нечто невероятное. Надежная, кроткая, податливая, честная – и не имеет значения, идет ли речь о великом Китае или о подрейтузной гнилой Белоруссии. Если Россия кому-то верна – она верна, она готова жертвовать собственными интересами и собственными гражданами во имя союзнического долга. Россия – союзник мечты, идеальный друг, который, даже если ему будут плевать в лицо, утрется и скажет «это ничего». Ни одна

Ее лояльность своим союзникам, и прежде всего Китаю и Белоруссии, производит тем более сильное впечатление, чем жестче и бескомпромисснее ее полемика с Западом – с США и Европой. Новая холодная война уже стала реальностью, и российская риторика, и российское поведение по отношению к западным державам превосходит уже и советские образцы самых суровых времен – в СССР не было закона об иноагентах, не было списка недружественных стран, не было санкций против иностранных медиа. Исторические рекорды бьются на обоих флангах – и с врагами Москва никогда не была так свирепа, и с друзьями никогда не была так нежна, то есть обе крайности в своих внешних сношениях она демонстрирует нам прямо сейчас, и напрашивается, конечно, такая игра – а что если поменять врагов и друзей местами.

Представим, что враги Путина – Лукашенко и Китай, а друзья – Брюссель и Вашингтон. Тихановская в Москве в статусе официального диппредставительства ждет, пока российский спецназ освободит для нее президентский кабинет в Минске, а Лукашенко привезут в собачьей клетке на лечение в институт Сербского. Зюгановскую «Правду» штрафуют и запрещают за бессовестную китайскую и белорусскую джинсу, на «Алиэкспресс» наложены санкции, ФСБ ловит китайских шпионов в Чите и Хабаровске, а о лабораторном происхождении уханьского вируса с возмущенной дрожью в голосе рассказывает телезрителям Соловьев.

И – «Российская газета» перепечатывает материалы Reuters, хор Александрова поет «We’ll meet again», Сноуден отбывает срок в Гуантанамо, выводимые из Афганистана американские войска заправляются в Ульяновске, и ходят слухи о будущей российско-натовской базе в Севастополе. Все подобострастие, вся лояльность, все смирение, которое в нашей реальности Россия обращает к Минску и Пекину, были бы обращены на Запад. Лавров поддакивал бы не Макею, а Блинкену – это же более естественно, у нас ведь с Западом гораздо больше общего, чем с китайцами или лукашенковскими бандитами. Да и в конце концов – недвижимость, дети, деньги у российской элиты совсем не в Китае. Им естественнее было бы дружить с американцами и европейцами. На месте Си должен был быть Байден, на месте Лукашенко – хотя бы Макрон. Но это действительно уже совсем запредельная фантазия. В реальности – имеем что имеем. Но почему?

Идеологически верный леволиберальный ответ – потому что Путин, потому что несменяемость, коррупция, права человека, Крым, Навальный, «новичок». Но идеологически верный ответ не может быть универсален, он рассчитан только на приверженцев идеологии, а непредвзятый взгляд видит, что на свете хватает и диктатур, к которым Запад вполне терпим (вот из-за Лукашенко все ругаются, но на том же постсоветском пространстве есть гораздо более ужасный диктаторский Туркменистан, и давно ли мы слышали западную озабоченность по его поводу?), и коррупция в некоторых случаях совсем не смущает (привет, Украина!), и разгоны демонстраций, и посадки инакомыслящих – всякое бывает в том числе и в самых передовых державах (а в отсталых случается кое-что и пострашнее, но всегда прощается), но нулевая терпимость почему-то только по отношению к России.

К той самой, между прочим, путинской России, которая двадцать лет назад очень старалась понравиться и подружиться. Затопила станцию «Мир» во имя совместной с американцами МКС, закрыла базы на Кубе и во Вьетнаме, помогала с военным транзитом на старте натовской кампании в Афганистане, была счастлива вступить в «восьмерку», смотрела в глаза Бушу – все перепробовала, и как оказалось – только для того, чтобы убедиться, что эти господа никогда не будут считать ее достойной даже сателлитского звания.

Это недооцененный нюанс – так-то принято считать, что Россия рассчитывала на равенство в отношениях и обиделась, когда равенства не получилось, хотя чего обижаться, мы же действительно слабее Запада, беднее, недемократичнее, отсталее. Но именно теперь, на свежем примере российско-белорусских и российско-китайских отношений мы видим – из России получился бы очень хороший именно младший партнер США и Европы, сателлит, вассал. Она ведь была готова смотреть снизу вверх, поддакивать, соглашаться. И именно эта готовность оказалась не нужной европейским и американским снобам, живущим в плену вековых комплексов по отношению к нашему Отечеству и презирающим его просто потому, что так положено исторически. Тут можно вспомнить и о Гитлере, не подумавшем, что можно распустить колхозы и выдать завоеванным русским оружие – если бы решился, может, и история пошла бы иначе, можно вспомнить и о тевтонах, оказавшихся для Александра Невского более неприемлемыми, чем сама Орда, и получается, что это вечная беда России в отношениях с Западом, которому и в наше время оказалось проще следовать прежним стереотипам (Запад должен поддерживать критиков Кремля! Запад должен поддерживать антироссийскую Украину! Запад должен противостоять Москве вне зависимости от того, чего хочет Москва!). Именно их высокомерие и недоверие и превратили прозападного Путина-2001 в прокитайского Путина-2021, и это счастье – иметь Россию как вечно согласного союзника, – вообще без боя и без реальных поводов и причин досталось коммунисту Си и ничтожеству Лукашенко. Именно сейчас, когда Россия так отвратительно заискивает перед ними, становится понятно – лучше бы перед Западом, но именно Запад этого не захотел, Запад, не Путин.

Рыцари подлого звания

20 октября 2021

Для человека советской культуры что такое орден – предмет. Не сказать, что орден то же самое, что медаль; у кого был дед фронтовик, те помнят – орден Отечественной войны или Красной звезды на правой стороне груди, медали – на левой, и ордена с колодками, как у медалей (Красного знамени, Славы), тоже на левой, выше медалей. Медаль круглая, плоская, чаще монохромная, иногда с добавлением красного. Орден – разноцветный, эмалевый, сложной формы, сплетение звезд, знамен, венков, даже шестеренок, если не «за бой», а «за труд». В постсоветской России наградную систему поменяли практически полностью, но идея осталась та же – есть медаль, круглая и монохромная, и есть орден, красивый и разноцветный, а так-то – что одно, что другое, жалуемый за заслуги предмет, аксессуар. Есть грубое слово «бляха», но оно вполне уместно – даже самый редкий и престижный бриллиантовый Андрей Первозванный – того же рода бляха, что и какая-нибудь самая стыдная медаль, которую в свое время называли «За половые заслуги».

Читая в школе про псов-рыцарей – тевтонских, ливонских, каких угодно, – мы даже не спотыкались взглядом о слово «орден», потому что уже знали, что такое омонимы – слова, звучащие одинаково, но значащие разное. Но на самом-то деле это был не омоним,

Орден – это не когда тебя жалуют бляхой, но когда принимают тебя в круг кавалеров, и ты делаешься частью их сообщества (в исторической России оно называлось думой ордена; в Большом Кремлевском дворце есть Георгиевский, Андреевский и другие именные залы – в них с екатерининских времен заседали соответствующие думы), которое в дальнейшем несет за тебя ответственность – а ты за него; думая о награждении какого-нибудь сомнительного или недостойного, – скажем по-бульварному, – фаворита, император, каким бы всесильным он ни был, будет обязан учитывать, согласятся ли видеть его рядом с собой все остальные кавалеры, и если нет – то не будет и звезды на груди.

Когда советская власть учреждала свою наградную систему – понятно, почему большевики пошли на подмену и назвали словом «орден», в сущности, более престижную форму медали. Независимые сообщества в тоталитаризме невозможны; орден («орден») Красного знамени за номером 3, например, был вручен знаменитому казаку Филиппу Миронову, а когда через два года его по приказу Троцкого расстреляли, орденский знак сняли с убитого и перевручили очередному награжденному – по легенде, чуть ли не Сталину. В советской системе орден – вопрос сугубо двусторонних отношений между высшей властью и пожалованным, горизонтальные связи исключены, и каждые двое орденоносцев пишут друг на друга донос – какая уж тут «дума ордена Ленина». В постсоветской России тот же принцип даже несмотря на символическую десоветизацию был сохранен вполне бережно, ну в самом деле – тем же Андреем Первозванным в наше время пожалованы Назарбаев, Шойгу и Горбачев, попробуйте хотя бы собрать их в одной комнате.

И есть, конечно, некоторая ирония судьбы в том, что единственное исключение, единственная награда, которая, пусть и не носит названия ордена, но воспроизводит именно орденскую традицию, стала в постсоветской России достоянием не армейского офицерства, и не какого-нибудь нового дворянства, даже не номенклатуры, а самого подлого звания, в том числе и в современном значении этого слова – в орден принимают только тех, кто способен на подлость.

Про военных, про офицеров есть такая очень распространенная и, возможно, даже достоверная городская легенда, что в конце восьмидесятых и начале девяностых они – в союзных республиках, в больших антисоветских городах, даже в Москве и Ленинграде, – когда ехали со службы домой, предпочитали переодеваться в гражданское, чтобы не унизили, не избили, даже чтобы не убили – настолько низок был престиж армейской службы в те годы. Но даже если это правда, история про переодевание – не более чем производная от другой, корнями уходящей, по крайней мере, в пятидесятые – чуть ли не каждое советское поколение помнит дембелей, правдами и неправдами добывавших себе погоны с буквами СА, потому что ехать в поезде или автобусе с погонами ВВ гарантировало всевозможные неприятности вплоть до убийства.

Армейский солдат или офицер служит Отечеству, воюет с внешним врагом; какой бы запрещенной (в СССР) или полузабытой (сейчас) ни была история восстания в Новочеркасске, все помнят генерал-лейтенанта Шапошникова Матвея Кузьмича, отказавшегося выполнять приказ о карательной операции со словами «не вижу перед собой противника, которого следовало бы атаковать нашими танками». Воевать с соотечественниками – бесспорная подлость, и армия с ее ценностями и принципами – самый ненадежный инструмент для такой войны. Ровно поэтому (от каких бы дореволюционных войск ни вели они сейчас свою формальную родословную и какие аналоги ни искали бы на Западе) советская традиция подразумевает параллельную армию, только для подлостей и существующую – ту, за погоны которой в поезде дальнего следования, наверное, и сейчас могут убить. Внутренние войска, советская армия конвоя и зоны, карательный меч в дополнение к чекистскому карающему; с бериевских времен и до сих пор стоит под Москвой дивизия имени кровавого поляка, не предназначенная для войн с внешним противником – только с согражданами, с москвичами, а если потребуется, то и с собственной армией. Памятник поляку в 1991 году снесли, дивизию, конечно, не тронули.

О событиях октября 1993 года, наверное, можно спорить – до сих пор одни за тех, другие за этих, у всех есть своя правда, но если искать точку консенсуса, то она ищется просто – когда одни русские стреляют в других, когда люди в погонах убивают своих гражданских соотечественников, это в любом случае ненормально. И даже в горячке страшного политического кризиса российские офицеры это прекрасно понимали – министр-десантник Грачев, отводя глаза, требовал у Ельцина письменного приказа о применении войск, танкистов, готовых стрелять, приходилось выискивать поштучно, подкупая их, кагэбэшная «Альфа», блистательно в свое время взявшая дворец Амина в Кабуле, колебалась ровно до тех пор, пока неопознанный снайпер не застрелил одного из ее бойцов – не колебалась только дивизия Дзержинского и ее спецназ «Витязь», которые для того и шли служить, чтобы убивать – своих, русских.

«Витязем» у останкинского телецентра командовал некто Лысюк, настоящий, судя по результатам бойни (и отсутствию даже запоздалого сожаления), кровавый мясник. Сейчас его называют «краповым батей» – обеспечив пролитой в Москве кровью себе карьерный взлет, Лысюк сумел реализовать давнюю свою мечту, учредив в своем ведомстве наградной головной убор, для получения которого нужно пройти испытание, а носители этого убора объединяются буквально в рыцарский орден – следят за справедливостью награждения, судят друг друга судом чести и все такое прочее. Сейчас, когда при очередном испытании соискателей крапового берета возник конфликт с чеченцами, именно совет, состоящий из прежних «краповиков», рассудил в итоге, что повода конфликтовать нет, и что ни манипуляции с чеченской стороны, ни драка не подтверждаются.

И можно считать это промежуточным итогом эксперимента – мы теперь увидели, что будет, если из людей подлого звания сформировать рыцарский орден. В том, что конфликтная ситуация все-таки была, сомневаться сложно – есть, пусть и не самое четкое, но все же видео драки с чеченцами во время марш-броска, есть и многочисленные переписки спецназовцев, бушевавших в тот вечер в мессенджерах и грозивших отказаться от беретов и носить кепки – беспрецедентный по меркам этой среды бунт. Почему все так легко успокоилось – убедительной кажется (ничем, разумеется, не подтверждаемая – но и как такое подтвердишь?) версия, в которой последнее слово оказалось за знаменитым горским олигархом, покровительствующим самым статусным силовикам

Гораздо удивительнее другое. Вот эти кадыровские бородачи, готовые сражаться за краповый берет – плюс-минус тридцатилетние парни, чье детство пришлось на войну, и они ведь все помнят, что были армейские солдаты и офицеры, шедшие в полный рост на штурм, горевшие в танках, попадавшие в плен, и были – вот эти. Мы (тут уместно это местоимение вместо обезличенного «федералы») были тогда для чеченцев врагами, но враг, который лицом к лицу с тобой в бою, и враг, который приходит после боя зачищать селение – это все-таки два разных врага, и только один из них заслуживает уважения. И это еще одна ирония судьбы, что не за честные армейские погоны сражаются эти тридцатилетние чеченцы, а за принадлежность к тем, чья главная слава – зачистки. Понятно, что у них там своя особенная культура, но неужели ничего не екает внутри? Именно в чеченском контексте краповый берет – несопоставимо более спорная вещь, чем, скажем, звезда Героя России, ставшая в тех краях модным аксессуаром высшей местной элиты (и тоже, конечно, наследующая советской мутантной традиции; геройская звезда – это даже не советский орден, Герой России – это советское почетное звание, как «народный артист» или «заслуженный шахтер»; Боже, даже нынешняя Россия заслуживает более разумной системы государственных наград, и как жаль, что никто не решится ее реформировать!). У постсоветской России все очень плохо с символической, ценностной составляющей, и конфликт вокруг краповых беретов, на первый взгляд продолжающий серию межнациональных казусов последних недель, гораздо сильнее впечатляет именно с точки зрения символической несостоятельности государства.

Этот удивительный Бастрыкин

24 ноября 2021

На прошлой неделе пресс-служба Следственного комитета выпустила довольно странныйпресс-релиз– традиции анонсировать встречи председателя СК с конкретными гражданами в ведомстве нет, а тут вдруг заранее объявили, что Александр Бастрыкин намерен встретиться с актрисой Светланой Светличной, чтобы обсудить вопросы воспитания молодых следователей. В пресс-релизе также было сказано, что для Светличной СК готовит ряд мероприятий, на которых она должна рассказать молодежи о своем покойном отце – «мало кто знает, что отец Светланы Афанасьевны прошел Великую Отечественную войну». Впрочем, каким бы загадочным ни был анонс, расшифровать его не очень сложно. Месяц назад актриса, известная своей ролью роковой соблазнительницы в фильме «Бриллиантовая рука», ушла из дома и не вернулась – начались масштабные поиски с участием волонтеров, полиции и следователей СК, которым соответствующее поручение дал лично Александр Бастрыкин. Исчезновение актрисы подробно освещалось российскими телеканалами – до такой степени подробно, что в конце концов она и нашлась уже в студии одного из таблоидных ток-шоу; судя по всему, из дома она действительно уходила, но телевизионщики оказались проворнее следователей и волонтеров. Появление пропавшей пожилой актрисы в телевизионном эфире – зрелище эмоционально сильное, и можно представить себе, как из глаз Александра Бастрыкина, сидящего у телевизора, брызнули слезы – нашлась! – и он дожидается конца эфира, потом просит секретаря соединить его со Светличной и договаривается о встрече с ней, заодно выяснив про воевавшего отца – это открытие его так трогает, что он требует у Светланы Петренко немедленно объявить городу и миру о предстоящей встрече.

Заметим, что Бастрыкин, сидящий у телевизора и взволнованно наблюдающий за происходящим на экране – это не фантазия; в своей последнейсенсационной речипредседатель СК, рассуждая о недостатках системы образования, ссылается на телевизионное выступление министра Валерия Фалькова, которое Бастрыкин «наблюдал сорок минут»; сайт Следственного комитета полон новостных сообщений формата «в эфире федерального канала обсуждалась история несовершеннолетней из Челябинска, которая подверглась жестокому обращению со стороны отца» (и дальшепоручениеБастрыкина проверить и наказать). Очевидно, что и Светличную он разыскивал именно как телезритель – сначала чтобы просто найти пропавшего человека, потом – чтобы принять и поболтать об отце-ветеране.

В этот вторник стало известно, что Светлану Светличную госпитализировали в психиатрическую клинику; безусловно, это не та тема, на которую следует шутить, но какие уж тут шутки – сайт СК так и не сообщил о встрече, и мы не знаем, когда Светличная легла в больницу – до, после или вместо встречи с Бастрыкиным. Вариант «после» кажется наиболее реалистичным – того, что обществу известно про характер и нрав Александра Бастрыкина, достаточно, чтобы предположить, что он мог довести пожилую женщину до госпитализации. Два месяца назад после (и, скорее всего, вследствие – известно о разносе, который устроил ему Бастрыкин в день самоубийства) встречи с главой СК покончил с собой глава управления ведомства по Пермскому краю Сергей Сарапульцев. Спустя три недели уже в Ленинградской области со встречи с Бастрыкиным «скорая» увезла 26-летнего следователя Владислава Мегрелова, на которого Бастрыкин орал при свидетелях, сумевших записать и слить прессе монолог главы СК – там что-то бессвязное («ты не ленинградец… то киргизы, то таджики, то еще вот краснодарцы понаехали…», – и дальше про своего вернувшегося с фронта батю) и обидное. Легко представить себе, как Бастрыкин говорит что-то неожиданное Светлане Светличной, и та падает без чувств и потом уезжает в психбольницу. Репутация главы СК располагает именно к таким картинам.

Стоит отметить, что эксцентрика в поведении Бастрыкина началась не сегодня. Еще много лет назад замглавреда «Новой газеты» Сергей Соколов рассказывал, как Бастрыкин, разозлившись из-за критической статьи, возил его в лес. Также в прессу попадала история вообще из начала нулевых, когда, сцепившись с незнакомым прохожим, выгуливавшим собаку, Бастрыкин грозил ему пистолетом. Но прежние эксцессы случались довольно редко и, в общем, только укрепляли образ брутального силовика, у которого, конечно, и нервы иногда могут сдать, но работает ведь, построил с нуля эффективное ведомство, выстроил свою вертикаль, победил аппаратных врагов – в общем, не идеал, но и не антигерой. В прошлом году один из лучших следователей ведомства Бастрыкина Игорь Краснов возглавил Генеральную прокуратуру, поставив точку в многолетнем ее противостоянии с СК – бывает ли более наглядное свидетельство победы одного ведомства над другим? Карьера Бастрыкина – успешная и образцовая, и сам он доказал свою состоятельность и как силовика, и как чиновника.

И вдруг что-то как будто сломалось. Этой осенью информационные поводы с участием Бастрыкина пошли сплошным потоком – любое сколько-нибудь заметное событие венчало сообщение о проверке

Но чем больше новостей (по любым поводам) с участием Бастрыкина, тем очевиднее, что с некоторых пор глава Следственного комитета, исторически принадлежащий к самому «родному» окружению Владимира Путина (Бастрыкин у Путина в университете был старостой группы), отделился от остального номенклатурного класса и живет по какой-то своей собственной, очень увлекательной, но при этом нелинейной программе, основанной на каких-то совсем простых человеческих реакциях, буквально – посмотрел телевизор, расчувствовался, дал поручение. То, что могло казаться активизацией Бастрыкина, его усилением в медийном поле, по мере поступления новостей все очевиднее выглядит как потеря ориентации в пространстве и во времени, и недаром оппозиционная «Медиазона», до сих пор не замеченная в перепечатках казенного официоза, публикует теперь расшифровки юрфаковских лекций Бастрыкина – стенограмма последнего его выступления балансирует уже на грани абсурдистских пародий в жанре бормотания полубезумного старика, плохо соображающего, где он находится и что говорит. Тот же Моргенштерн, вообще без повода обвиненный Бастрыкиным, по сути, в торговле наркотиками, легко может подать на Бастрыкина в суд – наверное, аппаратного веса председателя СК еще хватит на то, чтобы отбить атаку в суде, но можно вообразить, какими стыдными и несостоятельными были бы аргументы защиты Бастрыкина, какое это было бы шоу (даже государственным информагентствам неловко – они врут, что Бастрыкин «Сравнил Моргенштерна с наркоторговцами»).

Политическая интрига с усилившимся Бастрыкиным на поверку оказывается, без преувеличения, распадом личности в реальном времени – и этот распад происходит не за запертыми дверями больничной палаты, а на виду у всех, и пресс-служба СК невозмутимо его протоколирует. Это и жалко, и стыдно, и страшно – какими бы нелепыми ни были поступки и слова Бастрыкина, оборачиваются они не уколами и клизмами, а реальными уголовными делами, тюремными сроками и даже, как с пермским Сарапульцевым, самоубийствами. Сам Следственный комитет – детище Бастрыкина, он его основатель, первопроходец, и есть некоторая ирония судьбы, что ему же выпало быть первопроходцем и на этом пути, когда, достигнув определенного возраста, члены высшей российской номенклатуры уплывают в сумеречный мир фантазий, иллюзий и снов, оставаясь при этом на своих должностях.

И снова Кадыров. Страшная история, рассказанная в сотый раз

4 февраля 2022

Журналистка «Новой газеты» Елена Милашина уехала из России, опасаясь за свою безопасность – наверное, это стоит считать показателем серьезности ситуации; Милашина понимает Чечню как никто, Милашина описывает чеченский ад непрерывно на протяжении многих лет, трудно сомневаться, что в том или ином виде угроза ее жизни существовала в эти годы всегда, даже если иметь в виду, что, по крайней мере, в некоторые моменты ее прикрывала ФСБ. Если она теперь уехала, значит, все хуже, чем обычно, и можно ждать чего угодно (говоря грубо – золотые пистолеты уже заряжены, и если до Милашиной они сейчас не дотянутся, выберут кого-нибудь другого).

Не менее драматична ситуация с Заремой Мусаевой. Даже с поправкой на подловатое, но частое в разговорах на эту тему – «ну это же внутричеченские разборки», – даже с этой поправкой похищение пожилой женщины в Нижнем Новгороде и последующее ее взятие в заложники (говорят, у похищения и взятия в заложники есть какие-то юридические синонимы, но вряд ли они здесь уместны) производит самое ужасное впечатление –мы видели, как волокут эту женщину босиком по снегу, и мы понимаем, что в руках людей, объявивших себя ее кровными врагами, она ежеминутно рискует жизнью; это кошмар.

Фоном – какие-то совсем сатанинские мероприятия в Грозном, людоедские выступления чеченских официальных лиц, включая силовиков, и все такое прочее – запредельно ужасное и отвратительное.

И при этом – все подобающие случаю гневные и возмущенные слова не раз произносились в прошлые годы; уж в недостатке поводов для гнева кадыровскую Чечню не упрекнешь, она генерирует их годами, и устанешь перечислять – убийство Немцова, бессудные расправы над критиками власти, зачистки чеченских геев, недавнее похищение Халимат Тарамовой из шелтера в Махачкале, всевозможные изгнания джиннов, традиция униженных извинений на видео, воспроизводимая ныне и в нечеченской части России и особенно в лукашенковской Белоруссии. Чечня Кадырова – это много ада, этот ад заслуживает гневных слов, и все они уже произнесены, а слова от частого использования теряют свою силу, тускнеют – наверное, поэтому нынешнее «Остановите Кадырова» звучит почти пародийно. Возмущение, повторяемое из раза в раз на протяжении многих лет – это ведь и не вполне возмущение. Ворчат, но привыкли, смирились. Для российского общественного мнения чеченский фашизм – конечно, едва ли приятная и симпатичная, но вместе с тем и неотъемлемая черта отечественной реальности, к тому же до сих пор воспринимаемая многими как вполне адекватная мирная альтернатива тому, что мы знали прежде – войне и терроризму.

Об этом трудно без эмоций, конечно, но кроме эмоций должно же быть что-то еще – у Путина, у российских силовиков, у номенклатурного класса, вынужденного сосуществовать с этими, ну, очевидно, страшными людьми. Размышляя о чеченском консенсусе в российском обществе и в российской власти, трудно не прийти к (также многократно произнесенным вслух самыми разными людьми) выводам о том, что кадыровщина на самом деле представляет собой приемлемую для центра форму фактической победы чеченских боевиков, отношения российского государства с которыми сводится к регулярной выплате дани – деньгами в виде федеральных траншей и честью в виде офицерских погон, геройских звезд и даже краповых беретов.

Здесь есть, конечно, риск скатиться в одиозное по нашим временам фантазирование по поводу «хитрого плана» (давний уже психологический эффект у лоялистов-патриотов, удобный в тех случаях, когда не хочется верить, что о Россию просто вытирают ноги все кому не лень), но все же – если не топтаться вот на этом «Путин боится Кадырова» – тут ведь может быть что-то еще? Разумеется, да, и главный объективно сильный аргумент в споре на эту тему тоже хорошо известен – говоря о кадыровщине, принято исходить из того, что нынешнее хрупкое равновесие основано прежде всего на его почти сыновних чувствах по отношению к Владимиру Путину; не станет Путина, и черт его знает, чего можно ждать от Кадырова и его армии – может, российские призывники обозримого будущего

Но этот аргумент, как нетрудно заметить – не более чем очередная версия давнего «если не Путин, то кто». Так сказать, безотходное производство – раз уж есть у нас Кадыров, почему бы заодно не использовать его для запугивания нечеченского населения в масштабах всей страны? Это вообще очень в логике Кремля, можно вспомнить, например, как охотно он использует для самых необязательных политических нужд всех своих официальных святых, руководствуясь, очевидно, той же логикой – если мы тратим деньги на Нюту Федермессер, пусть она за это подыграет нам на выборах, ресурс не должен расходоваться вхолостую.

Все, что мы знаем об «армии Кадырова» – это то, что она умеет воевать с пожилыми женщинами, как Зарема Мусаева, или с геями, или стрелять в спину Немцову. Смогут ли, в случае чего, бородачи с золотыми пистолетами стать страшной неуправляемой силой? Об этом лучше спрашивать у федеральных военных в Ханкале или у чеченского управления ФСБ, о котором, между прочим, мы знаем, что оно помогало Милашиной расследовать бессудные казни в подвалах (и заметим, нанедавнем видеос чеченскими силовиками есть даже эмчеэсник, но эфэсбешника нет и не может быть). Но федеральные силовики, на которых на самом деле в основном и держится стабильность в Чечне, предпочитают молчать, и обществу снова и снова почему-то предлагается верить, что при первом серьезном кризисе они, как в 1992 году, побросают свои арсеналы и эвакуируются в российский тыл. Но верит ли в это хотя бы Кадыров?

Победа чеченских сепаратистов в лице Кадырова – эффектный публицистический образ, но попробуйте рассказать хотя бы тем несчастным, которых в эту среду сгоняли на площадь делать вид, что они ненавидят Янгулбаевых – расскажите этим чеченцам, что они на самом деле победители. Это абсурд. Чеченский народ в его нынешнем состоянии – именно побежденная и униженная нация, превращенная без преувеличения в рабов, и не имеет значения, что управляет ею не комендант из победившей армии, а капо из местных. Мы знаем уже, что и российский ФСИНустроен так же– видимо, это надежнее и удобнее для начальства.

Не стоит, разумеется, совсем лишать Кадырова субъектности – даже нынешняя его активность на всех фронтах от грозненских камланий до беготни по московским подъездам указывает на то, что собственную игру, он, конечно, ведет, и ставки в ней повышает, очевидно, сам, по своей инициативе. И это повышение ставок – почему оно, зачем? Может быть, потому, что прежняя система отношений с центром дает сбой, и для ее приведения в нужное Кадырову состояние нужно создавать кризис, шантажировать, давить на Москву? Скорее всего, это именно так. Но в этом случае, даже идя Кадырову навстречу, центр понимает, что привычный инструмент функционирует все хуже, несет все большие издержки и, возможно, просто перестает себя оправдывать.

Не раз замечено было, что реальный Путин в основном не соответствует тому брутальному ультрамачистскому образу, который нам продают с 1999 года. Когда доходит до чего-нибудь серьезного, мы каждый раз видим осторожного, если не нерешительного человека, дорожащего своей зоной комфорта и покидающего ее только в совсем крайних случаях. Реальный Путин – тот, который надолго исчезал на старте пандемии, тот, который колебался с пенсионной реформой, тот, который восемь лет держится за половинчатые Минские соглашения и не помог союзникам по ОДКБ во время последней армяно-азербайджанской войны. Анекдотическое «Путин был в ярости» – оно же всегда в пересказе, из третих рук, когда что-то случается, Путина нет, но знающие люди говорят, что он в ярости. А он, может быть, даже и не способен на настоящую ярость. Просто плавает у себя в бассейне и улыбается – вспомним, например, петербургского губернатора Яковлева, бывшего Путину буквально личным врагом, и как Путин, даже уже достигнув высшей власти, не бросился с этим врагом расправляться, а много лет двигал его по каким-то должностям, в конце концов задвинул, и нет больше никакого Яковлева – но годы на это ушли. Или, скажем, НТВ – отжали его у Гусинского, но вместо того, чтобы превратить канал в пропагандистский рупор, его вначале сделали чуть ли не лучше, чем он был при Гусинском – и долго-долго, не спеша приводили к нынешнему состоянию. Как от Лужкова избавлялись, от Тулеева, от Шаймиева – на каждого ушли годы. Даже если сам Путин сейчас об этом не думает, однажды наступит очередь и Кадырова, и все удивятся тому, как радостны лица чеченских бойцов и чиновников при виде нового (приехавшего хоть бы и из Москвы) главы республики. Потом окажется, что он еще хуже, но это уже другая история.

4. О СУДЬБАХ РОДИНЫ

Страна Лимонова

26 июля 2010

«Обеспечим регулярную сменяемость высшей власти, уничтожим незаконную традицию преемничества», «Будет пресечено незаконное давление администрации президента, самого президента и правительства на политический процесс в стране. Будет установлено равенство политических возможностей», «Осуществим набор новых людей в элиту. Набор будет идти из молодежи, провинциалов, из членов оппозиционных организаций». На страницах «Российской газеты» такие обещания смотрятся диковато, но это совсем не сенсация: просто федеральный закон «О политических партиях» статьей 14 обязывает «Российскую газету» печатать программы всех вновь создаваемых в стране политических партий, и публикация программного текста Эдуарда Лимонова в официальном издании правительства РФ – не признак политической оттепели, а скорее курьез, издержки странного закона.

Сам Эдуард Лимонов к своей новой партии относится очень серьезно. Запись о ее создании в своем блоге он озаглавил торжественно – «Историческое событие», и это смешно: все понимают, что в появлении очередной карликовой партии, не способной даже претендовать на то, чтобы быть зарегистрированной, нет ничего не то что исторического, но даже интересного.

Даже если бы Росохранкультура не выносила предупреждений за упоминания в СМИ предыдущей лимоновской партии, даже если бы не было запрета на появление Лимонова в телевизионных новостях, даже если бы в России не было цензуры, новость о создании такой партии прозвучала бы не громче, чем она звучит теперь. Это действительно неинтересно, с какой стороны ни посмотри. Все коалиции с участием Лимонова и либералов давно распались, все нацболы, которых при Путине сажали в тюрьмы за их выступления, давно вышли на свободу, «маршей несогласных» не было уже почти три года. «Стратегия-31» давно живет своей жизнью, и далеко не каждый из тех, кто выходит защищать

Подозреваю, что Лимонов сам прекрасно понимает, как незначительно его место в современной российской политике, поэтому (в отличие, кстати, от либералов; впрочем, он объективно умнее многих из них) не жалуется ни на цензуру, ни на информационную блокаду, ни даже на Минюст, который, конечно, откажет ему в регистрации «Другой России». Когда мы об этом разговаривали, он сказал, что иллюзий не питает, «но не господину Чайке решать, какие партии есть, а каких нет». Я механически поправил: министр юстиции уже давно не Чайка, а сокурсник Медведева Коновалов, но понятно, почему Лимонов так оговорился. В 2003 году во время очередной (тогда за это еще даже не сажали) своей акции нацболы прыгали по крыше минюстовского офиса на Воронцовом Поле, кричали: «Чайка, вылетай!» И уже тогда было понятно, что никто и никогда эту партию не зарегистрирует.

В современной российской политике Лимонова нет. В литературе (этим летом вышла его «Книга мертвых-2») есть, в светской хронике – есть, а в политике нет, и даже по крышам нацболы много лет уже не прыгали и наручниками к дверям присутственных мест не приковывались, потому что и нацболов тоже давно уже нет. По крышам, заботливо стаскиваемые с них милицией, скачут теперь активисты прокремлевской «России молодой» – таким смелым и радикальным образом они выражают свое бескомпромиссное отношение к оппозиции, в том числе к Лимонову. В начале июля, когда Госдума принимала поправки к закону о ФСБ, активисты «Яблока» устроили акцию протеста у думской ограды в Охотном Ряду, приковавшись к ней наручниками, как когда-то к министерствам и посольствам приковывались нацболы.

Старого нацболовского лозунга «Наши “Миги” сядут в Риге» в современном лексиконе российских политиков и федеральных телеканалов нет, кажется, только потому, что прямой плагиат – это уже слишком, но преследуемый в Латвии ветеран НКВД Кононов, которого когда-то опекали нацболы, теперь – объект опеки всего российского государства. Если бы «Бронзового солдата» в Таллине демонтировали не в 2007-м, а десятью годами раньше, это нацболы, наряжаясь в военного образца гимнастерки, дежурили бы у стен эстонского посольства и дрались с эстонской полицией у Тынисмяги. Вообще, все поведение нынешней России в отношениях с постсоветскими странами словно списано с программы НБП 1990-х: и о Прибалтике, и о Севастополе (а если порыться в подшивках «Лимонки», то наверняка и о Грузии) Лимонов 15 лет назад говорил теми же словами, что Кремль говорит сегодня.

Если представить себе невозможное – если бы Лимонов вдруг оказался в лагере на Селигере, окруженный якеменковской «ликующей гопотой», он испытал бы те же чувства, что и Остап Бендер перед вывеской «Гособъединение “Рога и копыта”» над конторой, принадлежавшей когда-то ему. Масштабы, конечно, несопоставимы, у Лимонова был подвал на Фрунзенской, а здесь – огромная территория и огромная толпа, но разглядеть в селигерском лагере черты легендарного уже «бункера» несложно: вождизм, дисциплина вперемешку с пассионарностью, хлесткие лозунги и секс в палатках. Вообще, вся кремлевская «молодежная политика» с трогательной буквальностью срисована со старой НБП, даже дизайнеры молодогвардейских и прочих сайтов, кажется, держали в уме верстку давно уже не существующей «Лимонки».

Когда кто-то сегодня заводит давно надоевший разговор о фашисте Лимонове и вспоминает флаг его запрещенной партии с серпом и молотом в белом круге на красном фоне – это бесспорный признак того, что обличитель руководствуется в своих речах кремлевскими темниками, потому что называть серп и молот фашистской символикой – это уже чистый Оруэлл. В действительности же тот флаг, сочетающий несочетаемое,– это символ государственной идеологии нынешней России, в которой шизофренически уживаются друг с другом большевизм и антибольшевизм, совок и антисовок. Лимонов напрасно стесняется сегодня старой нацболовской кричалки «Сталин, Берия, ГУЛАГ!». Под этим лозунгом нацболы митинговали в те далекие уже годы, когда положительно отзываться о Сталине означало нарушать нормы публичного поведения и никто не оспаривал людоедство Сталина; но только теперь понятно, что та кричалка была всего лишь анонсом нынешних споров, когда «Сталин, Берия, ГУЛАГ» (ну ладно, один Сталин) чуть не стали победителями в конкурсе «Имя Россия» и предметом изображения на праздничных плакатах на московских площадях и улицах.

Сама идея «Другой России» – не партии и не коалиции, а той другой России, о которой Лимонов писал в начале нулевых, маленького территориального очага пассионарности, который должен был утащить за собой в будущее остальную неповоротливую страну,– эта идея под другими, правда, лозунгами, реализуется сегодня в сколковском проекте. Если в Сколково действительно будут действовать другие, отличные от общероссийских, законы и правила, можно будет констатировать, что идея «Другой России» удалась.

Заниматься политикой так, будто это не политика, а искусство, делать партии, больше похожие на арт-проекты, а не на КПСС,– это придумали они – писатель Лимонов, музыканты Летов и Курехин, фрик-философ Дугин. Право же, в этой компании вполне естественно смотрелся бы отвечающий сегодня в Кремле за всю пропаганду и политику автор песен «Агаты Кристи» и предположительный автор «Околоноля»; но во времена старой НБП Владислав Сурков всего лишь пиарил МЕНАТЕП, и не в этой ли человеческой трагедии действительная причина иррациональной ненависти нынешнего Кремля к Лимонову и всему, чем он занимается? И не поэтому ли Лимонова нет в современной российской политике,– а его же в ней нет, правда?

Говнодав прав, говноед – нет

28 июля 2011

Прошлой осенью появился сайтEpic-hero.ru– «первый хипстерский блог о политике». Почти год основатель сайта Илья Клишин чувства добрые лирой пробуждал, формулируя стилистические разногласия между своим поколением и существующим в стране режимом, а теперь Илью Клишина позвали, и он поступил на службу в медиаагентство «Легенда», обслуживающее инновационные и модернизационные проекты режима. Такой поворот в судьбе Ильи огорчил меня – читателя «хипстерского блога». Мы встретились с Ильей, он рассказал мне о своих планах, связанных с модернизацией, – слушать его мне было неприятно, но и возразить было нечего, а единственный аргумент, который у меня почему-то образовался («Не всем же быть нацболами»), объективно свидетельствовал в пользу принятого Ильей карьерного решения, потому что действительно не всем, и слава Богу, что не всем.

Год назад, когда в газетах начали писать о «приморских партизанах», я узнал вдруг, что с одним из них – с погибшим при задержании Андреем Сухорадой –

Нас везли в отделение милиции, и нацболы, которых, очевидно, везли в милицию далеко не впервые в жизни, устроили в автозаке свой специальный ритуал: вначале читали хором вслух «Молитву нацбола» («Я, воин НБП, приветствую новый день...»), а потом хором же пели какую-то свирепую песню, которая называлась «Волкодав». Текст «Молитвы» я знал, поэтому читал его вместе со всеми, песню не знал, поэтому просто сочувственно слушал – «Волкодав», хорошее слово. Волкодав прав, людоед нет.

Пройдет семь лет, и нацбол Сухорада погибнет при штурме партизанской квартиры в Уссурийске. Я приеду к дому, в котором сидели перед штурмом приморские партизаны, буду бродить вокруг, разговаривать с местными. Я – корреспондент «Коммерсанта», как и тогда в автозаке, но как бы убедительно я ни доказывал окружающим и, что важнее, себе, что в эти семь лет я делал все правильно и ни о чем не жалею, – по сравнению с этим Андреем Сухорадой я весь состою из неприятных и некрасивых компромиссов с собственной совестью. Судя по тому, что стало с Сухорадой, у него никаких компромиссов не было вообще. И этот бескомпромиссный путь привел его вот в эту квартиру, в которой его убили.

И никуда больше этот бескомпромиссный путь привести не мог.

Несколькими годами раньше я писал о другом нацболе, с которым я совершенно не был знаком, – о Юрии Червочкине из Серпухова. Его тоже убили, но если Сухорада хотя бы взял в руки оружие и стал убивать милиционеров, то Червочкин просто клеил листовки, рекламирующие марш несогласных – его убили за это. Я разговаривал с мамой и друзьями Юрия, они пересказывали мне какие-то истории из его короткой жизни, и по этим историям можно было судить, что и в его жизни не было, наверное, ни одного этически неоднозначного поступка. И такая жизнь привела его к тому, что его били по голове бейсбольными битами, пока он не впал в кому (он так и не придет после этого в сознание, умрет в больнице).

Конечно, мертвых нацболов несопоставимо меньше, чем живых, более того – нельзя сказать, что живые нацболы каждый день или хотя бы каждый месяц всерьез рискуют жизнью. Их, скорее всего, никто не убьет. Просто они живут, взрослеют и стареют голодными и нищими с клеймом принадлежности к экстремистской организации. Они умнее и талантливее среднестатистических молодых россиян, и не будь на них этого клейма, они бы стали, я уверен, лучшими представителями самых престижных профессий; единственный нацбол, которому каким-то чудом удалось вырваться из ада маргинальности, – это Захар Прилепин, который теперь почти общепризнанно главный русский писатель. Сколько таких Прилепиных живет вне общества не по своей вине, я даже боюсь представить. Но точно много.

III

Быть героем или блаженным – это в любом случае подвиг. Поешь свою песню про волкодава, пока сверстники делают карьеры, обзаводятся семьями, становятся героями журнальных обложек или просто тихо покупают дорогие автомобили или недвижимость за рубежом. Ты, конечно, лучше их, потому что волкодав прав, людоед – нет. Но скольких волков задавил ты, волкодав?

Альтернатива бессмысленному подвигу нацболов – просто жизнь в современной России, жизнь без подвига, но с шансом на успех. И ключ ко всем загадкам в том, что такое успех в России сейчас. Тот жулик из «Росатома» , который забирал себе деньги, выделяемые на научные открытия, а отчитывался скачанными из интернета рефератами, – вот он эталонный успешный человек, которому просто не повезло попасться под очередную антикоррупционную кампанию. Для успешных людей устраивается теперь «Сколково», и двадцатилетние тянутся за успехом куда-то туда – к «модернизации» и прочему. В каком-то смысле, кстати, тот социальный лифт, о котором последние несколько лет говорила пропаганда, действительно начал работать. В окологосударственный «новый средний класс», на благополучии которого покоится благополучие режима, кажется, начали пускать. Который раз уже, встречая после долгого перерыва старых знакомых из «Наших» или «Молодой гвардии», я слышу от них примерно одно и то же: «Знаешь, старик, политика мне теперь неинтересна, я вот пиаром квантовой физики занимаюсь, очень перспективная история, и знаешь, вот мы к двадцати годам добились многого, но хочется ведь, чтобы другие тоже добились». Слушаешь такой монолог (а я его не выдумал, он действительно типичный) и думаешь: черт, при Путине было лучше, понятнее – суверенная демократия, враги России и прочее; было понятно, что в этой прокремлевской молодежи плохого. А теперь я даже не могу объяснить Илье Клишину, почему мне неприятно его превращение в сколковского пиарщика.

Нацболы, конечно, честнее и святее Ильи Клишина, но можно ли представить целое поколение, состоящее из одних только нацболов? Желание быть успешным или даже элементарно сытым – это совсем не то, что стоит противопоставлять подвигу. Это просто нормальное человеческое желание, и то, что оно свойственно поколению в большей степени, чем желание подвига, говорит только о том, что это поколение здорово. А что успех в современной России почему-то связан с поеданием говна – это не поколение виновато. Считать говноедский режим людоедским (как было в свое время модно говорить, «кровавым») – нечестно, да и не нужно. Нацболы не правы в том, что поют про волкодава, – волкодаву в современной России делать нечего. России нужен говнодав.

Вот такая оккупация

28 февраля 2013

Если бы я писал учебник истории, то Путин был бы недоволен. Присоединение Литвы, Латвии и Эстонии к СССР в моем учебнике, конечно, называлось бы оккупацией, события 1956 года в Венгрии и 1968-го в Чехословакии – советским варварским вторжением. Выражения «Великая Отечественная война» там бы просто не было, зато была бы глава об основных сходствах и различиях двух тоталитарных режимов,

И вот я, демшиза, читаю всякие новости о том, как 25 февраля Грузия отметила годовщину советской оккупации – имеются в виду события 1921 года, когда перестала существовать независимая Грузия с меньшевистским правительством и началась история Грузии советской. И мне, демшизе, хочется разбить монитор, потому что – ну блин, грузины, вам не стыдно, какая оккупация?

Это как если бы в 1939 году, когда немцы взяли Варшаву, рейхсканцлером стал бы поляк, начальником гестапо – поляк, и вообще в гестапо набрали бы поляков. А в школах Германии стали бы изучать Мицкевича, называя его величайшим поэтом наряду с Гете, вот прямо так бы и писали про них двоих «величайший», а даже про Шиллера – просто «великий». И в ресторанах Германии подавали бы фляки и капусняк. И полонез Огиньского крутили бы по геббельсовскому радио, то есть не по геббельсовскому, потому что и вместо Геббельса был бы какой-нибудь поляк. Да, и еще в рейхе сложилась бы серьезная организованная преступность, и девять из десяти мафиозных главарей были бы поляками (остальные – чехами).

Представляете себе такую оккупацию, нет? Вообще-то представить ее очень просто, это же все у нас было. Невероятная и необъяснимая грузинская экспансия – от Сталина и Берии до Окуджавы и Деда Хасана. Шашлык и лобио во всех ресторанах империи, воры в законе – либо грузины, либо просто тбилисцы, песня «Сулико» по радио и Шота Руставели, кроме которого при Сталине в учебниках литературы «величайшим» действительно называли только Пушкина, даже Гоголь – тот уже был просто «великий».

Называть вот этот парадокс оккупацией – это надо вообще никакой совести не иметь. Так и про современные отношения России с Чечней можно сказать, что Россия оккупировала эту маленькую республику. Польские мажоры в сорок третьем гоняли по Берлину на «хорьхах», вы помните?

Не «уничтожены», а «убиты»!

21 мая 2013

В Подмосковье, в Орехово-Зуеве, на днях стреляли.

Первым, как всегда, сообщил «Лайфньюс»: «Поначалу люди приняли происходящее за обычное хулиганство. Увидев во дворе двоих окровавленных мужчин, они позвонили в полицию и сообщили, что неизвестный обстрелял прохожих из окна». Потом оказалось – и не неизвестные, и не прохожие; операция ФСБ, двое убитых и торжественный пресс-релиз о предотвращении теракта в Москве. «Преступники, граждане Российской Федерации, прибыли из афгано-пакистанского региона, где проходили боевую подготовку и готовились к совершению теракта».

Что это может значить? Да все что угодно. Может, действительно террористы. Может, случайные люди. Или не случайные – мы примерно знаем, какова цена заявлениям об «уничтоженных террористах» на Кавказе, и никто не даст гарантии, что в Подмосковье эта цена как-то принципиально выше. Кстати, нигде ведь не пишут, из какого региона были спецназовцы в Орехово-Зуеве – у нас ведь и в этом смысле всякое бывает, и межчеченскими перестрелками в центре Москвы нас не удивишь, как не удивишь и тем, что в тех перестрелках, как правило, у обеих сторон есть вполне нефальшивые чекистско-полицейские корочки. Когда мы видим в новостях, что в Ингушетии силовики ошиблись домом и убили трех случайных людей, мы этому вообще не удивляемся. На Кавказе они ошибаются домами – кто сказал, что не могут ошибиться в Подмосковье?

Если бы мы верили каждому заявлению российских силовиков, мы бы жили если и не в другой стране, то, по крайней мере, в другом информационном пространстве. Просто представьте себе эти заголовки:

– Продолжается суд над участниками массовых беспорядков, избивавших полицейских на Болотной в мае 2012 года; – В Кирове судят отставного советника губернатора, замешанного в коррупционных махинациях с лесом; – Еще одна НКО оказалась иностранным агентом, занимающимся политической деятельностью.

Ну и так далее; я ведь даже сейчас ничего особенного не выдумываю – такие заголовки у нас есть, они часто встречаются в понятно каких СМИ, и мы с вами им, конечно, не верим. Но как только в заголовке появляется магическое слово «террорист», сразу почему-то куда-то девается естественное критическое отношение к словам тех людей и ведомств, о которых мы вообще не помним, когда они последний раз говорили правду.

И это даже в какой-то мере логично; вспомните, о чем мы мечтали десять и больше лет назад, во времена регулярных терактов в Москве, – об этом и мечтали, никто не возражал против бессудных убийств, никого не пугало слово «спецоперация», а политические комментаторы всерьез дискутировали о том, имеет ли смысл хоронить убитых террористов завернутыми в свиные шкуры. В те времена средний россиянин легко представлял себя на месте жертв терактов, но это было жизнь назад, а за прошедшие годы общество познакомилось со своими силовиками поближе, заглянуло в глаза чудовищ, и теперь – кто сможет точно, до цифр после запятой, сравнить риск погибнуть в теракте или в ментовке типа той казанской?

О случившемся в Орехово-Зуеве мы знаем достоверно две вещи. Во-первых, в перестрелке погибли двое граждан России. Во-вторых, ФСБ заявляет, что убитые были террористами. Больше мы не знаем ничего, более того – у нас нет никаких оснований верить тому, что говорят чекисты. Но почему-то снова и снова журналисты транслируют ничем не подкрепленные слова силовиков с подмоченной репутацией, оперируют словами «боевики», «террористы», «уничтожены». Снова и снова почему-то.

Но вдруг когда-нибудь редактор очередного новостного сайта, получив от государственного агентства пресс-релиз об очередном подвиге силовых структур, сядет его переписывать и вместо «уничтожены» напишет «убиты», а вместо «террористы» – «люди». Впишет в двух местах фразу «как утверждают в ФСБ», а в заголовке вместо «спецоперация» напишет «стрельба».

Ничего сложного и ничего принципиально важного, но когда такое произойдет, я подумаю, что мы действительно живем в другой стране.

Некрасивая родина

25 октября 2013

Все-таки новости из детства перевешивают любые другие; я помню, как лет пять назад с бывшей ВДНХ убирали чучело

Это трудно, конечно. Формулировка «в Калининграде сносят торговый центр» звучит даже как хорошая новость – в идеальной России вообще здорово было бы снести все или хотя бы торговые постройки девяностых и особенно нулевых, почти каждая их них – преступление против всего хорошего, что есть на свете. Тот, который сносят в Калининграде – он тоже, конечно, преступление. Но и у преступников есть адвокаты, и вот я хочу быть его адвокатом.

По современным меркам это даже не торговый центр, а рынок – несколько десятков одинаковых «быстровозводимых конструкций», таких белых коробочек. Коробочки стоят на площади, площадь называется Центральная, и это, я думаю, главная топонимическая ловушка современного Калининграда, потому что настоящая центральная площадь, площадь Победы (бывшая, между прочим, Адольф-Гитлер-плац!), находится двумя километрами севернее; немецкий центр города погиб в войну, и советский устроили в том месте, где разрушений не было. Но послевоенный генплан предусматривал возвращение центра в центр; у немцев в том месте был замок магистров рыцарского ордена, его снесли, рядом заложили большое здание обкома партии, а рядом с ним для демонстраций и парадов замостили брусчаткой большой пустырь, который и назвали Центральной площадью с явным прицелом на последующее переименование в честь какого-нибудь кремлевского человека, который не доживет до достройки обкома, Брежнева там или Суслова. Не дожил вообще никто, обком так и не достроили, пустая коробка стоит до сих пор, рано или поздно ее наверняка снесут, но пока стоит, а на площади двадцать лет назад построили этот торговый центр.

Стройки я не помню; подозреваю, что строили недолго – привезли эти легковозводимые конструкции, собрали за одну ночь, и пожалуйста. Это девяносто третий год, самое-самое начало девяностых, еще почти совок. В магазинах гайдаровское изобилие, но магазины-то все равно советские – универмаг «Маяк», универсам «Московский», магазин мужской одежды «Силуэт» и женской «Ромашка», ну и «Детский мир», в котором тогда же открылся мебельный отдел. Еще в городе было два валютных магазина, в которых торговали за доллары и марки, но и те магазины были похожи на сельпо в райцентре. Главная торговая точка города – центральный рынок, немецкий кавалерийский манеж и пустые пространства вокруг. Наши челноки ездили, конечно, в Польшу, и что-то из нее привозили – по-моему, даже клетчатых сумок тогда еще не было, вообще дикие времена.

И вот в эти дикие времена на брусчаточном пустыре у недостроенного обкома появились эти белые коробочки, в каждом из которых открылось по магазину, и это были первые в Калининграде настоящие несоветские магазины. То же самое польское дерьмо, которое возили челноки на рынок, но как в кино – настоящая лавка, настоящий хозяин и настоящие продавцы, которые иногда тебе даже улыбаются.

Что-то похожее я потом прочитаю в чьих-то воспоминаниях о Калининском проспекте, который, конечно, вставная челюсть и все такое, но по меркам Москвы семидесятых был абсолютным Таймс-сквером – космос, другая планета. У нас это тоже был космос, островок воображаемой Европы на фоне остального уныния; подростки и сейчас любят проводить время в новых моллах – и мы любили, назначали среди тех коробочек встречи, спустя несколько лет собирались, чтобы выпивать. Потом около торгового центра появился первый в Калининграде настоящий рекламный щит, огромный, на двух высоких толстых столбах. Рекламировался несуществующий ныне целлюлозно-бумажный комбинат, тогда он назывался «Дарита». Трудно сказать, зачем комбинату была нужна реклама, тем более такая бессодержательная – на одной стороне щита был нарисован морской пейзаж с голубым небом, на обороте – с закатным солнцем. Мы назначали друг другу встречи «у Дариты», и не было случая, чтобы кто-нибудь перепутал и пошел не к щиту, а к комбинату.

Потом в одной из коробочек даже откроется ресторан – узбекский, но почему-то под названием «Олег». Я побываю в нем однажды, уже совсем взрослый, в двадцать с чем-то лет, с незнакомой женщиной в леопардовом плаще – каждый, наверное, хоть раз выпивал с незнакомой женщиной в леопардовом плаще; она была бухгалтер с рыбоконсервного комбината, а я на всякий случай представился ей Сашей.

Последний раз я был в этом месте три с половиной года назад, когда у облупившихся посеревших легковозводимых конструкций калининградский народ митинговал против губернатора Бооса. Здесь должна была быть какая-нибудь романтическая история о том, как я рад был видеть эти торговые ряды, но у меня такой истории нет; кажется, я даже не обратил тогда на них внимания, как никто никогда не обращает внимания на самые привычные и самые родные пейзажи.

Теперь этот пейзаж предсказуемо сносят, и, конечно, его надо снести, и недостроенный обком тоже, конечно, надо. Но важная вещь: другого родного пейзажа у меня нет; ну да, это, наверное, плохо, когда родной пейзаж – вот такой, или как мой родной пятиэтажечный квартал с дырявым асфальтом. Легко оплакивать уютные улочки и домики, старые церкви, черепичные крыши. Металлопластиковые коробки оплакивать глупо, но они у нас были вместо улочек и крыш, вот в чем проблема. Я не знаю, как с этим быть. В идеальной России не будет этих торговых центров и этих пятиэтажек, но, значит, в идеальной России не будет ничего, от чего может забиться мое сердце, почувствовавшее себя на родине.

Знакомство с Ландсбергисом

2 октября 2013

– Погодите, вы ведь описали классическую колониальную систему, – по-русски обратился к нам некто пожилой, сидевший справа от меня. Я повернулся, это оказался Ландсбергис. С тех пор как я последний раз видел его по телевизору, он постарел, но узнать несложно. Профессор, кажется, Вильнюсской консерватории, автор кинорецензий на все фильмы Сокурова, один из лидеров «Саюдиса» и первый лидер независимого постсоветского литовского государства. Правил, как было тогда принято везде, кроме России, до первых выборов, а потом (так тоже было почти везде – только у нас этим пугали) уступил власть бывшему лидеру литовских коммунистов Бразаускасу. Бразаускас не принес Литве ни лагерей, ни колхозов (как пугали нас в девяносто шестом) и давно умер, а Ландсбергис теперь – такой патриарх литовской политики и заодно евродепутат. И вот он нам говорит: «Да вы же описали классическую колониальную систему. Метрополия поддерживает

Мы действительно примерно об этом говорили. Я говорил, что за тысячу с лишним лет русской истории в России не было более прозападного режима, чем сейчас. Николай Второй построил Транссиб, Путин построил Северный поток – ну, понятно, в чем разница.

В Европарламенте почему-то принято, что сначала несколько депутатов задают вопросы, один за другим, не дожидаясь ответов, а потом спикеры так же отвечают – несколько ответов сразу. Перед Ландсбергисом свой вопрос задавал тоже какой-то евродепутат, который сказал, что поскольку он математик и верит, прежде всего, цифрам, было бы здорово, если бы кто-нибудь из нас назвал ему точную цифру политзаключенных в России.

Я сказал, что отвечу сразу обоим. Вы хотите знать, сколько в России политзаключенных? Вам никто не назовет точной цифры, и дело даже не в том, что, в отличие от советских лет, в Уголовном кодексе нет статей, по которым сажали бы исключительно «за политику» – за политику у нас теперь сажают по самым разным статьям, включая такие экзотические, как пиратство. Когда начинались первые митинги на Болотной, и в резолюции каждого митинга было требование об освобождении политзаключенных, организаторы митингов ни разу не смогли договориться о том, кого именно считать сидящим за политику. Кто-то обязательно не соглашался с тем, что политзаключенным стоит считать Ходорковского, кого-то не устраивало имя националиста Даниила Константинова, формально обвиняемого в убийстве. Вы хотите знать точное количество политзаключенных в России – его вам не назовет никто.

И это уже ответ Ландсбергису. Вы говорите, что Россия по факту стала колонией – да, разумеется. Но вы прекрасно знаете, кто обычно в колониях противостоит колониальной администрации – национально-освободительное движение. И если я вам сейчас скажу, что за этим столом среди ораторов из России не хватает русского националиста, вы наверняка испугаетесь, потому что для вас русский националист – это тот, кто мечтает завоевать вашу Литву. Вы все пропустили. За двадцать лет многое изменилось, и теперь средний русский националист смотрит на вашу страну не как на объект для захвата, а как на недосягаемый идеал национального государства. Вы слышали о русских националистах, требующих отделения России от Кавказа? Ландсбергис о них, конечно, не слышал, но слышал о «Наших» – бедный старик, он думает, что «Наши» это и есть националисты. Уже после наших слушаний мы разговаривали, и я сказал ему – как можно называть националистами тех, чья главная политическая задача – поддерживать колониальный режим? Прокремлевских националистов не бывает и не может быть, как не могло быть двадцать пять лет назад просоветских литовских националистов. Ландсбергис все равно, кажется, не поверил, но в его почтовом ящике уже лежит несколько ссылок на Крылова и Просвирнина, пусть прочитает и удивится.

Великая русская революция продолжается

1 ноября 2013

«Единый учебник истории» – это как слон-живописец в старой басне. Крокодил попросил пририсовать африканскую реку, свинья – дуб с желудями, тюлень – море и льды, крот – огород, художник послушно исполнил все пожелания, ну и понятно, что в итоге получилось. Идея «единого учебника» с самого начала выглядела диковато и становится еще более дикой по мере вступления в дискуссию татарских, чеченских и прочих историков, и даже поклонников Юрия Шевчука, которые настояли на том, чтобы в учебнике был и Шевчук. После последнего случая с Григорием Лепсом было бы здорово добавить в учебник и Лепса, а заодно Стаса Михайлова, чтобы он не обижался. Единый учебник должен ведь всех устраивать, правда же?

Это представление до того похоже на нашумевший конкурс «Символ России», что трудно рассчитывать на какие-нибудь хорошие новости по поводу учебника. Но одну я все-таки заметил и хочу обратить на нее ваше внимание, тем более что эту новость мало кто считает хорошей и мало кто отличает от остальных новостей из будущего учебника.

Я имею в виду «великую русскую революцию» – термин, объединяющий мартовские и октябрьские события 1917 года. Пока, к сожалению, появление этого термина и утечка его в прессу выглядит как попытка авторов учебника застраховать какие-то более важные для них тезисы – что-то вроде ядерного взрыва, которым, согласно легенде, заканчивался авторский вариант «Бриллиантовой руки», и который цензура, конечно, вырезала, пощадив (в самом деле, что они значат по сравнению с ядерным взрывом) при этом все остальные гэги, включая вполне антисоветские. Но «великая русская революция» вместо «октябрьской» и «февральской» – это ведь действительно то, о чем стоило задуматься задолго до всякого учебника и безотносительно всякого учебника.

Потому что эта привычка – обращать внимание только на коротенькие исторические циклы, которые на самом деле и не циклы вовсе, – эта привычка, может быть, самая вредная, какая у нас только вообще есть, есть в ней что-то – ну как сказать, муравьиное, что ли?

Революция – точка перехода. Была страна одна, стала другая, все просто. И, наверное, неполных ста лет, которые прошли после 1917 года, достаточно, чтобы признать, что никакого перехода у России не произошло. То есть он совершенно точно когда-то начался (царя даже убили, и если бы одного царя), но нет никаких доказательств тому, что он закончился. То есть вообще никаких.

В те времена, которые у нас принято называть советскими, это не так бросалось в глаза – менялись генсеки, устраивались демонстрации, и, наверное, у современников действительно было ощущение, что вот это и есть «после революции», это и есть «навсегда», хотя по-хорошему, даже здесь не обойтись без уточнений; так, полагаю, стоит иметь в виду, что «советские времена» в нашей стране начались самое раннее в 1945 году, а то и после (в 1953-м?) – до тех пор, и война это очень ярко показала, едва ли все граждане СССР придерживались той точки зрения, что советская власть установилась навсегда – это придет именно после войны, никак не раньше.

Придет и, что не менее важно, уйдет. Пошлая ссылка на личный пример, но все же: годы жизни моей бабушки – 1916-2008, то есть родилась в Российской империи, умерла в Российской Федерации, весь советский период – где-то между, можно и не обратить внимания, если не вглядываться. Таких бабушек были миллионы, и согласитесь, что если какое-нибудь «навсегда» помещается в пределы одной человеческой жизни – то это не настоящее навсегда, а просто пиар.

Нет никакого «навсегда» и сейчас. На днях будет «день народного единства» – есть хорошая байка

Будущее, о котором так или иначе думает каждый русский, не имеет ничего общего с той Российской Федерацией, которая существует теперь. Чаще всего это будущее связывается с какой-нибудь другой страной – о других странах думают и чиновники, которые уедут, когда все украдут, и беднейшие слои, которые надеются хотя бы детей из России вытолкнуть, – ну, понимаете, о чем я говорю. Те же, кто хочет перемен именно в России и для России, от Навального и Просвирнина до меня и, допустим, Захара Прилепина, думают именно о коренном переустройстве страны. Даже, вероятно, в рядах «Единой России» не найдется никого, кто верил бы, что будет сколько-то лет Путин, потом сколько-то лет следующий президент, потом следующий, и каждые пять лет будет избираться новая Государственная дума, и по телевизору будет идти «Поле чудес», а у метро «Курская» будет стоять торговый центр «Атриум», а на Рублево-Успенском шоссе – «Барвиха Лакшери Вилладж» – я даже антиутопий такого рода не вспомню, я вообще не знаю ни одного человека, который бы верил, что так будет и через десятилетия. Я не знаю ни одного человека, который использовал бы слово «навсегда» применительно к той России, какая есть теперь.

И почему бы нам не расширить термин «великой русской революции»? Да, она началась в 1917 году – допустим, хотя можно и ранние сроки взять, тот же 1905 год. Началась, но еще не закончилась, и советские семьдесят лет – это просто один из эпизодов этой революции, и ельцинско-путинские двадцать лет – тоже не более чем эпизод.

Может быть, в рамках этого, переживаемого нами сейчас эпизода историки действительно изготовят какой-то «единый учебник» – потом, когда наконец наступит послереволюционное «навсегда», его будет смешно перечитывать. Но это будет потом, а пока революция продолжается.

Она началась сто лет назад, но продолжается до сих пор – так бывает.

14 слов о «Русском марше»

5 ноября 2013

Марш– единственная политическая традиция, связанная с Днем народного единства. Первоначальное название – «Правый марш», в 2005 году сторонники нескольких националистических движений, в том числе лояльных Кремлю (Евразийский союз молодежи, Российский общенародный союз и т. п.) прошли маршем от станции метро «Чистые пруды» до Славянской площади. Скорее всего, разрешая тот первый марш, власть рассчитывала, что он станет одним из элементов быстрого укоренения нового праздника в массовом сознании, но идея совместного шествия разных националистических организаций практически сразу же зажила собственной жизнью, и все дальнейшие попытки Кремля либо запретить марш (в 2006 году после отказа в согласовании шествия организаторы даже предлагали своим сторонникам собраться в метро и ездить по Кольцевой линии), либо перехватить его (в 2009 и 2010 годах параллельно шествию националистов свои «Русские марши»проводилодвижение «Наши» под лозунгами дружбы народов и противодействия «врагам России») никак не повлияли на главную традицию националистов в России – каждый год 4 ноября выходить на «Русский марш».

В 2009 году, когда после разгрома Черкизовского рынка часть торговцев оттуда переместилась в торговый центр «Москва» в Люблине, в этом московском районе начались стычки местных жителей с иностранными торговцами. После нескольких тематических акций протеста, продолжавшихся с августа по октябрь, националисты решили провести «Русский марш» 2009 года в том же районе. Массовое шествие по улицам московской окраины показалось организаторам успешным, с тех пор Люблино – традиционное место проведения «Русских маршей».

Национализм– одно из существующих в мире политических течений наряду с либерализмом, социал-демократией и прочими. Националистическую риторику в равной мере используют все существующие в России системные партии, даже Владимир Путинназывалсебя и Дмитрия Медведева русскими националистами. На последних выборах мэра Москвы политик Алексей Навальный, также называющий себя националистом, набрал 27 процентов голосов избирателей.

Русский– титульная нация (то есть нация, именем которой называется государство) в Российской Федерации; народ, представители которого, по разным оценкам, составляют от 80 до 85 процентов населения России; государственный язык Российской Федерации. Одновременно слово «русский» используется как маркер при дискуссиях на тему национализма – считается, что само по себе использование этого термина есть признак самых радикальных националистических взглядов, недопустимых в многонациональной стране, победившей фашизм.

Консенсус– объединяющая существующую в России власть и оппозицию точка зрения, согласно которой национализм смертельно опасен для страны и его сторонники не имеют права на политическое представительство. Власть и ее пропаганда чаще всего обращают внимание на то, что русский национализм, если его не остановить, может привести к распаду России. Либеральная оппозиция больше опасается погромов. И те, и другиесходятсяна том, что, если бы вдруг в России были проведены честные выборы, на них непременно победили бы националисты, которые «нас с вами первыми повесят на фонарях».

Страх– чувство, испытываемое частью российского общества по отношению к националистам. Природа страха неизвестна, но, скорее всего, именно он заставляет сторонников свободы слова требовать уголовного преследования за националистические высказывания, противников Владимира Путина – голосовать против Алексея Навального, власть – устраивать показательные выступления министра внутренних дел с доставленным в его кабинет нелегальным таксистом. В условиях консенсуса власти и значительной части оппозиции по поводу того, что националистам не место в публичной политике, страх становится важным внутриполитическим фактором, эффективно используемым действующей властью («Да, у нас есть Чуров, но неужели вы хотите победы националистов на выборах?»).

Лицемерие– вероятно, обязательная черта всех оппозиционных Кремлю критиков национализма и «Русского марша». В самом деле, как избежать лицемерия, чтобы доказать, что ты поддерживаешь Кремль в его борьбе с национализмом, не говоря при этом прямо, что ты поддерживаешь Кремль? В результате риторика либеральных критиков «Русского марша» неотличима от риторики государственных телеканалов, критикующих митинги на Болотной. Такой же акцент на маргиналах (один человек в медвежьей шкуре на несколько тысяч демонстрантов обязательно попадет

Навальный– политик, который,отказавшисьот участия в «Русском марше», сразу жезарекомендовалсебя как самый радикальный националист, о голосовании за которого на выборах мэра в 2013 году стоит немедленно пожалеть. Хорошим тоном считается заявить, что своим отказом выйти на «Русский марш» Навальный похоронил себя как политика, – при этом чаще всего такие заявления делают те же, кто хоронил его и ранее.

Коловрат– принятое в радикальных националистических кругах наименование стилизованной свастики, а также название плохой рок-группы, компенсирующей качество своей музыки политическим радикализмом текстов. Концертом группы «Коловрат» заканчивался «Русский марш» 2013 года. «Имперский флаг вам в руки. И коловрат на рукав», – дразнит обозреватель «Новой газеты» сторонников Навального.

Погром– вполне типичное явление уличной политики в среднеазиатских и закавказских республиках СССР в 1988–1991 годах. Погромы заканчивались либо вводом советских войск (Баку, 1990), либо полноценной войной (Нагорный Карабах, 1988–1992). В Москве и областях Российской Федерации погромов не было, однако слухи о том, что они вот-вот начнутся, циркулировали на протяжении всех последних лет перестройки: уверенность советских обывателей в том, что погромы будут, базировалась частью на исторической литературе о погромах в Российской империи в начале XX века, частью – на агрессивной риторике общества «Память», считавшегося 25 лет назад наиболее радикальным националистическим движением. С тех пор прошло много лет, прогнозы о погромах так и не сбылись, но многие люди по-прежнему ждут их, со страхом вглядываясь в разбитый автомат с напитками в бирюлевском торговом центре, – может быть, это и есть погром?

Кровь– то, что может пролиться в результате погрома, а также критерий этнической состоятельности по версии критиков национализма. «У меня четверть татарской крови, что со мной будешь делать?» – спрашивает оппонент националиста, и его лицо приобретает торжествующее выражение, потому что он прекрасно знает, что националисту, скорее всего, просто нечего будет ответить. Этнических групп крови не бывает, среди лидеров националистов нет никого, кто всерьез рассуждал бы о «русской крови», но этот аргумент, вероятно, еще долго будет звучать в любых спорах на национальную тему.

Народ– согласно статье 3 Конституции РФ – единственный источник власти в стране. На практике статья не работает, и единственным источником власти в России остается администрация президента. Народом обычно называют участников митинга в Бирюлеве – предполагается, что такой источник власти вызовет страх даже у самого убежденного сторонника демократии. Чаще всего предположение оказывается верным – народа в равной мере боятся и власть, и оппозиция.

Акунин– псевдоним русского писателя и переводчика Григория Чхартишвили, под которым с конца 90-х годов прошлого века издаются остросюжетные романы. Писатель Акунин известен также как активный участник митингов на Болотной площади и последовательный критик Кремля. Накануне «Русского марша» 2013 года Акунин заявил, что быть одновременно либералом и националистом невозможно, национализм ведет к погромам и распаду России, а участие в «Русском марше» – признак профнепригодности для политического лидера. Последний тезис, как, впрочем, и все остальные, был обращен к Алексею Навальному.

Бирюлево– район на юге Москвы, ставший символом русского национализма после несанкционированных митингов местного населения, спровоцированных убийством местного жителя. Агрессивную стихию городских окраин принято противопоставлять интеллигентному мирному протесту Болотной площади, на которой выступает Борис Акунин, – именно это противопоставление вынудило активиста Илью Гущина, полтора года сидящего в тюрьме по «болотному делу», заявить, что он «не болотник, а бирюлевец». Впрочем, поскольку за судьбой арестованных по «болотному делу» никто особенно не следит, письмо Гущина никак не повлияло на общественное мнение.

Фашизм– согласно популярному коминтерновскому определению, террористическая диктатура крупного капитала. В фашистском корпоративном государстве вся политическая, экономическая и силовая власть сосредоточена в руках небольшой группы лиц, готовых ради сохранения власти на любое преступление. В фашистском государстве людей сажают в тюрьмы за участие в демонстрациях и даже за высказывания, политическая система носит ярко выраженный вождистский характер, а формальные государственные институты, прежде всего парламент и суды, выполняют декоративную функцию. К сожалению, в Советском Союзе и постсоветской России благодаря произведениям массовой культуры о Второй мировой войне сложился стереотип о фашизме: советский человек уверен, что в фашистском государстве кругом висят портреты Гитлера и за кем-нибудь постоянно гоняется гестапо. На самом деле в фашистском государстве, как и в любом другом, живут обыкновенные мирные люди, которые ходят на работу и в кино, ездят в отпуск, ужинают в ресторанах, пьют пиво, берут потребительские кредиты, рожают детей. В фашистском государстве можно жить спокойно и радостно, и этому есть как минимум 140 миллионов живых свидетелей.

Распадись, я тебя умоляю

13 ноября 2013

Редакция попросила меня написать о распаде России, видимо, имея в виду мое почти трехлетней давности выступление по поводу того, что распад России неизбежен. Моему тщеславию жаль, что ту лекцию с ее 118 тысячами просмотров медийно перебил недавний «Уральский хребет» Евгении Альбац, и самые отвратительные люди российской политики и медиа, рассуждая о том, как именно нужно наказывать за неполиткорректные разговоры о будущем страны, вспоминают прежде всего ее, а меня в лучшем случае по касательной, и мне в какой-то мере даже обидно – «на ее месте должен был быть я». В этом смысле просьба Кольты пришлась очень кстати – в такие дни текст на эту тему может стать пропуском в высшую лигу врагов России, и, если повезет, в воскресенье меня процитирует сам Дмитрий Киселев.

Но, как говорится, всего на жизнь свобода опоздала, сегодня я бы не стал говорить о будущем те слова, которые сказал весной 2011 года. Когда распадется Российская Федерация? Да никогда. Дело в том, что она уже распалась, просто это еще не так заметно.

Лирическое отступление: вспомните такое слово из восьмидесятых – «Саюдис». Литовское слово, название Вселитовского народного фронта, инициировавшего и успешно завершившего борьбу за отделение Литвы от СССР. Хочется избежать эмоционально окрашенных оценок, сейчас они не имеют значения, зато есть несколько деталей, которые сегодня кажутся любопытными.

Sąjūdis по-литовски – «движение», ничего не значащее слово, нейтральнее не придумаешь. Но было полное название организации – Lietuvos Persitvarkymo Sąjūdis. Литовское слово persitvarkymas

Когда сейчас где-нибудь на Кубани или тем более в Казани собирается под портретами Путина очередной форум за очередную духовность, кто поручится, что перед нами не новый «Саюдис»?

Любую страну в ее границах удерживают не уголовные статьи за сепаратизм и даже не танки с пушками. Единство страны, территориальное и прочее, – это общие цели и общие ценности, среди которых общий язык стоит на последнем месте. Люди должны элементарно понимать, что объединяет их на этой территории и зачем им все это нужно. Ничего этого у России нет – уже нет, и именно поэтому распад страны стоит считать уже свершившимся вне зависимости от формальностей.

Еще одно лирическое отступление. Когда «крупнейшая геополитическая катастрофа» 1991 года входила в финальную стадию, все помнят, что кроме отделившейся раньше других Прибалтики были еще радикальные Грузия и Молдавия, отчасти Армения, в самый последний момент – Украина Кравчука. И были пассивные республики – в какой-то мере Белоруссия, в какой-то даже Россия с Казахстаном, а также Азербайджан и эталонные лояльные регионы с самыми высокими процентами голосов за Союз на мартовском референдуме – Средняя Азия, то есть Узбекистан, Киргизия, Таджикистан и Туркмения. Уже и после Беловежского соглашения их президенты ездили на совещания к Горбачеву, их депутаты дисциплинированно приехали на последнее заседание союзного Верховного Совета, и только спустя две недели после Беловежской пущи они тоже подписали договор о создании СНГ. Каримов, Махкамов, Акаев, Ниязов – люди, не боровшиеся за независимость, люди, не игравшие даже на уровне Назарбаева в аппаратные игры в Москве, люди, назначенные Москвой и даже в мыслях не оспаривавшие право Москвы назначать их и снимать, стали вдруг президентами новых стран, признаваемых всем миром, принимаемых в ООН и так далее. Легко ли в такие перемены хотя бы поверить? Говорят, они и не верили: культ личности Туркменбаши в Туркмении начался спустя почти год, во второй половине 1992-го, – несколько месяцев после того, как в руки ему упала независимость. Член Политбюро ЦК КПСС Сапармурат Атаевич Ниязов вел себя точно так же, как если бы он оставался членом Политбюро ЦК КПСС. Популярная легенда гласит, что он искренне ждал звонка из Кремля – «все, это был розыгрыш, завтра ждем вас в Москве на пленуме ЦК». Ну, не из ЦК, а хотя бы от Бориса Николаевича – первый президент Азербайджана Аяз Муталибов говорил мне, что он и его коллеги искренне считали, что Ельцин просто занял место Горбачева, а так ничего не изменится; когда Муталибова свергали, он звонил Ельцину, ждал инструкций, но не дозвонился. Так вот только когда Ниязов понял, что никакого розыгрыша нет и что никто не позвонит, – только тогда он отморозился и превратился в самого эксцентричного диктатора Центральной и, может быть, вообще всей Азии. Единство России сегодня держится на допущении, что из Кремля могут позвонить и наорать. Кто из региональных начальников первым поймет, что можно наорать в ответ, тот и сорвет банк.

Но когда губернаторы начнут орать, это уже будет финальная стадия распада, такое оформление официальных документов, скучная и утомительная процедура. Это всего лишь следствие нынешней стадии, когда власть, которой вроде бы и полагается делать все, чтобы нация оставалась единой, посвятила как минимум два года тому, чтобы доказать всем сомневающимся – общество расколото, нет ничего, что объединяло бы между собой людей, живущих в России. Три года назад, когда я читал ту лекцию, можно было рассуждать о межнациональных и межрегиональных противоречиях, которые тогда тихо тлели и совсем не бросались в глаза. Не было еще ни антигейских законов, ни антисиротских, ни дела Pussy Riot, ни «Болотного дела», ни даже инстаграма Рамзана Кадырова. За эти три года Россия пробежала впечатляющий путь – единственным, что удерживает ее в нынешних границах, осталась ненависть всех ко всем, которой могло бы и не быть, но, вероятно, без этой ненависти не было бы и этой власти. За это время институтами ненависти успели побывать и парламент, и церковь, и телевидение, но ставки надо постоянно повышать. Израсходовав с декабря 2012 года все доступные источники общественной конфронтации, власть актуализирует теперь борьбу с сепаратизмом. Теперь источником общественного конфликта Кремль делает саму Российскую Федерацию – даже интересно, почему им ее не жалко.

Образ России в 2013 году

30 декабря 2013

По поводу дверей главного входа в волгоградский вокзал краеведы спорят: были ли эти двери чугунными или все-таки просто дубовыми; сторонники обеих версий, впрочем, сходятся в том, что это были очень тяжелые двери. Но их легко выбило взрывом, и окна, разумеется, тоже – на фотографии вокзального фасада после взрыва видно, что целых стекол в окнах над входом нет и дверей тоже нет, зато (как-то особенно добросовестно его там закрепили) вообще не пострадал висящий над дверями новогодний транспарант, на котором нарисована, видимо, образцовая российская семья: мама, папа и двое детей, с ними Дед Мороз, за их спинами – новый сочинский вокзал с логотипом РЖД на крыше, а справа на транспаранте надпись «С Новым 2014 годом!» и опять логотипы, уже не только РЖД, но и Сочи-2014, потому что железнодорожная компания является генеральным партнером Олимпиады.

Если бы на фотографии были только взорванный вокзал и транспарант с логотипами, фотография все равно, конечно, приобрела бы популярность в социальных сетях, из нее бы делали демотиваторы и фотожабы (среди мрачных шуток этого воскресенья самая удачная

Хоровод детей вокруг крокодила – вероятно, единственный узнаваемый визуальный образ сталинградского ада 1942–1943 годов. Глупо обвинять город в отсутствии достопримечательностей, но в уездном Царицыне и довоенном Сталинграде не было ни Кремля, ни Эйфелевой башни, ни Исаакиевского собора, ни статуи Свободы – в общем, ни одного стопроцентно узнаваемого открыточного вида. Сейчас общеизвестный символ Волгограда – Валькирия на Мамаевом кургане, но ее поставили уже при Брежневе. Сохраненные после войны Дом Павлова и поврежденные корпуса тракторного завода – их без подписи не узнаешь. Остался только хоровод с крокодилом в августе 1942 года, эта композиция скульптора Ромуальда Иодко, очевидно, случайно попала в кадр к Эммануилу Евзерихину, снимавшему фоторепортаж о первом массированном налете немецкой авиации на Сталинград. Бильд-редакторы во все времена любили простые контрастные сюжеты, и легкомысленный фонтан с детьми и крокодилом на фоне мрачных руин Сталинграда попал в газеты по обе стороны океана, снимок и фонтан быстро стали знаменитыми, а после войны несколько поколений, по крайней мере советских и российских, кинорежиссеров, от Михаила Чиаурели до Федора Бондарчука, использовали именно этот фонтан в своих фильмах о Сталинграде. Вообще, одного взгляда на этот фонтан достаточно, чтобы пробудились все возможные ассоциации русского человека со Сталинградом, выдуманные и реальные – тракторный завод, снайпер Зайцев, Родимцев и Чуйков, книга «Жизнь и судьба» и фильм «Враг у ворот», одна винтовка на двоих, уличные бои, фельдмаршал Паулюс в подвале универмага – все, абсолютно все собрано в одном случайном образе.

Послевоенная судьба фонтана – очень советская. Дети с крокодилом героически пережили войну, но оказались лишними при послевоенной реконструкции Сталинграда. Великий город с великим именем отстраивали в первоочередном порядке, одновременно со столицами и по столичным же проектам – послевоенная парадная застройка Волгограда чем-то напоминает Киев, чем-то даже Москву, все очень торжественно, и, в общем, понятно, что людям, перестраивавшим город, было не до крокодила. Фонтан снесли в 1951 году, ни крокодил, ни фигурки детей не сохранились.

Тот фонтан, который стоит теперь перед взорванным волгоградским вокзалом, он совсем новый, всего четыре месяца назад, в день годовщины того самого, первого налета немецкой авиации на Сталинград (почему-то в этом году торжественно отмечали и эту годовщину, хоть она и не круглая, 71 год, и точно не праздничная) восстановленный фонтан открывали Владимир Путин и байкер Хирург (Александр Залдостанов).

Хирург – важная и влиятельная фигура новой путинской духовности, один из ключевых трэш-персонажей, пришедших в последние два года в политику под лозунгами радикальной лояльности. Идея восстановить знаменитый фонтан принадлежала именно ему, более того, как писали в газетах, байкеры Хирурга даже сами собрали деньги на восстановление фонтана, при этом сам Хирург этого не подтверждает, а говорит туманно, что в фонтане нет «ни рубля бюджетных денег».

Поскольку оригинальная работа скульптора Иодко была утрачена более шестидесяти лет назад, фонтан, открытый Путиным и Хирургом, – это не точная копия того фонтана, а реплика. Реплику создавал на основе фотографий военного времени Александр Бурганов – один из выдающихся художников «лужковского» поколения; с лужковских времен у Бурганова остался персональный мемориальный именной государственный музей в Большом Афанасьевском переулке, а работы Бурганова (чаще всего почему-то огромные руки и ноги, торчащие из-под земли) во внушающем уважение количестве с тех же времен расставлены по всему центру Москвы от Ордынки до Марьиной Рощи. Концентрация рук и ног Бурганова в переулках между Арбатом и Гоголевским бульваром такова, что может показаться, будто Бурганов не скульптор, а хозяин этого района.

Воссоздавая сталинградский фонтан, скульптор-классик видоизменил скульптуры, увеличил рост детей с оригинальных 160 см до 180. Также он хотел покрасить все фигуры золотой краской, но этого не допустил уже Хирург, который настоял на том, что хотя бы цвет нужно оставить, как в оригинале, белым. Теперь за эту настойчивость Бурганов в «Российской газете» благодарит Хирурга: если бы ржавчина выступила на золотом фоне, никто бы ничего не заметил, и скульптуры бы не дожили даже до последнего теракта, а благодаря белому цвету ржавые пятна стали заметны сразу, и фонтан закрыли на ремонт через четыре недели после торжественного открытия.

Сам Бурганов говорит о «нестыковке двух команд – выполнявших скульптуры и строивших чашу фонтана». Если еще точнее, то проблема связана с тем, что скульптуры танцующих детей создавались в расчете на хранение в сухом месте: полых изнутри детей Бурганов наполнил, по его словам, строительной пеной, по другой версии – смолой и армированной стекловолокном. Сами дети, сделанные из композитного пластика, были привинчены металлическими болтами ко дну чаши с водой. В первые же дни пена, которая была внутри у детей, намокла, и к началу сентября на белых фигурах детей выступили ржавые пятна. Мастерская Бурганова демонтировала в конце сентября все фигуры и увезла их на реставрацию. Судя по тому, что в воскресенье дети с крокодилом уже стояли на месте, реконструкция прошла успешно, и дети, которых изваял Бурганов, снялись в трагическом фоторепортаже в той же роли, в которой за 71 год до них снялись дети, изваянные скульптором Иодко.

В одном сюжете – и мистика (а вот не надо восстанавливать скульптуры из ада, пускай бы в аду и оставались), и политика (Путин, байкеры, духовность), и культура (Бурганов, конечно, не совсем Церетели, но того же ряда фигура; говорят еще, между прочим, что Бурганов делал этих детей не для площади, а для фильма «Сталинград» Федора Бондарчука, а после съемок решили оставить скульптуру в городе), и экономика («композитный пластик», строительная вата, «нестыковка двух команд»; строили фонтан без учета того, что в нем будет вода; вообще-то по этим причинам в России происходит все, от падений самолетов до политических кризисов). Невозможно представить более исчерпывающего описания России 2013 года, а уж в сочетании с логотипами РЖД и сочинской Олимпиады, и с выбитыми окнами, и с ментом у входа – по всем законам фотография из Волгограда должна стать классической уже в день публикации.

Но не станет. Именно потому, что это

Сейчас антитеррористическая риторика государству невыгодна по множеству причин: любая, даже самая управляемая дискуссия о терроризме может привести к ревизии нынешнего статуса и спецслужб, и кавказских республик, и много к чему еще, поэтому каждый теракт (кто вообще помнит сейчас, например, о взрывах на станциях метро «Лубянка» и «Парк культуры»?) просто проваливается в информационную пустоту – не нужно быть пророком, чтобы сейчас, за два дня до новогодней ночи, дать прогноз о том, как она пройдет на федеральных каналах – Басков и Галкин там точно будут, а Волгоград – вряд ли. Теракты с участием смертников в России сегодня так же регулярны, как и десять лет назад, но на настроение в обществе они не влияют вообще никак, и именно поэтому фотография с волгоградским фонтаном никогда не станет классической, хотя должна была бы.

Федерализация как рецепт для России

28 апреля 2014

Эвфемизм «сторонники федерализации», употребляемый официальными российскими СМИ применительно к людям вроде знаменитого Бабая из Славянска, может быть, менее точен, чем используемое украинскими СМИ слово «сепаратисты», но само появление неуклюжего слова «федерализация» в политическом русском языке – едва ли не единственный положительный результат событий на украинском Юго-Востоке. Нам не хватало этого слова. Российский министр Лавров, выступая в Женеве после подписания соглашения по Украине, был совершенноправ, говоря, что терминология не значит ничего – бывают «формально унитарные государства, где власть настолько децентрализована, что иной федерации завидно будет», а бывает и наоборот. Вот в России – наоборот.

Федерацией Россия обозначена прямо в названии государства – но и только. В действительности нужно еще поискать страну, в которой до такой степени ее официальное название не соответствовало бы тому, что есть на самом деле. Пожалуй, даже Советский Союз, в котором, если брать брежневский период, половина политбюро состояла из лидеров союзных республик, был менее централизованной системой, чем нынешняя РФ. В этой псевдофедерации даже экстравагантный Рамзан Кадыров не тянет на самостоятельного регионального руководителя – слишком очевидна его персональная преданность Владимиру Путину и зависимость лично от него, а вовсе не от чеченских избирателей, если таковые вообще существуют в природе. Об остальных региональных начальниках и говорить не приходится – хороша федерация, если политологи в ней ранжируют губернаторов по «выживаемости», имея в виду, какого из них в этом году могут снять по воле Кремля, а какому пока нечего бояться. Избрание даже очень условно нелояльных Кремлю мэров в крупных городах становится общенациональной сенсацией – Ройзман в Екатеринбурге, Локоть в Новосибирске, а третьего уже и не назовешь, причем, возможно, что и никогда, потому что очередная реформа муниципального самоуправления фактически уничтожает институт выборности мэров, делая страну еще более централизованной.

Чем больше централизация – тем меньше демократии. Нагляднее всего этот принцип демонстрируется в национальной политике. В России есть регионы (так называемые республики и автономные округа), в которых, даже если русское население составляет в них большинство, как, например, в Бурятии, привилегированное положение занимают представители «титульной нации» – в школах даже русских детей заставляют учить местный язык, в театрах и кино идут пьесы и фильмы на местных языках, русские депутаты в местных парламентах, формируемых под жестким контролем администрации президента, составляют вечное меньшинство.

Регионы находятся в тяжелой финансовой зависимости от центра. Все бы ничего, но при этом доходы бюджетов сокращаются, а расходы, заложенные в «майских указах» Путина 2012 года, растут. Даже Валентина Матвиенко уже предлагает дать «глоток воздуха регионам». Еще бы, если главные доноры России, Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, в 2013 году столкнулись с дефицитом бюджетов 15–18%. А в 2014 году не останется ни одного доходного региона.

Лозунг о федерализации Украины звучит хлестко, но он неизбежно поднимает вопрос и о федерализации России. Такой огромной страной невозможно управлять эффективно, когда любой мало-мальски значимый вопрос нуждается во вмешательстве президента. Путин любит в своих выступлениях жонглировать ценами на лес-кругляк, выяснять, заасфальтирована ли дорога в отдаленном селе, и упрекать районных чиновников в нерадивости – иногда это выглядит забавно, но «забавно» не тот критерий, по которому было бы правильно оценивать управление страной.

Россия нуждается в децентрализации. Люди в регионах, лишенные сейчас права самостоятельно решать свои проблемы, имеют право на то, чтобы хотя бы выбирать собственную власть без вмешательства чиновников из центра. Одно только это простое требование может повлечь за собой большую бюджетную самостоятельность местных властей и при правильном подходе, как бы фантастично сейчас это ни звучало, даже дороги в отдаленных селах будут, может быть, прокладываться без вмешательства Москвы. Российским городам нужны народные мэры, областям – народные губернаторы. Если следовать букве и духу российской Конституции, роль федерального центра в такой России перестанет быть избыточной и будет состоять прежде всего в том, чтобы следить за исполнением федеральных законов в субъектах Федерации. Кроме МИДа, Минобороны и ФСО, в России нет федеральных ведомств, функции которых нельзя было бы безболезненно распределить между регионами. Что, областной минздрав не способен самостоятельно заниматься здоровьем граждан? Областной минобраз – он проконтролирует школы региона хуже, чем федеральное министерство? Областной технадзор, допустим, в Кузбассе – укомплектованный местными, знающий специфику, подотчетный местной власти, – что, он справится с безопасностью на шахтах хуже назначенных Москвой и подконтрольных Москве чиновников? Почему даже пожарные, вот уж кто намертво привязан к местности, должны подчиняться федеральному суперминистерству МЧС – разве это помогает тушить пожары? А региональные подразделения МВД, для которых важнее доверия граждан всегда будет направляемая в Москву отчетность, – они нужны для чего угодно, но только не для реальной борьбы с преступностью. В любой сфере общественной жизни выбор между централизацией и федерализмом будет не в пользу унитарной модели. Скорее всего, этим соображением и руководствовались авторы федералистской российской Конституции, и в наших условиях призыв к федерализации – это прежде всего призыв к соблюдению Основного Закона страны, последовательно нарушаемого строителями вертикали на протяжении многих лет. «Соблюдайте вашу Конституцию!»

Украинский кризис принес в Россию споры о федерализации. Российские официальные лица во главе с Владимиром Путиным произнесли множество слов о том, что украинское государство должно учитывать права всех

Закрытая вечеринка

16 июля 2014

Мне двадцать с чем-то лет, я закончил журфак – неважно, московский или псковский, – и вот я, такой прекрасный, устраиваюсь на работу. В газету или на телевидение, в Москве или Пскове. Меня хорошо воспитали родители, я читал правильные книжки, я умею отличать добро от зла, я читаю наизусть Бродского, потому что так принято, и Гумилева, потому что люблю Гумилева. Я смеюсь над Киселевым и над программой «Время» и помню без напоминаний дату убийства Анны Политковской. Я уважаю «Новую газету» и «Псковскую губернию», я умею отличать добро от зла и правду от лжи.

Я устраиваюсь на работу в редакцию, в свою первую в жизни редакцию. Я чувствую себя одновременно Хантером Томпсоном и Леонидом Парфеновым. Я пришел в эту профессию, чтобы сделать мир лучше и помочь людям.

Первое задание, конечно, совсем не героическое, но надо же с чего-то начинать. Мэр нашего города открывает новый детский сад, я пойду и напишу интересный веселый репортаж в стиле Андрея Колесникова, которого я, конечно, начал читать еще в одиннадцатом классе и читаю до сих пор.

Я прихожу в этот детский сад, смотрю, фотографирую, записываю, потом сажусь за компьютер и пишу свой репортаж. Описываю все: и как мэра ждали два с половиной часа, и как, пока он не приехал, детей не пускали обедать, чтобы высокий гость застал их именно в столовой, и как перекрывали улицу, пока кортеж мэра ехал от мэрии к садику и пока мэр разрезал красную ленточку, и как охранник мэра, большой такой бугай с татуировкой «Вася» на пальцах, оттолкнул пожилую нянечку, которая хотела о чем-то с мэром поговорить.

Вот я все это написал, и редактору репортаж понравился, только он попросил убрать про столовую, кортеж и про нянечку, зато оставил финальную фразу «время покажет». Я, конечно, расстроился, что из текста все вырезали, но редактор мне объяснил, что время сейчас непростое, а мы помещение редакции у города арендуем по льготной ставке, и скоро надо будет продлевать договор, а потом еще один договор об информационном сопровождении, – глупости, конечно, но редактор у нас хороший, и ему виднее.

Потом меня отправили на пресс-конференцию того же мэра. Вопрос мэру мне задать не удалось, зато я подружился с его пресс-секретарем, очень хороший парень, тоже учился на журфаке, но на три года старше меня, я его не помню. Договорились выпить на днях, заодно обо всем поболтаем. Выпили, подружились; я все-таки действительно еще слишком молодой и многого не понимаю, но пресс-секретарь мне хорошо все объяснил и про сложную ситуацию в городе, и про бывшего мэра, который тратит деньги на дестабилизацию, и про Кремль, и про Госдеп – как много все-таки я еще не знаю.

Когда меня отправили на очередное мероприятие с участием мэра, я смотрел на него уже новыми глазами, у него своя правда: такой хороший человек, но как ему трудно, кругом враги, да и народ попался неблагодарный, вместо того чтобы поддержать, опять лезут с какими-то жалобами; на того охранника с татуировкой, когда он отгонял от мэра очередную бабушку, я смотрел уже сочувственно, а в репортаже об этом неприятном инциденте я писать не стал - зачем? Это сам мэр хорошо сказал о критиках, что вот такие люди, которые за деревьями леса не видят. Я не хочу быть таким человеком, я вижу лес. Думаю, Хантер Томпсон тоже видел лес.

Враги мэра, конечно, совсем обнаглели. Весь город обклеили листовками с призывом прийти на несанкционированный митинг – обвиняют мэра в коррупции, то есть в нарушении закона, а сами закон не хотят соблюдать, неужели трудно подать заявку в установленном порядке. Редактор выдал мне жилет с надписью «Пресса», я ходил в этом жилете по площади, фотографировал участников митинга, спрашивал их, зачем они сюда пришли, – какие же косноязычные неприятные люди, очень похожие на моих соседей, не люблю их. Когда на площадь пришел ОМОН, жилет мне помог не очень, раза три по почкам получил дубинкой, зато в отделение не забрали.

В пресс-службе УВД у меня уже тоже появились друзья. Они объяснили, что на организацию этого митинга какие-то неправительственные организации, связанные с Америкой, выделили кучу денег, и теперь следственный комитет расследует это дело, уже предъявлены первые обвинения. Ребят из пресс-службы я знаю, у них очень сложная, но благородная работа, они трупов видели больше, чем я видел фильмов, и когда они попросили помочь им с фотографиями митингующих, я отдал им всю флешку со съемкой, пусть ищут, кто им нужен. Не хватало нам еще Майдана в нашем городе.

А потом случился скандал. Наш редактор все время дружил с мэром, но на прошлой неделе в газете вышла какая-то непроверенная информация про ЖКХ, и мэр очень расстроился. Пресс-секретарь говорит, что он даже пил валокордин – ужас. Надо сказать, что газета у нас частная, ее владельца я даже видел два раза – уважаемый в городе человек, хозяин большого предприятия. Сегодня я увидел его в третий раз – он сам пришел к нам в редакцию и привел нового редактора: симпатичная молодая женщина, племянница мэра. Она сразу сказала, что намерена сделать газету интереснее, современнее и динамичнее, и я, когда нас попросили высказаться, сказал, что это очень здорово, потому что динамизма нам, конечно, не хватало, Хантер Томпсон бы не одобрил. Еще я сказал, что старый редактор, конечно, хороший мужик, но газетой он руководил из рук вон плохо, у меня за год не было ни одного интересного задания, все рутина какая-то, скучно.

Сейчас у нас обед, вся редакция сидит в столовой, но я почему-то сижу один, никто не захотел садиться со мной, хотя вокруг нет свободных столов. Но мне хорошо одному, есть время, чтобы написать этот рассказ, а вечером мы вообще повеселимся – в городе открылся новый ресторан, и пресс-секретарь мэра пригласил меня и ребят из пресс-службы УВД на закрытую вечеринку. Я никогда не был на закрытых вечеринках и немного волнуюсь.

Все не так однозначно

20 августа 2014

На меня тут на днях наорал незнакомый дядька. Я выступал с

Второе пускай будет про Тесака. Человек по прозвищу Тесак – это, я думаю, самая омерзительная сущность, какая только есть в современной России. Пользуясь лояльностью государственных структур, которым он, судя по его публичному поведению, оказывал всякие деликатные услуги политического характера, Тесак организовал всероссийскую сеть громил и садистов. Участники этой сети нападали на людей, бездоказательно обвиняя их в педофилии, удерживали их силой в каких-то помещениях, издевались над ними, потом выкладывали видео с издевательствами в интернете. Даже такое сдержанное описание Тесака однозначно указывает на то, что он должен сидеть в тюрьме. Он и сидит, только что ему дали пять лет, вот только не за издевательства над людьми и не за создание организованной преступной группы, а, я не шучу, за комментарии к фильму «Сталинград» в соцсети «ВКонтакте». Это двести восемьдесят вторая статья, отношение к которой у меня такое же однозначное, чем к Тесаку. Этой статьи в уголовном кодексе быть не должно, она наследница советской 58-й, она предусматривает наказание за мыслепреступление, и любой, кто осужден по ней – политзаключенный. Любой, даже Тесак. И, как бы отвратительно это ни было, я считаю сейчас своим долгом требовать освобождения Тесака. По этой статье не должен сидеть даже он. Солидарность с этим требованием – легкий тест на гражданские качества любого из нас, проверьте себя.

III

Третье наблюдение – про «дело Кашина»; история хоть и не нашумевшая (о ней вообще почти никто не писал), но очень поучительная в том же смысле – удивляться сейчас вообще ничему не получается. Дело о покушении на меня открыто в 2010 году, новостей давно никаких не было, и я как-то уже по умолчанию отношусь к этому так, что да, дело не ведется, но тут «Фонтанка» написала вдруг, что кто-то делом все-таки занят, а именно – кто-то отлавливает людей, которые могут что-то о нем знать, увозит в лес, колет сывороткой правды и заставляет сознаться. Похожую историю про другого человека я слышал полтора года назад, его тоже возили в лес, били и спрашивали, не причастен ли он к покушению на Кашина.

Я прекрасно понимаю, что те люди, которых возят в лес, действительно могут как минимум знать о заказчиках и исполнителях преступления против меня. Проблема только в том, что похищать даже этих людей – само по себе преступление, и права радоваться этому преступлению у меня нет. Вы подозреваете кого-то, у вас есть доказательства? Задержите и допросите по-человечески, иначе чем вы отличаетесь от тех, кто нападал на меня? – мне довольно трудно произносить такие вещи вслух, меньше всего я хотел бы становиться защитником людей, которые меня чуть не убили, но именно такая позиция представляется мне единственно возможной для человека. Похищать, бить и пытать нельзя даже самых плохих людей.

Наблюдение четвертое. «Жан-Жак». В Москве действует новый регламент по поводу уличных вывесок; регламент достаточно строгий, но при этом справедливый – анархическое городское оформление испортило постсоветскую Москву сильнее, чем даже Каганович со своим генпланом. За вывесками не видно города, а сами вывески как будто прошли через конкурс на самое некрасивое произведение визуального искусства. С этим надо было что-то делать, и вот городские власти сделали, заказали регламент модному дизайнеру Лебедеву, давно и серьезно занимающемуся вывесками, он сформулировал требования, кафе «Жан-Жак» этим требованиям не соответствует.

«Жан-Жак» пытался выглядеть как настоящее французское брессери, которое тоже подчиняется своего рода регламенту – снаружи ему положено быть обитым такими деревянными панелями, как будто это не кафе, а шкаф. Московский регламент никаких панелей не предусматривает, поэтому их теперь отодрали, «Жан-Жак» стоит голый.

О «Жан-Жаке», я думаю, читатели современных медиа знают прежде всего из каких-нибудь политических статей о протестных настроениях «креативного класса». «Жан-Жак» – это единственное в России кафе, ставшее самодостаточным термином в политической публицистике. «Жан-Жак» давно перерос точку общепита и давно превратился в важную достопримечательность Москвы нулевых. Теперь этой достопримечательности в историческом виде нет, и это как бы такая цена, которую Москва платит за то, что в ней теперь не будет уродских вывесок, из которых она до сих пор состояла. Когда хороший или плохой, но вкус, прививается обществу сверху в административном волюнтаристском порядке, всегда обнаруживается что-то, о чем приходится жалеть, но только жалеть, не более, потому что когда решения принимаются в административном волюнтаристском порядке, нас с вами никто об этом не спрашивает.

Пятое наблюдение – Макаревич. Макаревич выступил в отвоеванном (назовем это так) центральными украинскими властями Славянске (на самом деле концерт был в другом городе, в Святогорске, но в Славянск Макаревич тоже заезжал), и теперь его за это российская пропаганда всячески порицает, а некоторые депутаты Госдумы даже хотят лишить государственных наград. Я не люблю украинское государство и очень спокойно отношусь к Макаревичу, но когда пропаганда кого-то называет врагом России, и когда в травлю включаются российские депутаты, я понимаю, что нужно быть на стороне того, кого травят. Но, черт побери, это же Макаревич, человек с кремлевских концертов и корпоративов, человек из партии «Правое дело», человек, про которого сам Макаревич тридцать лет назад пел, что «чтобы не стать этаким вот музеем, в нужный момент лучше пойти ко дну». Я люблю читать всякую литературу о том, как советская власть издевалась над Ахматовой и Зощенко, или над Солженицыным и Бродским, если бы я был их современником, я бы, конечно, был на их стороне, но мне в современники достался Андрей Макаревич, и вслед за Борисом Акуниным я пытаюсь с выражением произнести лозунг «Кликуши, лакеи и просто идиоты, брысь от Макаревича!», но с выражением у меня не получается, на слове «брысь» начинаю неловко смеяться, как бывает, когда хороший

***

Эти пять наблюдений никак не связаны между собой. Пожалуй, только лозунг «все не так однозначно», давно превратившийся в анекдот, объединяет эти пять эпизодов. И еще что-то вроде немоты – потому что современного русского языка, на котором теперь пишутся колонки про политику и про жизнь, я вижу, недостаточно, чтобы адекватно описать такие вещи. Когда заместитель знаменитого антисемита называет тебя фашистом. Когда подонка и громилу сажают по несправедливой политической статье. Когда ради раскрытия преступления совершаются новые преступления. Когда во имя красоты уничтожают если не красоту, то важное для города место. Когда в роли Ахматовой и Солженицына оказывается эстрадный певец с кремлевских концертов. Все не так однозначно, все не так однозначно – ты повторяешь это, привыкаешь к этому, и есть такой риск, что можно просто не заметить, когда что-то наконец действительно станет однозначно.

Курицы Кремля

15 сентября 2014

«Курицы», кто не знает – это такая адская франшиза в «Вконтакте». «Курицы Калининграда», «Курицы Челябинска», даже «Курицы Махачкалы». Пользователи собирают в этих пабликах такое облачное досье на сотни разных девушек. Фотография и пояснение – такая-то такая-то, я ее снял однажды на дискотеке, дает за бутылку пива, сосет плохо. Это все может быть неправдой, девушка живет и ничего такого о себе и сама не знает, мирно собирается замуж, и тут раз – подростки во дворе смеются при встрече, ха, мол, та самая телка из «Куриц». Пару раз в новостях мелькало – девушка покончила с собой после публикации в паблике про «куриц».

В советской России папарацци (что самодеятельные, что профессиональные) охотятся на слабых и беззащитных, а не на сильных и влиятельных. При этом буквально под ногами валяется идея самого скандального, самого радикального, самого интересного таблоидного проекта или хотя бы статьи, которой, впрочем, не будет никогда, и дело даже не в Роскомнадзоре – нет, читатель сам будет махать руками и кричать, что так нельзя, что это неприлично, некрасиво и недопустимо. И я тоже никогда за такое не возьмусь, потому что ладно убьют (а за такое и, может быть, только за такое у нас как раз могут убить), так ведь и не пожалеет никто, когда убьют. «Сам виноват».

Среди уродств путинской России вообще стоит как-то особо выделить вот это «новое ханжество», институализированное в свое время самим Путиным, когда он сказал про «гриппозный нос», объясняя, почему никто не имеет права писать про него и про Кабаеву. Собственно, если бы все люди во главе с Путиным всегда говорили правду и только правду, тот ответ Путина на пресс-конференции звучал бы примерно так: «Про меня и про Кабаеву писать нельзя, потому что этого не хочу я, и моей власти, моего силового ресурса хватит на то, чтобы никто не делал того, чего я не хочу», но это если бы Путин говорил правду, а так – ну вот сложился после случая с «Московским корреспондентом» такой консенсус, что писать про личную жизнь российских правителей нельзя, потому что это неприлично. Психолог бы, наверное, сказал, что жертве насилия комфортнее относиться к акту насилия как к результату собственного выбора, поэтому, видимо, силовой (не предполагающий дискуссий) запрет писать на эти темы у нас и принято считать результатом консенсуса. «Курицы Махачкалы» – да, конечно, пожалуйста. «Курицы Кремля»? Что вы, нельзя, это неприлично.

В нашем феодализме, в котором если не все, то очень многое базируется вот на этом – кто чей сын, кто чей зять, кто чья любовница, кто чей любовник, – эта важнейшая тема просто табуирована. Максимально робкие попытки Навального влезть в эту сферу хотя бы на уровне самых вопиющих случаев кровного родства (какие-нибудь «дочки депутата Железняка») встречают возмущение аудитории – нельзя, нельзя. Более сложных тем не касается вообще никто; это я сейчас даже никого не упрекаю, мне это самому знакомо на собственном опыте – в свое время, рассуждая об устройстве якеменковской группировки, я много раз спотыкался о невозможность (не цензурную, а вот внутри меня самого) сформулировать описание такого вполне гаремного принципа, на котором там, по крайней мере, очень многое строилось – просто нет языка, на котором такие вещи могли бы быть описаны без сплетнической интонации, которая не понравится ни слушающим, ни самому говорящему.

***

И сейчас я тоже буду только пробовать преодолеть эту интонационную проблему. Стоит, наверное, уточнить, что «курицы» – это только один из многих разных случаев явления, о котором идет речь. «Курицы» – это не дочки (дочка – это вообще алиби; сначала смотришь – вроде «курица», а она на самом деле дочка, вычеркиваем), не жены и даже не любовницы, если называть любовницей ту классическую, не меняющуюся веками, роль тайной (или открытой, «военно-полевой») жены, альтернативной жене основной. Тут что-то другое. Привычный даже по советским годам формат «Иван Иваныч спит с секретаршей» здесь не работает – очень часто, например, такие Иван Иванычи оказываются общеизвестными гомосексуалистами, то есть секретаршу, у которой на лице написано «интим предлагать», к Иван Иванычу определил кто-то сверху, типа – вот сиди и делай вид, что это твоя телка.

Молодые женщины формата клуба «Рай», состоящие на каких-то загадочных должностях в госструктурах или около. Их социальные сети транслируют идиотский, уровня нашистских малолеток, патриотизм и лоялизм вперемешку с традиционным гламуром, то есть в инстаграме «курицы» подряд могут идти фотография ее новой машины или сумки, селфи на фоне Госдумы и длинный монолог на тему того, как прекрасна Россия и как ей повезло с президентом Путиным. Или что Крым наш, такое тоже часто встречается, дословно.

Образцовой «курицей» была солистка группы «Мобильные блондинки» Олеся Бословяк до того, как стало известно о женитьбе на ней Владимира Кожина. Кто внимательно следит за моим фейсбуком, тот помнит серию постов, посвященных свадьбе Бословяк, когда я пытался выяснить, за кого именно она вышла замуж – благодаря фотографии певца Баскова с премьером Медведевым о свадьбе узнали все, много о ней писали, но никто не мог узнать, кто жених, его как будто не было. Мы гадали по маникюру (у жениха на фото рук молодоженов в инстаграме были запоминающиеся ногти), потом нашли свадебные открытки – с именем, но без фамилии, просто Владимир, – но в конце концов удалось, женихом оказался Кожин, я был первым, кто написал об этом в фейсбуке, и в другой ситуации я мог бы похвастаться, что смог победить в погоне

И, наверное, мне все же не стоит как-то особенно радоваться тому, что я разгадал Кожина – Кожин тщеславен, и он сам разбросал по всей своей свадебной истории множество подсказок, чтобы кто-нибудь любопытный нашел разгадку и порадовался за старика. Будь на месте Кожина кто-то более закрытый, мы бы так и не узнали его имени – как мы не знаем множества других имен. Раньше в светской хронике было принято писать «такой-то со спутницей», теперь новое поколение «спутниц» существует как бы само по себе, и публичность каких-то эпизодов, каких-то имен – это как раз редкое по нашим временам исключение. Так было с Кожиным, так же было с Песковым, о подробностях личной жизни которого мы узнали благодаря нетипично разговорчивой брошенной жене, которая, как изящно сформулировали в «Татлере», поскользнулась на олимпийском льду. Наверное, публичность Кожина и Пескова – это такая своего рода оттепель, Путин своим разводом если не снял, то слегка сдвинул табу, и самые смелые и тщеславные теперь тоже могут публично уходить от старых жен и демонстрировать публике новых.

Но это именно единицы. Я, когда искал жениха певицы Бословяк, много времени провел в инстаграмах невесты и ее подруг и друзей, кто-то даже оказался общителен, и обороты типа «раньше у нее губернаторы были» о ком-то из девушек того круга в переписке со мной эти люди употребляли совсем не обличительно, скорее восторженно. Или еще: «Ей быстро нашли жениха из лояльных», или даже «она депутат следующего избирательного цикла»; этот мир всегда разговаривал на своем, смешном с нашей точки зрения языке, но до сих пор в том языке не было выражения «избирательный цикл», а теперь есть.

Клуб «Рай» переместился к Охотному ряду и к Белому дому; попробую осторожно, чтобы не навредить личному знакомству, рассказать про одну свою старинную приятельницу – она мне ровесница, то есть сейчас ей тридцать четыре, и недавно в ее фейсбуке я увидел, как ее кто-то спрашивает, где она работает, и она с гордостью отвечает – в правительстве Российской Федерации. Пришла к успеху; она как раз всегда была «из клуба Рай», но с самого начала немного старше принятого в нем возраста, потому что самые интересные с точки зрения «Рая» годы прожила в своем родном городе далеко к востоку от Урала, родители в шестнадцать лет отдали ее замуж за местного бандита, и в Москву она переехала позже, чем могла бы, только когда мужа убили. Мы с ней вместе делали один смешной проект на ее деньги, и ее интересом, она этого не скрывала, было как раз найти себе нового мужа – это середина нулевых, тогда у девушек еще были такие приоритеты; мне было бы интересно посмотреть, чем она занимается в правительстве – может, составляет списки контрсанкций?

***

Поищите, кстати, клип «Кофе с перцем» – это была зима 2002 года, по всей Москве висели билборды, рекламирующие презентацию этого клипа. За сутки до назначенной даты в газетах написали о гибели человека по прозвищу «Костя Пекинский» – он имел какое-то отношение к гостинице «Пекин», поэтому его звали «Костя Пекинский», и вот его расстреляли возле больницы, в которой он лечился после предыдущего покушения. Презентация клипа не состоялась, и о певице мы тоже ничего и никогда больше не слышали, потому что, оказывается, она была девушкой того Кости. Где она сейчас, что с ней? Но то – 2002 год, почти девяностые. Сейчас у нас все гуманнее, и если представить, что завтра отменят концерт какой-нибудь загадочной певицы, то разгадку надо будет искать не в криминальной хронике, а в политических новостях – кто ушел в отставку, против кого возбудили уголовное дело, у кого еще какие-то неприятности. Каждому времени – свой кофе с перцем.

***

Еще раз напомню, что вы сейчас читаете не статью, а описание статьи, которая никогда не будет написана. Эта статья, если бы я ее написал, никого бы не обличала, права судить кого-либо у нас нет. Человек во все времена устроен так, что он прежде всего хочет, чтобы ему было хорошо, а что такое хорошо в данный исторический момент – это уже не от человека зависит, а от внешних обстоятельств, созданных в любом случае не нами. Система общественных отношений, где существуют девушки, у которых основной капитал – молодость и красота, – эта система вечная и, вероятно, непобедимая. Картину «Неравный брак» все видели еще в детстве. Даже в неприличном глаголе «насосала» можно обнаружить, по крайней мере, нейтральную интонацию – ну да, извините, если таким словом описывается единственный доступный способ достижения успеха, что тут поделаешь? В ситуации, когда нет никаких социальных лифтов, кто может осуждать людей, сооружающих собственные социальные лифты из того, что у них есть? В идеальной России «курицы» учились бы в университете или выходили бы замуж за честных трудящихся парней, но что делать, если Россия не идеальная, а такая, какая есть? Первую часть ответа на этот вопрос мы получили еще в нулевые, когда популярным медиагероем стал «Петр Листерман» со своей философией «мохнатого золота» (из тех же времен – более академический термин «нетарифная проституция», введенный, кажется, Боженой Рынской), вторую часть ответа мы получаем сейчас – да, вполне естественно, что в условиях монополии государства на все существующие богатства основным и, наверное, единственным потребителем «мохнатого золота» также становится государство. Глянцевый штамп десятилетней давности – «выйти замуж за олигарха» как формула максимального успеха для девушки, – он ведь давно утратил всякий смысл, потому что олигарх это кто, Михаил Прохоров? Нет, теперь успех – это «выйти замуж за Кожина». Вроде бы идея та же, но есть нюансы.

Государство – это в любом случае государство. Это власть, это федеральный бюджет, это кадровые назначения, это решения, влияющие на жизнь миллионов людей. «Куриц» уже много, завтра их будет больше, послезавтра еще больше, и уже можно говорить о социальной группе, которая по всем правилам общественного развития будет отвоевывать себе и власть, и собственность, и медийность. Мы уже видели депутатов Госдумы из этой социальной группы, мы найдем ее представительниц и в шоу-бизнесе, и в телевидении, и много где еще вплоть до пресловутого «Оборонсервиса». Рано или поздно кто-нибудь из «куриц» станет губернатором или министром, а когда-нибудь их дети, тайно нажитые от пожилых выпускников юрфака ЛГУ им. Жданова или от ветеранов госбезопасности,

Как российские женщины отказались от равноправия

28 ноября 2014

Пожалуй, это самая выдающаяся фейковая цитата из всех существующих – та, которая из «советской книги по домоводству 1960-х годов», наверняка каждый хоть раз где-нибудь встречал: «В разговоры с мужем не вступайте, помните, как сильно он устал, и, лишь после того, как он прочитает газету, вы можете попытаться с ним заговорить», и еще знаменитая глава для мужчин: «После совершения интимного акта с женой вы должны позволить ей пойти в ванную, но следовать за ней не нужно, дайте ей побыть одной. Возможно, она захочет поплакать». Быть несправедливым в оценках советского периода довольно трудно, там действительно почти все было ужасно, и неизвестным автором фейковой цитаты из фейковой книги стоит даже восхититься – права женщин в СССР были, может быть, единственной сферой, в которой страна большевиков безусловно опережала все западные страны. То есть там были проблемы с чем угодно, но только не с правами женщины, и если бы кому-нибудь даже в самые мрачные сталинские годы пришло бы в голову публиковать текст, в котором роль женщины сводилась бы к слезам в ванной после секса – такого автора, наверное, просто расстреляли бы.

Это была страна, в которой феминистский праздник 8 марта отмечался как государственный. В которой избирательное право женщины получили еще даже до большевиков, сразу после Февральской революции (чтобы было понятно – в Швейцарии женщины смогли впервые сходить на выборы только в 1971 году). Страна, в которой на первом съезде писателей случилась такая смешная сценка, когда в зал вошли делегации рабочих и галантный Пастернак бросился к метростроевке, волочившей тяжелый отбойный молоток, захотел ей помочь – а она не отдала ему молотка, и весь зал над Пастернаком смеялся, хотя даже слова «сексизм» в русском языке тогда не было. Трактористки и летчицы, сталеварки (есть такое слово?) и молотобойки (а такое?) были любимыми героинями советской пропаганды, обязательной ролевой моделью для миллионов советских девушек. Женщину-космонавта запустили на орбиту через два года после Гагарина. Первая в мире женщина – морской капитан Щетинина – по ее учебнику я учился, и никого даже не удивляло, что как это, женщина-капитан – нет, все в порядке вещей. Советский масскульт – он, кажется, только из таких сюжетов состоял; в послевоенном «Огоньке» было трогательное стихотворение про регулировщицу (тоже, кстати, женщина-полицейский, обязательный участник всех сюжетов тех лет, 70 лет назад!), которая стоит на перекрестке и любуется подъемным краном, рассуждая, какой молодец тот парень в кабине, как он лихо работает на высоте, вот бы мне за него замуж, – и не знает регулировщица, что в кабине работает не парень, а девушка-крановщица.

Надеюсь, я рассказал достаточно, чтобы вызвать у неподготовленного читателя слезу умиления, но умиляться тут, в общем, нечему. Советская власть была предельно цинична, к людям относилась крайне утилитарно, и, жестко уравнивая женщин в правах с мужчинами, большевики решали вполне прикладную задачу – чтобы во время войны советская эмансипированная женщина в тылу не сидела иждивенцем, а стояла у станка, вытачивая для фронта снаряд; собственно, история войны 1941–1945 года показывает, что замысел вполне удался, и дальше уже даже не было нужды как-то особенно напирать на женскую тему в пропаганде – механизм работал сам, женщины валили лес, варили сталь, пахали целину и чего только не делали. Романтический образ советской летчицы или той метростроевки, которая не отдала свой инструмент Пастернаку, к концу эпохи трансформировался в образ семижильной тетки в оранжевом жилете, заколачивающей кувалдой какой-то костыль в железнодорожное полотно.

В такой ситуации бороться за права женщин, мечтать о правах женщин – это значило бороться и мечтать о том, чтобы женщина была с маникюром и на каблуках и чтобы никаких кувалд в ее жизни не было. Такая мечта легко считывается чуть ли не в любом перестроечного фильме – в «Курьере» Шахназарова бунтующая против своей консервативной семьи девочка устраивает истерику и кричит, что не хочет никаких свершений, а хочет просто ехать в кабриолете по красивой дороге и чтобы на сиденье рядом сидела собачка. В рязановской «Елене Сергеевне» та же мечта звучала в виде анекдота: в утренний час пик в метро пассажир пассажирке наступает на ногу, и она говорит: будьте, мол, осторожны, я же женщина. «Женщина? – переспрашивает он. – Нет, вы не женщина, женщин тут нет, женщины еще спят».

И когда все обрушилось, когда советских порядков не стало, появление социальной группы «телки» было именно торжеством феминизма по-советски, который от западного оригинала отличался именно тем, что бороться за равноправие постсоветская женщина не хотела – ей хотелось именно потребительского отношения к себе, то есть буквально – поплакать в ванной после секса, а не думать об отбойном молотке. Жаль, Пастернак не дожил – к концу 1980-х в России сформировалось поколение женщин, с радостью готовых отдать тот отбойный молоток кому угодно.

Двадцати постсоветских лет хватило, чтобы этот антифеминизм восторжествовал и стал нормой и наши современницы, протестующие против сексизма, уже почти превратились в полный аналог настоящих классических западных феминисток. Проделав невероятный и по скорости, и по содержанию исторический кульбит, Россия на наших глазах становится Западом.

Плиев не осетин, Хрущев не русский

10 декабря 2014

Если человек пишет развернутый ответ на твою реплику более чем двухлетней давности, и тем более если эти два с половиной года он потратил на сбор и изучение исторического материала, то мимо проходить нельзя. Осетина (национальность здесь важно указать, потому что задеты его именно национальные чувства) Магаса Дедякова возмутило, что я назвал генерала Плиева палачом Новочеркасска, и он пишет о Плиеве текст с продолжением, призванный, насколько я понимаю, доказать, что Солженицын и постсоветские историки оклеветали Плиева, и что на самом деле он непричастен к подавлению волнений в Новочеркасске в 1962 году. Исследование Магаса пока не опубликовано до конца, но я-то за эти годы вообще ничего нового о Новочеркасске не узнал, поэтому я буду рассуждать о нем, исходя из допущения, что в дальнейшем Магас убедительно и неопровержимо докажет невиновность Плиева.

То есть, наверное, если сейчас окажется, что танки Северокавказского военного округа пришли в Новочеркасск помимо воли командующего округом

Генерал Плиев – национальный герой осетин. Его конный памятник на высоком постаменте стоит в центре Владикавказа, и местные, показывая мне его, все как один поясняли, что Плиев и маршалом мог бы стать, но не стал только из-за личного конфликта с министром обороны Гречко (говорили, что он однажды выпорол Гречко кнутом – я даже верю, почему бы не выпороть, в самом-то деле), но в любом случае – это великий осетин.

И, значит, если мы с Солженицыным обвиняем Плиева в том, что именно он убивал восставших Новочеркасска, то мы обвиняем не его одного, а всех осетин вместе с ним – он же их национальный герой. Магас пишет это открытым текстом – в его изложении «антиплиевская» версия новочеркасских событий такова, что «толпу “расстреливали кавказцы”, да и во главе округа также кавказец».

И вот это обстоятельство кажется мне принципиальным. Относясь к Плиеву как палачу Новочеркасска, я никогда не думал о том, что я отношусь к нему как к осетину, более того – я совершенно сознательно не готов относиться к нему как к осетину.

Потому что если я начну воспринимать Плиева как осетина, то мне придется и к другим палачам Новочеркасска относиться сообразно их национальности. То есть мне придется тогда считать Хрущева, Козлова, Полянского и Ильичева, на каждом из которых уж точно лежит кровь Новочеркасска – русскими. А вот это, я уверен, более несправедливо, чем обвинять Плиева в том, что танками командовал он.

Если Плиев никого не убивал, а его называют убийцей – да, разумеется, это несправедливое обвинение. У осетин и у кавказцев вообще немного другая, чем у нас, планка общенациональной ответственности друг за друга, и они принимают обвинения в адрес своего героя на свой счет, то есть на счет всего своего народа – без проблем, их дело. Для меня, для русского, этнические русские среди палачей (и, конечно, не только в Новочеркасске – много ведь было этнических русских на гулаговских вышках, и в чекистских пыточных в роли следователей, и много где еще), напротив, повод обратить внимание на то, что эти люди – если и русские, то в самую последнюю очередь.

Даже когда советская власть отказалась от лозунгов интернационала и стала выпивать за русский народ, я не вижу в этом повода распространять на русских ответственность за преступления тех наших соплеменников, которые по глупости ли, по жестокости ли, или просто за неимением других карьерных предложений надевали на себя вохровский полушубок или чекистский реглан. Если ты идешь в услужение, давайте скажем жестко, антинациональной силе, ты прощаешься со своим народом, ты отстраиваешься от него, ты перестаешь быть его частью. Это правило не перестало работать и после исчезновения Гулага – советская номенклатура оставалась такой же антинациональной, как в тридцать седьмом году. Перестала расстреливать и пытать, но принцип самого ее существования ведь остался тот же – над народом и вне народа. Власть Брежнева, власть Ельцина, чья угодно власть, никому не подотчетная, самовоспроизводящаяся и всегда противопоставленная народу – ее что, можно назвать русской? На каком основании? На основании того, что, поскольку русских у нас большинство, в номенклатуру рекрутируют из народа? Простите, но это не основание. У номенклатуры нет национальности.

Я действительно боюсь, что на каком-нибудь очередном витке истории, когда российское государство изменится и станет относиться к своей хотя бы нынешней политике как к череде ошибок и преступлений – я боюсь, что в этом случае очень многим будет удобно возлагать ответственность за ошибки и преступления именно на русский народ и делать вид, что это русский народ принимал какие-то решения в Российской Федерации.

Я не знаю, когда это произойдет и произойдет ли вообще, но на всякий случай, уже сейчас, заранее хочу сказать – руки прочь от русского народа, русский народ ни в чем не виноват.

Осетинский, кстати, тоже – даже если выяснится, что руки генерала Плиева все-таки в крови.

Такие дела, дорогой Магас.

Затянуть оттепель

10 февраля 2015

Ксения Собчак сходила на НТВ на ток-шоу, была там одна против всех. На нее кричали, ее обзывали, не давали ей закончить фразу, перебивали, называли на «ты» и «Ксюша». Зачем она туда ходила? Не надо было туда ходить. По поводу политических ток-шоу на нашем телевидении давно не осталось иллюзий: носитель другой, отличной от государственной, точки зрения может быть приглашен туда с единственной целью – чтобы его использовали как мальчика для битья, выставили идиотом и посмешищем, ну и все. Не надо туда ходить, в общем.

Люди, которые сочувствуют Ксении Собчак, так ей и говорят – зря, мол, ты туда ходила. Которые не сочувствуют, говорят, что ладно, допустим – действительно она в большой студии была одна с «неправильной» точкой зрения, и ведущий вел себя по-хамски, и ее перебивали, и договорить не дали, все так, но ведь было время, когда в таких ток-шоу было все наоборот, то есть сидит много людей с одинаковыми либеральными взглядами и среди них один, допустим, сталинист. И вот он так робко скажет – «Сталин хороший», – и все остальные сразу же – «У-у-у-у, да как ты смеешь, негодяй, мерзавец, давайте его побьем». Действительно, в наше время многие отказывают либералам в сочувствии именно на том основании, что когда-то либералы доминировали в медиа и в политике, и тоже, в общем, не отличались какой-то толерантностью к своим оппонентам.

Какие-то вещи, которые сейчас уже давно стали анекдотом, пародией, – ну не знаю, что-нибудь вроде «Мне стыдно быть русским», – двадцать лет назад

Еще одно ставшее анекдотом слово – «оттепель»; сейчас его употребляют чаще всего в шутку, то есть, допустим, выпустят очередного случайно посаженного из тюрьмы – о, это оттепель, – и все понимающе смеются. На самом деле, смешного тут мало. «Оттепель» – очень важное для нашей общественной мысли слово. Повесть Эренбурга вышла в 1954 году, это важно. Потом оттепелью стали называть все хрущевское десятилетие, и это уже неточность, важен именно пятьдесят четвертый год, когда Сталин уже умер, и сталинизм, очевидно, с ним (в этом и заключалась гениальная гипотеза Эренбурга – не получится сталинизма без Сталина), а новой генеральной линии партии еще нет, и поэтому все растеряны, в театре публика смеется в голос над самыми пафосными патриотическими спектаклями, и только тихий художник спокойно рисует свою жену-хромоножку – оказывается, теперь можно просто рисовать, но не все еще это поняли.

И я не понимаю, почему оттепелью у нас не стали называть то прекрасное время в самом начале нулевых – когда еще «не началось», то есть когда «стыдно быть русским» из моды уже вышло, а новую моду еще никто не придумал. Я помню то невероятное чувство, когда читаешь газету, а там – «Как я стал черносотенцем», Боже – оказывается, княгиня Мариэтта Омаровна не всесильна, оказывается, можно стать черносотенцем и написать об этом в популярной газете, а не в «Завтра»!

Где-то в интернете болтается запись последнего ток-шоу Савика Шустера на НТВ. Там в студии – я, Лимонов, Удальцов, Якеменко, Яшин и еще куча разных людей, которых в этой комбинации больше никто никогда и нигде не соберет. Но это было; оказывается, бывают такие ток-шоу, на которых никто не доминирует, и поэтому никто никого не перебивают. Оказывается, бывают и общества, в которых никто не доминирует, и в которых есть место для всех.

Странная особенность русского общественного климата – за оттепелью никогда не приходит весна, оттепель всегда оказывается нашим летом, коротким и холодным, максимально возможным, а потом опять заморозки и так по кругу. Я не верю, что это нельзя исправить. Я не хочу, чтобы завтра, когда в России все изменится, опять было ток-шоу, на котором толпа демократов будет перебивать одного Проханова. Нет, когда в России случится новая оттепель, коллективной задачей всей ответственной части общества должно стать максимальное затягивание этой оттепели. Мы уже знаем, что лета все равно не будет, значит, надо как можно дольше оттягивать зиму.

Чтобы оппозиционный телеканал «Лайфньюс» не испытывал недостатка в рекламе, чтобы книги Проханова переиздавались в модных издательствах, чтобы в каждом ток-шоу про политику участвовало как минимум десять убежденных единороссов, и чтобы отставной министр Мединский всегда имел публичную трибуну, даже если это возмутит режиссера Звягинцева. У нашего общества достаточно опыта, чтобы знать, к чему приводит единомыслие даже самых хороших людей. Это не должно повториться, и это в наших силах, я уверен.

Пусть за Российскую Федерацию будет стыдно

Российской Федерации

25 августа 2015

Сейчас все будут писать, что им стыдно – у нас так принято. У меня небольшое пожелание тем, кто будет писать, что им стыдно: больше подробностей, больше конкретики. За что именно вам стыдно, за кого персонально? За ростовский военный суд, за ФСИН, за Путина, за Васильеву, за Сердюкова?

Вот представьте – Сенцов в клетке говорит, что ему стыдно за судей, за ФСИН, за Васильеву, за Путина. Абсурд, правда? А почему абсурд? Потому что Сенцов – не тот человек, который несет какую-то моральную ответственность за Российскую Федерацию и установившийся в ней фашизм. Его насильно сделали гражданином России, посадили в тюрьму и дали ему двадцать лет. Он жертва, он заложник, и ему не придет в голову ставить себя на одну доску с представителями российского режима.

Осталось понять, чем он отличается от любого из нас. Моя версия, что ничем, кроме незначительных деталей, вот этих – клетка, ростовский суд, двадцать лет. И еще ему, в отличие от нас, есть что петь в этой клетке. А других различий нет, мы здесь такие же заложники, как он. В нашей стране давно установилась власть, основанная на полицейщине и никак не связанная с волей и интересами граждан. Сегодняшние новости – прекрасный повод еще раз обратить внимание на это существенное обстоятельство.

«Мне стыдно», – пусть это говорит российский полицейский или фээсбэшник. «Мне стыдно», – пусть это говорит российский судья. «Мне стыдно», – пусть это говорит депутат Государственной думы или сотрудник администрации президента. Но не гражданин. Стыд – это форма солидарности. Вы уверены, что российское государство заслуживает вашей солидарности с ним?

Просто перестаньте относиться к Российской Федерации как к своему государству. Оно не ваше, не наше. Оно село нам на голову, не спросив нас, хотим ли мы этого. Оно существует независимо от нас, единственная форма его взаимодействия с нами – его полицейские структуры. Тот человек, которого убили в ОВД «Дальний» – если бы он был жив, он бы тоже говорил, что ему стыдно за полицейских?

Пусть за Российскую Федерацию будет стыдно Российской Федерации – она не мы, она не имеет к нам отношения. Это чужое государство, оно враждебно любому русскому человеку. Говоря, что вам за него стыдно, вы встаете на его сторону. Относитесь к нему, как к ИГИЛу – вам стыдно за ИГИЛ? Я полагаю, что ИГИЛ должен вызывать какие-то другие сильные чувства по отношению к нему. Попробуйте сформулировать эти чувства хотя бы мысленно. Что это будет – наверное, ненависть, наверное, страх.

Самые лицемерные люди – это те, которые говорят, что они ничего не

Оно может позволить себе все, что угодно. Оно не ограничено в своих действиях ничем. Жизнь и свобода любого из нас обусловлена только его доброй волей или случайностью. Если оно захочет, чтобы кого-то из нас не было, то у него есть множество способов это реализовать.

Отвыкайте называть Российскую Федерацию своей родиной. Отвыкайте называть Путина своим президентом. Это очень важно – да, мы порабощенный народ, и первым шагом к свободе будет самоощущение порабощенного народа. У рядового гражданина России несопоставимо больше общего с Сенцовым, чем с Васильевой. Надо просто это понять и заодно придумать, что мы будем петь в клетке. Это тоже очень важно – чтобы было что петь в клетке.

Чувство родины в России: хочется уехать

03 сентября 2015

После нескольких лет жизни за границей – что может быть лучше, чем приехать с семьей провести отпуск в родных местах? Маленький русский городок на берегу моря, лето, отличная погода и вообще никаких дел. Но почему-то каждое утро мы с женой и сыном садимся в автомобиль и едем в соседнюю страну – мы проведем там очередной день и поздно вечером вернемся в свою гостиницу в русском городке. Это максимальное соприкосновение с родиной, к которому я готов в этом отпуске.

Наверное, надо уточнить географические координаты. Место нашего отпуска – город Зеленоградск Калининградской области. В этом городе родилась моя мама, я родился и вырос в получасе езды от него в Калининграде. Зеленоградск – это место, в котором я провел все свое детство. Море, песчаные пляжи, широкая набережная, дюны, сосновые леса. Место, куда в нынешнем отпуске из Зеленоградска я рвусь каждый день – литовская деревня Нида в часе езды от Зеленоградска. Впервые за несколько лет я провожу свой отпуск в России, и главное открытие этого отпуска – каждый день я хочу убежать из России. Нида и Зеленоградск – один и тот же климат, одни и те же дюны, одни и те же сосны. Но в одном месте находиться приятно, а в другом – нет.

Этому странному феномену есть два объяснения. Одно – формальное. Литовский курорт по сравнению с российским более комфортный, там лучше инфраструктура, лучше кухня, удобнее пляжи, приятнее городская среда. В Ниде красивая архитектура, хорошие рестораны с местной кухней, приятная набережная, вечернюю тишину которой нарушает только мелодичный перестук высоких мачт яхт, стоящих в марине. Зеленоградск – пыльный скучный город, весь перегороженный заборами строек; строят многоэтажные дома, в которых наивным покупателям из других регионов России застройщики предлагают «уютные квартиры у моря», но никакого уюта нет и близко. Дырявый асфальт на главной пешеходной улице города, полуразрушенные старые дома, магазины с дешевым тряпьем и на новой (но выглядит, как будто она не ремонтировалась уже лет двести) набережной главный курортный деликатес рыбацкого края – вареная кукуруза, но Бог бы с ней – можно было бы смириться и с кукурузой, если бы не это чувство невероятной неустроенности. Над очередной стройкой у самого берега моря развеваются флаги РЖД, российской железнодорожной монополии. Строится огромный многоквартирный дом, но на воротах стройки – пояснительная табличка, согласно которой перед нами реконструкция оздоровительного лагеря для детей железнодорожных рабочих. Разница между официальными надписями и реальностью в России всегда была впечатляющей.

Литовский курорт уютнее и комфортнее российского, но это только формальное объяснение, почему мне больше нравится в Литве. Второе объяснение – я бы назвал его экзистенциальным. В моем отпуске это выглядит почти пародийно, утром уехал, вечером вернулся, но желание покинуть Россию – это очень серьезная и основополагающая черта современного русского характера. Это у нас такое чувство родины – мы любим ее, но не хотим на ней жить. Кто-то посвящает желанию уехать всю жизнь, кто-то, наоборот, подавляет его в себе, уговаривая себя и окружающих, что настоящая жизнь – это как раз в России, – но в любом случае желание уехать отсюда сопровождает человека на протяжении всей его жизни. В моем родном регионе, с трех сторон окруженном государственной границей (с четвертой стороны – море) это чувствуется особенно остро. Каждые выходные люди уезжают отсюда за границу – купить еды, сходить в музей, полежать на пляже, – а потом возвращаются домой и идут по темным улицам, стараясь не провалиться в выкопанную много лет назад и почему-то до сих пор не закопанную яму. В моем детстве это не так бросалось в глаза, я жил здесь постоянно, но сейчас, когда я вернулся в Россию из Швейцарии, где прожил последние годы, сравнение «здесь» и «там» каждую минуту бьет тебя по голове.

В курортном городе нет курортной инфраструктуры, на улицах нет асфальта, в ресторанах нет местной рыбы, сельскохозяйственные угодья вокруг города давно заросли высокими кустами, новые дома выглядят ужаснее старых. Велик соблазн списать нынешнее состояние Калининградской области на цивилизационную разницу между Россией и Германией, которой до 1945 года принадлежала эта область, но и вся остальная Россия устроена примерно так же. В любом русском городе можно купить набор старинных открыток и сравнивать то, что на них изображено, с нынешним состоянием этих мест. Вот та заросшая травой поляна когда-то была рыночной площадью. Вот уродливое здание автовокзала – когда-то оно было церковью. В каждом городе есть какая-нибудь легенда про местный хлеб, или колбасу, или еще про что-то, что здесь когда-то делали, а теперь привозят из Москвы. И везде одно и то же, очень четкое понимание – жизни здесь давно нет и никогда больше не будет. Можно смириться и, выбрав себе занятие из числа доступных, тихо дожить здесь свою жизнь, ни на что не претендуя и ни о чем не мечтая. Альтернатива в любом случае одна – при любой возможности куда-нибудь навсегда уехать, чтобы просто пожить. Да, Россия дала миру великую культуру, но, кажется, эта культура осталась только в книгах – по крайней мере, на улицах российских городов нет никаких ее следов, и сами улицы, как правило, носят имена каких-нибудь злодеев из времен ранней большевистской диктатуры.

Русский в России не чувствует себя хозяином в своем доме, и правильно не чувствует – дом ему не принадлежит. Хитрая система власти, так называемая

Можно фантазировать. Допустим, вертикаль власти завтра рухнет. Не станет ни госкорпораций, ни назначенных сверху мэров, ни телевизионной пропаганды. Люди сами станут распоряжаться своей судьбой и быстро научатся относиться к своему городу, своему региону и своей стране как к собственному дому. Вырубят кусты на полях, начнут снова их пахать, выращивать собственный хлеб. В кафе на набережных Зеленоградска вместо вареной кукурузы появится местная рыба. В асфальте заделают дырки. Сколько лет уйдет на это – десять, двадцать, сто? Очень трудно согласиться потратить всю свою жизнь на создание новой России, если всего лишь в часе езды от тебя – готовая Нида, которая выглядит так, как Зеленоградск может выглядеть в двадцать третьем веке.

Я стою в очереди на российско-литовской границе, я хочу в Ниду, хотя прекрасно понимаю, что я там никому не нужен и всегда буду гостем. Но беда в том, что гостем я буду и в России, которая принадлежит не мне и не моим согражданам и вряд ли когда-нибудь будет нам принадлежать. Я не знаю, что с этим делать. Думаю, никто не знает.

Не желайте никому российской тюрьмы

16 сентября 2015

В нашей главной книге написано, что надо любить наших врагов, и мы об этом, конечно, всегда забываем, когда враждуем с кем-то в школьном классе, или на работе, или в социальной сети. А тут у меня в жизни случилось такое, что я прожил сколько-то лет с туманным знанием, что есть у меня какие-то абстрактные враги без имен, фамилий и отчеств, и вдруг все раскрылось, и я узнал имена, и между нами теперь – не завеса тайны, а страницы уголовных дел, и двое сидят, один в бегах, еще одного отпустили, а до главного не дотянешься – и вот что с ними делать, любить?

Такая ситуация – она как лабораторный опыт. Ты увидел врага в лицо, и вот попробуй его полюби. Я не знаю, как это делается, я, наверное, провалил опыт этой любви, зато обнаружил кое-что, кажется, важное.

Когда в отношения человека с врагами вмешивается уголовное законодательство, это упрощает ситуацию – ты понимаешь, что победой над врагом будет приговор суда и тюрьма. И про своих врагов я это тоже всегда понимал, даже когда не знал их по именам.

Но есть новое чувство: я понял, что не желаю никому из них российской тюрьмы. Российской тюрьмы желать нельзя никому.

Она не может принести справедливости, даже если это написано в законе. Она не исправляет и не воспитывает, она уродует, уничтожая все хорошее в человеке и возводя в высочайшую степень все плохое. Она несет одинаковое зло и тому, кого в ней ломают и унижают, и тому, кто сидит на нарах, как король на именинах. Она безусловная часть ада на земле, и нет на свете такого злодея, который заслуживал бы ее. Испытывать злорадство по поводу того, что кто-то, пусть и враг, оказался в ней – это значит унижать себя самого, потому что человек, желающий другому человеку российской тюрьмы, сам внутри себя открывает ее филиал, в котором уже сидит, ухмыляясь, какая-то незнакомая татуированная мразь, и рядом с ней такая же, но в форменной фуражке. Я не хочу, чтобы внутри меня был такой филиал российской тюрьмы. Мне он не нужен.

Я никогда об этом не задумывался и не говорил это даже себе, но теперь, когда пятеро моих врагов оказались кто в тюрьме, кто на грани тюрьмы, я понимаю: я не могу и не хочу пожелать им российской тюрьмы.

У человека, совершившего преступление, и без тюрьмы есть множество неизбежных возможностей пострадать и порефлексировать. Над его плечом всегда стоит добрый и в то же время жестокий Федор Михайлович, который безо всякого УПК заставит его каяться, вешаться, пить, бояться, сходить с ума – да мало ли что. Дополнять эту драматургию мерзостями Федеральной службы исполнения наказаний – неспортивно, нечестно, некрасиво. Я не хочу, чтобы моих врагов сажали в российскую тюрьму. В этом предложении нет слова «безнаказанность», безнаказанность это другое. Каждый из них или уже наказан, или, если говорить о том непойманном, будет наказан, даже если уйдет от российского суда.

Наверное, такой текст без ссылок на конкретные обстоятельства выглядит странновато (а кто в курсе обстоятельств, тому мои выступления на эту тему уже наверняка надоели), но все же – это надо сказать вслух: в российской тюрьме вообще никто не должен сидеть, гулаговская система должна быть уничтожена как можно скорее, она калечит людей и отравляет жизнь всего общества, и нет обстоятельств, которые позволили бы считать российскую тюрьму проявлением добра, она зло. Посадить кого-то в нее – значит, самому стать преступником, не по уголовному кодексу, а как раз по нашей главной книге, и еще по многим важным книгам от «Записок из мертвого дома» до «Колымских рассказов».

Не желайте никому российской тюрьмы, пожалуйста.

У них это невозможно

29 октября 2015

Советский канализационный люк под ногами или сталинские дома на Тартуском шоссе Таллинна почему-то уже не выглядят свидетельствами советского прошлого этой страны – ну мало ли, можно же представить советский

Хочу преподнести какому-нибудь эстонскому писателю свой скромный подарок – синопсис антиутопии про Эстонию, у которой не получилось. Чтобы несменяемая власть, коррупция, ресурсная экономика, безысходность и Евразийский союз вместо Европейского и ОДКБ вместо НАТО. Чтобы в политике – борьба «пророссийских» сил с «проевропейскими», и чтобы после каждых выборов эстонская молодежь выходила на свой майдан, и каждый раз без толку. Партия «Единая Эстония», духовные скрепы, русский мир и все такое прочее.

Думаю, эстонский писатель не примет такого подарка, скажет – «У нас это невозможно», но я от него не отстану, буду уговаривать. Сейчас-то невозможно, но никто и не говорит про сейчас.

Действие происходит в конце восьмидесятых, Советский Союз, перестройка, все окрылены и полны надежд. Всем ясно, что нельзя жить по-старому, но что значит – по-новому? Хозрасчет – да, наверное, а еще? Кто-нибудь предлагает – давайте вернем городу Курессааре историческое имя. Ему отвечают умеренные голоса – погодите, но ведь Кингисепп – это наша история, да и сам конкретный Кингисепп ничем не был плох, честный большевик, ленинские нормы, в массовых репрессиях не участвовал, давайте оставим Кингисеппа. Хорошо, оставили. Дальше споры о пакте Молотова-Риббентропа – да, понятно, что два тоталитарных режима безжалостно и цинично поделили Европу, но ведь не все так однозначно, нельзя списывать со счетов роль Пятса – он ведь, если присмотреться, сам заигрался, заторговался, ну и вообще – давайте разберемся, насколько сильны исторические связи Эстонии и России, и разве не логично, что Эстония вошла в состав СССР? Спорили, спорили, решили, что логично. Кто-то заикнулся о черно-сине-белом флаге, и это сразу скандал, потому что вы разве не помните, что под этим флагом воевали легионеры СС, и это оскорбит наших ветеранов. В 1991 году, после Беловежской пущи, когда Эстония станет независимой, новый флаг республики будет красный с волнующимся морем – как раньше, только без серпа и молота.

Вступить в СНГ? Почему бы не вступить в СНГ – народнохозяйственные механизмы ломать не стоит, да и о собственной валюте думать пока рано, капитаны советской промышленности, красные директора – влиятельная уже и политическая сила, они за рублевую зону. Армия – ну вот советские части переприсягнут республике, милиция, КГБ – то же самое. Гражданство – всем, конечно, и русский язык – язык межнационального общения.

Национальный герой – Мери, но, конечно, не Ленарт, а Арнольд. Национальный праздник – 22 сентября, день освобождения Таллина. Церемонии у Бронзового солдата, тем более что это же Кристьян Палусалу, и каменная кладка за его спиной – она родная, эстонская.

В киосках – «Советская Эстония», та самая, в которой был Довлатов. «Комсомольская правда», конечно, местный выпуск, тираж – тысяч сто. По телевизору – «Бриллианты для диктатуры пролетариата» и «Отель у погибшего альпиниста», на новый год в «голубом огоньке» постаревший Яак Йоала с нестареющей Софией Ротару, как в 86-м, поют «Лаванду». Группа «Любэ» в День города на Певческом поле, а на следующий год – Газманов.

Конечно, запрет на шествия ветеранов СС. Скандальный судебный процесс над каким-нибудь старичком, обвиняемым в убийстве советских партизан. Специальная статья в уголовном кодексе – против экстремизма, национализма и социальной нетерпимости. Первым осужденным по ней будет какой-нибудь активист, обливший памятник Ленину перед зданием МИДа (бывший эстонский ЦК) красной краской, но реального срока не дадут, отделается штрафом.

Дух или материя? Дух, дух. Есть очень простой ответ на вопрос, могла ли постсоветская Эстония стать постсоветской Россией (ладно, Белоруссией) – конечно, могла, если бы не решилась избавиться от советского духа. Могла ли постсоветская Россия стать Эстонией (ладно, Канадой с иконами, по Навальному) – могла, если бы (…)

Приветствуя меня в Эстонии, одно официальное лицо сказало, что его очень тронуло мое давнее высказывание, что я мечтаю, чтобы русские в России чувствовали себя как эстонцы в Эстонии. Я мог бы ответить, что милые мои, в России-то это 282 статья, но зачем грузить посторонних людей своими проблемами.

Вырваться за флажки

25 февраля 2016

Я родился в странном государстве, название которого состояло из четырех согласных букв. Созданное за шестьдесят лет до моего рождения на обломках монархии, не пережившей Первую мировую войну, это государство было жестокой, наподобие полпотовской Кампучии, тоталитарной диктатурой, на протяжении десятилетий добросовестно уничтожавшей мой народ во имя каких-то своих высших целей. Но к тому моменту, когда я родился, эта диктатура состарилась, обессилела и превратилась в посмешище. Но даже в самом жалком состоянии она не перестала убивать мой народ – тоже уже лениво, вяло, по-старчески, но при этом по-настоящему, всерьез, на бессмысленной колониальной войне где-то далеко на юге.

Когда я родился, старики, управлявшие этим странным государством, начали один за другим умирать от своих старческих болезней. К моим пяти годам никого из них в живых не осталось, и власть впервые досталась человеку, который не знал никакой другой жизни, кроме этой диктатуры. Он родился в разгар очередной людоедской кампании, имевшей целью частью уничтожить, а частью превратить в рабов крестьян моего народа. Тот человек сам был крестьянином, но ему выпал один шанс из, может быть, миллиона, и в ранней юности за большие успехи в рабском труде он был награжден путевкой в столичный университет, после чего сумел сделать карьеру и в конце концов возглавил страну.

Ставя себя на его место, я понимаю: мне едва ли хватило бы мудрости повести себя так, как повел себя он. Имея в своем распоряжении хоть и заржавевшую, обветшалую, но все-таки вполне еще живую диктатуру, имея перед глазами пример большой восточной соседней страны, я бы, наверное, постарался встроить тоталитаризм в мировое капиталистическое хозяйство, обеспечив своему несчастному народу гарантированную буханку хлеба в обмен на такой же, что и раньше, рабский труд. Но тот человек оказался, может быть, мудрее всех в моей стране, и он поставил перед собой более амбициозную, чем можно было себе представить, задачу – спасти ее, разрушив.

Сначала он дал народу возможность говорить правду. Сейчас это звучит невероятно, но до него в моей стране были запрещены даже книги классиков национальной литературы, не говоря уже о публицистике современных критиков

Потом он остановил государственную борьбу с церковью. В это тоже сейчас сложно поверить, но на протяжении десятилетий верующий в моей стране был изгоем. Нужно было выбирать – или ты хочешь венчаться и крестить ребенка, или ты благополучный человек, имеющий возможность достигнуть положения в обществе, Говорят, были какие-то люди, пытавшиеся совмещать веру и карьеру, но я таких не знаю и склонен думать, что это позднейшая выдумка. Я помню склады и спортзалы в храмах. Я помню первую церковь в своем родном городе, которую освятили, когда мне было шесть лет. До нее в моем городе не было церквей вообще, и на Пасху люди ездили на кладбища, чистили крашеные яйца над могилами и обманывали друг друга, говоря, что это у нас такая старинная традиция.

Дальше тот правитель снял запреты на частную инициативу в экономике. Появились так называемые кооперативы – сначала маленькие, что-то шьющие, пекущие или чем-то торгующие, через несколько лет – большие и богатые, продававшие даже танки (был такой смешной скандал). Оказалось: для того чтобы что-то произвести или продать, совершенно не обязательно получать разрешение в специальном учреждении, надзирающем над экономикой. Это было ново, это было непривычно, многие удивились. Кто не удивился, тот взял в руки оружие и начал отбирать у людей деньги или имущество – это тоже было ново, прежде силовой ресурс был только у карательных органов государства – у наследников тех, кто держал мой народ в лагерях, подавлял его восстания и сажал в тюрьму за чтение книг. Бандиты как альтернатива инквизиторам – это был грустный выбор, но выбор – впервые на памяти нескольких поколений.

Потом правитель моей страны создал парламент. Это тоже было впервые за много десятилетий, чтобы каждый человек на свободных, тайных и прямых выборах мог стать одним из нескольких сотен, которым принадлежит власть в стране. Председателем парламента правитель стал сам, но, наверное, сам же и испугался и через год стал президентом. До него президентов у нас не было никогда. Первым его президентским (но проведенным через парламент, потому что последнее слово в то время уже было за парламентом) решением было изъятие из конституции нормы, закрепляющий особый статус правящей и при этом единственной партии. Впервые за семьдесят лет в стране появилась многопартийность.

Но парламенту правитель отдал только половину своей абсолютной власти. Другую половину он отдал провинциям – их тогда было двенадцать, или пятнадцать, если учитывать три маленькие страны, захваченные тоталитарной империей во время Второй мировой войны. Мой народ жил во всех провинциях, но в каждой из них была какая-то своя титульная нация. Где-то она составляла относительное большинство, но даже там, где большинство составлял мой народ, он существовал на правах национального меньшинства, а самая большая провинция, в которой родился и я, вообще считалась многонациональной федерацией. Мой народ считался в этой провинции одним из многих, даже последним среди равных – это придумал еще основатель тоталитарной империи, жестокий и кровожадный маньяк, который когда-то решил, что если у моего народа когда-то было свое государство, то теперь он должен занять подчиненное положение по сравнению с остальными, у которых своей государственности зачастую раньше не было.

Так или иначе, правитель отдал половину своей власти провинциям, а те решили: зачем им половина, если можно забрать все? Разделили большую страну на пятнадцать, правитель остался ни с чем, а я, одиннадцатилетний, стал гражданином новой страны, в которую превратилась самая большая провинция.

Еще раз скажу, что мой народ жил во всех пятнадцати новых странах. Четырнадцать новых стран, что логично, взялись за свое государственное строительство, опираясь на свои титульные народы. Более того, почему-то оказалось, что для всех остальных народов бывшей империи прошлый тоталитаризм связан именно с моим народом, хотя мой народ прожил семьдесят лет за колючей проволокой и просто не мог никого обидеть – мы не получали никаких преференций от тоталитаризма, зато именно мой народ, а не жителей национальных окраин, тоталитаризм травил газами, когда случилось крестьянское восстание, давил танками, когда рабочие в одном южном городе вышли протестовать против повышения цен и снижения зарплаты. Наверное, моему народу было бы проще, если бы после распада империи у него бы тоже появилась своя страна, но нет – нам так и осталась многонациональная федерация, в которой мы – просто один из многих народов. Последний среди равных.

Правителем этой федерации, когда мне было одиннадцать лет, стал пожилой деятель уничтоженной тоталитарной системы. В наследство ему досталось все от предшественника – и парламент, и свобода слова, и свобода совести, но сам он к демократии, несмотря на выученную риторику, относился не очень, любил и ценил только власть, а народу не доверял. Сначала избавился от парламента, потом навел порядок с газетами и телевидением, а карательные органы, сохранившиеся еще с тоталитарных времен, сберег и сохранил. Он дважды развязывал войны на южной окраине моей страны, он растерял здоровье в борьбе за свою власть, и когда от здоровья вообще ничего не осталось, уступил свое место начальнику карательных органов – такому же, как он, только более молодому. Мне тогда было девятнадцать.

Этот человек правит моей страной уже шестнадцать лет – сейчас мне тридцать пять. Он тоже посвятил жизнь сохранению своей власти, он тоже развязывает войны, сажает в тюрьмы политических оппонентов, ограничивает свободу слова и ведет себя как настоящий диктатор. Когда этот правитель уйдет, никто и не вспомнит, что мой народ в последние сто лет пострадал сильнее всех и от старого тоталитаризма, и от новой диктатуры. Никто не вспомнит ни о нашем парламенте, ни о том кратком периоде свободы, ни о правде, ни о Боге, ни о чем вообще – просто окажется, что во всем виноваты именно мы. Это будет неправдой, но мы обязательно в нее поверим, потому что своей правды у нас нет. И наша диктатура, и ее враги говорят нам одно и то же – что мы злой и страшный имперский народ с загадочной душой. А в

Я сам не охотник, но знаю песню о том, как волка обложили флажками и загоняли в ловушку, а он догадался и, хотя у волков так не принято, побежал за флажки. Я догадываюсь, что единственный шанс для моего народа – вырваться за флажки, но мой народ почему-то считает себя медведем, а не волком. Наверное, сейчас это главная ошибка моего народа.

Эмиграция как патриотический поступок

10 июня 2016

«Пора валить тех, кто говорит “Пора валить”» – знаменитая песня Захара Прилепина явно задумывалась как манифест лояльных государству патриотов, но, как часто бывает, немало желающих подпеть нашлось и среди критиков существующей в России власти. Чем меньше недовольных остается в России, тем больше остается довольных – эта простая формула объясняет, почему российская деспотия становится еще сильнее, а значит, ответственность за деспотию ложится и на тех, кто убежал от нее вместо того, чтобы противостоять ей внутри России. Трудно сказать, что угрожало бы Путину и его системе, если бы те сотни или тысячи (а может и сотни тысяч) уехавших в последние годы остались бы по внутреннюю сторону российского пограничного периметра. Больше голосов за ПАРНАС на выборах? Больше митингующих против «пакета Яровой»? Больше зрителей на модном спектакле «Черный русский»? Безжизненность российской общественной жизни в условиях путинской реакции – лучший аргумент в пользу того, чтобы уезжать. Ты ничего не пропустишь, а если и пропустишь, то завтра окажется, что жалеть не о чем.

Глагол «валить» действительно имеет несколько значений, среди которых – «уезжать» и «убивать», но это не единственная путаница, мешающая содержательно разговаривать о современной эмиграции из России. Может быть, нужно вообще какое-нибудь новое слово, чтобы за каждым, кто пересекает границу с билетом в одну сторону, не маячили тени белогвардейцев двадцатого года, перемещенных лиц сорок пятого и евреев семьдесят седьмого. Ставка в большинстве случаев меньше, чем жизнь, да и проницаемость границ в обе стороны пафос должна снижать. Эмиграция – в нашей культурной традиции это все-таки что-то вроде полета на другую планету, а если ты в Москве сидел за компьютером и ругался в социальных сетях, то, перетащив свой компьютер в Вильнюс или Берлин, ты можешь вести себя так, что никто и не заметит, как в твоих постах поменялись геометки. Какая же это эмиграция? Стоит помнить, что возможность продолжительного бытования в странах первого мира у нас еще с советских времен (и в этом смысле ничего не изменилось, только усугубилось) воспринимается не столько как беженство, сколько как высшее проявление престижного потребления. Современные россияне, большую часть своей жизни проводящие в Евросоюзе или США – на каждого политбеженца в этой среде приходится сотня министерских или губернаторских детей, которые могут годами не возвращаться в Россию – они эмигранты или нет? Путинские олигархи с их домами в Альпах, Лондоне или на Лазурном берегу – они эмигранты? Люди с татуировками на пальцах, как в последнем клипе Робби Уильямса, ветераны госбезопасности, строящие дачи в безвизовых теплых странах, вышедшие в кэш бизнесмены – это русское зарубежье, или Российская Федерация на выезде, как провести грань? Самый простой ответ – он же и самый общий: никакой бесспорной человеческой общности, которую сегодня можно было бы назвать новой русской эмиграцией, не существует в принципе. В этом смысле россияне, оседающие на Западе, ничем не отличаются от россиян, живущих в России. Наш апартеид, не бросающийся в глаза из-за принадлежности обеих его сторон к одной и той же расе, в равной мере распространяется на людей с российским паспортом в России и не в России – это два разных народа и два разных общества, как минимум изолированных друг от друга, а чаще прямо враждующих между собой. Этот апартеид экстерриториален – охрана женевской резиденции Геннадия Тимченко точно так же натренирована на защиту от чужаков, как и любая охрана на Рублевке, разницы практически нет.

Популярное у нас в последнее время выражение Мансура Олсона «кочевой бандит», исчерпывающе описывающее российскую элиту, подразумевает оседлость покоренного ею народа, и когда сам народ пытается стать кочевым, это делает его чуть более свободным. Странно воспевать кочевничество, но альтернатива ему сегодня – печальное бюджетничество, то есть унизительная материальная зависимость миллионов граждан от власти. Государство, которое выступает в России не как производная от общества, а как подавляющая внешняя сила, на протяжении многих лет успешно тратило свои силы на переформатирование общества под свои нужды – к путинскому огосударствлению экономики принято относиться прежде всего как к форме государственного грабежа, направленного на обогащение людей, находящихся у власти. Но стоит посмотреть на монополизацию и как на социальный эксперимент: когда в стране не остается независимых от государства возможностей для заработка, общество становится максимально управляемым – до такой степени, что даже обществом оно быть перестает.

Именно поэтому лишены смысла все упреки уехавшим по поводу того, что они отказываются от каких-то возможностей улучшить страну, защитить общественные интересы, что-то построить в России. Странно упрекать кого-то в капитулянтстве спустя много лет после капитуляции. Нет, уезжающие не отказываются от страны, потому что страна давно принадлежит не им; нет, уезжающие не предают общественные интересы, потому что никакого права на собственные интересы у общества в России сегодня нет. Для того чтобы что-то построить в России, вряд ли можно обойтись без демонтажа всей нынешней государственной системы – ее улучшение или гуманизация всегда будет выгодна тем, кто безраздельно ее контролирует, а вовсе не людям. То есть вариант «оставаться и бороться», разумеется, существует, но важно понимать, что он подразумевает запредельную для обычного человека степень самопожертвования, а вовсе не фрондерскую имитацию, столь популярную сегодня в России.

Странно говорить об этом в 2016 году – весь предыдущий советский и постсоветский опыт вообще-то должен был сделать это общепризнанной аксиомой: не существует никаких высших интересов, во имя которых человек должен был бы жертвовать собственной свободой, жизнью или даже бытовым благополучием. Право российского государства требовать от граждан соучастия в защите его интересов, подкреплено не общественным договором, а только силой, и все

Как могут выглядеть эти частные интересы – каждый, очевидно, решает сам, но если человек не видит своего интереса в том, чтобы оплачивать войну в Сирии, или платить дань центоройскому клану, или отдавать своих детей в воспитание военно-патриотическим матушкам или «Юнармии», то да, отъезд из России наиболее полно отвечает настоящим национальным интересам и может восприниматься как самый настоящий патриотический поступок. Граница между Россией и Российской Федерацией не обозначена ни колючей проволокой, ни будками погранконтроля. Эту границу каждый проводит для себя сам, но если Россия – это мы, то пусть как можно больше нас будет подальше от Российской Федерации.

В поисках русского Боба Дилана

13 октября 2016

Обычно, когда присуждают Нобелевскую премию по литературе, у нас начинается такая игра – кто из наших авторов мог бы оказаться на месте Марио Варгаса Льосы или Мо Яня. Значительных писателей в России сегодня немного, круг узок, поэтому на протяжении многих лет можно было слышать – а вот если бы Пелевину дали, или Лимонову, или даже Акунину – чем Акунин хуже Джона Кутзее? В списках букмекеров много лет, хоть и в статусе аутсайдера, болтается Евгений Евтушенко, и хотя поклонников в России у него сейчас исчезающе мало (мне иногда кажется, что я вообще последний его поклонник), никто не поручится, что Евтушенко когда-нибудь все-таки станет нобелевским лауреатом. Даже в прошлом году, когда премию получила Светлана Алексиевич, то есть как бы наша, пускай и числящаяся по Белоруссии, эта игра продолжилась – тех, кто радовался ее награждению, было, мне кажется, меньше, чем тех, кто был готов подобрать какого-нибудь другого, менее спорного русского писателя на ее место. Как раз примерно год назад я брал интервью у Людмилы Улицкой, и она меня даже растрогала тем, как спокойно рассказала, что о премии Алексиевич узнала от собственного сына, который сказал ей – «Мама, ты навсегда выбыла из числа претендентов на Нобелевскую премию, поздравляю». Думаю, если бы Нобелевскую премию присуждали по итогам опроса нашей литературной общественности, у Светланы Алексиевич шансов бы не было, особенно против Улицкой.

А вот в этом году, когда премию дали Бобу Дилану, в эту игру играть уже не получается. Кто из русских мог бы быть на его месте? Правильный ответ – никто. И дело не в том, что русский язык сегодня менее значителен для мировой культуры, чем английский. Дело не в языке.

С Бобом Диланом у нас чаще всего сравнивают Бориса Гребенщикова. Есть целые научные работы, авторы которых выявляют интертекстуальные связи между Диланом и Гребенщиковым, тем более что во многих случаях это не очень сложно, найти присутствие великого американца у нашего великого русского – и «Стучаться в двери травы», и «Ключи от моих дверей», и даже «Поезд в огне» – этих вещей не было бы без Дилана, но у меня язык не повернется называть Гребенщикова вторичным по отношению к Дилану – это другое, это художники существуют в одном и том же пространстве и говорят на одном и том же языке, который не русский и не английский – а их. Но принципиальная разница между ними двумя не в том, что один стучался в двери небес, а другой – в двери травы, а в том, что Дилан у американцев – системообразующая фигура национальной культуры, безусловная величина, духовная скрепа и да, великий поэт, а наша система координат попроще, и Гребенщиков в ней – не более чем деятель шоу-бизнеса. Он даст концерт и получит за него деньги. Другой роли у нас для него нет.

И это ему еще повезло, потому что других наших Диланов не было и в шоу-бизнесе – Башлачев не пел на стадионах, а Летов и Янка Дягилева не выступали в новогодних концертах по телевизору. В русском андеграунде, музыкальном или литературном, нет богемного очарования – там мрак и тоска, там в мокрой постели голое тело нашли, черный отдел, и ходит дурачок по лесу – я помню, как в одном некрологе про Егора Летова было написано, что его жизнь все-таки удалась, потому что под конец жизни он смог купить собственную квартиру. Когда успехом для поэта считается то, что он перестал быть бездомным – какая уж тут Нобелевская премия, в самом-то деле. Да и сейчас, когда ни Башлачева, ни Летова уже нет и дать им премию никто не может – попробуйте представить, какими словами нужно будет согласовывать памятник кому-нибудь из них и какова вероятность того, что согласующие чиновники поймут эти слова. В Новосибирске мемориальную доску на доме, где жила Янка Дягилева, согласовывали так, будто это доска памяти даже не Маннергейма, а самого Гитлера – можно ли ее вешать, все ли правильно поймут, не обидится ли кто-нибудь? Почтовая марка с Виктором Цоем в России была выпущена в серии «Легенды российской эстрады» – хорошо, что есть эта марка, плохо, что нет серии, в которой Цой смотрелся бы уместно. А Высоцкому, если кто помнит, посмертную Государственную премию в 1987 году дали за роль Жеглова, потому что по формальной классификации Высоцкий был актером, а поэтом не был. Его знаменитое выступление в «Кинопанораме» было показано в сюжете о хобби известных актеров – Гафт пишет эпиграммы, Богатырев рисует, а исполнитель роли Жеглова, видите ли, поет песни под гитару. Илья Резник у нас поэт, Высоцкий – нет.

Именно поэтому, а вовсе не потому, что мы провинциальны или вторичны по отношению к англоязычной мировой культуре, у нас нет и не будет своего Боба Дилана.

Два «никогда»

31 октября 2016

Рассуждая о новомвзглядена русскую историю, важно избежать очень опасной ловушки, в которую, кажется, попадали все наши предшественники: с «мотивировочной» частью проблем не бывает практически ни у кого, у всех хватает красивых и убедительных аргументов в пользу отказа от прежних догм и даже

Кое-кто, к сожалению и сморкается. Наверное, это пока не очень заметное течение общественной мысли, но ключевое слово «пока», то есть это сейчас оно незаметное, а растет при этом быстро и завтра станет если не мейнстримом, то чем-то, с чем не считаться нельзя. Лево-правая общественная шкала в России формируется до сих пор, и многие еще помнят те времена, когда левыми всерьез и вслух у нас называли себя публично только сторонники КПРФ. Это было давно, и вскоре появились другие левые, которые зюгановцев, конечно, презирали именно за то, что те присвоили себе чужое наименование, будучи на самом деле мелкобуржуазными советскими реваншистами (это действительно бросалось в глаза тем сильнее, чем активнее «народно-патриотические силы» из девяностых экспериментировали с державностью и духовностью, превосходя в этом смысле даже сталинский мейнстрим 1952 года), – новые левые были, конечно, совсем не такими, и вместо советчины у них были всякие актуальные европейские вещи: рабочие, мигранты, женщины и чему там еще положено быть вплоть до антиклерикализма.

Трудно сказать, была ли неизбежной именно такая эволюция, но по мере своего «обрусения» эти левые прямо сейчас, на наших глазах, открывают для себя советскую Атлантиду – наверное, здесь играют роль государственная ресталинизация и возродившийся в качестве ответа на нее подзабытый интеллигентский антисталинизм. Но так или иначе, вдруг выяснилось, что в публичном поле у большевистской России именно сейчас появляются новые защитники, мотивированные, вероятно, прежде всего неприязнью к «хрусту французской булки» и к «России, которую мы потеряли». Если противники большевизма черпают свое вдохновение в имперской России, то противники имперской России как-то сами собой делаются защитниками большевизма, присоединяясь к тому же реконструкторскому фестивалю уже в роли комиссаров в пыльных шлемах – такой странный, как это у них называется,положняк.

Куда бежать с этого фестиваля – вопрос не такой сложный, каким может показаться. Маршрутов немного, все они протоптаны и легко рисуются на контурных картах. Можно бежать в Израиль, можно в Америку и можно в Европу. Национальная история без национального строительства – ну не бывает так, это даже не реконструкторство, а игры ролевиков с картонными мечами. Чтобы решить, какая у России будет история, нужно понять, какой будет Россия. Примеров для подражания немного, все они на виду.

Первой, однако, вычеркнем Америку – людей, мечтающих о плавильном котле и о новой нации (готовое слово «россияне» в ходу уже третий десяток лет, ничего придумывать не надо), у нас хватает. Но на пути у этих мечтателей, к сожалению или к счастью, крепко стоит сама многонациональная Россия – предлагая отказаться от старых наций в пользу одной большой новой, они обычно обращаются к тихим и скучным русским, принимая наше молчание за знак согласия. Что русские согласятся свариться в плавильном котле – в этом сомнений нет, но смущает, что кроме русских в котел не полезет никто.

Есть ли такое волшебное слово, которое убедит чеченца, что ему стоит перестать быть чеченцем и сделаться неотличимым от всех остальных? Чеченец согласится вряд ли; не согласятся и татарин, и якут, и бурят – пора бы уже принять как данность, что внутри России существует полтора-два десятка сложившихся национальных государств, народы которых никогда не согласятся отказаться от своей идентичности, да и не должны от нее отказываться – имеют право. Никакой сенсации и никакого особого пути в этом нет, многие малые народы живут своими автономиями в больших государствах больших народов. Кто-то борется за независимость, кто-то доволен жизнью, и это важно просто понимать, рассуждая о перспективах плавильного котла – о перспективах довольно утопических.

Второе утопическое направление, одно время даже бывшее популярным именно в ультрарусских кругах, – Израиль. Суровая этнократия с возведенным в культ национальным самосохранением. Мечта русского фашиста и кошмар для того, чей опыт взаимодействия с государством приучил его держаться от этого государства как можно дальше, будь то армейская служба или гражданские ритуалы. Как это может выглядеть на нашей почве, наглядно показала постмайданная Украина, которая, даже если совсем мягко, требует сегодня от своих граждан такой высокой лояльности, на которую среднестатистический русский уже физически не способен. Ну и опять же не сбрасываем со счетов нашу многонациональность – понятно, что не все народы России согласятся оказаться завтра в русском Израиле.

Остается Европа, и вот вопрос: какая? Способа сделать из России Францию, Германию или даже Португалию, очевидно, не существует – веков, пройденных этими странами, у нас нет и уже не будет, а без веков, без опыта эксперимент не удастся; в лучшем случае получится обезьянничание. Наша Европа – восточная, постимперская, и в этом тоже нет, конечно, никакого открытия. Единственное, что нужно, – это уточнить, что нет никакой разницы между «титульным» народом империи и другими народами, которые были ею покорены.

Все почему-то спотыкаются о созвучие «русских» и «России», оно сбивает с толку, и если от чего-то избавляться, то в первую очередь вот от этой иллюзии, что мы чем-то отличаемся от живших под властью империи финнов, поляков, литовцев, эстонцев, да тех же украинцев, что мы чем-то лучше их или хуже и что наш исторический путь ведет какими-то другими тропами, чем тот, которым шли они.

Важно понять, что на реконструкторском фестивале все доступные мундиры будут нам одинаково чужими – и советские, и царские, и постсоветские. Свой мундир нам только предстоит сшить, и, когда он потребуется, это сразу будет всем понятно и споров не вызовет. Это действительно «на потом», сильно «на потом»; пока у нас стадия самых базовых вещей.

Первая из которых вот такая: нужно научиться пользоваться категорией «никогда».

Примеры: у нас никогда не было своего государства; мы никогда не жили на своей земле, чувствуя себя ее хозяевами и будучи ими; мы никогда не имели власти, которая была бы производной от нас, подчинялась нам и контролировалась нами; наша культура никогда не была государственной и государствообразующей; наше благополучие никогда не находилось в зависимости от благополучия государства; у нас никогда не было армии, которая защищала бы нас, не было полиции, обеспечивавшей нашу безопасность,

Есть и второе «никогда», более очевидное, – «никогда больше». Никогда больше государство не будет нашим хозяином или отцом; никогда больше наши лишения и неприятности не будут оправданы государственными интересами; никогда больше мы не будем жертвовать государству ничего, чего бы мы сами не хотели ему пожертвовать, – ни жизней, ни имущества, ни денег, ни даже времени. Государство может быть только формой нашей самоорганизации; все, что сверх этого, – неприемлемо и недопустимо; и если существует гражданский долг, то он только в том, чтобы никогда больше не позволять государству подчинять нас, людей, его интересам.

И как смотреть на историю через эти два «никогда» – кажется, ясно. Прошлое в человеческом измерении – это пролитая кровь и загубленные жизни и это культура, созданная не государством, а народом. Здесь, возможно, есть риск двойного стандарта, но вряд ли это тот случай, когда такое недопустимо. Человеческие достижения, будь то русская литература, или открытие Антарктиды, или полет в космос, – это мы оставляем себе, а государственное насилие, пусть даже и осуществленное руками рекрутированного в него народа, возвращаем империи – это не наше. «Танки идут по солдатам, сидящим внутри этих танков», – отлично сказано; ответственности за государственные преступления на солдатах нет (кроме, конечно, тех случаев, когда сам солдат кого-нибудь изнасиловал или убил мирного жителя). Чистую историю нужно отделить от нечистой, это нетрудно.

Есть, между прочим, мало кем замеченный, но очень полезный опыт Солженицына, чей фонд в девяностые и нулевые в своей книжной программе, по крайней мере, начал составлять историю русского народа, не привязанную к государству, и если (любимые темы Солженицына) книги об антоновском восстании или о крестьянстве времен Столыпина – это то, что на поверхности, то кого-нибудь могут удивить и заинтересовать исследования о русском Конго (в Европе ты русский, а в Африке – белый; этот принцип открыли наши послереволюционные эмигранты в Бельгии, сотнями семей уезжавшие вместе с бельгийцами жить и работать в Конго и дожившие там до самого Лумумбы) или о русских солдатах в Эль-Аламейне (что мы знаем о тех наших эмигрантах, которые воевали против немцев не в Красной Армии?). Этот подход к народной истории наверняка не лишен недостатков, но в любом случае имеет больше отношения к нам, нынешним русским, чем аракчеевские эксперименты или съезды большевистской партии, которые как раз вполне факультативны и для изучения, и для запоминания.

Этот взгляд на историю пока и взглядом-то в полном смысле не назовешь – возможен ли взгляд на ощупь? И тут уже требуется политическое примечание: да, все нынешние соображения по этому вопросу станут актуальны только после политического катаклизма, который очень условно можно связать с будущим (когда-то ведь он случится!) уходом Путина и концом его государственной системы. Какую форму примет этот катаклизм, сейчас не знает никто, но, когда он состоится, обязательно окажется, что все, что утонуло в нынешнем новостном потоке или в старых газетных подшивках, будь то Беслан, или афганская война, или коллективизация, – это звенья той цепи, которая ныне тянется в, очевидно, недалекое будущее. Чтобы человеческая история заменила собой государственную, нужна победа человека над государством. Новая русская история напишется после этой победы.

Не быть добру

15 декабря 2016

Тосту «быть добру» меня научили лет десять назад. Я ездил в командировку в Ставропольский край, командировка предусматривала общение с местными пьющими влиятельными людьми, и они меня научили, что, когда пьешь, надо говорить «Быть добру!», это фирменный местный тост, и спустя примерно год, когда местный мэр (потом его, конечно, посадят) начнет бороться с «Единой Россией», «Быть добру!» станет его рекламным слоганом и, кажется, даже названием благотворительного фонда. А у меня это будет запоздалое филологическое открытие – когда только начиналась перестройка, Лев Лещенко пел по ее поводу песню «Свежий ветер», и рефреном там как раз было «быть добру». Автор текста – не очень знаменитый, но при этом самый-самый придворный советский поэт Ковалев, многолетний заместитель министра иностранных дел СССР, в 1990 году он даже ездил получать за Горбачева Нобелевскую премию. Когда меня научили ставропольскому тосту, я понял, что песня про «быть добру» – это такая хитрая шифровка, в которой открытым текстом поется, что в стране теперь дует свежий ветер, а между строк – что источником свежего ветра стал человек из тех мест, где, выпивая, говорят «Быть добру!». Горбачев ведь ставропольский.

В нулевые я любил ездить в командировки в Ставропольский край – легкий способ навестить бабушку, она тогда еще была жива. И не только бабушку, но и себя: в этих местах в детстве я проводил каждое лето, то есть места вполне родные, хотя предки родом не оттуда. Дед по отцу, лишившись на войне руки, окончил Тимирязевскую академию и аспирантуру (но не защитился, потому что в сельскохозяйственной науке тогда, скажем так, слишком часто все менялось), и последнее его место работы на всю жизнь – НИИ сельского хозяйства, который вначале находился в городе, известном теперь как Буденновск, а в начале шестидесятых, когда Хрущев решил, что сельскохозяйственной науке в городах не место (в «Крокодиле» тогда было много карикатур про асфальтовых агрономов, то есть и про моего деда тоже), институт перевели в сельскую местность.

Директор, герой, между прочим, Советского Союза, партизан и после войны вице-премьер советской Латвии, нашел брошенный военный городок на окраине большого села в получасе езды от Ставрополя, совсем маленький – здание штаба, куда въехал институт, трехэтажный жилой дом, куда заселили сотрудников, и сложносочиненное П-образное здание с клубом в одном крыле, столовой в другом и магазином посередине. Это было за двадцать лет до меня, я застал городок уже разросшимся. Институту построили новое здание, жилых домов стало, включая первый, двенадцать, а специально приглашенные чуть ли не из Москвы ландшафтные дизайнеры посадили и вырастили посреди степи большой парк с табличкой «памятник природы краевого значения» входа. Это был эксперимент, и он удался – несколько десятков семей провинциальных интеллигентов поселили в чистом поле, и они обустроили себе идеальное пространство для жизни наподобие клубных поселков, которые войдут в моду при постсоветском капитализме.

Мой отец там вырос, а мама калининградская, и все мое детство прошло под аккомпанемент семейных споров о том, стоит ли переезжать из Калининграда в этот ставропольский городок. Мама отказывалась категорически, и после смерти деда отец стал каждый год надолго уезжать туда один,

Сделавшись московским репортером, я старался часто ездить именно в Ставрополь, и информационные поводы для командировок искать было нетрудно. Тихий южный горбачевский город, бывший когда-то самой мирной провинцией, в нулевые возвращался к своему исходному состоянию крепости, поставленной в ногайских степях князем Потемкиным в конце XVIII века. Фронтир снова стал фронтиром; в 90-е была война и был Буденновск, а я застал уже проявления так называемой мирной жизни – то войсковую операцию против каких-то ваххабитов в граничащем с Дагестаном районе (это там я пил под «Быть добру!» с местными силовиками), а в чуть более тыловых городах, включая сам краевой центр, постоянно случались сюжеты наподобие нашумевшей тогда Кондопоги – очередной человек из соседних республик убивал очередного местного, остальные местные собирали сход, ругались, грозили местью, в какой-то момент даже собрали денег и поставили на главном бульваре Ставрополя бюстик генерала Ермолова. Не столько как знак памяти о каком-то славном прошлом, сколько символ нынешнего, чаще пока еще скрытого противостояния с наступающими соседями. Если ехать в Ставрополь со стороны Минеральных вод, то ближайший ставропольский пригород – это хутор (на самом деле уже микрорайон) Извещательный; название, когда-то звучавшее смутным напоминанием о временах фронтира, а теперь гораздо более понятное – когда что-нибудь начнется в Пятигорске или Кисловодске, известие придет в Ставрополь со стороны этого хутора.

Несколько лет назад Путин назначил в Ставрополь губернатором какого-то ямальского парня, о котором писали, что это он организовывал знаменитый полет со стерхами, ну и получил в награду вотчину в виде потенциально трагического региона, за мирное будущее которого, наверное, никто не поручится.

Мой отец рано или поздно переедет туда, он мечтает об этом много лет, и я понимаю, что это рано или поздно произойдет. Но о чем мечтаю я – о том, чтобы, когда придет время (в том, что оно придет достаточно скоро, я не сомневаюсь), он сумел бы оттуда убежать.

Я очень надеюсь, что он успеет убежать.

Русская страховка

06 апреля 2017

Один мой товарищ пишет об онтологическом водоразделе между теми, кто считает современную Россию «просто государством», пусть и с дефективной системой управления (и тогда все политические споры не должны ставить под сомнение само государство – ну вот как антитрамповские американцы не ставят под сомнение США как таковые; понятно, что Трампы приходят и уходят, а Америка остается), и теми, для кого Российская Федерация – «антисистема», по умолчанию враждебная человеку и не заслуживающая ничего, кроме демонтажа или хотя бы мечты о демонтаже.

Относя себя ко второй категории (не верю в реформируемость такого государства, не считаю его исторически легитимным и т.п.), я, однако, понимаю, что такое отношение к Российской Федерации никогда не станет общепринятым. Если кому-то не хватало исторического травматического опыта России ХХ века, то специально для таких людей случилась украинская революция, которая, очевидно, доказала сомневающимся, что рушить ничего не надо. Мало кому в России нужен 1917 год, мало кому нужен 1991-й, и вообще никому не нужен украинский 2014-й. Значит, линия «просто государства» будет торжествовать, по крайней мере, на протяжении ощутимо долгого времени, и на наш век ее хватит. Даже революция в том или ином виде не поставит под сомнение сами ельцинско-путинские скрижали нынешнего российского государства, будь то его флаг и гимн, национально-административное устройство или роль региональной державы, имеющей свои интересы как минимум на постсоветском пространстве. Нам с этим жить, потому что больше не с чем.

Трудно представить, до какой степени это демотивирующий фактор. Читаешь очередной кошмар про полицейского садиста, или про, самое свежее, репрессии против геев в Чечне, или просто какое-нибудь очередное обсуждение в соцсетях, когда тебя записывают в упыри на том основании, что ты недостаточно патриотичен, и любая новость, помимо непосредственного ее содержания, отзывается таким глухим, как застарелая боль, напоминанием – это будет всегда, потому что и мента деть некуда, и чеченского «Лорда», и патриотического публициста. Вечное сосуществование с ними оказывается гораздо большей проблемой, чем те конкретные плохие новости, из которых состоит информационный фон. Дачу-то у Медведева отобрать не проблема, а вот с остальным что делать?

Это действительно самая безумная составляющая принадлежности к российскому обществу – когда любые ценности, хоть подлинные, хоть ложные, по умолчанию приходится делить с ощутимым количеством людей, про которых понятно, что лучше бы их не было вообще. Но они будут всегда, причем даже какому-то осмысленному ранжированию они не поддаются в принципе. Ну да, кто-то убивает, кто-то пытает, а кто-то просто поддакивает, и если убивающему хотя бы теоретически может грозить тюрьма, то поддакивающего сажать не за что и незачем, и можно только смириться с тем, что в любой будущей России, какой бы прекрасной она ни была, этот поддакивающий найдет себя и не пропадет. Это можно считать общественным расколом, но раскол предполагает какое-то нарушенное единство, а по его поводу есть сомнения в принципе, оно ведь не нарушалось, его просто никогда не было.

Соотношение между государством и гражданином как минимум с советских времен строилось и строится на принципах взаимной изоляции и совсем не взаимного давления. Собственно, наша государственная модель в том и состоит, что гражданин может только выдерживать давление государства с переменным успехом. Если выдержал, то повезло, а если нет, то никто и не обещал легкой жизни. Здесь нет пространства для солидарности, и даже лубочные сюжеты про бойца Росгвардии, который обезвредил вторую бомбу в петербургском метро, не делают Росгвардию человечнее и лучше. Сколько у нее приходится на одну обезвреженную бомбу избитых или задержанных митингующих, и какая вероятность выше: попасть под росгвардейскую дубинку или быть спасенным бойцами этой силовой структуры?

Есть два множества: те, кто все понимают про это государство, и те, кто боятся исторических катаклизмов. Если бы эти два множества не пересекались между собой, наверное, в России давно началась бы гражданская война, но они не просто пересекаются, они почти полностью совпадают. «Ненавижу их, но не хочу революции» – это типичная точка зрения, гораздо более типичная, чем «люблю их, не хочу революции» или «ненавижу их и хочу революцию». Идеальное сочетание страха и ненависти, которое, может быть, не дает государству окончательно съесть то живое, что осталось в обществе, но при этом страхует от любых сколько-нибудь серьезных

Крушение такого государства, очевидно, станет катастрофой, куда ж без этого, но и само его существование – тоже катастрофа. Все, что происходит сегодня, будь то протесты, или предвыборные ожидания, или какие-то победы гражданского общества (к которым у нас теперь относятся самые естественные вещи: освобождение невиновного из тюрьмы, наказание преступника или что-нибудь такое еще) – все существует внутри этой катастрофы. Чем дольше она длится, чем привычнее существование в ней, тем меньше шансов на безболезненное ее завершение.

Темирханов и Буданов. Счет 2:0

6 августа 2018

Чеченский народ прощается с Юсупом Темирхановым, и делает это так, как если бы в селе Гелдаген хоронили, по крайней мере, первого чеченского космонавта, а не умершего в колонии уголовника, осужденного за убийство, но при этом до конца жизни отрицавшего свою вину. «Хотя Юсуп даже в последнем слове не признал свою вину, чеченская общественность в кои-то веки в этом вопросе была солидарна со стороной обвинения», – характерный комментарий одного из скорбящих.

Этот дуализм вины и невиновности, хорошо знакомый и остальной России, например, по первому делу Владимира Квачкова (который, по мнению его сторонников, в Чубайса не стрелял, но при этом в Чубайса, по тому же мнению, очень даже надо было стрелять) создает очевидное противоречие, из которого неуклюже попытались выкрутиться пиарщики Рамзана Кадырова, опубликовавшего в своих соцсетях «компромиссный» пост о том, что Темирханов никого не убивал, но при этом для чеченского народа он стал символом справедливой мести – конструкция сложная, но единственно возможная в ситуации, когда официальное лицо, не имеющее возможности прямо заявлять, что убивать иногда можно, хочет выразить солидарность с умершим осужденным за убийство. Но несмотря на смягчающую риторику Кадырова, трехдневная церемония поминок в Гелдагене вызывает прежде всего оторопь, хотя такое уже было – и после убийства Немцова, и раньше, когда Грозный многотысячно митинговал в поддержку расправы над карикатуристами «Шарли Эбдо», то есть прощание с Темирхановым, в общем, укладывается в сложившиеся представления о российско-чеченской реальности.

Этот разговор, сопровождаемый, как и положено, всякими политкорректными оговорками, ведется не первый год – да, конечно, между «нами» и «ими» есть слишком много неразрешимых противоречий:

– «Мы» воевали с «ними», и формально победили, но есть слишком много признаков, указывающих на то, что победили все-таки «они».

– «У нас» сейчас относительно мягкий, если сравнивать с нашим же прошлым, авторитаризм, «у них» – классический тоталитаризм, сравнимый с образцовыми его случаями, включая сталинский.

– «У нас» общество более-менее современное и вестернизированное, «у них» – традиционное, причем кадыровские годы погрузили его в такую архаику, которой не знала ни советская ЧИАССР, ни постсоветская Ичкерия.

– «У нас» – самоощущение империи и неосталинистский ренессанс, «у них» – классическое национальное государство, даже этнократия, и ставшая частью культурного кода ненависть и к империи как таковой, и к ключевым для «нас» ее фигурам, прежде всего к Сталину (или к Ермолову – на юге России есть его локальный культ, основанный как раз на вражде с «ними»).

Сюжет с Темирхановым раскладывается на «мы» и «они» даже легче, чем любой другой – здесь есть два убийцы, признанные виновными российским судом и имеющие при этом значительное количество поклонников, относящихся к ним практически одинаково – «виноват, но не виноват». Да, к Темирханову не зарастает народная тропа, но и Буданова хоронили с воинскими почестями на центральной аллее Химкинского кладбища рядом с героями Великой Отечественной войны. На месте его гибели в Москве установлен памятный знак. Совсем недавно, когда в Петербурге назвали мост именем Кадырова-старшего, противники переименования нарисовали на этом мосту именно Буданова. То есть и «у нас», и «у них» есть свой убийца, которого любят и которым гордятся, и чтобы понять, каково «им» смотреть на «нашего» убийцу, понадобились вот эти показательные поминки, которым ужасаемся уже «мы» – не ужасавшиеся тому, как хоронили Буданова. Буданов, между прочим, за убийство Эльзы Кунгаевой был осужден на меньший срок, чем Темирханов, и если Темирханов умер заключенным, то Буданов вышел по УДО и умер, по крайней мере, свободным человеком. Да, наверное, доля поклонников Буданова в российском обществе гораздо ниже, чем доля поклонников Темирханова в чеченском, но это та же пропорция, что и при подсчете тех, кого вообще коснулись те две войны; «у нас» – просто многих, «у них» – всех.

Это выглядит как 1:1, но на самом деле это – 2:0. Два убийцы, две смерти этих убийц, две скорби – все это находится на одной стороне, и уже никак не делится на «мы» и «они». Чеченская война, убийство Кунгаевой, убийство Буданова, смерть Темирханова – это именно последовательность, в которой все вытекает одно из другого, и в которой имеет значение вообще все, в том числе и то, что убитых мирных жителей во время второй чеченской было явно больше, чем одна Кунгаева, но именно ее убийство по стечению обстоятельств стало поводом для любимого российской властью избирательного правоприменения, когда один полковник стал образцово-показательным козлом отпущения; да и традиция (спустя годы ее применят к Надежде Савченко) судить за войну, как если бы речь шла об обычном уголовном преступлении – в мирном суде, по мирному УК, – тоже кажется как минимум спорной. Государственное лицемерие – вещь в большинстве случаев неизбежная, но весь смысл такого лицемерия заключается в консенсусе, когда общество более-менее единодушно в готовности лицемерить, понимая, что иначе всем будет хуже. Но Чечня вне этого консенсуса, и чеченская народная скорбь по убийце Буданова сама по себе существует вне общероссийской системы координат – да и если бы только эта скорбь. Россия показала кино, Чечня из зала стала стрелять в экран; можно спорить, кто в таком описании умнее, но кто убедительнее – вполне очевидно.

«Новая газета», рассказывая о Темирханове, употребила оборот «анатомия подвига», смутив читателей, ограничивающихся заголовками. И, поскольку в России хватает людей, не решающихся ругаться с чеченцами напрямую, но при этом готовых выплеснуть свой гнев на журналистов, имеет смысл вступиться за «Новую» – слово «подвиг» в ней употреблено вполне иронически, а сама статья полна сожалений по поводу того, что лишенный

Оправдание терроризма

8 февраля 2019

«Оправдание терроризма» – словосочетание парадоксальное, что-то вроде «удавшийся мятеж» в том смысле, что «мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». Кого оправдали – тот уже не террорист; он революционер, герой народно-освободительной борьбы, партизан, террорист же – заведомый враг общества и государства, и невозможность оправдания террориста заложена в самом его названии. Никто никогда не скажет «молодец террорист» или «да здравствует террорист» – к ругательствам такие слова неприменимы, а «террорист» – это именно ругательство, и реальный конфликт, связанный с этим термином, находится не на уровне его оправдания, а на уровне применения. Образцовый пример такого конфликта дала нам современная Украина, у которой вся официальная риторика по поводу донецкого сепаратизма строится на террористическом ярлыке – «террористы начали отопительный сезон», «террористы восстановили мост» и т.п. В России самый бесспорный пример несправедливого террористического ярлыка – навешивание его задним числом на чеченских сепаратистов начала девяностых, которые, по крайней мере, до Буденновска, то есть в течение самых суровых первых месяцев войны были именно классическими сепаратистами, а террористических актов не совершали. Политическое языкознание, политическая филология – занятие очень увлекательное, но только до тех пор, пока оно не утыкается в жесткую стенку Уголовного кодекса.

Российское общество привыкло конвертировать самые рискованные слова и выражения в трехзначный цифровой код – 282, – и прошлогодняя декриминализация части состава этой одиозной статьи УК не столько спасла конкретных людей от уголовного преследования, сколько лишила общество вот этого понятного символа, когда тремя цифрами можно было описать все печальное положение современной России с лайками, репостами и прочим мыслепреступлением. Мыслепреступление вывели в административный кодекс, и сложносочиненный номер статьи 20.3.1 КоАП (возбуждение ненависти – до 15 суток ареста либо штраф до полумиллиона рублей) еще не стал ни символом, ни даже мемом, да и сама декриминализация толком не отрефлексирована – плохо, хорошо, обман, не обман. Единственное что бесспорно – отказаться от своих карательных возможностей в гуманитарной сфере российское государство не в состоянии, не наказывать за слова – для него это фантастика. Вот это бесспорно, а дальше – философский вопрос, что лучше – как раньше или как сейчас. Прежняя правоприменительная практика по статье 282 подразумевала долгое следствие и, чаще всего, условный срок, нынешняя – моментальный суд и моментальный же 15-суточный арест, который при необходимости можно или повторить, или дотянуть до уголовной статьи. Как лучше? Черт его знает, уголовное шило заменили на административное мыло, но хоть судимостей «за репосты» (а судимость портит человеку жизнь на годы вперед) больше не будет.

И тут выходят псковские силовики и говорят – у нас ноу-хау, мы умеем сажать за слова и без 282 статьи. Как? А вот смотрите. И по-казывают.

Светлана Прокопьева, псковская журналистка, ныне приписанная к радио «Свобода» (и для пиар-поддержки уголовного дела это важная деталь – смотрите, мол, американская пропагандистка), но на самом деле – прежде всего выходец из «Псковской губернии», одно время даже главный редактор этой общероссийски известной эталонной провинциальной независимой газеты, даже уже в самые неудобные для прессы годы потрепавшей немало нервов не только местным, но и федеральным игрокам (с 2014 года «Псковская губерния» подробно и последовательно описывает участие и потери псковских десантников на донбасской войне), человек, известный и уважаемый в городе. Прошлой осенью, когда в УФСБ Архангельска погиб, подорвав себя, подросток, возмущенный пытками фигурантов дела «Сети», Прокопьева написала статью, в которой довольно деликатно высказалась в том духе, что именно госбезопасность, фабрикуя «террористические» дела и пытая их фигурантов, провоцирует реальный терроризм наподобие того, который материализовался в Архангельске. Мысль довольно очевидная, и поиск причин терактов ни в коем случае не значит их оправдания, но это для автора или для читателя не значит, а псковские силовики решили проверить – а вдруг.

Тут уже не точный пересказ сюжета, а пространство гипотез. Понятно, что местные силовики могут действовать сами, а могут – по звонку из центра, но (и здесь тоже нет оправдания – в данном случае, оправдания федеральных силовиков) оснований подозревать инициированную из центра кампанию пока нет. Как выглядят инициированные из Москвы судебно-следственные кампании, мы знаем – достаточно хотя бы опыта «Кировлеса». А, скажем, дело карельского «Мемориала» уже совсем не похоже на инициированную Москвой (да и зачем ей?) кампанию – там явно что-то случилось очень жесткое между местными чекистами и местными правозащитниками, и одни увлеченно атакуют других, вообще не беспокоясь о том, как это выглядит со стороны. Теоретически возможен окрик из Москвы – не горячитесь, мол, соблюдайте приличия, – но окрика нет, более того – кажется, вообще невозможно вспомнить ситуацию, когда такой окрик был. Карельских силовиков никто не останавливает, и дело Дмитриева, становясь прецедентом (человека из «Мемориала» посадили по делу, формально никак не связанному с деятельностью организации), влечет за собой почти аналогичное дело Титиева в Грозном.

Не стоит подозревать российскую вертикаль в излишней организованности – в ней хватает места и стихии. Разные этажи и ответвления системы имеют и достаточную автономию, и собственные интересы, часто вступающие в конфликт с чужими, и в этом случае начинаются межведомственные войны, часто очень драматичные (дело Шакро Молодого, дело Улюкаева и т.п.). Дело Прокопьевой пока выглядит как сугубо псковская история, но, если псковских силовиков не остановит Москва, опыт преследования журналиста за «оправдание терроризма» станет доступен всем силовикам страны от Калининграда до

Мировая революция

15 марта 2019

После фильма «Покидая Неверленд», канонизирующего, если это слово здесь уместно, Майкла Джексона как самого отвратительного педофила, песни Джексона убирают из ротаций музыкальные радиостанции, продюсеры «Симпсонов» изымают из обращения давний эпизод сериала, озвученный певцом, и российский Первый канал, следуя новейшей мировой моде, тоже убирает Майкла Джексона из своего эфира. Но тут российская специфика – по телевизору (под предлогом слишком «противоречивой общественной реакции») не покажут как раз «Покидая Неверленд», то есть, превращая Джексона в фигуру умолчания, российское телевидение доводит ситуацию до абсурда, утаскивая в зону умолчания и само разоблачение, ставшее причиной посмертного крушения репутации бывшего поп-короля. Формально показ перенесен в интернет, но в интернете фильм доступен и так, и понятно, что если бы фильм был показан в общенациональном эфире, он стал бы событием именно для «России телевизора» – в «России интернета» его уже посмотрели, обсудили и ужаснулись, «Россия телевизора» так и останется в неведении. Все как всегда.

Ситуация с «Покидая Неверленд» действительно более чем спорная, и предмет спора – не педофилия и не моральный облик умершего десять лет назад артиста. Перед нами очередной эпизод продолжающейся перестройки общественной морали – прежде всего американской, но, поскольку глобальные моды приходят прежде всего из Америки, это касается и нас, провинциалов; слово важное и совсем не ругательное – в культурном отношении Россия глобальная провинция, даже дыра, с этим ничего не поделаешь, игнорировать это нельзя. Глобальные моды, в том числе этические, рождаются в западных университетах, прессе, гражданских обществах, и только потом, описав самую замысловатую траекторию, высаживаются у нас, часто в гротескном виде (вспомним нашего Вайнштейна – Ивана Колпакова), иногда приживаются, иногда нет, и дальше клинч – либо обезьянничать, воспроизводя по-русски риторику западных леваков, либо играть в особый путь, принимая на себя роль добровольных помощников, даже полезных идиотов в государственном деле противопоставления России Западу. Особенного выбора здесь действительно нет, либо ты с гонителями Спейси и Вайнштейна, либо ты с депутатом Слуцким. В революционных условиях противоречия всегда обострены до предела, а происходящее сейчас вполне можно назвать революцией – американские нравы меняются так же быстро и радикально, как менялись русские нравы в 1917 году.

Эта историческая параллель слишком напрашивается. Поэт Иван Давыдов, комментируя изъятие Майкла Джексона из «Симпсонов», вспоминает книгу и выставку Дэвида Кинга «Комиссар исчезает» с подборкой отретушированных или исправленных советских фотографий, плакатов и картин, особенно фотографий, конечно – когда стоят, допустим, товарищ Сталин и товарищ Ежов, а потом раз, и никакого Ежова уже нет, на его месте плещется канал имени Москвы, Сталин один, Ежова не было, вам показалось. Когда полтора года назад сносили памятники конфедератам, параллели тоже бросались в глаза – это ведь мы, мы первыми начали ломать сначала царей, потом Сталиных, потом немножко (а на Украине – множко) Лениных, то есть мы, наверное, можем позволить себе поглядывать на американских неофитов с высоты нашего опыта. Дело ведь не только во внешних проявлениях, причина глубже – наш реванш угнетенных меньшинств случился за сто лет до западного, и наша левая интеллигенция на сто лет старше той, которая торжествует сейчас у них, и в принципе, даже нынешнюю западную моду на чайный гриб можно интерпретировать таким образом, что если ты пошел по дороге торжества левых идей, то и пить вместо кока-колы ты станешь то же, что пили в свое время нищие и бесправные подданные той, оригинальной левой диктатуры – такие вещи почему-то всегда идут в комплекте.

И вот дальше – такое вполне взрывоопасное противоречие. Наш опыт сноса памятников несопоставимо более велик, чем американский. Наш опыт посмертного порицания, проклятия и забвения отцов, оказавшихся «не отцом, а сукою», огромен – было время, мы каждый день покидали Неверленд. При этом права смотреть на Америку с высоты нашего опыта у нас нет, потому что мы сейчас скучная периферийная автократия, интересная миру как источник разных модных угроз от «новичка» до хакеров, а вовсе не как носитель какого-то исторического опыта. Более того (и никакой иронии здесь нет, все вполне серьезно), в наших условиях передовой прогрессивный интеллектуал может быть только западником, альтернативу российскому импортозамещению и скрепам искать больше негде, так всегда было. И, заглядывая за еще полупрозрачный, но уже, кажется, железный занавес, разделяющий нынешнюю Россию и Запад, современный русский западник увидит там исчезающего комиссара, сносимые памятники и чайный гриб – его, кстати, под именем комбуча уже давно пьют московские модники.

И здесь – повод отчаяться. По одну сторону занавеса будут строить царство трудящихся, в котором идеология сильнее личности (сошлемся для солидности еще раз на Ивана Давыдова), по другую – останется затянувшаяся российская осень патриарха. Где хуже? Везде. Что делать? Ничего. Можно включить Billie Jean в знак протеста, но не поймут.

Свидание под памятником

10 апреля 2019

«Когда во времена хунты в застенках аргентинской тайной полиции пытали местного поэта, тот, стоя на четвереньках и выплевывая зубы на цементный пол, сказал палачу:

– Что же ты делаешь, дурак. Ведь твоя дочь будет назначать свидание под моим памятником», – этой притчей Дмитрия Галковского можно исчерпывающе описать отношения российского государства с Кириллом Серебренниковым, вот буквально так и будет – они сойдут на нет, кто-то умрет, кто-то станет пенсионером в вытянутых трениках, кто-то – богатым старичком на Лазурном берегу, но в любом случае от них не останется и имен, а под памятником Серебренникову дети и внуки этих сотрудников ФСБ, прокуроров, судей, конвоиров, чиновников будут назначать свидания.

Жизнь так устроена, что вот эта овация режиссеру, вернувшемуся на сцену после полуторагодового отсутствия, перевесит любое уголовное дело. Конечно, интересно, ктозаказчикдела (ну и вообще важная черта современной России – нужно исходить из того, что у

Но вот эта овация – до какой степени на ее фоне все мелко. Имена и обстоятельства забудутся и растворятся. Слово «обналичка» с какого-то момента станет нуждаться в пояснениях. Причины, по которым московскую культуру в свое время отдали Сергею Капкову (он привел Серебренникова в бывший театр им. Гоголя), уже сейчас кажутся неважными и неинтересными. Навсегда – вот эта овация. И фильм «Лето», каким бы спорным ни был, тоже навсегда, потому что «кино, снятое под домашним арестом» – факт истории и национальной, и мировой культуры, как и поставленные под домашним арестом спектакли, включая тот, в Большом. Это действительно история культуры, а уголовное дело – нет. И государственная надобность – нет. И Мединский – нет. И Путин тоже.

И вот это на самом деле такая большая загадка. Люди, которые создавали это уголовное дело, которые сейчас его ведут к суду, которые, может быть, даже не оставили надежды посадить (зачем?!) Серебренникова на реальный срок – они ведь наверняка смотрели это видео из «Гоголь-центра». Они понимают, что в сравнении с тем, что там снято, их просто нет?

Святость – последнее качество, каким можно было бы наделить Кирилла Серебренникова. По поводу его гениальности тоже есть масса вопросов, которые останутся без ответа еще долго. Но и святость, и гениальность прилагаются к тому, что у него точно есть – к моральной правоте.

Для правоты не нужно быть безгрешным и не нужно быть гением. Нужна – вот эта овация, нужен – вот этот суд, который тоже, конечно, уже факт истории культуры вне зависимости от того, чем он закончится. И даже в проявлениях доступного государству гуманизма (держали не в тюрьме, а под домашним арестом, отпустили на похороны матери, выпустили сейчас – всего лишь под подписку, но можно доехать до театра!) моральная правота тоже за Серебренниковым, потому что этот, – маленький, пайковый, – государственный гуманизм находится внутри большой государственной же антигуманности. Эти полтора года крупный штучный художник по вине государства был ограничен в творчестве, и государственная вина в ограничении творчества исторически гораздо сильнее любой вины «по экономическим статьям».

Возможно, это и есть главная слабость российского государства, главная слабость персонально Путина – вот этот дефицит моральной правоты даже в сравнении с непонятным режиссером, которого государство в свое время не раз нанимало для своих нужд. Если считать, что нынешняя российская эпоха началась с вопроса «В чем сила?», то овация Серебренникову дает точный ответ. И такой силы у российского государства нет. Можно только гадать, понимает ли оно свою уязвимость – вполне может быть, что и понимает, не отсюда ли этот эскапизм с бегством в глобальные дела (ладно Украина, ладно даже Сирия – но выборы на Мадагаскаре, это что вообще?). Но от этой овации нигде не укроешься, это даже не уязвимость, а проклятье. Дети и внуки будут назначать свидание под памятником. Памятник будет не тебе.

Лишение свободы совести

6 ноября 2019

Самая простая сюжетная линия здесь – девелоперская. Кто держал в руках журнал «Сторожевая башня» или «Пробудитесь» (оба теперь запрещены в России, и оба распространяются подпольно – как в каком-нибудь 1952 году), тот помнит фотографии поселка Солнечное под Петербургом, там иеговисты купили бывший пионерлагерь и устроили свой утопический городок; двадцать лет назад на картинках это выглядело прямо очень не по-нашему, сейчас, наверное, привычнее, но это уже не имеет значения. Последние полтора года Солнечное – это уже не «Управленческий центр свидетелей Иеговы в России», а территория петербургского кардиологического центра имени Алмазова. Престижный пригород, свежий воздух, природа – да, наверное, неплохое место для реабилитации после сердечных операций, но дело даже не в этом. Огромный коттеджный поселок в городской черте Петербурга на берегу Финского залива – можно вообразить, сколько это стоит, а с учетом, скажем так, историко-географических пристрастий нынешних хозяев России эту конкретную землю можно назвать бесценной, и мы примерно представляем себе, как должны загораться их глаза при виде бесценной земли, да? Но нет – там не сделали ни поместье «Рос-нефти», ни очередное издание кооператива «Озеро», ни даже выставку «Россия – моя история» (если считать, что по духовной части «у них» – митрополит Тихон), нет – национализированный городок иеговистов отдали под санаторий для сердечников, и тому же алмазовскому центрупередализал иеговистских конгрессов в Петербурге в районе Черной речки, и это такое прямо интересное решение, показательное, как будто включилась какая-то советская память с инстинктом нестяжательства, пробудился внутренний Дзержинский, который сказал, что отобранную у врагов недвижимость нужно переоборудовать под здравницы. Центру Алмазова, бесспорно, повезло, но повезло и тем, кто ищет причины государственной атаки на свидетелей Иеговы – мы видим, что нет оснований думать, будто все это затеяно, чтобы какой-нибудь товарищ майор или товарищ митрополит присвоил себе немалое и недешевое имущество разгромленной организации, то есть дело совершенно точно не в недвижимости.

Самая смешная сюжетная линия – богословская. Об отношении иеговистов к Христу второй век пишутся труды, там, что называется, все сложно – Христа они признают, но Богом не считают; в их переводе Библии (теперь это в России тоже запрещенный экстремистский текст) Иегова воскресил Христа, но только потому, что Христос на земле исполнял волю Иеговы. Как к этому относиться христианам – конечно, вопрос, и самый авторитетный христианин (он же христианин?), у которого на этот вопрос есть ответ – Владимир Путин, заявивший однажды на заседании Совета по правам человека, что «свидетели Иеговы – тоже христиане». Более весомого официального мнения по поводу того, как соотносится вероучение свидетелей Иеговы с христианством, в России нет. Путин сказал, что они христиане, вопрос можно считать закрытым.

Наконец, самая трагическая сюжетная линия – репрессивная. Получивший шесть лет за принадлежность к этой религиозной организации лидер ее томского подразделения

Можно предположить, что эта тема потому и не будоражит общество, что она как бы выпадает из всей системы представлений о том, как сейчас устроена Россия – и с точки зрения критика власти, и с точки зрения лоялиста уголовное преследование только за религиозные воззрения – это слишком, так не бывает, это похоже на бред, поэтому и на заголовки не хочется кликать, и в новости не получается вчитываться. Возможно также, что от тех (сейчас понятно, что очень кратких и, в общем, случайных) времен, когда иеговистов никто не трогал, осталась не лучшая их репутация – навязчивые, странные, в двери квартир стучались со своими журналами, на улицах приставали, а если кто ими интересовался, тот очень быстро превращался в скучного набожного долдона, с которым и говорить не о чем, и вообще лучше от него держаться подальше – вдруг укусит. Здесь напрашивается слово «секта», их и называют сектой почти официально, но, может быть, как раз именно сейчас, когда за принадлежность к ним начали сажать, с этим ярлыком стоит быть гораздо осторожнее, чем двадцать лет назад. Было время, когда в каждом ДК вплоть до самых глухих райцентров собирались какие-нибудь странно молящиеся люди, и главные сектантские бренды той эпохи – Мария Дэви Христос или там Виссарион, – это все-таки и тогда была лютая экзотика, в большинстве случаев в советских ДК люди все-таки читали Библию, которую им в наши полудикие постсоветские края привозил очередной иностранный миссионер – вон как тот датчанин-иеговист, который, как можно догадаться, теперь тоже сидит в тюрьме (сначала в Орле, теперь в Курской области). Истории о людях, уходивших ради сект из семей, продававших квартиры, чтобы отдать деньги сектантам, бросавших работу – это неотъемлемая часть российского городского фольклора девяностых, и сейчас трудно сказать, какие из тогдашних «апостольских», «истинно-христианских» и прочих преимущественно протестантских церквей действительно имели признаки деструктивных сект, а какие были просто неканоническими христианскими общинами. В какой-то момент оказалось, что сектантский ярлык в равной мере относится ко всем, кто не Русская православная церковь и не примкнувшие к ней католики (которые нам, конечно, не братья, но и сектой их вообще никак не назовешь). По мере наведения в России порядка службы в ДК сошли на нет, миссионеры уехали, городские легенды поутихли – и только против иеговистов начался полноценный государственный террор.

Не считаясь вообще ни с чем, в том числе с тем, как это все выглядит, российское государство грабит их, сажает, запугивает, оно объявило их экстремистами, фактически поставив вне закона. Ученики воскресных школ и вообще широкий круг интересующихся лиц – если вам по молодости лет или по недостатку воображения трудно представить себе, как выглядел антихристианский террор в первые годы советской власти или в хрущевские времена – присмотритесь к тому, что творится сейчас с иеговистами. Любая вера чего-то стоит только в том случае, если ты готов идти ради нее на жертвы. И иеговисты вдруг оказались единственными, по поводу чьей веры нет никаких сомнений – они не отказываются от нее, даже если им это стоит свободы и сломанных жизней. Их вероучение может казаться еретическим, но это слабое утешение для тех, кто называет себя сегодня в России православными христианами – ни у кого из российских православных христиан сегодня нет такого опыта, как у иеговистов, и если православный сегодня скажет, что готов пойти за свою веру на смерть или хотя бы в тюрьму, эти слова не подкреплены вообще ничем. В положении гонимых, в положении преследуемых за веру, в положении ранних христиан или советских новомучеников сегодня – именно иеговисты. Мы не знаем, чем руководствуется российская полицейщина, преследуя именно их (ладно Запад, ладно Украина – авторитарный Казахстан вообще никак не препятствует иеговистам, они там свободно молятся и распространяют свои журналы; в диктаторской Белоруссии на нихворчатс трибун, как у нас в девяностые, но не более того – ни запретов, ни тюрем). Наверняка чем-то иррациональным – может, Матронушка явилась, может, условный Патрушев сберег из семидесятых антииеговистскую брошюрку для служебного пользования, и однажды ее перечитал и ужаснулся, может, какой-нибудь старец нашептал что-то невнятное, а переспрашивать было неудобно, начали сажать. Бог весть. Но по факту выгодоприобретателем гонений на иеговистов оказалась именно Русская православная церковь именно как главная и почти государствообразующая духовная институция – не по своей воле, конечно; когда свобода совести оказывается ограничена полицейскими мерами, те верующие, которых репрессии не касаются, автоматически превращаются в тех, кому позволено веровать – а это самое унизительное для верующего. Репрессии против иеговистов унижают все «традиционные» российские конфессии, делая их соучастниками преследования за веру, распинателями Христа. Это самая позорная страница духовной истории постсоветской России. Каким бы еретическим ни было вероучение иеговистов, полицейская борьба с ним – чистый и беспримесный сатанизм.

Эпоха заниженных ожиданий

30 декабря 2019

Десятые годы не просто заканчиваются – сдыхают, испускают дух, а ведь нам о них, скорее всего, еще с нежностью вспоминать как о довольно светлом в сравнении с тем, что будет дальше, времени. На памяти ныне живущих поколений русских последним таким десятилетием (когда и сейчас тоска, а о том, что дальше, вообще думать тошно) были семидесятые сорок лет назад, все последующие рубежи десятилетий так или иначе были связаны с надеждами. Сейчас – какие надежды?

Когда говорят об изоляции России от остального мира, эталоном кажется советский период. В Америке фильмы нуар, а у нас лагеря и сталинизм; у них хиппи, у нас танки в Праге; у них неоконы, у нас маразматики из политбюро – а дальше этот ряд почему-то обрывается, хотя обрывать его несправедливо. «Там» снимали запреты на армейскую службу для геев, ужасались Сребренице и руандийской резне, переосмысливали трагическое прошлое, переставляя акценты с героев на жертв. А у нас этого ничего не было, у нас были клетчатые сумки челноков и разноцветные пиджаки

Постсоветская Россия в отличие даже от СССР вообще никак не встраивается в общемировой контекст, и словосочетание «русский мир», придуманное за много лет до 2014 года (о «советском мире» современникам и в голову не приходило говорить) – оно, конечно, об этом: мы – отдельно.

И, может быть, именно потому, что Россия не встраивается в мировой контекст, срабатывает Russian reversal, и мировой контекст сам встраивается в Россию. Ультрапопулист Путин, во времена «большой восьмерки» бывший в ней, говоря мягко, белой вороной, стал вдруг типичным для большого Запада политиком – едва ли Трамп и Джонсон учились непосредственно у него, но тем сильнее впечатление, производимое этим историческим превращением, когда даже не Путины, а Жириновские воспроизводятся и тиражируются что в восточноевропейских странах (Гавел и Валенса наследников не оставили), что в главных мировых демократиях. Молодые Макрон и Трюдо выглядят как наш Немцов, то есть что-то такое из девяностых, несбывшаяся версия истории. Вдруг оказалось, что будущее за фигурами путинского типа – такими, как, скажем, Зеленский. Россия для этого ничего не делала и вдруг оказалась в авангарде. Помните, как астрологи в девяностых грозили нам русским веком? Вот он, видимо, и наступил. Наши сломанные часы показали вдруг точное время.

Для нас это означает крах западничества, многовековой, между прочим, почти монопольной даже не политической, а сущностной альтернативы нашему несосвершенству. Сегодня русскому западнику о чем мечтать – о русском Трампе? Так он уже двадцать лет у власти. О русской Хиллари, русском Корбине и русской Грете? А они, если совсем грубо, лежат в Мавзолее на Красной площади и вряд ли проснутся. Реальную безальтернативность Путину принесли не Первый канал, не Центризбирком и не Росгвардия – ее принес радикально изменившийся Запад, и это самый фантастический итог десятилетия.

Дает ли такой итог поводы для восторгов – очевидно, нет. Путину и его государству критически недостает человеколюбия, исторической ответственности, да даже и культуры. Путин и его государство посвятили десятые годы выстраиванию заново отношений с нами, с народом, и ничего хорошего эти отношения не предусматривают. И кнут, и пряник одинаково абсурдны и избыточны. У свозимого в центр бесснежной Москвы декоративного снега и полицейского безумия на летних бульварах природа одна – нулевое чувство меры и нулевое уважение к гражданам, государственный императив «Жрите» универсален вне зависимости от того, что предлагается жрать – полицейское насилие или городское благоустройство; ни то, ни другое не подразумевает обратной связи и тем более отказа. В эти десять лет государство достигло совершенства в навязывании себя человеку, способов уклониться несопоставимо меньше, чем во времена «жить не по лжи» – голосующая рука, которую Солженицын советовал по возможности не поднимать, теперь считается поднятой по умолчанию – сейчас, в отличие от советских лет, считают руки, поднятые «против», и именно их малое количество, а не большое количество тех, кто «за», стало критерием легитимности. Диссидентской лазейки, когда на вопрос «Вы советский человек?» (то есть человек, долг которого в том числе – помочь органам) можно было ответить «Я гражданин СССР» (то есть никому ничего не обещавший обладатель паспорта), более не существует – чем меньше требований к лояльности, тем труднее ее избегать; советская власть требовала активной лояльности, эта – молчаливой, в результате и солидарность со всеми государственными гадостями обеспечивается несопоставимо проще, их ведь не обязательно поддерживать вслух, достаточно только не протестовать. Как обеспечивается малочисленность недовольных, рассказывать не надо, все подробности в «Медиазоне».

Наступление двадцатых как повод ничего хорошего не ждать – почему бы и нет. Если надежды традиционно не сбываются, лучше жить без надежд. Заниженные ожидания вообще гораздо более перспективная вещь, чем завышенные, это знает каждый, кто хоть раз начинал какое-нибудь большое дело. Только тот, кто ничего не ждет, сможет однажды приятно удивиться, вот и давайте не ждать. Цвет надежды, как уже бывало – серый.

Русский брекзит впереди

3 февраля 2020

Сюжет для альтернативной истории – допустим, распался Европейский Союз, страны разошлись кто куда, все живут своей жизнью. И только одна Великобритания по какому-то недоразумению не опускает синий флаг с кольцом из звездочек, свято хранит идею общеевропейского дома, празднует евросоюзовские даты, обновляет инструкции по кривизне огурцов, говорит от имени всей Европы и обижается на тех, кто отказывается ей в этом подыгрывать, и критику в адрес забытых брюссельских чиновников прошлого принимает на свой британский счет. Абсурдная такая фантазия, прямая противоположность тому, что случилось у Британии с Европой на самом деле.

Абсурд – но хорошо знакомый нам абсурд, ведь именно так и описываются отношения между нашей Россией и исчезнувшим много лет назад Советским Союзом. То, что началось в декабре 1991-го как выгодная Москве формальность (владение советской загрансобственностью, место в Совете Безопасности ООН), за эти почти тридцать лет обросло ненужной символической дрянью, которая чем дальше, тем сильнее тяготит русское настоящее, оборачиваясь уже даже не моральными, а вполне конкретными внешнеполитическими неприятностями – вот как сейчас с Польшей. Вдруг оказалось, что Россия гораздо более правопреемник СССР, чем подразумевалось в 1991 году, и борьба поляков с советскими символами стала вдруг демаршем именно антироссийским, а упреки в адрес Сталина с Молотовым по поводу советско-германского пакта нынешний Кремль воспринимает так лично, как будто бы не Молотов, а сам Путин подписывал тот договор с немцами, и его желание доказать, что поляки сами виноваты – это буквально самозащита. Кризис самоидентификации влечет за собой политические последствия в реальности, и это, возможно, самый удивительный феномен последних десятилетий.

Добровольно отождествив себя с Советским Союзом, официальная Россия добровольно же приняла на себя всю заслуженную неприязнь, которую Советский Союз собирал по миру на протяжении всей своей истории, и если иметь в виду, что антисоветский Кремль стал просоветским именно при Путине и в основном с утилитарными электоральными целями (российский избиратель девяностых-нулевых объективно ностальгировал по СССР), получается, что это пранк, который зашел слишком далеко – пытаясь очаровать просоветскую часть общества, путинский Кремль очаровался и советизировался сам. А ведь учили – не надо так долго вглядываться в бездну.

«Коммерсантъ»

Ситуативным лидером последних можно считать после его недавнего особого мнения (он вообще часто пользуется этим своим правом, потому и знаменит) судью Конституционного суда Константина Арановского – когда суд рассматривал дело о компенсациях за отобранное у репрессированных жилье, Арановский написал практически поэму о советско-российском правопреемстве. Этот текст можно цитировать абзацами: «Не нужно быть преемником и последователем, например, пиромана, чтобы тушить пожары и спасать погорельцев с их имуществом; наследовать коммунизму тоже не обязательно, чтобы исправлять последствия тоталитарного зла… Российская Федерация не продолжает собою в праве, а заменяет на своей территории государство, незаконно однажды созданное, что и обязывает ее считаться с последствиями его деятельности, включая политические репрессии». Судья, лишенный политической повинности произносить обязательные для российского официального лица неосоветские лозунги, по факту в одиночку ведет с политической властью ту дискуссию, которая должна быть общенародной.

Это могло стать исторической миссией Владимира Путина – отделить Россию от СССР, сформулировать ее собственную историческую идентичность, сделать так, чтобы современный политический образ государства не был отягощен чужими преступлениями. Но двадцать путинских лет были потрачены, наоборот, на консервацию и обеспечение неприкосновенности советского наследия. Погорельцам навязали пиромана как единственного предка и единственную гордость, и чем дальше, тем более странно это будет выглядеть и доставлять больше неудобств. Рано или поздно России придется решать эту историческую задачу и отделяться наконец от СССР. Русский брекзит – впереди.

Свобода в обмен на здоровье

13 апреля 2020

Коронавирусный карантин вернул Россию в мир, моментально сделал ее вновь его частью, и если не свел на нет, то сдвинул на глухую периферию все существовавшие до этой весны противоречия. Навязшие в зубах параллели со Второй мировой войной (уже даже Путин не решается, перешел на печенегов) уместны как никогда – последний раз такое было в сорок первом году, когда за несколько часов 22 июня уникальная в мировых масштабах диктатура превратилась вдруг в одну из множества европейских держав, испытавших на себе гитлеровскую агрессию. Во Франции или Польше не было ни коллективизации, ни Гулага, но война, пусть на время, сгладила эту разницу – отечественную ненормальность поглотила ненормальность общемировая, и даже люди с синими околышами фуражек, никак при этом не меняясь, стали вдруг частью всемирного фронта в противостоянии добра и зла, и ад тридцать седьмого года в тогдашнем общемировом контексте сделался почти объясним – в самом деле, все ведь видели Францию или Норвегию, в которых потенциальных изменников заблаговременно не зачистили, и это дало о себе знать, когда пришли немцы. Отечественное зло вдруг стало частью всемирного добра, и кому какое дело, что оно так и осталось злом?

Сейчас даже не скажешь, что история повторяется в виде фарса – просто повторяется. Россия вернулась в мир, и российский карантин – не более чем элемент общемирового карантина, и российская полицейщина – не более чем часть большого полицейского интернационала. Те люди в форме, которые гоняли «Иисуса Воробьева» по Патриаршим – никак не изменившись в сравнении с собойпозавчерашними, они вдруг стали понятны в любой стране без перевода. Российский полицейский ловит нарушителя карантина в России, а в Америке тем же самым занят американский коп, а в Италии итальянский, а в Синьцзяне китайский. Мир един, хотя интуитивно можно догадаться, что между синьцзянским надзирателем и европейским полицейским какая-то разница есть. Лондонский мэр и его московский коллега одними и теми же словами просят горожан не спускаться в метро, и как тут разглядеть разницу между мэрами?

Все эксклюзивные особенности российского государства ушли в тень всемирного карантинного однообразия. День опричника наступает как будто везде. Как боялись когда-то, что Путин закроет границы – теперь, когда их позакрывали все, Россия на общем фоне выглядит нормально, и даже не скажешь, сбылся тот прежний страх или просто совпало. Ждали и цифрового Гулага, редкиепубликациио синьцзянской тоталитарной утопии читались как предостережение о возможном российском будущем, и как постепенно в давно привычные сюжеты с разгонами митингов и ловлей активистов вторгался этот киберпанк с уличными камерами и системами распознавания лиц – теперь, когда киберполицейщина совершает триумфальный прорыв, она на слишком многих производит впечатление всего лишь забавного и интересного эксперимента. Ха-ха, какой-то шутник сумел получить QR-код, указав в качестве домашнего адреса «жопу». Скоро, может быть, вернется к нам и человек-яйцо, который «просто гулял» в те времена, когда самые остроумные активисты искали грань между запрещенным митингом и легальной прогулкой – старшее поколение должно помнить и «прогулки за батоном», и «прогулки писателей», и каким бы пошлым и глупым ни был тот карнавал начала десятых, это все-таки существенный факт, о котором стоит не забывать: в отличие от любой другой, российская традиция борьбы с прогулками выходит далеко за пределы коронавирусной истории, и сейчас по эпидемиологическим причинам москвичам запрещают гулять буквально те же люди, которые еще вчера запрещали то же самое, но по причинам политическим.

Речь, разумеется, не о том, что высшим проявлением свободы личности сейчас было бы пренебрежение карантинными

Поведение власти традиционно бестактно. О народе как о досадной помехе она никогда не говорила так открыто и так навязчиво, но тут большого открытия нет – что мы, не знаем, что ли, российскую власть? Даже когда она совсем срывается на тон «ты огорчил герра коменданта», именно сейчас ее можно оправдать – впервые за десятилетия (вот чуть ли не, опять же, впервые с 1945 года) цель у власти бесспорно благая. Но почему-то для слишком многих, кажется даже, что для всех, бесспорность цели отменяет любые вопросы о средствах, а такие вещи нужно проговаривать открытым текстом: бывает, что со злом вынужден сражаться и злодей, и злодеем от этого он быть не перестанет. Ограничение свободы честных граждан – зло, которое остается злом, даже если творится во имя добра. Слежка за людьми – зло. Ложь – зло.Цензура– зло. Советская ненависть к обывателю – зло. Творя сегодня зло во имя добра, любой российский чиновник и любой российский силовик не имеет права забывать о том, что он творит зло, и гражданин, чьей гражданской ответственностью и обязанностью в эти жуткие дни стала покорность, не имеет права забывать, что покорность не может быть естественным состоянием гражданина, и та жизнь, которая началась сейчас – ненормальна и унизительна. Да, никто не предложил альтернативу сделке «свобода в обмен на здоровье». Скорее всего, такой альтернативы просто нет. Но, по крайней мере, не нужно прятаться от того, что эта сделка именно такова. Если для власти это всего лишь стресс-тест, то для гражданина – беспрецедентное надругательство над основами его бытия. Наивно было бы просить власть быть сейчас более ответственной, милосердной и честной – нет, конечно, такой она не будет никогда, но пусть и она подумает о том, как этот трагический период скажется на будущих ее отношениях с гражданами, и не выйдет ли так, что не подвиг врачей, и не спасение от голода (которое, кстати, гарантировано ли?), а вот эти унизительные QR-коды и публичное хамство про «особо одаренных» останутся в народной памяти как главное, что происходило этой весной. Мы знаем, что от нас сейчас требуется мыть руки, не трогать лицо и сидеть дома. Но стоит поставить через запятую кое-что не менее важное – не забывать, что достоинство человека остается неотъемлемой ценностью в любом аду, и что свобода ненамного менее ценна, чем жизнь, и прямо сейчас беспрецедентную жертву приносит не только валящийся с ног на своей работе врач, но и любой человек, запертый дома, и уважать этого человека – долг власти, о котором она очень зря не думает.

Новая жизнь, в которой все по-старому

3 июля 2020

Обнулили, значит, Путина-то нашего.

Естественно, возникает вопрос, как теперь быть. Началась новая жизнь, смысл которой заключается в том, что все остается по-старому – графически, наверное, это можно изобразить в форме оптической иллюзии, которая сама по себе хороша всем, кроме того, что в реальности ее соорудить невозможно, но особенности российского бытия в наше, по крайней мере, время не таковы, чтобы ориентироваться на реальность, да и что она такое; вот даже если взять три месяца коронавируса и попытаться в них отделить настоящее от выдуманного, а выдуманное от кажущегося, можно сойти с ума – объективный сюрреализм невиданной прежде ситуации сочетается с реальными человеческими неприятностями в диапазоне потерь от здоровья и жизни до денег и работы, и все это накрыто российской пиарократией, которая давала о себе знать то попытками спрятать дагестанские (и только ли их?) смерти, то интригами вокруг Собянина, то болезнью Мишустина, то путинскими «обращениями к нации», то парадом, да и поправочное голосование – туда же, конечно. Частью настоящее, частью выдуманное, частью кажущееся, и невозможно отделить одно от другого. Заметим, что и общество, и власть оказались в этой новой ситуации впервые и одновременно. В какой-то мере она поставила их в одинаково новые условия. Понятно, о власти и обществе не скажешь, что они пережили коронавирус вместе, нет – возможности у общества и у власти разные, но реакции вполне одинаковые – и те, и другие видят новую жизнь впервые и ориентируются в ней одинаково наощупь.

***

14 мая 1972 года у фонтана перед Музыкальным театром Каунаса сжег себя 19-летний ученик вечерней школы Ромас Каланта. Это был максимально отчаянный жест протеста против советской оккупации Литвы. Ромасу Каланте жизнь в Литовской ССР казалась невыносимой, и он покончил с собой. Современная Литва заслуженно чтит его как национального героя, он посмертно награжден орденом, на месте его гибели поставлен памятник. Тут все понятно, и это бесспорная часть сюжета. Спорная – немного скользкая, но давайте поскользим. Пройдет восемнадцать лет после самосожжения Каланты, и Литва провозгласит независимость, пройдет еще два года (суммарно – двадцать лет после самосожжения), и Литва станет независимой де-факто. Если бы Ромас Каланта себя не сжигал и остался жив, независимость родной республики он встречал бы мужчиной чуть под сорок, у которого еще было бы многое впереди – в жизни, в самореализации, в каком-то труде на благо Литвы, возможно, в политической карьере, в чем угодно. Понятно, что его образ и его судьба вдохновляли тех литовцев, которые в конце восьмидесятых выходили митинговать за независимость, а в январе 1991-го останавливали советские танки, но, откровенно говоря, если бы Каланта остался жив, тем литовцам и без него хватило бы имен и образов, которые вдохновляли бы их на борьбу за независимость.

Можно предположить, что без самосожжения Ромаса Каланты независимость Литвы так никогда бы и не наступила, но нет; мы понимаем, что в стремлении к отдельному от Москвы существованию Литва была несопоставимо

Давайте еще чуть более по скользкому. Жизнь в Литовской ССР невыносима, это да, но почему? Красный флаг вместо желто-зелено-красного, закрытые границы, цензура, товарный дефицит, однопартийная система, слишком много приезжих, включая военных. Очевидно, это отвратительно. При этом: что в этом списке такого, что делает жизнь по-настоящему невыносимой? Ответ ужасный, но – ничего. Пошлости про колбасу, народное хозяйство и социальные гарантии опустим, но где-то в примечаниях они, конечно, тоже должны быть, потому что все-таки голод и нищета более убедительные признаки невыносимой жизни, а их-то в Литовской ССР и не было. Вот и думайте.

***

Похожа ли Российская Федерация Путина на Литовскую ССР семидесятых – да, разумеется. Ни там, ни там нет ни голода, ни нищеты. В остальном в Российской Федерации все, конечно, значительно лучше – нет ни чужого флага, ни чужих солдат, ни товарного дефицита, и даже некоторые границы открыты, можно уехать. Но можно ли назвать жизнь в Российской Федерации при Путине невыносимой? Да, безусловно (уж уехавший из Российской Федерации автор знает, о чем пишет). Но можно и не называть (и наверняка среди оставшихся в стране читателей таких найдется достаточно). Невыносимость жизни в Российской Федерации при Путине устрое-на так же, как коронавирусный карантин – что-то правда, что-то кажется, а что-то внушила пропаганда. Тут, вероятно, напрашивается вывод, что не надо горячиться, как иные литовцы прошлых лет, и лучше подождать по-настоящему новых времен, но это и так понятно, а из менее очевидного – если у вас ощущение невыносимости, пожалуйста, не отказывайте и власти в том же ощущении. Вот персонально Путину не отказывайте.

Тем более что (при всем уважении к недовольной части общества) ощущение невыносимости, когда его переживает Путин, гораздо сильнее влияет на жизнь страны, чем если бы речь шла о любом из нас. Мы наблюдаем Путина непрерывно двадцать лет, мы помним то, что называлось стабильностью, и понимаем, как та стабильность отличается от того, что есть теперь. Не будет натяжкой назвать саморазрушение власти, новый виток которого начался в январе, самой отчаянной по меркам Путина попыткой преодолеть невыносимость – невыносимость так и не построенной системы, которая могла бы существовать и без него, невыносимость висящей (и никуда не девшейся после обнуления) над ним проблемы будущего преемничества, невыносимость всех страхов, включая внешнеполитические и экономические. Это такая же скользкая идея, как и «а если бы тот литовец себя не сжег», но давайте еще раз поскользим и предположим, что если бы Путин не предпринимал этих суетливых шагов по сохранению власти, власть была бы устойчивее, чем теперь, и государство было бы устойчивее, и персонально Путин. Ей-богу, если бы он все эти годы просто учил санскрит или, скажем, занимался защитой памяти о 1945 годе, это бы и была та стабильность, от которой он так саморазрушительно избавился. Самая неприятная правда состоит в том, что общество даже в недовольной его части за двадцать лет нормально приспособилось ко всему и научилось жить при Путине (возможно, именно поэтому избыточной и бессмысленной кажется буквально вся оппозиционная активность). Единственный, кто не научился жить при Путине – сам Путин. И какой тут может быть вывод, единственный: ему же хуже. А нам-то что?

Очковтирательский консенсус

10 августа 2020

Начнем с очевидного. В 2020 году быть «за вашу и нашу свободу» – стыдно. Во времена польских восстаний 150 лет назад наши непуганые идиоты еще имели на это право (потом их детей поубивают в 1917-м – что ж, хотя бы на этом основании отцам прощение). В 1989-91 годах интеллектуально девственные советские интеллигенты тоже, очевидно, еще могли болеть за Литву. В 2014-м уже поколение ныне живущих при желании, которое было далеко не у всех, смогло убедиться, что из боления за Украину как-то само собой вытекает «слава героям АТО», «убивай колорадов» и «в СБУ разберутся». Но это тоже было шесть лет назад, давно, времени, чтобы разобраться и понять – сверх меры. И если теперь кто-нибудь русский заводит «живе Беларусь», ему нужно просто плевать в лицо, ничего больше он не заслуживает.

Да, наверное, это очень сложнорешаемый парадокс империи, когда империя – это ты сам, то есть любое стремление орбитальных народов к свободе подразумевает отрицание и тебя персонально. Ну вот как Кундера в свое время не смог поставить в театре «Идиота», обнаружив в нем что-то неприемлемо русское – увы, обычный российский интеллигент, не особо переживая, встал бы в этой ситуации перед Кундерой на одно колено, и можно было бы сказать, что наше счастье, что вместо обычного интеллигента напротив Кундеры оказался наш гениальный поэт, аттестовавший его как «глупое чешское быдло» – но особого счастья тут нет, наоборот: хоть поэту и выпало стать главной литературной фигурой для отечественной интеллигентной молодежи девяностых и нулевых (в десятые, увы, его творчество переехало в пролетарские «Одноклассники»), в массовой памяти осел прежде всего нетипичный эмигрантский успех, а вовсе не национальная рефлексия. С ней у нас все на том же уровне, что и во времена польских восстаний – любой чужой национальный ренессанс по умолчанию вызывает восторги даже при стопроцентной гарантии дальнейшей дерусификации – этой проблемы в российском интеллигентском сознании просто нет. Быть единственным в мире народом, чья

Столь же очевидное – с властью, которая антинациональна в той же мере, в какой московские интеллигенты ищут вдохновения у восставших белорусов. Нетрудно представить, как в эту ночь Владимир Колокольцев и Виктор Золотов, каждый в своем бункере, изучают штатные расписания своих ведомств на предмет возможного трудоустройства белорусских коллег, которым, если что, жизни на родине не будет. Когда или если над Минском взовьется бело-красно-белый стяг, белорусские полковники Кусюки уже будут дежурить в московской «Яме», гоняя (самых коренных в каком угодно поколении) москвичей «за распитие» и ожидая будущих больших событий наподобие прошлогодних мосгордумовских протестов. Россия – отечество всех полицейских, вместо грин-карт она разыгрывает резиновую дубинку, и высший знак ее государственного расположения – дарованное право бить русских обывателей. Чем бы ни обернулось нынешнее сотрясение режима Лукашенко, для России оно станет очередным эпизодом укрепления местной полицейщины. Воссозданный по лекалам то ли пролетарского, то ли феодально-монархического интернационализма, нынешний российский полицейский интернационализм – может быть, самая загадочная государственная черта, когда даже несчастного американского Флойда у нас подчеркнуто дразнят наркоманом, потому что в конфликте с полицейским в российской государственной этике неправа всегда жертва.

Сейчас кажется, что и единственному постсоветскому лидеру, увековеченному в виде памятника в Москве, так повезло именно потому, что только он (Ельцина-93 оставим за скобками) сумел успешно подавить в своей стране майдан, тупо расстреляв восставших в Андижане. Возможно, российские «деды из Совбеза» по ночам, когда никто не видит, совершают у памятника Исламу Каримову какие-то свое совбезовские камлания, потому что, давайте еще раз сошлемся на нашего поэта, им-то кровопийца всегда милее любых ворюг.

Отношения официальной России с Лукашенко – готовое обвинительное заключение по делу о государственной измене, если бы кому-нибудь это было интересно. Даже события последних недель – какой-то совершенно запредельный позор. Никто не знает, зачем бойцы путинских ЧВК приехали в Минск – транзитом, или действительно наблюдать за беспорядками, имея в виду, если надо, вмешаться в них. Об этом нам не расскажут, для того они ЧВК и завели, чтобы не рассказывать. Но что известно точно: Лукашенко не стал звонить в Москву, келейно выясняя, что происходит. Он публично и унизительно взял их в плен и дождался, пока российская сторона не выдумает приемлемую и для нее, и для Лукашенко завиральную версию, что это украинские спецслужбы завербовали бойцов в России, чтобы поссорить ее с Белоруссией. Иными словами, официальной Москве проще признать выдуманный провал своих силовиков, чем спросить Лукашенко, не обнаглел ли он брать в плен российских бойцов. Когда сегодня или завтра Путин поздравит Лукашенко с блистательной победой на выборах – расскажите об этом вагнеровцам, которых во имя добрососедства с Белоруссией собственное Отечество макнуло лицом в дерьмо.

Итак, белорусский политический кризис, как не раз уже бывало, ставит каждого политически активного русского перед самым отвратительным выбором между вышиванкой и полицейской дубинкой. Нет смысла спрашивать российские власти, почему на этом самом-самом стратегическом для государства направлении они так крепко связали свою судьбу с безумным диктатором. О том, зачем антипутинской среде сейчас разучивать белорусские кричалки, спорить интереснее, но смысл тот же – как и сама власть, ее критики о России думают в последнюю очередь.

Они действительно гораздо более похожи друг на друга, чем принято считать. Мы привыкли смеяться над «дедами из Совбеза», которые параноидально боятся майдана, «оранжевых технологий», цветных революций и прочего – но это ведь не более чем оборотная сторона веры в «мирный протест», «полицию с народом», «горизонтальные связи». Накоплен уже огромный опыт, начиная, по крайней мере, с восточноевропейского 1989 года (а то и с Филиппин 1986-го), когда ключевую роль играют расколы элит, внешняя поддержка революционеров или (в случае отказа от нее) властей, но говорить об этом вслух неприлично, поэтому общество быстро приходит к консенсусу по поводу мифа, такому буквально историческому очковтирательству – будь то падение Берлинской стены или, скажем, завоевание независимости казахским народом. Ключевые игроки уходят в тень, и получается, будто очередного диктатора свергла интеллигентная молодежь на площадях, которая, как и «деды из Совбеза», верит в «методички Шарпа» и не понимает, кто и почему на самом деле рушит режимы. Нет выбора между «табакеркой» и «площадью» – бывает просто табакерка, и бывает табакерка, украшенная уличными мероприятиями (классический случай – падение Чаушеску, на которое у нас традиционно любят ссылаться). Но каждый раз в учебники истории почему-то попадает только улица. Так всем удобнее.

Строго говоря, этот очковтирательский консенсус и дает Лукашенко шанс на удержание власти даже в самых неблагоприятных условиях. Победу в ночь на понедельник в Минске одерживала именно полицейщина, потому что только она реальна в сравнении с умозрительными революционно-протестными концепциями. Еще, конечно, реально национальное чувство, которое есть у белорусов с обеих сторон баррикад, и которого нет у русских тоже с обеих – но это уже сугубо наша проблема, не факт, что решаемая.

Лукашенко как выживший Каддафи

19 августа 2020

Чем все кончится у белорусов? Непонятно. Когда непонятно, лучше порассуждать на отвлеченные темы. Давайте, например, устроим фестиваль сюжетов альтернативной истории.

Вот первый сюжет – про Ливию. 20 октября 2011 года при штурме города Сирт отряды ливийского Национального переходного совета сумели взять в плен лидера ливийской революции Муаммара Каддафи. Избили, изнасиловали, провезли окровавленного по городу – а он орал «Харам алейкум!», – но не убили. Высадили из машины, бросили, он встал, отряхнулся, вытер кровь, ну и каким-то фантастическим образом смог собрать заново верные ему силы, вернулся в Триполи, разгромил оппозицию и стал править – ну вот напрашивается «как раньше», но нет, никакого «как раньше», все как-то по-новому. Взаимная травма тирана и нации, коллективный опыт той кровавой осени, чувство исторического тупика, объединяющее и власть, и тех, кто против. Больше ненависти, больше насилия, меньше смысла, меньше веры в будущее. Тиран падет года через два, случайно, из-за какого-нибудь пустяка, и Ливия рухнет в пучину того же ада, в который рухнула в реальности, и кто-нибудь напишет о непобедимой исторической логике, когда даже чудесное спасение тирана не спасает обреченную тиранию, да и страну.

Сюжет второй – пусть он будет про Украину. 2013 год, Янукович отказался от евроинтеграции, народ возмущен, выходит на улицу, и боксер Кличко говорит – «Украинцы, мы невероятные». Российские тележурналисты ищут Бандеру, Бандеры нет, черно-красных флагов нет, «правого сектора» (запрещенного в России) нет,

Третий сюжет – советско-американский. Пятидесятые годы, молодой пацифист Джин Шарп, отсидев в тюрьме за уклонение от призыва на корейскую войну, эмигрирует в Англию и делает успешную академическую карьеру. Однажды с ним происходит что-то нехорошее – то ли казенные деньги в карты проиграл, то ли гомосексуальный скандал, то ли еще что-то, – и на помощь неожиданно приходит тихий журналист Ким Филби, действующий, как мы понимаем, по поручению советского КГБ. Он обещает Шарпу решить его проблемы в обмен на сущие пустяки – нужно соврать в диссертации. Шарп соглашается и под диктовку КГБ научно доказывает, что самый эффективный протест – ненасильственный, и любая диктатура бессильна перед мирными и неагрессивными демонстрантами. Гипотеза быстро превращается в бесспорную истину, люди поколениями верят в заведомый бред про мирный протест, и все мировое диктаторское зло по обе стороны железного занавеса благодарит Шарпа за его антинаучное открытие. Кроме того, с тех же пор каждый внутриэлитный заговор и каждое тайное внешнее вторжение пропаганда подает как успех мирного протеста. «Сторонники Бабрака Кармаля ненасильственно свергли Хафизуллу Амина!», «пала Берлинская стена!», «Побежден ГКЧП!». Учение о мирном протесте всесильно, потому что оно верно, вы понимаете.

Мы играем в альтернативные сюжеты, но душой, конечно, в восставшем Минске. Мы примеряем наши сюжеты на него – и, кажется, все подходит.

Тиран, переживший унижение на глазах у нации – это уже испорченный тиран, обреченный. Даже если ему хватит бойцов и денег, чтобы удержаться, счастья это не принесет даже ему самому. Взаимная травма и взаимная ненависть – это уже навсегда, и нынешние дни лукашенковской диктатуры, даже если впереди их еще много, отсчитываются уже в каком-то другом календаре, чуть ли не загробном. Удерживать власть несложно – способов существует множество, и надо отдать Лукашенко должное, в эти дни к его полицейским дубинкам и тюрьмам добавились какие-никакие политтехнологии – давняя российская идея «путингов», лоялистские телеграм-каналы, да даже и «координационный совет» – уж не КГБ ли подбросил эту гениальную идею Тихановской и ее соратникам? Но все успехи Лукашенко – не более чем удержание власти, а когда тирания и нация оказываются друг другу не нужны, тут уже непонятно, что именно удерживает тиран – стены своих резиденций, штыки, тюремные решетки? Любому тирану важно верить в свою историческую миссию и народную легитимность, а тут какая миссия – «чтоб не свергли»? Это не миссия, это стыд и мучение, и, может быть, однажды Лукашенко догадается, что своего свержения он ждет с гораздо большим нетерпением, чем любая Тихановская, потому что такая тирания – это именно несчастье, которое с ним до конца. Ненавидя народ и страну – зачем вообще царствовать? Быть оккупантом – просто другая профессия, и едва ли Лукашенко ей обучен. Однажды он поймет, что настоящий хэппи-энд для него – не продление царствования, но бегство, чтобы можно было увидеть, как Белоруссия загибается без него, и люди по нему скучают. Если он это поймет, то сбежит сам безо всякой революции.

Да ее и не будет, если снимать ботинки, вставая на лавочку – надежда слабая, конечно, но пусть этот августовский Минск останется уроком не только для белорусов: нет в политике большего надувательства, чем мирный протест. Цветы и объятия омоновцам, неразбитые витрины, неперевернутые машины и не взятая штурмом пыточная тюрьма – это не предмет для гордости, а приговор. Революция – это именно насилие, это большой катаклизм, это трагедия. А если вы привыкли называть революцией сговор, аранжированный праздничными толпами на улицах, то вы сами дураки. А если не дураки, то отрефлексируйте это, скажите вслух, что имея на одной чаше весов настоящую революцию с горящим Минском, трупами силовиков и случайных протестующих, разбитыми витринами и прочим, а на другой – продолжение лукашенковщины с пытками и тихими убийствами, вы выбираете лукашенковщину, как и мы в России в свое время выбрали власть Путина. Ответьте на этот вопрос прямо, это важно.

Наконец, вот этот играющий Цой, всеобщий русский язык и антироссийскость, сосредоточенная, кажется, только в «координационном совете», для того и предназначенном, чтобы Лукашенко остался навсегда. Это ведь тоже не Бог весть какая революционная хитрость – когда нет национализма, когда на его месте зияет дыра, нация не может рассчитывать на субъектность и на какие бы то ни было права. Вы или белорусы-белорусы, готовые драться за свою белорусскость, или вы такие же никто, как большинство в России (или, кстати, в Донбассе) – ну и от этого зависит все остальное. Выбор у вас между судьбой Украины и нашим постсовком, он очень неприятный, но другого нет. Мы в России, где русский национализм стигматизирован, где «приличный человек» легко скажет «Живе Беларусь» или «Слава Украине», но никогда – «Слава России» или «русские, вперед», знаем это очень хорошо.

Государство балабановского «Груза-200»

14 октября 2020

Александр Лукашенко – больной ублюдок.

Отечественная публицистическая традиция не приветствует такую категоричность, ну так и случай особый. Белоруссию этой осени сравнить не с чем, по меркам нашего времени она уникальна.

Есть, конечно, КНДР и Туркмения, но они далеко, про них вообще толком неясно, существуют ли они и что там на самом деле происходит. Белоруссия – рядом. Минск – почти пригород Москвы, на машине без остановки доехать проще, чем до Петербурга. Там снимают российское кино, там добывают санкционную еду, там важнейший для всей России транзитный аэропорт, там у нас у каждого второго если не родня, то какие-то знакомые или друзья. Минск рядом, ближе нет ничего, тот же Киев несопоставимо

Есть африканские полугосударства, где нет разницы между столицами и джунглями – ну вот что-то вроде ЦАР, в которой два года назад погибли Джемаль, Расторгуев и Радченко. Там, очевидно, страшно и всегда будет страшно, но, если ты сам не поедешь в джунгли к людоедам, они тебе ничем и не грозят. Кто найдет ЦАР на карте? И не надо искать, про нее и так все понятно. Белоруссия – не джунгли. Такая же точно Россия, вообще полностью такая же. С такими же гражданами (консервативные советские пенсионеры, прогрессивная модная молодежь в городах, менты, военные, бизнесмены, айтишники – вообще ничем от нас не отличаются), такой же культурой, такими же порядками. До степени смешения.

Есть и черные дыры на постсоветской карте – от пылающего ныне Карабаха и всеми забытого Приднестровья до относительно недавно отвоеванной Южной Осетии и кровоточащей ДНР. Там, конечно, тоже все не слава Богу – где кончается власть и начинается криминал, никто, в общем, не понимает, закон тайга и прокурор медведь, даже если вокруг степь с терриконами, на подвале оказаться – раз плюнуть, но, если совсем грубо, все беженцы уже убежали, все пассионарии – погибли, никто от этих мест ничего хорошего давно не ждет. Сравните их с мирной и спокойной Белоруссией начала августа.

Есть и Украина – такая, по нашим меркам, сверхдемократия, вечное движение групп – политических, олигархических, криминальных, даже партизанских, вечный скандал, вечно кого-то убивают или грабят, такое, наверное, Гуляй-поле, каким его рисовали в советском кино. Украиной нас пугали шесть лет непрерывно, иногда даже убедительно. Лукашенко доказал, что есть вещи пострашнее Украины. Какой батальон «Азов», если белорусское МВД – само по себе батальон «Азов»? Что умеют бандеровцы из того, чего до сих пор не делали белорусские менты?

Белоруссия этой осени – как одесский дом профсоюзов 2 мая 2014 года. Люди прыгают из горящих окон, на земле их добивают, патриотические блогеры в Киеве улюлюкают и радуются. Одесская трагедия сыграла огромную роль в мифологизации донбасского противостояния, многие добровольцы из России уехали воевать как раз после (и вследствие; это не всегда одно и то же, но здесь именно оно) Одессы. Этой осенью судьба поставила многих из тех в России, кто сочувствовал сожженным одесситам, на место радующихся украинцев. Российский лоялист, одобряющий избиения в Белоруссии, устроен так же, как украинская девушка, готовящая коктейль Молотова для дома профсоюзов. Солидарности с садистами избежать гораздо проще, чем лобового столкновения, но почему-то не все избегают, ищут оправдания садизму, приближая, наверное, что-то подобное и в России. Кто будет виноват, когда у нас начнется?

Видео с Максимом Хорошиным должно стать для белорусского кризиса тем же, чем для вьетнамской войны сталафотографияНгуена Нгок Лоана, убивающего партизана. За два часа лукашенковские бандиты превратили в калеку здорового мужчину, вина которого заключалась только в том, что у него цветочный магазин, и по выходным, когда белорусские женщины выходят митинговать, Максим Хорошин выходил на улицы и раздавал им цветы из своего магазина. За это он получил разрывы внутренних органов, отек мошонки, сломанную голень, полностью отбитый бок – ну и, надо полагать, психику тоже сломали. Два часа в белорусском РОВД.

Полицейским насилием нас, современных граждан России, не удивишь. Мы страна майора Евсюкова, ОВД «Дальний», заживо сваренного калининградского футболиста Ивана Вшивкова, регулярных сводок о загадочных смертях в полицейских участках – тут все понятно, ну и вообще полицейская жестокость – явление интернациональное, в чем можно было убедиться этим летом, когда убийство Джорджа Флойда поставило на грань гражданской войны даже Соединенные Штаты. Но ни в расистской Америке, ни в путинской России, ни даже в СССР полицейский садизм не становился главной и публичной основой самого политического строя.

Когда наш Евсюков стрелял в супермаркете, его поймали, судили и посадили. Когда американский полицейский убил Флойда, все американское государство несколько недель подряд плакало и каялось. Когда нашего или западного полицейского-убийцу не ловят с поличным, и загадочная смерть в участке остается загадочной, полиция тратит огромные усилия, чтобы доказать свою непричастность. Даже Кадыров, защищая убийцу Немцова, не посмел оправдывать убийство.

Лукашенко – первый на памяти ныне живущего поколения диктатор, демонстративно опирающийся на полицейских-садистов. Не на тайный спецслужбистский орден, не на армию, не на ракеты, а на балабановского мента из фильма «Груз-200» – в этом действительно состоит уникальность лукашенковской диктатуры. Инфернальное, уже даже не пытающееся что-то из себя изображать зло, такая кульминация киношного хоррора, когда с ожившего мертвеца уже облезла плоть, и он тянет полусгнившую руку к обреченному герою – вот что такое лукашенковское государство.

Видео с трясущимся плачущим Максимом Хорошиным – просто очень наглядное, впечатляющее, убедительное (ну и сам факт, что такое случилось уже на третьем месяце кризиса, когда излишнюю жестокость уже не спишешь на взвинченность первых часов), но главное в нем – именно типичность. Полицейский террор стал для Белоруссии рутиной, это уже такая форма государственного существования – есть подозрение, что все остальные формы существования этому государству уже недоступны. Только что вышло подробное исследование «Медиазоны», подводящее (к сожалению, только промежуточный) итог двух месяцев полицейского террора, но даже и без этой статистики никто, включая самого Лукашенко, не оспаривает факта непрерывного и продолжающегося государственного насилия. Пожалуй, именно его публичное бесстыдство дает самый деморализующий эффект, даже если наблюдать за происходящим не из Белоруссии, а извне.

Хотя – что такое извне? У Максима Хорошина русские имя и фамилия. Теоретически можно допустить, что в анкетах он пишется белорусом, но особой разницы нет, были ли его предки полесскими крестьянами или же его родители приехали откуда-нибудь из Нечерноземья по распределению сорок лет назад. Сложись его персональная судьба чуть иначе, он мог бы жить в Москве или в Новосибирске, заниматься тем же цветочным бизнесом, даже голосовать за Путина и, глядя в телевизор, восхищаться белорусским «Батькой». В любом случае Максим Хорошин – такой же русский человек, как любой из нас. И, значит, в плачущего инвалида лукашенковские каратели тоже могли бы превратить – вас, меня, любого нашего московского знакомого вне зависимости от взглядов, гражданской позиции, рода занятий. Это не Нагорный Карабах, это почти Россия, и в этой почти России полицейщина во имя политических целей калечит русских людей. Два месяца назад, наверное, имело смысл спорить о «нашей и вашей свободе», о взглядах Светланы Тихановской, о российско-белорусской интеграции, о чем угодно – но белорусскому менту хватило сил и таланта обессмыслить все давние споры. Тихановская может быть каким угодно слабым

У белорусских садистов – два союзника. Первый (первый – хотя бы потому, что он почти гарантированно уйдет от ответственности) – те шарлатаны, которые убедили часть белорусского общества в действенности так называемого мирного протеста. Вот конкретного Максима Хорошина обманули именно они, внушившие ему, что если дарить на улице женщинам цветы, полицейщина отступит. Джина Шарпа не спросишь, но, например, ты, Максим Кац – ты понимаешь, что кровь минского цветочника в том числе на тебе? Ты обманул его. У тебя нет и не было никаких доказательств, что безоружная толпа способна противостоять вооруженным садистам. Дай Бог, чтобы в Белоруссии миф о мирном протесте оказался похоронен навсегда. Противостояние обезумевшему диктатору – это прежде всего смертельный риск. Не хорошее настроение, не юмор на плакатах, не радость и счастье – людям в глаза смотрит смерть, которая плевать хотела и на плакаты, и на настроение. Выходить навстречу смерти, не отдавая себе отчета, что это опасно – можно, конечно, но, по слухам, есть и более простые суицидальные способы. Евангелисты мирного протеста – это такие политические «синие киты», если вы понимаете, о чем я.

Второй (но, тоже уточним, второй совсем не по важности) союзник белорусских садистов – российское государство. Неповоротливое, инертное, замкнутое в основном на одного человека, живущего старомодными антиреволюционными стереотипами, оно сдуру поставило на Лукашенко, не понимая, что даже надежный союзник (а Лукашенко и надежным не назовешь), когда он начинает удерживать власть грубой полицейской силой, союзником быть перестает и превращается в проблему, даже в угрозу. Вся медийная, политтехнологическая, какая угодно помощь, оказываемая ему, распыляется в желтой струе водометов, оседая на лицах и одежде избиваемых граждан и оставаясь навсегда, на поколения вперед, памятью о соучастии и предательстве. Зачем российское государство предает этих людей? Выживание, в том числе даже физическое, Лукашенко – для России вообще не принципиальный вопрос, но, изображая геополитическую ответственность, она ничего в действительности не добивается, навлекая на себя при этом настоящее проклятие, потому что кровь невинных (как на войне – мирных жителей) не смывается с рук вообще никак.

Мирная и дружественная России Белоруссия осталась в прошлом уже навсегда. С Лукашенко это будет сломленная и запуганная страна-тюрьма, без Лукашенко – очевидно, прозападное государство украинского (а может, и литовского) типа, но в обоих, именно в обоих случаях Россию там будут ненавидеть за то, что она в 2020 году пришла на помощь карателям, а не жертвам. Люди, избиваемые лукашенковскими садистами, пополняют бесконечный список брошенных Россией соотечественников. Государственная солидарность России с белорусским полицейским террором изменит и Россию – может быть, уже изменила, просто никто не заметил.

Год, когда все сломалось

31 декабря 2020

Назовем его разрушительным, но не будем делать вид, что он был самым плохим из всех, наверняка у каждого бывало и похуже, а не бывало – будет, это вообще не вопрос и не повод для кликушества, тем более что оно никогда не остается безнаказанным. Более того, этот год заслуживает и благодарности – в самом общем виде за преподанные им уроки; потребность в большом катаклизме, очевидно, не относится к тем вещам, в которых прилично признаваться вслух, но, оглядываясь назад, понимаешь, что чего-то такого и не хватало, и прежняя жизнь завязала слишком много таких узлов, которые только и оставалось, что разрубить. И хорошо, что рука, которая их рубила весь год, не была чьей-то конкретной человеческой – все происходило как будто само, и освежающее дыхание стихии врывалось в разбитые окна еще до того, как чувство всемирной драмы стало всеобщим.

Авторитарная Россия десятых годов, иллюзий по ее поводу ни у кого не осталось, фейсбучный пост об отечественных безобразиях напишет и нейросеть – московские власти потратили триллион на что-то бессмысленное, друг Путина задешево приобрел контрольный пакет чего-нибудь важного, в тюрьме пытают кого-нибудь невиновного, и только попробуй скажи, политизированный российский обыватель, что эти сюжеты для тебя чем-то отличаются от остальных примет твоего комфортного быта – любимого театра, ресторана, хруста снега под ногами, домашних тапочек, смеха детей. Ты лайкал или писал сам возмущенные слова, ты переводил деньги в поддержку и даже, может быть, стоял в пикете, но сам, наверное, понимаешь, что есть некоторая даже справедливость, что именно по тебе, такому хорошему (а на самом деле в лучшем случае никакому), этот год ударил первым – ты узнал вдруг, что те парни из дела «Сети», за которых тебе положено было переживать в твоей зоне комфорта, не просто попали под очередную репрессивную кампанию, но и были причастны к убийству. Ты не поверил, ты проклинал написавших об этом журналистов, ты соглашался даже, что бывают вещи, о которых стоило бы промолчать – все остались при своем, но у всех что-то сломалось, трудно сказать, что именно – система ценностей, границы доверия, шкала добра и зла. Просто что-то. Теперь ясно, что последний большой медийно-политический спор той прежней жизни стал своего рода первым приветом от разрушительного года, и дальше как-то все завертелось; маски на лицах, больничные койки в выставочных и торговых центрах, пробки из «скорых», изобретение вакцины – понятно, что год состоял прежде всего из этого, но понятно также, что случилось что-то еще, и реальная загадка года – случилось бы это «что-то еще», если бы год был обычным, не карантинно-похоронным.

Вот Белоруссия, два события года в ней – полицейский террор, начиная с августа, и весеннее игнорирование коронавируса под прибаутки Лукашенко. Связаны эти вещи между собой или нет? Можно ли хотя бы теоретически предполагать, что если бы белорусов еще весной стали защищать от коронавируса так же, как россиян и европейцев, если бы власть показала себя относительно адекватной – может, и не было бы настолько тяжелого противостояния, в основе которого – именно клиническое безумие власти, впервые продемонстрированное всерьез не на выборах, а месяцами ранее, на старте пандемии?

С тем, что происходило в России, все даже понятнее – всемирная беда скомкала все политические планы Кремля, сделала анекдотом историческое голосование по конституционным поправкам, Путин превратился в окошечко

Маска на лице Ефремова в зале суда (не закрыли бы границы, пьянствовал бы все лето в Юрмале, за руль бы не садился, сейчас бы новогоднего Орлушу нам читал). Маска и защитный костюм на Иване Сафронове в судебной клетке. Сафронов был первым журналистом, ушедшим из «Ведомостей», когда туда пришел тупой и злобный сечинский эмиссар – и даже это крушение великой газеты хочется списать на общий характер года; был бы год спокойным, может, и обошлось бы все и с газетой, и с журналистом, и с журналистикой, которая у нас (про «не у нас» отдельный разговор) теперь впервые за десятилетия живет без общепризнаваемого мейнстрима, каким еще вчера были те же «Ведомости». Впервые типичное авторитетное СМИ – маленький сайт, существующий на неизвестно чьи деньги, неизвестно в чьих интересах, неизвестно откуда получающий утечки. Консенсус по поводу того, что это не просто нормально, а оптимально, и нет ничего лучше, всерьез сложился только в этом году, такого вообще никогда не было. И чертово наше Зазеркалье: вот эти неизвестно чьи журналисты занимаются опасной, отчаянной, а с точки зрения путинского государства и преступной журналистикой – раскрывают спецслужбистов под прикрытием, любовниц и детей Путина, выслеживают шефа российской разведки, страшное дело – но путинская Россия сажает в тюрьму системного парня из «Коммерсанта» и «Ведомостей», написавшего однажды, что Нарышкин может подсидеть Матвиенко. Своего рода ключ к российскому абсурду – реконструируя логику, можно что-то понять, но лучше об этом не говорить вслух; в этом году вообще появилось слишком много вещей, о которых правильнее молчать, и это, вопреки всем привычным правилам, совсем не дочка Путина. У того человека, который год назад привычно лайкал то, что положено, тоже все изменилось, и, считая его типичным читателем современной прессы, я шлю ему привет извне его зоны комфорта, от которой, между нами говоря, и так ничего не осталось. Держись, дружище, у нас с тобой впереди еще много интересного.

Закрытая Россия. Новая нормальность

19 февраля 2021

О девяностых сейчас есть консенсусное представление (причем и у тех, кто ностальгирует, и у тех, кто вспоминает с ненавистью), что тогда государство лежало в руинах, царила анархия, никому ни до чего не было дела, все выживали как могли, и тем загадочнее те редкие, но при этом реальные и знаковые эпизоды эпохи. Вот мрак, анархия, бандиты всякие, убивают людей и все бегают абсолютно голые, но при этом – в Мурманске арестовывают и судят за шпионаж эколога Никитина, написавшего для норвежцев доклад о российских подводных лодках, а во Владивостоке сидит по той же шпионской статье журналист Пасько, работавший на японское телевидение и тоже что-то не то ему рассказавший. Да, понятно, с нашим временем сравнивать нельзя. Пасько, сидя в тюрьме, выдвигался в депутаты и занял второе место (занял бы первое – вышел бы?), а когда освобождали Никитина, его норвежский адвокат невозмутимо комментировал дело в том духе, что, дословно, «это дело историческое, оно существенно пошатнет позицию ФСБ в России». Такого сейчас да, представить нельзя, но в принципе – разве не абсурд? Государства нет, ничего нет, и Путина нет даже на горизонте, а шпионские дела по расписанию.

При этом – да, все воспринималось как аномалия, как в наше время дело Голунова. В защиту жертв шпионских дел устраивались общественные кампании, а государственное телевидение в разоблачительных сюжетах, которые тогда тоже были, делало акцент не на том, что кто-то продает родину врагам, а на том, что утечки стратегических секретов могут пригодиться чеченским террористам (на Первом канале о Никитине разоблачительное кино снимал Невзоров! Называлось – «Доброе утро, Шамиль Басаев»). О родине и врагах было и неприлично, и неубедительно.

Разруха это была или свобода, пусть спорят заинтересованные лица, но ни те, ни другие не станут отрицать, что страна была максимально открытая. Соросом еще не пугали как идеологом цветных революций, а напротив, радовались тому, что он содержит университетские кафедры, толстые журналы и школы. «Соросовские профессора», «соросовские учителя» на обычных бюджетников поглядывали не свысока, а скорее виновато – погоди, мол, впишешься в рынок и ты. Московский журналист, подрабатывающий на какую-нибудь западную редакцию, слово «грант» не как ругательство, а как зримый признак жизненного успеха – это было в порядке вещей еще в нулевые. В студии радиостанции «Свобода», как на «Эхе», висели портреты депутатов и министров, посещавших студию и не видевших при этом разницы между эфиром на «Свободе» и на «Маяке». 2001 год, эстонский гражданин Роман Лейбов пишет на американской блог-платформе «попробуем по-русски», за ним тянутся первые московские блогеры, и как бы они ни относились к российскому государству, никому из них не приходит в голову волноваться из-за того, что их персональные данные оседают на серверах в США, а когда конфликтная комиссия «Живого журнала» начинает блокировать записи с призывом «убей натовца», российские официальные ведомства не выпускают возмущенных нот – им это еще неинтересно.

Формулой «раньше было

На этой неделе два не самых громких новостных повода – интервью Ивана Сафронова «Коммерсанту» и публикация RT об источниках финансирования издания «Проект»,нашедшегов прошлом году очередную предположительную дочку Путина, знаменитую ныне Луизу. Сафронов рассказал о своих отношениях с чешским журналистом Ларишем, которого российские власти считают шпионом, и стандартный еще в нулевые рассказ (хотел подработать, писал аналитику для его агентства) в 2021 году читается как чистосердечное признание – следствие по делу Сафронова засекречено, но нетрудно догадаться, что это и есть состав – чех и тексты для этого чеха. Коллега Сафронова из «Комсомолки», хорошо знавший и его самого, и его отца, на вопрос, представляет ли он себя на его месте, не задумываясь отвечает, что нет, ни в коем случае – я, говорит он, с чехом бы никаких дел не имел.

Журналисты «Проекта», отвечая на публикацию RT, шутят, что денег от западных фондов они получают меньше, чем зарабатывает в месяц главред RT – остроумно, но какая разница. Они оправдываются! Взаимодействие с иностранными структурами уже по умолчанию выглядит как состав, и то, что двадцать лет назад было бы бесспорным признаком успеха, сегодня делается источником рисков вплоть до тюрьмы (а статус иноагента уже и риском не кажется).

И где-то здесь спрятана реальная новость, реальный феномен. Победа изоляционистов – она не в том, что Сафронов за решеткой, отчетность «Проекта» утекла в RT, а о блокировке соцсетей говорят если не как о решенном деле, то о как очень вероятном сценарии. Реальная победа изоляционистов – это когда читатель в рассказе Сафронова об отношениях с чехом видит состав, или когда коллеги журналистов «Проекта» воспринимают будущие, кажущиеся уже неизбежностью неприятности этой редакции как нечто естественное и логичное. Российская нормальность 2021 уже сама собой подразумевает, что любое соприкосновение с внешним миром чревато неприятностями, и неважно, какие эмоции вы (в зависимости от того, кто вы) испытываете, думая об этом – и патриотическое удовлетворение, и естественное уже обывательское желание держаться подальше от иностранцев имеют одну и ту же природу.

Даже в начале десятых, когда тогдашняя (Сергей Нарышкин был спикером, это тоже стоит помнить) Госдума штамповала репрессивные и изоляционистские законы, это можно было списать на ситуативную административную реакцию, в которой первичен именно факт закона, а не будущее правоприменение, аисториио каких-нибудь безобидных и аполитичных обществах инвалидов или пчеловодов, признаваемых иноагентами, воспринимались скорее как курьез, чем как драма – человек, вероятно, в любых условиях исходит из того, что есть возможность доказать, что произошла чудовищная ошибка. Но если опасность и недопустимость западных денег и западных контактов становится предметом общественного договора, возможность признания чудовищной ошибки исчезает, точнее, это не государство совершило чудовищную ошибку, а ты, который не заметил, что на дворе уже давно не 1995 и даже не 2003 год.

Можно, наверное, собрать те высказывания Владимира Путина, которые в момент их произнесения казались то ли ничего не значащими оговорками, то ли отражением его позднесоветских представлений о мире, когда что-то, давно услышанное или прочитанное, болтается где-то на периферии сознания, звучит смешно, но никакого вреда никому не приносит. Про интернет, который был создан как проект ЦРУ и до сих пор так развивается, или про советников из ЦРУ, консультировавших Чубайса по вопросам приватизации, или про оппозиционеров, «шакалящих у посольств» – каждый раз просто к слову, каждый раз импровизация на «прямой линии» или каком-нибудь еще многословном мероприятии, и не скажешь, что никто этих проговорок не замечал, замечали, одни возмущались, другие смеялись, но чтобы всерьез – а о чем тут можно всерьез? И как-то до следующего раза. А теперь оглядываешься назад на десять лет или на двадцать и думаешь, что, наверное, наивно было игнорировать тревоги и заблуждения человека, от которого в России зависит вообще все. Поколенческое и психологическое становится политическим, политическое становится повседневным.

Драма Отечества

26 мая 2021

Примерно в те же часы, когда самолет с Романом Протасевичем сел в Минске, в «Медиазоне» вышла большая статья о приключениях петербуржца Артема Русских в Абхазии – парень вместе с женой и партнершей по производству крафтового пива поехал отдыхать, на старинном кладбище в горах, пока женщины гуляли вокруг, остался один, его схватили местные полицейские, увезли к себе, долго избивали, пытали, требуя сознаться, что он закладчик наркотиков, подвешивали на дереве, топили в реке, грозили убить, а потом, уже сильно покалечив и запугав, вместе с женой и партнершей довезли до российской границы и велели никогда больше не возвращаться. Добравшись до родного Петербурга, Артем рассказал о случившемся журналистам и правозащитникам, привлек адвокатов и, очевидно, намерен разбираться – трудно при этом представить себе, что его в этом деле ждет успех. Спустя двое суток после ее публикации статья об Артеме доступна с добавленным позже уточнением – там написано, что по данным МВД Абхазии, его действительно задерживали, чтобы выяснить личность, и отпустили практически сразу же безо всяких пыток. Тут важно, что этот комментарий абхазской полиции не распространен через пресс-службу, а опубликован на сайте российского государственного информагентства «Спутник» (подразделение МИА «Россия сегодня», бывшее РИА «Новости»), то есть даже в такой, говоря мягко, спорной ситуации, российское государственное медиа между российским гражданином и иностранными силовиками, не задумываясь, выбирает последних.

Ну и понятно, что выражение «иностранные силовики» применительно к абхазам не очень точное. Абхазия – вы знаете, что это такое. Сепаратистский анклав на северо-западе Грузии, существующий отдельно от нее только потому, что так захотела Россия, которая разместила в Абхазии свои войска, установила границу с Грузией и даже признала независимость республики, обменявшись с ней потешными дипломатическими миссиями. То есть, грубо говоря, если вдруг так случится, что по какой-нибудь причине Российская Федерация передумает поддерживать

Это довольно очевидная логика: когда не просто стабильность и благополучие, но сама жизнь абхазов полностью зависит от России, то, наверное, им следовало бы с некоторым уважением относиться к гостям из России. Самым главным страхом любого абхазского чиновника или силовика, по идее, должен быть страх огорчить русского. Но, как можно понять из истории петербуржца Артема (она, конечно, не уникальная, просто самая свежая и подробно описанная), никаких комплексов в этом смысле абхазы не испытывают, и более того – официальная Россия, судя по публикациям ее государственного агентства, с абхазами согласна. Внимание, вопрос – почему? – и команда знатоков, склонившись над столом, начинает лихорадочно думать. Может быть, президент Абхазии однажды спас жизнь Владимиру Путину, и тот теперь ему обязан и готов мириться с любыми абхазскими безобразиями? Может быть, абхазы по итогам каждого курортного сезона сгребают всю выручку в большой чемодан и везут в Кремль, где эти деньги делят люди, ответственные за сохранение абхазского статус-кво? Может быть, с абхазского берега видны Бочаров Ручей и Геленджик, и абхазские спецслужбы с помощью телескопических камер наснимали сотни часов компромата на российскую высшую номенклатуру, и теперь шантажируют Владимира Путина и его друзей?

Вопрос действительно сложный, потому что если на него нет четкого ответа в формате «привозят в Москву чемодан с деньгами», то можно заподозрить, что, с точки зрения официальной Москвы, никакой проблемы здесь нет вообще – с поправкой на южный характер и местные нравы, абхазы ведут себя с русскими из России точно так же, как ведет себя со своими подданными само российское государство. История про случайного прохожего, который понадобился ментам для отчетности и потому был избит, подвешен вверх ногами и притоплен в реке, легко могла произойти в любой географической точке, где на шевронах садистов и на паспорте жертвы – один и тот же двуглавый орел. Здесь действительно нет никакого секрета – каждый абхаз знает, что Российская Федерация никогда не придет мстить за своих граждан – она сама не любит их, ей самой на них плевать, и более того, если бы ее не сдерживал здравый смысл, причем не столько моральный, сколько экономический, она и сама бы с огромным удовольствием избавилась от них если не ото всех, то от очень, очень многих.

С той же Абхазией, между прочим, этой весной был еще более выразительный скандал – местного уроженца, но тоже, конечно, российского гражданина Ахру Авидзбу, который чем-то огорчил абхазские власти, посадили в тюрьму непонятно за что (формально – незаконное хранение оружия, но это вообще смешно) сразу же, как только он вернулся на родину из Донецка, где он командовал батальоном сил ДНР «Пятнашка» и был вообще очень заметным, сравнимым с покойными Моторолой и Гиви, пророссийским полевым командиром. Его посадили, но в России у него (Артем Русских, до которого есть дело только «Медиазоне», о таком может только мечтать) много влиятельных друзей с выходами на самый верх – те, конечно, стали за него бороться, стучали во все двери, говорили о нем с трибун и по телевизору, и, в общем, достучались – российская генпрокуратура, ссылаясь на договор с генпрокуратурой Абхазии, запросила у абхазских партнеров информацию по делу Авидз-бы. Судя по отсутствию новостей о нем с марта, информацию так и изучают, никто Авидзбу, конечно, не отпустил, и ничего хорошего в его жизни больше, вероятнее всего, не произойдет. Человек воевал за Россию, и российская, если говорить прямо, колония посадила его в тюрьму, но России нет до него дела. Грустная история.

Российские официальные лица и лоялисты любят ссылки на западный опыт, и, если говорить на их языке, можно предложить им представить, как, например, в Пуэрто-Рико (территория, подконтрольная властям США) полицейские набутыливают американца, или на Фолклендских островах избивают англичанина. Понятно, что это невозможно – и тот, и другой заезжают в свои заморские владения настоящими хозяевами. Собственно, для того владения и завоевываются. У Российской Федерации в этом смысле колониализм шиворот-навыворот, и если говорить о той же Абхазии, есть подозрение, что, будь она сейчас частью Грузии, к гостям из России местные бы относились гораздо более нежно – вот даже Тбилиси, очень ведь популярное у россиян туристическое направление, и невозможно представить себе, чтобы тбилисская полиция пытала случайного русского гостя (даже недавний скандал с Познером – неприятная история, конечно, но все-таки от антипознеровской толпы российскую телезвезду спасла именно местная полиция; абхазы на их месте, скорее всего, сами бы избили старика). Россия расходует какие-то ресурсы – денежные, политические, военные вплоть до жизней своих солдат, – не во имя благополучия своих граждан, а как будто просто так, чтобы множить черные дыры на географической карте, пугая этой чернотой западных партнеров на очередном саммите. Безусловный стыд и позор – что даже в антироссийском Вильнюсе или антироссийской (ее таковой недавно даже признали на официальном уровне) Праге человеку с российским паспортом комфортнее, спокойнее и безопаснее, чем в пророссийских Сухуме, Минске или Донецке. Понимая, что гражданин Российской Федерации не спросит с нее ни на выборах, ни на митинге, ни даже уже в соцсети, Российская Федерация спокойно пренебрегает своим гражданином, не оглядываясь на него, когда речь идет о важных с ее точки зрения вещах. Именно поэтому абхазские менты могут спокойно избивать петербургского туриста, а белорусские силовики-каратели – выбивать из девушки с российским паспортом самые дикие признательные показания. Российская Федерация не раз давала понять всем заинтересованным сторонам, что о безопасности и правах своих граждан она будет думать в последнюю очередь, и ни у какого Лукашенко нет повода беспокоиться о том, что очередная его жертва окажется российским гражданином. Более того – он знает, что российская сторона на мидовском, медийном, парламентском уровне всегдаподдержитего и сделает вид, что все в

И нельзя ведь назвать такое поведение Российской Федерации самоубийственным или вредным для нее – нет, напротив, не отвлекаясь на каких-то там своих граждан, она может спокойно и уверенно сохранять лояльность своим союзникам, не радуя Запад ссорами с ними из-за какой-то ерунды. Возможно, Российская Федерация – единственная из великих держав, готовая жертвовать своим национальным достоинством во имя текущих политических целей, и именно в этом секрет ее устойчивости – когда тебе плевать на своих подданных, ты легче переносишь любые беды, не расходуя силы и средства на защиту ненужных тебе людей. Говорят об идеологии, а сами давно ее нашли – предательство их идеология; предать своего гражданина российскому государству ничего не стоит, и ничего государству за это не будет, и оно это знает.

И более того – именно обострение отношений со всем миром (и заодно ковидный год) дало и государству, и гражданам важный урок: никакого другого Отечества, кроме России, у русских нет, ни одно чужое государство не станет расшибаться в лепешку ради человека с российским паспортом, и даже если ты, как Софья Сапега, попал в лапы к Лукашенко, никакой надежды на спасение, кроме «консульского доступа», у тебя нет. Наше национальное государство – это Российская Федерация, и у нас нет ничего, кроме нее. Она, судя по всему, давно раскрыла этот секрет, давно успешно им пользуется, и кто бы мог задать ей рамки, особенно если нет ни выборов, ни митингов, ни соцсетей? Совесть, мораль, великодушие, ответственность, вера в Бога, в конце концов. Но, видимо, в этом и состоит главная беда российской постсоветской номенклатуры, которая в такие вещи, даже в Бога, не верит, и потому ничем не ограничена – вообще ничем. Полувиртуальная «геополитика» на белорусском направлении для Российской Федерации всегда будет важнее Софьи Сапеги, на абхазском – важнее Артема Русских, и даже за социально близкого Бута они будут вписываться ровно до тех пор, пока это укладывается в плохие отношения с Америкой; наладятся отношения – плюнут и на Бута. Доберешься до самого Путина, скажешь ему – «Так нельзя», а он посмотрит на тебя и спросит: «А почему?». Он не понимает.

Маленький русский секрет

21 августа 2021

В августе 1991 года закончилась советская история, и это как бы подразумевает, что закончилось все – ужасы первых лет, сталинизм, лагеря, хрущевские эксперименты, шамкающие генсеки, но это, конечно, оптическая иллюзия; в жизни тех, кто стоял у Белого дома, не было ни коллективизации, ни сталинизма, ни войны. Какой там был средний возраст – лет тридцать? Дети семидесятых, герои «Ералаша» и других фильмов студии Горького вплоть до «Маленькой Веры», наши хорошие знакомые, составлявшие самое благополучное поколение за все советские семьдесят лет. Они в массе своей не видели заграницы, колбасу считали деликатесом, а «Макдоналдс» рестораном, банку от импортного пива могли использовать как вазу для цветов (и это было даже воспето Окуджавой), одевались как черт знает кто, но в сравнении с повседневным адом предыдущих десятилетий жизнь тридцатилетних тридцать лет назад была почти человеческой – и именно она, а вовсе не вся семидесятилетняя история закончилась в те августовские дни. Удобно мыслить эпохами, рисовать широкими мазками, но нет – в том августе закончился не сталинизм и не застой, закончились всего лишь восьмидесятые. Исторический горизонт – это всегда жизнь поколения, не более.

Но и поколениями мыслить странно. Поколения состоят из людей, и если у какого-нибудь райкомовского инструктора мир рухнул непосредственно 21 августа 1991 года, когда опечатали райком, то, скажем, рабочему-забастовщику, тот райком опечатавшему, оставался еще год до того, как закроется его завод, и он не впишется в рынок. А у народного депутата России, торжествующе махавшего в те дни рукой с белодомовского балкона, впереди – целых два года до того утра, когда его выведут под конвоем из того же Белого дома, уже горящего. Общей точки крушения мира, как видим, нет – депутату не было дела до рабочего, рабочему – до райкомовца и так далее, и тот, чей мир рухнул первым (в нашем случае – райкомовец), оказывался даже в некотором выигрыше – и времени на восстание из пепла больше, и возможностей позлорадствовать тоже больше, чем у остальных. А цепочка на самом деле бесконечная: по депутату будет стрелять танкист, который через год сгорит в Грозном, а про танкиста будет снимать репортаж энтевешник, которого в 2001-м прогонят с канала, ну и так далее, до наших уже времен. «Едва началось твое счастье цыганское, и вот уж кончается».

Когда говорят об уроках 1991 года, обычно имеют в виду что-то большое и историческое, и это неправильно, потому что эпохи тоже состоят из людей, а люди движутся в разные стороны и с разной скоростью, и мир у каждого рушится в свой конкретный момент, и каждый в этот момент одинок – формула, сравнимая со смертью, но речь и идет о социальной смерти, пусть в большинстве случаев и клинической. В юбилейных статьях пишут о свободе и исторических развилках, а надо бы – о том, что никто никому не нужен, все всех обманут, мечты не сбудутся. И что любой конец истории – это конец только твоей истории и ничьей больше.

Из наших медийных пузырей трудно судить о том, насколько массово в нынешнем августе чувство крушения мира, и чем оно у кого обусловлено – добиением независимых медиа, политическими репрессиями или, скажем, афганскими событиями, но, раз уж на календаре юбилей исторического катаклизма, пусть каждому, кто в эти дни подавлен и расстроен, помощью будет тридцатилетний опыт. Надежда – тридцать лет назад она владела и теми, кто стоял у Белого дома, и теми, кто смотрел на падающий памятник Дзержинскому из-за зашторенных окон лубянского здания, и конечно, можно думать, что надежда на свободу – это не то же самое, что надежда на реванш, но нет ни одного способа вычислить, чем одна надежда лучше или хуже другой.

А если все-таки эпохами и поколениями – тридцать лет назад рушился мир восьмидесятых, сейчас – мир десятых и нулевых, претензий к которому не меньше, чем к предперестроечной советской реальности. Можно считать новое время нашими девяностыми – более жесткими, но и более честными, лишенными того эльфийства, которого было слишком много десять или пятнадцать лет назад, когда выдуманные и необязательные социальные роли в диапазоне от журналиста до политического активиста (как тридцать лет назад – от партийных и комсомольских работников до МНСов и тех же

Это можно считать деморализующим свойством эпохи, можно считать вдохновляющим, но в любом случае это важно: тридцать поставгустовских лет Россия проходила какие-то точки невозврата, билась во всевозможных финальных битвах, жизнь то и дело делилась на до и после, но если бы кому-то пришло в голову составить галерею победителей всех пережитых в эти годы битв, она оказалась бы пуста, победителей здесь нет в принципе – кого-то смывало следующей волной, кто-то вкладывался в победу так, что от него самого уже просто ничего не оставалось, кто-то бился насмерть за то, что на самом деле не имело вообще никакой ценности. Проигравшие же, по крайней мере, выживали (не только в физическом смысле – кто-то в политическом, кто-то в денежном, кто-то в духовном; образцовые проигравшие эпохи – Зюганов, Проханов, да даже и Горбачев), и в их случае это само по себе было удивительным успехом. Говоря на языке полумифических девяностых – если бандит отжал у тебя квартиру, ты уедешь жить в деревню, а бандита через полгода застрелят, вот и думай, кто победил; тут, понятно, главное, что бандит тебя не убил, и, видимо, это и есть единственное настоящее в нашей реальности, которая именно к победителям и бенефициарам побед крайне жестока, а к побежденным – равнодушна, то есть почти милосердна. Это наш маленький русский секрет, и мы его не расскажем тем, кому кажется, что они победили.

Чашка риса в рублевом эквиваленте

25 августа 2021

Мы не знаем, как его зовут, но пусть это будет товарищ Ху – самый очевидный каламбур, в котором и наше главное неприличное слово, и загадочное английское who, ну и просто, в конце концов, распространенная китайская фамилия. Допустим, в начале прошлого года он прибыл из Пекина в Москву с особой миссией и, имея соответствующие рекомендации от самого товарища Си, был немедленно принят Владимиром Путиным. Товарищ Ху проинформировал Путина о том, что в ближайшее время власти Китайской народной республики, исчерпав все мирные способы выяснения отношений, намерены атаковать западный мир бактериологическим оружием, и, согласно ранее достигнутым договоренностям между Китайской народной республикой и Российской Федерацией, в фактически военных условиях оперативное управление Российской Федерацией временно переходит к уполномоченному Центрального комитета Коммунистической партии Китая, то есть к товарищу Ху, Владимиру же Путину предлагается отдохнуть, продолжая при этом, согласно тем же прежним договоренностям, исполнять основные протокольные обязанности, потому что политически неправильно будет, если товарищ Ху сам станет вручать ордена, проводить публичные совещания или встречаться с молодежью. Владимир Путин, которого и самого, откровенно говоря, давно тяготил груз повседневных забот, отбыл в бункер в сопровождении и под охраной китайских специалистов, а товарищ Ху, в карьере которого и раньше было немало самых деликатных и экзотических миссий, сел за стол президента России, достал лист шелковой бумаги, обмакнул кисточку в тушь и вывел иероглиф, о смысле которого нам лучше не думать, чтобы не сойти с ума.

Понятно, что это не более чем фантазия, но вообще-то если с чем и сравнивать сейчас Россию – так это с Гонконгом, который за двадцать лет превратили в Сянган, и еще неизвестно, в чью пользу сравнение, и что было сложнее – превратить вестернизированный кусочек старого Китая, не знавший культурной революции, в обычную (пока еще не абсолютно обычную, но хребет уже сломан, через поколение будет совсем не отличить) провинцию народного Китая, или навести порядок в нашем самом большом обрубке Советского союза, так и не нашедшем себе места в новом мире и потому терпеливом и податливом к любым переменам. Если продолжать конспирологическую фантазию, то признаки китаизации или, что действительно точнее, сянганизации, то есть медленного, по капельке превращения России в китайскую провинцию – буквально на каждом шагу. Новый репрессивный стиль, нетерпимость к потенциально прозападным или просто нелояльным социальным группам, государственное антизападничество, да даже и цифровизация (самый прогрессивный в этом смысле регион планеты – тоталитарный Синьцзян), и срочная инфраструктурная модернизация, и вырубка тайги, и усиление Шойгу с его буквально переведенными с китайского идеями сибирских мегаполисов, и совместные военные учения под китайским командованием, да даже и тотальная раздача предвыборной чашки риса в денежном эквиваленте – а кому этого недостаточно, тот может просто почитать неуклюже переведенную китайскую пропаганду в российских правительственных газетах, которые за ретрансляцию передовиц «Жэньминь жибао» никто никогда, конечно, не признает иноагентами. Или внезапный культ русского князя, между немцами и Ордой выбравшего Орду – тоже ведь может быть неспроста (а когда у нас чествовали антиордынского Дмитрия Донского, когда его хотя бы вспоминали?).

Вне зависимости от того, само ли так вышло, или Путина действительно напрямую консультируют китайцы, перемены в России вполне можно описать как петровского масштаба цивилизационный выбор, который государство (а в наших условиях этот торжественный термин по многим причинам стоит уточнить до правящей группы) делает за всю страну, за народ, за поколения, в том числе будущие. Здравые аргументы в пользу китаизации, безусловно, есть – в конце концов, нельзя принадлежать к западной цивилизации, если последняя этого не хочет, а большой Запад и лично Путину, и его недалекому предшественнику не раз дал понять, что Россия не заслуживает и, скорее всего, никогда не заслужит, чтобы на нее смотрели как на цивилизованную полноценную державу, и можно даже сказать, что к восточному выбору Россию подталкивали много лет, и этот выбор сделан не от хорошей жизни. Но, по крайней мере, стоит признать вслух, что он сделан, и дело не только в том, с кем российская армия будет проводить совместные маневры и кто будет рубить тайгу – это, в конце концов, детали. Более важное – китайское соотношение личности и государства, китайский объем гражданских свобод, китайская (а по нашим-то меркам и вообще советская) модель государственного управления, когда полудекоративные конституционные органы власти находятся под контролем политической группировки (китайцы называют ее партией), существующей над правом и над государством.

И кстати: а что если необъяснимая лояльность Москвы откровенно недружественной полуфашистской Турции – это не безумие, а

«Китайский путь» в свое время был у нас популярнейшим публицистическим фантомом, и даже сейчас, дискутируя в связи с тридцатилетием ГКЧП, многие его сторонники вздыхают, что нормальная диктатура, если бы она установилась в 1991 году, могла бы повести СССР по китайскому пути – то есть сохранить политическую систему, но при этом радикально модернизировать «народное хозяйство». Либералы-рыночники тогда же, лет тридцать назад, придумали эффектный контраргумент – мол, нет, китайского варианта у нас не выйдет, потому что у нас нет столько китайцев. Аргумент исторически верный в том смысле, что советскому Дэн Сяопину нужно было появиться самое позднее в 1953 году, сразу по окончании нашей гулаговской «культурной революции», когда своего рода китайцами, то есть людьми, готовыми собирать пылесосы на экспорт за чашку риса и с благодарностью, что оставили в живых, были даже эстонцы – к 1991 году все такого рода исторические шансы были, разумеется, упущены. Но сейчас старый аргумент стоит повторить уже с другим посылом – китаизация России обречена именно потому, что да, у нас нет столько китайцев, и даже Путин у нас не китаец. Чтобы Россия стала Сянганом, а потом и Синьцзяном, нужно отменить, по крайней мере, всю русскую культуру, в течение нескольких веков, включая страшный двадцатый, сформировавшую современного русского человека, который, каким бы социально слабым он ни был, точно, как настоящий европеец, знает границу между свободой и рабством. Даже массовость тюремного или армейского опыта (и у кого его нет – тот все равно знает, как там все устроено) тоже работает на наш индивидуализм и свободолюбие – мы признаем неизбежность экстремальных ситуаций и, вероятно, умеем выживать в них лучше многих, но также понимаем, чем они отличаются от «нормальной жизни», которая обязательно случится после дембеля или освобождения, а если никакого последнего звонка в перспективе нет, то нет и смысла преодолевать трудности, разумнее сдохнуть сразу. Именно эта грубоватая логика делает жестокой утопией любые планы привести Россию к пусть и более эффективному и всячески оправданному ордынскому знаменателю. Мобилизационные эксперименты, проводимые государством в рамках пусть даже и вынужденных геополитических игр, противоречат природе российс-кого общества и русского человека и обречены хотя бы поэтому.

Триллер, написанный нейросетью

20 сентября 2021

Наступит зима, и новостник умеренно лояльной деловой газеты поставит на ленту новость про депутата Вассермана, который кого-то высмеял, и на «Дожде» – с пометкой, разумеется, про «ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ)», – тоже процитируют, имея в виду, что какие смешные и глупые эти депутаты, а в Тверском и Басманном судах продолжат рассматривать по существу дело о сентябрьских протестах в Москве – малолюдных, вялых, но достаточных, чтобы затащить за решетку нескольких перепуганных тинейджеров, про которых секретный свидетель даст убедительные показания с цитатами из закрытого чата в Телеграме, а Павел Дуров при случае спросит своего знакомого из аппарата Совбеза, почему тот не сдержал обещание насчет того, что закрытые чаты будут цитировать в судах только по делам о терроризме, знакомый уйдет от ответа, но оба сойдутся на том, что в Америке еще хуже. Зато новые поколения неравнодушных граждан, готовясь к региональным выборам, будут регистрироваться членами УИКов с правом решающего голоса, и тбилисско-вильнюсская диаспора, меняя аккаунты в YouTube наперегонки с блокировками, продолжит свою, так сказать, подвижническую деятельность, и очередной модный писатель или режиссер, получая очередную модную премию, снова намекнет на отечественную несвободу и сорвет овацию. Ну и фейсбук, конечно. Всегда будет фейсбук.

Надо просто научиться воспринимать происходящее не как противостояние, а как вечное соавторство и общее дело, делаемое такими разными людьми; нет, это не о знаке равенства – понятно, что спрос даже с обычного мента несопоставимо больший, чем с прекраснодушного умеренного фрондера, но они ведь оба, и мент, и фрондер, ведут себя так, чтобы до спроса с них не дошло вообще никогда. «В России надо жить долго» – это про них обоих.

Политический триллер, который пишет нейросеть. Слова понятные, и даже кажется, что есть драматургия – сюжет затягивается, потом кульминация, потом опять затягивается, и опять кульминация, и кажется, что на следующей странице концовка – но листаешь, а концовки нет.

Если брать за точку отсчета 2011 год – к декабрю, наверное, многие станут подводить итоги. С тоской будут оглядываться на это десятилетие и те, у кого в нем родились дети, и те, кто построил (ну, купил) жилье, и те, кто написал десятки книг, снял или посмотрел десятки сериалов, кто написал сотни статей или реализовал какие-то проекты – как тот дизайнер, которому в 2019-м менты сломали ногу, и который нарисовал новую схему метро. Кстати, интересно, что для него по итогам десятилетия будет существеннее, нога или схема. Очевидного ответа, кажется, нет. Коллектив «Яндекса», по ощущениям, удесятерившийся и расцветший за эти десять лет – о, с какой тоской он будет оглядываться на эти годы. Почему тоска – потому что так исторически повелось, «ты удираешь, я догоняю», с жульем, допустим, надо бороться, с диктатурой тем более, и вообще у верблюда два горба, как сказала Лия Ахеджакова в кинокартине «Гараж». И главный секрет этих лет – оказывается, и тоска, и гнев, и гражданское недовольство, и даже выученная беспомощность, о которой было модно говорить в начале десятых – все может быть зоной комфорта, и любое «ненавижу мразей» может стать неизменным элементом повседневности, почти милым и уютным.

Все сказки про Кащея Бессмертного заканчиваются тем, что положительный герой находит в яйце ту иголку, в которой сосредоточена Кащеева смерть, ломает ее, побеждает – ну и хэппи-энд. И никто не придумал сиквела, в котором бы победитель занял место Кащея, правил вместо него плюс-минус так же, но с дополнительной хитростью – завел зайца, посадил в него утку, в утке яйцо, в яйце игла, и все совершенно не волшебное, магазинное, но кто ж об этом знает – и вот по Руси идет слух, что и этого можно победить, сломав иглу, и добры молодцы охотятся за зайцем и за уткой, погибают, гоняясь за ничего не значащими животными, стареют, уступают место новым – а однажды самый храбрый и самый умный найдет яйцо, достанет иглу, сломает и сойдет с ума, обнаружив, что это просто игла, никакая смерть к ней не привязана. И если у классических сказок мораль, наверное, в том, что даже самый непобедимый злодей имеет какую-то уязвимость, то ненаписанный сиквел

«Единую Россию» часто сравнивали с КПСС, но в этом была ловушка – путинская партийная система сознательно пародирует советскую, в которой фейковые государственные структуры подчинялись (под конец одряхлевшей, но сохранившей все исходные принципы) криминальной и даже террористической группе, называвшей себя партией – люди это понимали, поэтому добивались отмены всевластия КПСС («шестой статьи»). А у Путина как раз и «шестая статья» фейковая – руководящей и направляющей считается партия, которая сама существует понарошку, а основанная на мафиозных принципах группа, стоящая над государственными институтами, никак не оформлена организационно, не собирается на съезды и вообще никак не мозолит гражданам глаза. Когда-нибудь мы узнаем, сдуру ли, или по злому умыслу публичные оппоненты Кремля помогли ему (самостоятельно, в общем, не справившемуся, хотя попытки продолжались на протяжении всех нулевых) наделить «Единую Россию» субъектностью – «долой партию» вообще гораздо более убедительное доказательство ее существования, чем «да здравствует партия».

Эти десять лет – они именно о том, что имитационная политическая система может, как в СССР, пылиться под красным знаменем, пугая даже лояльных граждан своей мертвечиной, а может – быть таким экстремальным развлечением, которое полностью удовлетворяет запрос на активную политическую жизнь вплоть до тюрьмы всем желающим, и полностью же закрывает потребность в выборе – разумеется, не между партиями в бюллетене, а между тем, чтобы участвовать и чтобы не участвовать. Чем убедительнее имитационная система, тем устойчивее система реальная. Кто не спал эту ночь, кто нервничал, кто хватался за сердце – тот одним своим сердцебиением эту систему укрепил. Нет лоялистов, которые всерьез бы к этому относились, нет единороссов, которые искренне бы радовались своей победе. Посмотрите на Собянина, скандирующего «Путин, Путин» – его жалко, в нем нет жизни. Единственный и бесперебойный источник энергии для власти – те, кто недоволен. На их тоске и гневе все и держится.

Ничего святого

12 ноября 2021

Навязчивость официальной «новой этики» не может не раздражать: список святынь, которых лучше не касаться, пополняется слишком часто и слишком быстро, и каждый случай, будь то песня Юрия Хованского или фотографии на фоне храмов, в одностороннем порядке пополняет общественный договор, основанный на грубой силе и делегирующий функции гражданской совести полицейским и судьям со всеми вытекающими последствиями.

Святыня вызывает трепет, и полицейский тоже вызывает трепет, но понятна разница и понятна природа трепета в одном и другом случае, и еще – стоит задуматься, лучше ли было бы, если бы место полицейского занял профессиональный жрец с неподдельным огнем в остекленевших глазах фанатика. Циник в роли жреца, по крайней мере, оставляет надежду на то, что в последний момент он заменит реальный срок на саечку за испуг и все закончится. Фанатик обходится без саечек, он сразу отправит на костер, а потом еще откажет родственникам в выдаче сожженного тела, и права оспорить решение, основанное на святости, ни у кого не будет.

Пока на страже казенной духовности стоят циники, для которых что церковь, что вечный огонь – не более чем удобный политтехнологический или репрессивный инструмент, обществу бояться нечего, игра остается игрой, даже если играют в кальмара.

Прописанный в российской конституции 1993 года прямым текстом запрет на государственную идеологию тоже был не более чем политтехнологией и ситуативным свойством момента – нужна была какая-то понятная формула невозвращения в прошлое; в прошлом была обязательная идеология, вот и написали, что ее больше не будет. Как часто бывает, важное открытие стало побочным следствием незначительного и необязательного. Запрет на идеологию оказался гораздо более действенным и эффективным средством защиты молодого государства, и любое ему оппонирование с каких угодно ценностных позиций, левых, правых, любых, было обречено в принципе – левый может спорить с правым, консерватор с реформистом, но никто никогда не победит в идеологическом споре циника, которому вообще все равно, на какой позиции стоять и стоять ли вообще.

Постсоветская Российская Федерация была единственным из пятнадцати новых государств, в котором советских офицеров не заставили переприсягать новому Отечеству (на Украине формально именно из-за новой присяги разделился Черноморский флот). Не трогали памятники, практически не переименовывали города и улицы, не сочиняли ничего нового, не изобретали традиций и ритуалов. «Ничего святого» – у нас это ругательство, но для России первых постсоветских десяти-пятнадцати лет это оказалось формулой невероятной устойчивости государства, и именно это было нашей настоящей десоветизацией: можно снести все памятники Ленину и остаться при этом советскими по духу, а можно наоборот. Одной из системных уязвимостей советской государственной модели была ее идеологичность и зависимость от сакральных символов и слов, любое покушение на которые становилось покушением на само государство вне зависимости от того, кто именно произносит запрещенное слово – Хрущев на ХХ съезде или Солженицын в «Жить не по лжи». Историю перестройки как крушения советской системы можно почти исчерпывающе описать как последовательность слов и публикаций – даже невинная «Защита Лужина» в шахматном журнале «64» била по советской власти сильнее, чем любой массовый митинг, потому что митинг дело, в общем, житейское, а СССР, в котором печатают Набокова, – уже не вполне СССР.

И именно этой, главной советской уязвимости постсоветская Россия оказалась лишена – с самого начала ее строили так, что не существовало того слова, которое, будучи произнесенным, сотрясало какие-нибудь устои, и как нелогично, что именно с этим своим защитным свойством, государство, едва окрепнув, стало бороться. Первые разговоры о необходимости «национальной идеи» относятся уже к середине девяностых: советским людям в постсоветской реальности оказалось дискомфортно именно с пустотой на месте прежних скреп, и они начали поиск новых, не понимая, что запускают механизм самоуничтожения.

Сейчас этот механизм не может работать в полную силу только потому, что отвечают за него не фанатики, а циники, не жрецы, а полицейские. Люди, воспитанные еще в прежней системе координат, когда ничего святого не было, художники выкладывали голыми телами неприличное слово на Красной площади, а «Майн кампф» продавалась без возрастной маркировки 16+. Пока для них оскорбленные чувства остаются игрой, государству бояться нечего. Но смена поколений – вопрос времени. Скоро вырастут люди, не знавшие другой жизни, кроме той, в которой извиняются на камеру и садятся в тюрьму за провокационную фотографию, и искренне верящие, что так и надо. Когда Россия достанется им, сокрушить ее будет очень просто – одним словом, одной картинкой, одной песней.

Экспертам – экспертизу

26 ноября 2021

В дни самых драматических событий, когда в социальных сетях все отвлекаются от своих повседневных забот и спешат высказать мнение именно по главному вопросу дня, общим местом становится такое ворчание, что вот, теперь все вирусологи, как сейчас – ну или подводники, как на днях после интервью адмирала Попова о «Курске», или сейсмологи, если землетрясение, или военные эксперты, если война, или климатологи, если Грета.

Оборотная сторона общедоступности публичного высказывания, когда медийное пространство заполняется комментариями таких людей, которые в дофейсбучном прошлом болтали на кухнях и в трамваях или писали что-нибудь на заборах. Теперь и кухня, и забор на всех один, и чтобы добраться до реального профессионального экспертного мнения, нужно разгрести тонны информационного мусора. Потому что у нас все эксперты – во главе, конечно, с Юрием Лозой.

Ну и наверное, на этом удручающем фоне сам собой обнаруживается и (очевидно, недостижимый) идеал: как здорово было бы, если бы дилетанты научились не пренебрегать возможностью помолчать, и чтобы громче всех звучали именно те голоса, которые по-настоящему ценны, – голоса профессионалов, экспертов, специалистов.

Вот даже этот спор о «Курске» – наверное, стоило бы дать слово специалисту, профессиональному подводнику, желательно, непосредственному участнику событий 2000 года, да? А вот, видимо, нет, потому что подводник (адмирал Попов именно на подводных лодках всю жизнь и прослужил) как раз и выступил, и спорол, по почти всеобщему мнению, какую-то конспирологическую чушь про столкновение «Курска» с американской лодкой, и эту чушь который день довольно убедительно опровергают журналисты, блогеры и тому подобные дилетанты, и можно, наверное, смеяться, что все у нас подводники – но как быть, если дилетанты правы, а адмирал нет, и личное его участие в трагедии «Курска» на самом деле снижает доверие к его словам, потому что личное участие подразумевает и личную ответственность, от которой каждому, и адмиралу тоже, хочется уйти. Получается, в этом конкретном случае дилетантам веры даже больше – хотя все привыкли думать, что так не бывает.

Или споры о вакцинации, самые сегодня острые; да, понятно, коллективная Мария Шукшина воплощает все худшее, что только есть в глубинном обывателе, – бабушка, хоть ты тресни, не верит в электричество. А как было бы здорово, если бы люди верили специалистам, профессионалам. Черт подери, одни вирусологи кругом, и настоящим ученым приходится перекрикивать диванных воинов – вот, скажем, академик Гинцбург, общепризнанно главный у нас по вакцинам; очевидно, его экспертное научное мнение весомее любого поста ноунейма в фейсбуке. Вот, скажем, нашумевшее заявление Гинцбурга о 80 процентах поддельных сертификатов о вакцинации у переболевших россиян – оно ведь убедительное, весомое, да? Понятно, что нет; понятно, что такую статистику, если она вообще возможна, лучше вести полицейским, ФСБ, Следственному комитету, а Гинцбург, даже если ему сказал эту цифру знающий человек (тот же, например, который сказал Ларисе Гузеевой про фальшивую прививку Валерия Гаркалина), едва ли достаточно компетентен в криминалистике, чтобы оценить, насколько эта цифра достоверна и не водят ли его за нос – каким бы академиком он при этом ни был.

Вера в святость экспертного знания – действительно оборотная сторона всеобщей некомпетентности. Чем больше ерунды говорят дилетанты, тем острее потребность в чем-нибудь бесспорном, а думать о том, что ничего бесспорного-то и нет, – первый шаг к тому, чтобы сойти с ума, страшно. Но этот логический тупик и обусловлен ведь очень спорным допущением, что существует какая-то абсолютная компетентность в противовес окружающему нас всеобщему дилетантству. Это вера – наивная, почти дикарская вера в жреца, знающего волшебное слово и имеющего тайное знание.

Как в 1991 году общество (и лично тогдашний российский президент) поверило в профессионалов-экономистов и доверило реформы правительству, укомплектованному едва ли не только ими одними – в самом деле, если люди всю жизнь занимаются экономической наукой, очевидно, они лучше всех справятся с реформированием экономики. Они, конечно, справились, кроме шуток: та нынешняя российская экономика, в которой сосуществуют и «Газпром», и «Яндекс», и чей-нибудь маленький барбершоп, и супермаркет – эту экономику тридцать лет назад создали на советских руинах Гайдар и его люди, это правда. Но еще одна правда состоит в том, что ни о чем, кроме своего экспертного знания, они в первый постсоветский год не думали и, делая все правильно и научно, заодно обрушили страну в тот безусловный ад, каким для нее стали ранние девяностые, и не нашлось рядом с ними дилетанта, который дернул бы Гайдара за рукав и прошипел – ты что творишь, сволочь? Это был краткий и, в общем, единственный в нашей истории период чистой экспертократии – довольно быстро инстинкт самосохранения системы вывел на первый план косноязычных «крепких хозяйственников», а за ними и старых силовиков, которые, может быть, фон Хайека и не читали, но, что на самом деле важнее, – они знали, чего хотят.

Хороший специалист потому и хороший, что он занят своим делом и не отвлекается на посторонние задачи.

Адмирал Попов командовал своим Северным флотом, проводил учения и, очевидно, просто не понимал, что неприятная, но в целом не отменяющая учения история с «Курском» может стать общенациональным потрясением. Академик Гинцбург прекрасно разбирается в вакцинах и, если бы он был конечной инстанцией в борьбе с пандемией, наверняка бы справился со всем прекрасно – всех бы привил, всех бы запер, заодно расстрелял бы десяток демонстраций и обрушил экономику, и не потому, что он злодей, а потому, что в центре его вселенной вакцина, а не что-то еще.

И гармония мира в том и заключается, что над каждым Поповым и над каждым Гинцбургом стоят политики, которые, какими бы недалекими с точки зрения профессионалов они ни были, все-таки имеют чуть более широкое поле зрения, в котором – и электоральные риски, и экономические, и массово-психологические.

Роль эксперта всегда сервисная. Задачи перед экспертом, перед ученым будет ставить политик – ученый будет недоволен, сам бы он наверняка занялся бы чем-нибудь другим, но пусть он просто поверит, что у людей, десятилетиями удерживающих власть, компетентности в их деле не меньше, чем у него в его науке. Академик Гинцбург, делающий публичные заявления о фальшивых сертификатах, сам превращается в политика – очень слабого и неумелого, вызывающего у людей только раздражение, и природа его политической некомпетентности буквально та же, что и природа вирусологической некомпетентности антиваксеров из «Одноклассников». За экспертом-специалистом должно быть предпоследнее слово, а последнее – все-таки за

Двадцатый в двадцать первом

10 января 2022

Пафос Джоковича-папы, сравнивающего сына с Христом, безусловно, избыточен, но ведь и событие нерядовое, волнующее. Два года общепланетарной ковидной жизни требовали какого-то такого скандала, наглядного и понятного, чтобы летели пух и перья, и чтобы чуть сбилось это такое удобное для многих разделение на прогрессистов, следующих правилам, и темную массу, их нарушающую, и даже не имеет значения, есть ли в этом сюжете какой-нибудь немедицинский подвох (отстранить сильнейшего игрока от престижного турнира, очевидно, уж кому-нибудь, да хотелось бы, почему нет), здесь важно другое – всем миром много месяцев подряд стигматизировали «антиваксеров», и тут поднялся во весь рост знаменитейший спортсмен и спутал всем карты. Сложилась неловкая ситуация, красивого выхода из которой, наверное, уже не будет вне зависимости от того, депортируют его, или допустят неуколотого к игре, или сломают, привьют. Скандал уже состоялся и уже вошел в мировую историю, не пустив на первые полосы западных газет события в Казахстане, но вообще – это как сказать; мы же умеем читать между строк, и вот в новостях о Джоковиче между строк – именно Казахстан.

Этот человек, на котором дал сбой всемирный карантинно-вакцинный механизм – он, как все знают, серб, и едва ли будет натяжкой представить себе, как австралийские чиновники читают письмо Джоковича-отца, который называет недопуск сына в страну оскорблением самой Сербии, и думают – фак, опять эти сербы. Даже с поправкой на формальную недопустимость коллективной ответственности, тем более ответственности национальной, в современной западной культуре нет никаких сербов, кроме тех, на которых проклятьем висят этнические чистки в Боснии и Косове, и военные преступления в Европе после Второй мировой войны не ассоциируют ни с кем кроме сербов, а если еще на поколение назад, – и сами современные сербы, открывающие памятники Гавриле Принципу, не дают никому об этом забыть, – именно с них началась Первая мировая война, о которой и мы, русские, приблизительно помним, что, именно вступившись за сербов, мы потеряли свою империю, упали в столетний, не успокоившийся до сих пор, исторический водоворот, а на предпоследнем его перекате тридцать лет назад сербы снова вдруг стали для нас удивительным мороком, одномоментно и необъяснимо (как будто какой-то тайный кукловод вынул из сейфа инструкцию 1914 года) превратившись именно для ресентиментной части постсоветского общества в ключевой символ союзничества и братства, реальных поводов для которого, кажется, не было, но ехали в девяностых годах прошлого века российские добровольцы воевать не в Чечню (хотя казалось бы) и не в Абхазию, а в Боснию и в Краину, и Караджич с Милошевичем смотрели на нас с первых полос прохановской «Завтра» наравне с Зюгановым и Лукашенко, и Лимонов там был, а кто не был, тот учил наизусть названия по карте, – «наши взяли Жепу!», – и имена полевых командиров. Одиозный Аркан за неимением, видимо, отечественных героев, был довольно популярен в России – и не только он. Они сейчас все выглядывают из-за спины взбунтовавшегося против вакцинации Джоковича, стоят за ним – и Гаврила, и Радован, и Слободан, и Желько, и давно превратившийся из модного европейского фестивального в скандального пропутинского Эмир, и даже Никола, как бы всеми ценимый, но в гениальности остающийся общепризнанно сумасшедшим – вот с ними теперь в одной компании теннисист Новак, который своим демаршем преподнес всему миру урок не про вакцину, а про свой народ – что нормальных (уточним, конечно – в общепринятом западном смысле) там, кажется, нет вообще.

И еще – что двадцатый век, которого вроде бы нет уже двадцать два года, на самом деле тоже так и стоит в поле нашего зрения, всего несколько поколений, несколько рукопожатий хоть до Гитлера, хоть до Махатмы Ганди, хоть до Гаврилы Принципа со всеми вытекающими. А с какими именно?

Ну вот, если взглянуть на нынешнюю карту России – на западе ее течет река Неман, отделяющая наше Отечество от Западной Европы. Больше ста лет назад немцы построили через Неман мост, дали ему имя своей королевы Луизы, и мост уцелел в катаклизмах и войнах, и как ездили по нему сто лет назад из России в Европу, так и сейчас ездят. Только сто лет назад российский берег был левый, Литва, а теперь правый, город Советск, который в начале двадцатого века был, как известно, Тильзитом. И эта перемена берегов – всего лишь курьезный и незначительный эпизод в сравнении со всем остальным, что было в том веке, когда Триест стал итальянским, Страсбург французским, Львов украинским, Данциг польским и так далее. Мы помним, когда и сербов никаких на слуху не было – чаще говорили о югославах, а еще, если верить воспоминаниям середины века, существовали и какие-то чехословаки. Было и «первое на немецкой земле государство рабочих и крестьян», которое предполагало существовать еще много десятилетий, но однажды оказалось поглощено соседней страной (тогда изобрели политкорректный термин «объединение», хотя это был именно классический аншлюс). Расчерчивали в том веке и ближневосточную карту, и десятилетия баасистских диктатур в тех странах, где не получилось соорудить монархию, давали иллюзию, что и это все надолго – Ирак, Сирия, а что с ними теперь? Границы Израиля, обозначенные в 1948 году, кажется, только в российского издания картах и существуют, а есть еще границы Кипра, есть и Косово, и много чего есть. В карпатских горах есть города, в которых на месте памятников Ленину стоят теперь памятники Тарасу Шевченко – в двадцатом веке некоторые из тех городов успели побывать и венгерскими, и чехословацкими. Видите, сколько историко-географических курьезов.

А еще – видите, вы ведь сейчас ничего нового не узнали, это все подробно изучается в школах, и каждый рисовал на контурных картах эти меняющиеся границы. Вот буквально каждый из тех, кто, помня все и про Гданьск, и про Триест, и про Иерусалим, только на постбеловежскую карту бывшего Советского союза смотрит почему-то с сугубо антинаучной верой в абсолютность и незыблемость того, что там нарисовано. Выйди к доске, дружище, и скажи это вслух – Австро-Венгрия пала, германский рейх пал, нет ни Чехословакии, ни Югославии, ни ГДР, а Украине, Белоруссии, Казахстану, да и Российской Федерации в нынешнем ее виде – сиять в веках. Сказал? Садись, два.

Вся мировая история учит тому, что в веках не сияет никто,

Нет никаких оснований считать, что нынешний мир в чем-то устойчивее и надежнее того, каким он был в начале двадцатого века, или в интербеллуме, или в годы холодной войны. Каждый живущий сегодня – потенциальный павший на войне или потенциальный беженец. Мы, даже мы, не заставшие Вторую мировую, помним и разрушенный Грозный, и Сараево, и Багдад, и Белград, и Донецк, и танки в Москве, и Карабах – и теперь вот запомним и сгоревшую Алма-ату. Город, в котором еще ничего не сгорело, и по которому не ходят люди с автоматами – это, как говорится, не заслуга современников, а недоработка истории. Мировой катаклизм, начавшийся в 1914 году, не так чтобы закончился, и ненормальна в нем именно мирная жизнь в тех местностях, на которые приходятся слабые места заведомо временного мироустройства. Постсоветское пространство в этом смысле сравнимо и с Балканами, и с Ближним востоком. Устоявшегося порядка здесь нет, нет состоявшихся государств, нет бесспорных границ. Все патриотизмы здесь – надуманные и фиктивные, вся уверенность в будущем не основана вообще ни на чем. В значительной мере относительное спокойствие держится все эти годы на российской неуверенности в себе – даже казахский кризис выглядит так, что Путин решил предпринять военное усилие для сохранения назарбаевского государства в том виде, в каком он, Путин, застал его, придя к власти (то же касается и российской поддержки лукашенковской Белоруссии) – и кажется, что как только Россия перестанет заботиться о сохранении беловежского миропорядка, посыплется вообще все.

И нет, это не зашифрованная апология российского экспансионизма и империализма; стоит вообще исходить из того, что любое соприкосновение с историей заведомо трагическое и никому не несет счастья. Может статься, что на очередном витке катаклизма тот же Неман, фигурально выражаясь, потечет вспять – да и не только он, у Российской Федерации слабых мест не меньше, чем у Украины и Казахстана. Похорошевшая собянинская Москва, возможно, потому и кажется декорацией, что слишком разным был этот город на памяти даже ныне живущего поколения; танки 1993 года ездили по столице Олимпиады-80, и чем это отличалось от полыхавшей тогда же столицы зимней Олимпиады-84? Возможно, нынешняя декорация смотрелась бы иначе, если бы рядом с ней стояло что-нибудь бесспорное, о чем можно сказать, что оно будет и завтра, и через сто лет – но сейчас ведь в России нет вообще ничего, что укладывалось бы в это описание. Представьте себе хотя бы полувековой юбилей присоединения Крыма – получается?

Двадцать путинских лет немалыми общенародными усилиями оказались потрачены на обустройство экзистенциального тупика, который может казаться даже и уютным, но выходить из него придется – сама история выведет и не будет обращать внимание на тех, кто упадет по дороге. Каждый кризисный эпизод на постсоветском пространстве должен быть не поводом для повторения лозунгов (о протестах, или о русском мире – не имеет значения), а прежде всего источником будущего ужаса – исходить нужно из того, что нам в наших пятиэтажечных пейзажах предстоит увидеть еще много, много страшного.

5. ПОЛИТИКА ПАМЯТИ

Мы живем в пустоте

30 мая 2012

Если вы не следите за происходящим в социальных сетях, то вы пропустили эту историю, поэтому коротко перескажу: Петербург, День города, из окон офиса социальной сети «Вконтакте» на Невском проспекте ее основатель Павел Дуров и вице-президент Илья Перекопский бросают пятитысячные купюры. Люди под окнами толкаются, дерутся из-за этих денег, топ-менеджеры снимают это на видео, а потом Павел Дуров в своем твиттере пояснит, что акцию пришлось прекратить, поскольку «народ начал звереть».

Я пересказываю сейчас эту историю и чувствую себя каким-то обозревателем отдела морали комсомольской газеты семидесятых годов, пишущим проблемный очерк о воспитании советских подростков. «Почему так случилось? Давайте разберемся». Дальше должны следовать какие-нибудь слова о размытых представлениях о добре и зле, об эрозии воспитания, о духовном Чернобыле, и еще какая-нибудь цитата типа «сынки чикагских миллионеров убивают детей из любопытства». Посмотрите хоть в твиттере, хоть в «Живом журнале», хоть в том же «Вконтакте» – ровно в таких выражениях о поступке Дурова сейчас и спорят, хоть давно нет ни комсомольских газет, ни проблемных очерков.

А на самом деле ведь все проще. Знаете, почему Дуров бросал деньги из окна и смеялся над людьми, которые суетились на тротуаре? Потому что ни сто, ни тем более семьдесят или сорок лет назад не было у нас такого Дурова, который провел бы этот неприличный эксперимент и закрыл бы тему раз и навсегда.

Собственно, в этом и состоит главная проблема – не в том, что под окнами дуровского офиса «народ звереет», а в том, что есть на свете много стран, люди в которых нашли ответ на все неочевидные для нас вопросы за много лет до Павла Дурова и тех, кто сейчас осуждает его или поддерживает. Марку Цукербергу, с которым принято сравнивать Дурова, не пришло бы в голову играть в такие игры ровно потому, что эти игры давно уже сыграны и проиграны теми самыми сынками чикагских миллионеров сто лет назад, и в исполнении Цукерберга разбрасывание купюр выглядело бы чем-то старомодным и пошлым.

Такие истории, как с Дуровым, огорчают, прежде всего, именно своей безвыходной провинциальностью, и социальные сети, превратившиеся у нас в единственное свободное и доступное пространство для общественной мысли, только делают эту проблему еще более наглядной, как яркая лампа в неубранной комнате.

Вот на днях мы с популярным журналистом Константином фон Эггертом два дня спорили в соцсетях о том, кто был прав в октябре 1993 года – спорили долго, эмоционально и, в общем, увлекательно, но это же грустная на самом деле картина: сидят у компьютеров двое журналистов, обсуждают едва ли не самый важный эпизод новейшей истории своей страны, а кроме друг друга и еще нескольких болельщиков из соцсетей, у этих двух журналистов ничего больше нет. Нет корпуса книг и исторических исследований, посвященных тем событиям, нет университетских кафедр, которые изучали бы 1993 год, нет вообще ничего, даже памятника людям, которые тогда погибли – и его

Мы живем в пустоте. Мы всерьез обсуждаем, можно ли бросать камни в ОМОНовцев, можно ли панкам петь в церкви, можно ли проводить выставки современного искусства в Краснодаре, можно ли говорить о гомосексуализме со сцены или за это заберут в полицию. Бесконечный велосипед, изобретаемый нами в пустоте – когда-нибудь его поставят памятником на наших могилах.

Случай в Сталинграде

4 февраля 2013

30 октября 1961 года XXII съезд КПСС постановил, что «серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов делают невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее», и через сутки тайно ночью Сталин был похоронен у Кремлевской стены. Но, учитывая вклад Сталина в победу советского народа в Великой Отечественной войне, было также принято решение шесть раз в году, в дни важных военных годовщин, выкапывать его из могилы, на несколько часов выставлять в Мавзолее, а затем закапывать обратно. И сторонниками, и противниками Сталина мера была воспринята с пониманием – она укладывалась в установку «не очернять, но и не обелять» и свидетельствовала об ответственном отношении партийного руководства к проблемам преодоления культа личности не в ущерб интересам партии и Советского государства. Однако очень скоро стало ясно, что новая традиция несет в себе некоторые изъяны.

Москвичи и гости столицы были недовольны тем, что шесть раз в год Красная площадь закрывается для процедуры эксгумации. Фасад Мавзолея от частой смены надписи «Ленин» на «Ленин-Сталин» и обратно быстро ветшал. Само тело Сталина, несмотря на качественное бальзамирование, от регулярного перемещения из-под земли и обратно начало портиться, и специалистам из института академика Збарского стоило каждый раз все большего труда сохранять его в пригодном для демонстрации виде. Члены Политбюро шутили между собой: «Пора бы, наконец, закопать Сталина», – но дальше разговоров дело не шло, никто не решался взять на себя ответственность за окончательное решение.

Регулярное выкапывание и закапывание Сталина стало, очевидно, самой странной советской традицией. Шесть раз в год у Мавзолея выстраивалась очередь интуристов, желающих сфотографировать исторический момент. «Это зрелище насколько отвратительное, настолько и захватывающее», – писал о выкопанном Сталине московский корреспондент The New York Times.

На таком фоне всерьез обсуждать историческую роль Сталина в какой-то момент стало просто неприлично. Парижское издание новой книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» с фотографией тела Сталина на обложке провалилось в продаже. Председатель КНР Мао Цзэдун назвал Сталина «бумажным тигром» и заявил, что не допустит, чтобы после смерти с его телом делали что-то похожее. В 1984 году советская цензура положила на полку фильм грузинского кинорежиссера Тенгиза Абуладзе «Покаяние», в котором в аллегорической форме высмеивалась традиция регулярной эксгумации. Через несколько лет, в разгар перестройки, накануне очередного Дня Победы тело Сталина исчезло из Мавзолея, в газетах писали, что его продали какому-то зарубежному коллекционеру дельцы из кооператива «АНТ», но ни в СССР, ни в мире это уже ни на кого не произвело впечатления – Сталин к тому времени для всех превратился в несчастного покойника, которого по странной прихоти властей шесть раз в год таскают из могилы туда-сюда. В 2007 году во время телевизионного конкурса «Имя Россия» Сталин занял восемнадцатое место, уступив даже композитору Скрябину. Фильм Квентина Тарантино «Kremlin Gremlin» с Куртом Расселом в роли Сталина, вышедший в 2013 году, российские прокатные организации отказались закупать из-за низкого интереса россиян к сталинской теме.

Может быть, это слишком циничное сравнение, но карнавальное переименование Волгограда в Сталинград, как предполагается, шесть раз в году – вероятно, это самая действенная десталинизаторская мера из всех, какие только были начиная с ХХ съезда КПСС в 1956 году. До сих пор и защитники, и ниспровергатели Сталина вели себя максимально серьезно, и даже локальный спор о наименовании бывшего Царицына казался неразрешимым – это был вопрос не топонимики, но веры. Теперь о вере говорить даже неловко. Шесть раз в год, строго по календарю, Сталина будут выкапывать, а потом закапывать, превращая исторический спор в отвратительную, но захватывающую игру наподобие тех, в которые когда-то играли юные толкиенисты с картонными мечами. Сталин уничтожен одним решением Волгоградской городской думы. Что такое Сталинград? Да ничего интересного, такая идиотская волгоградская игра.

Конечно, я могу быть неправ, и на самом деле сталинский реванш на 1,66% в одном отдельно взятом городе – это начало тотального сталинского реванша, который рано или поздно затопчет сапогами – кстати, а что он затопчет? Наши Ленинские проспекты, Советские площади, улицы Дзержинского, Кирова, Куйбышева и незнаменитых губернских палачей, именами которых в сотнях городов тоже названы улицы, площади, городские сады и дома культуры. Чему угрожает сталинский реванш – ГУЛАГу, переименованному во ФСИН, или МГБ, переименованному в ФСБ? Населяющие Россию советские люди, воспитанные Сталиным, обученные Сталиным, запуганные им или наоборот, окрыленные, – черт возьми, зачем этим людям бояться сталинского реванша, если Сталин от них никуда и не уходил, и название города, как надпись три года назад под потолком станции метро (тоже ведь все говорили о реванше), – не более чем косметическая ерунда, от которой никак не зависит тот сталинский мир, в котором современная Россия живет, сколько себя помнит.

Ментальная экология

11 июля 2013

Где-нибудь около бывшего Симбирска, на пустынном сейчас берегу Волги, я устроил бы такую достопримечательность – собрал бы там все, какие только есть в России, от Калининграда до Курил, памятники Ленину и расставил бы их вперемешку, большие и маленькие, красивые и уродливые, в полный рост и бюсты. Это не должно быть как московский «Музеон» или литовский Грутас, это скорее должно быть похоже на терракотовую армию у китайцев. Ни деревьев, ни тропинок, ни скамеек, а просто тысячи Лениных, уходящие за горизонт. Ленины, Ленины, Ленины. Дух захватывает.

Делиться такой идеей с читателем – это что-то вроде публичного патента, чтобы никто потом не сказал, что это он придумал, а не я; кто первый вспомнит про гоголевского Манилова, тот сам дурак. Просто – пускай болтается в мировом разуме такая идея. Пройдет сто лет, какой-нибудь, не родившийся пока, русский чиновник, ответственный в минкульте будущего за памятники, задумается, что делать с Лениными, погуглит – а тут раз, и этот мой текст всплывает. «Уважаемые граждане потомки».

Мне, однако, хочется, чтобы это случилось раньше, чем через сто лет. Ну, хотя бы чтобы я это застал – не обязательно парк с тысячами Лениных, но вообще что-нибудь, чтобы кто-нибудь задумался (чтобы «общество задумалось») о том, куда девать Лениных. Меньше всего

Только не надо говорить, что это дорого. Если не родители, то хотя бы знаменитая реклама «Мастеркард» должна была бы уже, наверное, воспитать миллионы людей в том духе, что деньгами измеряется не все. Несравнимо более бедная, чем Россия, Украина в свое время, частью избавившись от Ленина, частью его только потеснив, расставила во всех своих райцентрах памятники Тарасу Шевченко. В бывших венгерских или румынских городах, где «брехни Тараса» не знали даже его современники, памятники Шевченко смотрятся, может быть, нелепо, но стоят же, и все понимают, что вот тут живет молодая нация, которая пытается полюбить основателя своей литературы, достойное дело. А кто живет в России? Никто не живет.

Были бы только памятники Ленину, это бы не так удручало. Есть же еще советская топонимика, которую за некоторыми исключениями как будто по приказу всю зачем-то законсервировали. В каждом городе есть улица Кирова, в каждом городе есть улица Куйбышева, есть Свердлов, Калинин, Дзержинский – даже если забыть о стандартной антикоммунистической аргументации, вот просто: кто это вообще такие? Кто такой Сергей Киров, именем которого названо пол-России (не только улицы и площади, но всякие колхозы, заводы и даже город, в котором судят Навального) для русской истории и русской культуры? Нет никакого Кирова. Одна строчка в большой энциклопедии, и еще одна про последовавшую за его убийством волну террора. Или Куйбышев, вот он вообще кто по современным меркам? Министр экономического развития? Вот сейчас у нас таким министром работает Улюкаев. Можно представить, чтобы в каждом городе была улица Улюкаева?

Это, повторю, не политика, а ментальная экология. Купил квартиру, снял со стен и вынес в подвал фотографии чужих мертвецов, развесил своих. Пушкина хотя бы, Есенина. Захар Прилепин писал недавно, что в России нет памятников Башлачеву и Павлу Васильеву, и список можно продолжать, просто брать наугад имена с книжной полки и вписывать – этого нет, того нет. И улиц тоже нет, зато Киров с Куйбышевым везде, и Дзержинский, черт бы его побрал.

И это уже, наверное, все-таки политика. Известную присказку про людей, которые делятся на две категории, можно сформулировать (и много кто уже давно формулирует) и так, что в России люди делятся на советских людей и на русских. Двадцать и десять лет назад этому мешала актуальная политика – советская и антисоветская риторика использовалась тогда в текущей политической борьбе, но сейчас той борьбы и той риторики давно уже нет, и можно спокойно и бесстрастно назвать, допустим, Следственный комитет советским учреждением, Владимира Путина советским политиком, а Максима Соколова – советским журналистом. Посмотрите на них, они же абсолютно советские! Совком у нас сегодня называют все, от чего в идеале не должно быть – от торжественных концертов по телевизору и съездов «народного фронта» до дизайна и архитектуры. Неприятие совка уже заняло в общественном сознании место советской ностальгии конца девяностых, ставшей сначала мейнстримом, а потом и новым совком в нулевые.

Когда в России появится настоящая взрослая идейная оппозиция, для которой убежденность и мечта будут важнее и сильнее любого муниципального фильтра, она обязательно будет опираться на даже не антисоветскую, а на десоветизаторскую риторику и ценности. И когда она придет к власти, пусть она погуглит – что делать с памятниками Ленину.

Сорок мертвецов в холодном море

14 августа 2015

Есть такие военные сюжеты, которые у нас уже вышли из моды, то есть лет двадцать назад об этом еще было принято писать и в газетах, и в прозе (Астафьев, Владимов, Гранин и т. п.), а потом, видимо, всем надоело, и в эпоху «спасибо деду за победу» если кто-то такое начнет рассказывать, слушатели будут морщиться – знаем-знаем, одна винтовка на двоих и четыре миллиона изнасилованных немок, давай лучше что-нибудь героическое, как в фильме «Мы из будущего». То есть в девяностые это могло стать каноном – завалили трупами, заградотряды, пирожные в Смольном, штурм к празднику и прочее, но в нулевые канон сломали, и даже если люди понимают, что имеют дело с правдой, эмоций это, как правило, не вызывает – ну мало ли какая бывает правда, главное ведь, что мы себя чувствуем победителями, а правдой (и «правдой») нас в свое время перекормили, больше не хотим.

Но вот как раз для тех, кто не хочет – такая притча из того уже упраздненного канона, послушайте, я потом поясню, что там инте-ресного.

1944 год, 11 октября, немцы уже отступают, и Красная армия восстанавливает полный контроль над довоенными советскими границами. Остров в море на севере, на острове стоят немцы – целая дивизия. Под покровом ночи советские военные корабли высаживают на острове десант.

Карт побережья у советских моряков нет, глубину в районе высадки замеряют жердью – получается что-то около метра, человеку чуть выше пояса. Десантники, на самом деле – пехотинцы стрелкового корпуса, – спускаются с кораблей в воду, идут к берегу, но чем ближе берег, тем больше глубина. Первые солдаты поворачивают назад и идут к кораб-лям, с кораблей открывается огонь, назад нельзя, в роли заградотряда выступают моряки.

Стрельба на море вызывает ответную стрельбу немцев. Солдаты-десантники стоят между стреляющими сторонами, перестрелка продолжается всю ночь. Когда утром подсчитают потери, мертвых немцев насчитают семьдесят человек, мертвых советских десантников – сорок, их всех вытащат на берег. Утром советские корабли уходят, десантники выходят на берег и сдаются. Немцы требуют поднять руки, но у всех пленных обморожение, и рук не может поднять никто, характерная деталь из позднейшего рассказа

Это могла быть повесть позднего Бориса Васильева или того же Астафьева, или кино – перестроечное, Свердловской, например, киностудии с молодым Евгением Мироновым. Если смотреть из нашего времени, то это, конечно, вообще такой перестроечный или постперестроечный штамп – то ли правда, то ли нет, а даже если и правда, то от такой правды только поморщиться, потому что разве она отменяет святость нашей победы?

Не отменяет, но самое интересное дальше. Генерала, командовавшего операцией, вызывают в Москву, в ЦК, к Маленкову, и Маленков на него орет, мол, что ж ты, сука, людей-то не поберег, как ты посмел, это недопустимо. Выжившие пленные через полгода возвращаются из Германии домой. В советские лагеря почему-то никого не отправляют, единственный известный случай, когда кто-то из тех пленных поплатился за то, что сдался тогда немцам – одного человека бюро горкома не утвердило на должность начальника городского отдела образования. Про остальных известно все – кто дожил до старости, кто умер молодым, кто сошел с ума. Имена погибших в ту ночь в море тоже записаны где надо, в семидесятые о них печатались книги – трагическая страница истории, сорок молодых солдат, могли бы жить, приносить пользу родине, вот такой-то до войны был учитель, а такой-то крестьянин, и вот они погибли, как жаль.

И если первая часть истории – типична и похожа на перестроечный штамп, то вторая по нашим меркам – абсолютная фантастика. Генерала с фронта вызывают в ЦК, и Маленков орет на него за то, что он положил впустую жизни сорока парней? На Жукова за сотни тысяч никто не орал, а тут сорок человек. В чем дело?

Дело в людях, конечно. Разбирательство на уровне политбюро инициировал первый секретарь эстонского ЦК Николай Каротамм. Десантники – солдаты подполковника Ильмара Пауля из эстонского стрелкового корпуса. Были в Красной армии такие этнические соединения для скорее пропагандистских нужд, и когда война дошла до прибалтийских республик, эти корпуса бросали туда на какие-то вспомогательные бои – литовцев в Литву, латышей в Латвию и так далее. Эстонцам достался остров, который теперь называется Сааремаа, там они стояли десять часов в холодной воде, и из-за этого Маленков орал на генерала Старикова, командующего 8-й армией Ленинградского фронта.

Читать об этом русскому – ну, надеюсь, не один я такой, а мне не по себе. Я представляю, как не сорок, а тысяча русских солдат тонет в холодном море, и как того же генерала Старикова вызывают в Москву, чтобы поощрить его за это красивым полководческим орденом. Для родственников и потомков те погибшие были бы пропавшими без вести. Кости унесло бы течением куда-нибудь далеко. Пленные после 9 мая уехали бы в Магадан. Мне бы тоже не пришло в голову о них писать.

Ставя знак равенства между русским народом и советской империей – помните об этом. Здесь нет никакого упрека эстонцам; в современных эстонских книгах (а я узнал об этом из современной эстонской книги, автор – Юло Туулик) трагедия подается таким образом, что, цитата, «люди умирают в своих водах и на своем берегу, куда одни чужаки направили их силой, а другие чужаки поджидают с оружием в руках», и мне кажется, что это самая корректная формулировка. Три прибалтийские страны – единственные из советских республик, чьи отношения с союзным центром исчерпывающе описываются словом «оккупация». Но даже если иметь в виду оккупацию этих трех стран, все равно русским в империи было еще хуже, и сейчас нам тоже хуже, потому что в Эстонии о тех сорока солдатах до сих пор выходят книги, а у нас хорошим тоном считается морщиться, когда очередной энтузиаст заведет вдруг разговор о Ржеве или Мясном боре.

Я завидую эстонцам и хочу, чтобы когда-нибудь Россия и русские в ней были как Эстония и эстонцы у себя на родине.

Чью память нужно увековечивать, а чью – нет

20 мая 2016

Проект «Последний адрес» с самого начала был настолько прекрасным, полезным и нужным, то есть идеальным, что было даже интересно, возможна ли в принципе спорная и скандальная ситуация, связанная с этими табличками, которые вешаются на дома, где жертвы советского террора жили до той минуты, когда за ними приехала машина из НКВД. Это наш российский аналог того, что существует в Германии – там в некоторых городах имена жертв холокоста вмуровывают в тротуар среди плиток, а наши тротуары сами знаете какие, поэтому создатели «Последнего адреса» решили вешать таблички на домах.

Так вот, первый скандал, а если еще не скандал, то я прямо сам хочу, чтобы это было скандалом и поводом для какого-нибудь большого и массового спора, потому что это тот вопрос, на который у нас до сих пор нет, скажем так, общепризнанного ответа, а он, я считаю, нужен. Собственно, в чем проблема. Очередную табличку «Последнего адреса» повесили на доме 11 по Большому Ржевскому переулку, это бывший так называемый 5-й дом Реввоенсовета, в этом доме жили многие крупные советские военачальники, в том числе знаменитый командарм первого ранга Иероним Уборевич, расстрелянный в 1937 по делу Тухачевского. 1 мая активисты «Последнего адреса» повесили на этом доме табличку с именами Уборевича и его жены Нины.

И в чем же здесь скандал или повод для споров. Дело в том, что Уборевич, как раз вместе со своим начальником Тухачевским, весной 1921 года подавлял в Тамбовской губернии крестьянское восстание Антонова. Это даже по советским меркам беспрецедентная карательная акция, в ней впервые в мире против мирного населения были применены отравляющие газы. Несколько лет назад вышел фильм Андрея Смирнова «Жила-была одна баба», но, к сожалению, одного фильма мало, в нашем массовом сознании никакого Антоновского восстания нет. Время от времени я участвую в разных спорах насчет того, можно ли ставить знак равенства между русским народом и советской властью – многие считают, что можно, ведь русские не свергли советскую власть, а спокойно с ней жили, считали ее своей, и вот это, конечно, самое несправедливое, что можно вообще сказать о русских. Русские сопротивлялись большевикам как никто, именно русских давили танками в Новочеркасске при Хрущеве и травили газами на Тамбовщине при Ленине. Кавказские народы, как известно, депортировали, и это преступление, страны Балтии были аннексированы – и это тоже преступление, но русских просто

Так вот, Уборевич, палач и преступник, кровавая и страшная личность – теперь на доме, в котором он жил, висит табличка, на которой не написано, что он палач, зато написано, что он жертва. Он действительно жертва, но все же есть разница между такими жертвами, как он (или Ежов, или Ягода, или Берия), и такими жертвами, как те, кого он убивал, и от кого не осталось даже домов, где можно повесить табличку, что здесь жил такой-то. Если сравнивать «Последний адрес» с немецкими табличками в тротуарах, то там ведь нет Эрнста Рёма или других гитлеровских штурмовиков, уничтоженных самим Гитлером – немцы понимают разницу между жертвами и жертвами. А мы, видимо, не понимаем. Авторы «Последнего адреса» не понимают.

Я сам об этом не знал, но даже у меня есть несколько знакомых, прадеды которых были убиты карателями Тухачевского и Уборевича под Тамбовом в 1921 году. И когда эти люди пришли объясняться с создателем «Последнего адреса» Сергеем Пархоменко, он ответил, что, во-первых, «Последний адрес» не прославляет своих персонажей, а просто напоминает о том, что они были, это просветительский проект, и один из его аспектов именно такой – важно понимать, что многие создатели репрессивной системы стали ее жертвами. Во-вторых, Сергей Пархоменко ссылается на базу общества «Мемориал», в которой хранятся имена всех, кто был репрессирован, а потом реабилитирован, то есть Ежов и Ягода, которых не реабилитировали, в «Последнем адресе» невозможны, а Уборевич – и возможен, и есть.

Что тут можно возразить. Я, может быть, сейчас такую умеренно людоедскую вещь скажу, но я уверен, что если бы сталинский режим убивал только собственных сотрудников, своих маршалов, своих членов ЦК, своих чекистов, и не трогал простых и ни в чем не виноватых людей – это был бы, в общем, прекрасный по меркам межвоенной Европы режим, почти демократия, и нам бы сейчас в голову не приходило спорить о Сталине, если бы, повторю, он убивал только своих. Но в том-то и проблема, что убивал он не только своих, убивал он в произвольном порядке всех, просто стучал в двери и выхватывал – то великого русского поэта Мандельштама, а то неграмотную школьную уборщицу. То гениального театрального реформатора Мейерхольда, а то старого рабочего, тихо точившего свои детали на станке и никому в жизни не мешавшего. Чудовищность системы в этом и состояла – она слепо и без разбора пожирала всех, виноватых и невиноватых, знаменитых и незнаменитых. До Уборевича «Последний адрес» показывал это с вымораживающей точностью –вот домик, из которого забрали юную метростроевскую комсомолку, а вот питерская парадная, в которой жил гениальный поэт Олейников. Об Уборевича спотыкаешься, он не из этого ряда, он другой. Если бы он держался ближе не к Тухачевскому, а к Ворошилову, то, может быть, его бы вообще не тронули, и он поучаствовал бы и в войне с Гитлером, и был бы сейчас похоронен на Красной площади.

Ссылки на реабилитацию – в них тоже что-то не то. Советский режим убивал, советский же режим и реабилитировал. Первая волна реабилитаций – это как раз Хрущев, между танками в Будапеште и танками в Новочеркасске. Мы что, Хрущева считаем истиной в последней инстанцией по вопросу о виновности или невиновности убитых Лубянкой? Это тоже неправильно, нужен какой-то другой критерий. Мы тоже спорили об этом критерии, я говорю – ну давайте отфильтруем, допустим, членов ЦК и сотрудников НКВД, они не такие же жертвы, как Бабель и Мейерхольд, по ним плакать не надо. И возникает вопрос – хорошо, по Уборевичу не плачем, а по его жене? Она ведь никого не убивала и погибла просто потому, что жена. То есть она заслуживает таблички, а муж не заслуживает? Тоже ведь глупость какая-то.

Если кто-то ждет, что я сейчас, всех вас запутав и смутив, скажу, как правильно – зря ждете, правильный ответ – никак, задача при ее нынешних условиях не имеет решения в принципе. Увековечение жертв – это очень важная, но все же деталь большого и сложного процесса, который можно назвать десоветизацией, если этот термин еще не стал окончательно ассоциироваться с украинской кампанией по сносу памятников Ленину. А что такое десоветизация по-настоящему – это я вам сейчас расскажу.

Тот дом в Большом Ржевском переулке – его не для красных маршалов строил архитектор Мухин. Дом построили до революции, у дома были хозяева, они потратили на него свои деньги, а потом пришла советская власть и отобрала этот дом, чтобы поселить в нем своих командармов. Это, если хотите, ворованный дом, и, когда мы говорим о знаменитых его обитателях, стоит вспомнить о тех, – я не знаю их имен, но это можно выяснить, – о тех, кто жил в этих квартирах до Уборевича и его сослуживцев. И настоящая, а не фиктивная десоветизация – это разыскать потомков этих людей и вернуть им то, что у них украли.

Я сейчас это произношу и сам понимаю, какая это безумная утопия. Но почему-то в странах Балтии эту утопию смогли реализовать, во многих восточноевропейских странах смогли. Мы уверены, что у нас это невозможно? Мы уверены, что дом Рябушинского должен быть музеем Горького, а дом Морозова – домом приемов правительства? Мы уверены, что украденная у Щукиных и тех же Морозовым коллекция живописи французских модернистов – это государственная собственность? Не спешите отвечать, подумайте. Вопрос сложный.

Реституция через сто лет – это совсем не фантастика. А вот такой подход, когда одни деяния преступной системы мы считаем преступлениями, а другие не считаем – это как раз манипуляция и лицемерие. Именно благодаря этому лицемерию возникают такие казусы, как табличка в честь Уборевича. Именно благодаря этому нас, невзирая на смену флагов, учат жизни одни и те же внуки Молотовых и Микоянов, а московские квартиры, полученные прадедами из НКВД, стали теперь недвижимостью правнуков, которые считают это наследство заслуженным и дорожат им так, как будто оно честно заработано. Советский корень нашей реальности – он вот там, он очень глубоко, и если мы его не хотим выкорчевывать (а мы, наверное, имеем право этого не хотеть,почему нет, в самом деле), то тогда нужно терпеть и светлую память об Уборевиче, и памятники Ленину, и улицы Дзержинского. Возможно, они с нами навсегда.

Почему Россия так возмущена

переименованием

23 мая 2016

Реакция российских официальных лиц и медиа на переименование Днепропетровска в Днепр выглядит избыточно эмоциональной даже по меркам обычной российской риторики на украинском направлении. «Может, они одумаются», – надеется российский министр транспорта Максим Соколов и напоминает украинцам, что если не одумаются, то международный код днепропетровского аэропорта им придется менять за свой счет (знает ли министр Соколов, что Санкт-Петербург на языке международной гражданской авиации до сих пор называется LED, то есть Ленинград?). Мария Захарова из МИДа называет украинских депутатов, проголосовавших за переименование, «зомби-недоучками». На сайте Russia Today статья о переименовании озаглавлена «Днепродурацк», и это больше говорит о самой RT, чем об украинцах. Все выглядит так, как будто переименование Днепропетровска – болезненное поражение России и как будто имя украинского большевика Георгия Петровского – это такая российская духовная скрепа, сопоставимая с Великой Победой и георгиевской лентой, и отказ от этого имени – акт чудовищного кощунства, больно ранящий каждого россиянина в самое сердце.

Понятно, что это не так и что в России Петровский не дорог вообще никому, абсолютно внутриукраинский персонаж, которого даже при желании никак не притянешь ни к каким славным или «славным» страницам российской истории. В новом названии, Днепр, тоже ничего антироссийского не найдешь (не Бандера же, в конце концов), более того – это, наверное, наименее болезненное переименование города из всех возможных, впервые на постсоветском пространстве (если вообще не впервые в мире) официальное название города меняется на давно прижившееся обиходное разговорное – это как если бы Ленинград в свое время переименовали не в Санкт-Петербург, а в Питер. Никто не просит радоваться за украинцев или поздравлять их, но реагировать так нервно, обижаться на слово «Днепр», как будто это что-то личное – что это, зачем это? Скорее всего, мы имеем дело с такой интуитивной обидой – обижающиеся российские официальные лица понимают, что ничего обидного нет, но чувствуют при этом, что оно где-то скрыто, и оттого бесятся еще сильнее.

Днепропетровск – не первый в мире город, подвергшийся переименованию, и имеющийся опыт топонимических реформ в разных странах достаточно велик и позволяет понять существующие в этом вопросе закономерности и трудности.

Самый распространенный повод для переименования города – успехи национально-освободительной борьбы или крушение империй, в результате которого колониальная столица заселяется коренным народом бывшей колонии и переименование становится самым естественным и неизбежным шагом. Примеров такого рода в истории последних ста лет множество – Пресбург стал Братиславой, Лайбах – Любляной, Ревель – Таллинном, Леопольдвиль – Киншасой, и даже превращение Бомбея в Мумбаи двадцать лет назад – тоже пусть мирный и запоздалый, но антиколониализм, понятный и логичный. Антиколониальные и антиимперские переименования – это следствие изменения границ. Переименовывая города, молодые независимые государства отстраивались от прежних метрополий, то есть взаимодействовали с пространством. Переименования советской эпохи – это взаимодействие со временем, здесь задача была – отстроиться от прошлого, от истории. У Маяковского есть стихотворение «Екатеринбург-Свердловск», в котором переименование города прямо (и восторженно) увязывается с расстрелом в этом городе царской семьи – это один и тот же процесс, и царя убили, и имя его прапрапрабабки с карты стерли. То же самое, но с обратным знаком, не с восторгом, а с ужасом рассказывал Солженицын в «Случае на станции Кочетовка» – человек не знал, как теперь называется Царицын, и его за это забрали в НКВД.

Собственно, в этом и был секрет успеха переименований городов в первые советские годы – новые названия приживались, потому что были подкреплены самым жестоким террором; насилие над географией и историей обеспечивалось насилием над людьми. Десталинизаторские переименования Хрущева – это тоже было насилие, хоть и благородное, разрушение «культа личности» и присущей ему гулаговской системы, но и у Хрущева уже все шло со скрипом. Бывшим Сталинскам и Сталиногорскам давали самые идеологически нейтральные новые имена. Первыми приходят в голову Волгоград и Донецк, но их же много было – Новокузнецк, Новомосковск и т.п. Если бы вместо этих названий города стали называть в честь Хрущева, вряд ли из этого вышло бы что-то хорошее – время переименований уже почти ушло. В том, что оно ушло безвозвратно, смогли убедиться престарелые правители предперестроечного СССР, которые, не задумываясь, по заведенной еще в двадцатые традиции взялись переименовывать города в честь своих умерших соратников, а ничего, кроме анекдота, не вышло, ни одно название не прижилось, и через несколько лет Горбачеву пришлось все переименовывать обратно – кто теперь вспомнит, что Ижевск полтора года назывался Устинов? Появление и скорое исчезновение городов Брежнев, Андропов и Черненко – это ведь был более точный знак скорого крушения СССР, чем любые политические прогнозы. У советской власти перестали получаться привычные вещи, а она этого не понимала и не замечала.

В конце перестройки история и топонимика снова вошли в резонанс, на карту России вернулись Нижний Новгород, Самара, Тверь, Екатеринбург и, кульминацией, Санкт-Петербург – форточка захлопнулась вместе с эпохой, и не успевшие переименоваться тогда Киров-Вятка и Ульяновск-Симбирск стали, хоть об этом никто и не думает, наглядным символом того, как бесславно закончилось постсоветское преображение России – не получилось, не справились. Во времена губернаторства Александра Ткачева кубанские власти очень активно лоббировали переименование Краснодара в Екатеринодар, в краевом центре до сих пор даже мусорные урны украшены вензелем Екатерины II – но переименования не вышло, не решились, и дело не в масштабе расходов. Это не расходы, это метафизика.

Право переименовывать города – оно есть не у каждой власти и не у каждого государства. Переименование – это только производная от большого исторического процесса, только внешний признак чего-то большого и важного. Чего-то такого, что есть у сегодняшней Украины и чего нет у России. Владимир Путин не скрывает своего трепетного отношения к собственной роли в истории, но, кроме пиара и речей подчиненных, есть какие-то объективные вещи, и право взять географическую карту, а потом вернуть ее исправленной – одна из таких вещей. Этого права у Путина нет, и тем неприятнее для него то, что у украинцев оно сейчас есть – а ведь превосходство над Украиной в путинской России давно стало чем-то вроде национальной идеи.

Именно поэтому так истерична реакция Москвы на переименование Днепропетровска, именно отсюда все эти «зомби-недоучки» и «Днепродурацки». Это не вопрос отношений России и Украины, это вопрос отношений современной России с историей – и, судя по всему, эти отношения не так безоблачны, как хотелось бы кремлевским историческим деятелям.

Как Сталин стал нам родиной

25 августа 2016

О чем спорят в России в 2016 году? О Сталине. Всерьез говорят о переименовании волгоградского аэропорта в Сталинград, и это выглядит компромиссным решением – не весь же город, а только аэропорт, а иностранцам слово «Сталинград» понятнее, чем безликий «Волгоград», есть же в Париже станция метро «Сталинград», и ничего, никто не обвиняет французов в поклонении тирану. Но даже не в названии дело; если внимательно читать волгоградскую новость, то из нее вполне ясно следует, что никто ничего на самом деле переименовывать не собирается. Просто было какое-то совещание с участием ветеранов, а волгоградские ветераны, судя по всему, только на одну тему и умеют говорить, и когда очередной ветеран ветеранского движения завел привычную «сталинградскую» песню, губернатор, чтобы не застревать в бесконечном споре, сказал, что идея ему нравится, а как ее реализовать – об этом надо думать дополнительно, а пока давайте перейдем к следующему вопросу.

Волгоградский аэропорт – последняя новость такого рода, героем предпоследней была новый министр образования Ольга Васильева, которая до сих пор не была знаменитым человеком, поэтому знакомство с ней журналисты начали с темы ее диссертации и немногих публичных выступлений, из которых следовало, что перед нами тот распространенный нынетипаж, который можно назвать «православная сталинистка», – Васильеваговорилао том, что масштабы репрессий преувеличены и что Сталин оклеветан перестроечным журналом «Огонек»; позднеевмешалсяпортал «Православие и мир», смягчивший формулировки и убедительно доказавший, что Васильева не сталинистка, а просто объективный человек. В самом деле, о масштабе репрессий в последние десятилетия чего только не говорили, и цифры звучали самые фантастические, в том числе и в пресловутом «Огоньке», но, говоря об этом, министр не имела в виду, что Сталин заслуживает оправдания – не заслуживает, просто не надо, как говорили по тому же поводу при Брежневе, ни очернять, ни обелять.

Такого рода сюжетов за годы путинского правления скопилось немало. Еще в 2000 году буквально в те же дни, когда в Кремле Владимир Путин приносил свою первую президентскую присягу, на фасаде Кремлевского дворца съездов повесили доску с именами кавалеров советского ордена «Победа». Их было немного, люди достойные, в том числе несколько иностранцев от британского фельдмаршала Монтгомери до румынского короля Михая, ну и у Сталина тоже было два таких ордена, которых его (в отличие, например, от Брежнева – он сам себя наградил, а потом посмертно Горбачев орден отобрал) никто не лишал, и как на этой доске обойтись без Сталина – не обошлись. И это был первый за постсоветские годы случай официального увековечения памяти генералиссимуса, и потом уже вошло в систему.

Года через два или три в Александровском саду при реконструкции тумб с названиями городов-героев вместо «Волгограда» написали «Сталинград». Некоторые, конечно, вздрогнули, но без особого ужаса, потому что да, и в Париже станция метро, и на момент битвы город был Сталинградом, и ветераны рады – стандартный набор аргументов.

Когда в Беслане поставили бюст Сталина, он тоже никого особенно не потряс – это все-таки дела осетинские, осетины считают Сталина своим и фамилию его произносят на свой лад – Дзугаев, не Джугашвили, да и к тому же Беслан – вот уж какой город в наше время по-настоящему стал городом-героем, и если кто-то в этом городе хочет, чтобы там стоял Сталин, – да пусть стоит, главное, чтобы мир был. Памятники в других городах, которые после Беслана ставились и ставятся регулярно, тоже существуют на обочине общественного интереса – Россия москвоцентрична, и мало кого всерьез интересует облик регионов, особенно удаленных. Сталин в Якутске, Сталин в Липецке – да и пускай будет, тем более это же не конный монумент на главной площади, а в большинстве случаев скромный бюстик, выкрашенный золотой краской и поставленный на деньги местного обкома КПРФ. У КПРФ и на предвыборных билбордах Сталин, и это тоже такая локальная внутрипартийная история – никто ведь не станет спорить, что избиратели КПРФ к Сталину относятся с нежностью, и это тоже их дело. А были еще «сталинобусы», когда самые продвинутые поклонники Сталина краудфандили деньги, чтобы купить рекламу на городских автобусах в Петербурге и других городах и разрисовать эти автобусы Сталиным. О «сталинобусах» много спорили в соцсетях, до окончательной реализации проекта доходило не везде, но тоже говорить о ресталинизации здесь не приходилось – это же частная инициатива частных лиц, то есть явление, несмотря на внешнюю упаковку, принципиально противоречащее всей сталинской философии, частной инициативы в таких вопросах не предусматривавшей вовсе.

Пожалуй, самым шумным эпизодом было открытие после реконструкции станции метро «Курская-кольцевая» в Москве, когда без всяких предварительных анонсов и дискуссий на реконструированном потолке появилась памятная только старожилам (ее убрали при Хрущеве) надпись со строчкой из советского гимна «Нас вырастил Сталин на верность народу» – это уже не частная инициатива, а государственное метро, к тому же в столице. Но с другой стороны, решение принимал тогдашний начальник метрополитена Гаев, фигура неполитическая и по умолчанию не имеющая в виду ничего, кроме станционной эстетики, то есть это уже спор не о Сталине, а о вкусах и пристрастиях Гаева. Они могут кому-то не нравиться, но это же всего лишь Гаев, у него нет полномочий реабилитировать Сталина, а что там на потолке написано – да не смотрите на потолок, да и все.

Иными словами, на каждую новость об очередном ползучем возрождении сталинского культа личности в России всегда найдется десяток утешительных аргументов – частная инициатива, местная инициатива, инициатива КПРФ. Даже когда Владимир Мединскийоткрывалв тверской деревне бюст Сталина с музеем в избе, где Сталин якобы ночевал во время одной из своих якобы поездок на фронт, – Мединский там был не как министр культуры, а как глава Военно-исторического общества, организации хоть и одиозной, но все же общественной, то есть министр удачно прошел по той грани, которая отделяет общественную инициативу от государственной реабилитации Сталина.

Государственной реабилитации все давно ждут, а она все не наступает и не наступает, и это уже такое пародийное повторение настроений советской интеллигенции времен раннего Брежнева, когда перед каждой круглой датой ходили слухи, что Сталина сейчас реабилитируют, интеллигенция приходила в ужас, а потом наступала дата, и Сталин оставался где был. Даже сейчас, когда новые памятники по всей странеисчисляютсядесятками, реабилитация Сталина – это такой фантом, который то ли есть, то ли его нет. До сих пор неочевидно,

Драматизировать не стоит – большой позолоченный памятник Сталину на Красной площади пока не поставлен. Главный памятник Сталину в России – он виртуальный, воображаемый, и не важно, из какого материала он сделан, важнее, что он стоит на болотистой почве, на которую если ступишь (не важно, с какими намерениями – возложить цветы или разрисовать краской из баллончика), трясина поглотит тебя. Собственно, при желании можно посмотреть в соцсетях, как выглядят люди, спорящие о Сталине десятилетиями напролет, – печально они выглядят. Но эта болотистость российской истории, точнее, массового восприятия истории, кажется, именно она остается самой надежной защитой для Сталина, не позволяющей ни вбить в его могилу окончательный осиновый кол, ни воздвигнуть на ней памятник нерукотворный. Болото булькает, тень Сталина над ним нависает – возможно, так будет всегда.

Можно ли осушить это болото? Вначале нужен ответ на другой вопрос – нужно ли. Чем дальше, тем популярнее делается именно этот вариант ответа – в самом деле, пусть будет, никуда уже от этого не деться, с каждым годом споры будут становиться все слабее, и когда-нибудь какой-нибудь повар изобретет пирожное «Сталин», и это уже никого не возмутит, все будут есть с удовольствием. Такая перспектива, наверное, наиболее реалистична – но и наиболее отвратительна, поскольку она предусматривает вечное консервирование нынешнего положения вещей, в котором вместо единого общества – взаимоизолированные кружки и секты, каждая из которых имеет собственную систему ценностей, собственную культуру, собственный язык. Вообще-то именно так и выглядит реальный, а не калькированный с роспуска СССР распад России – дело ведь не в границах между областями, дело в разорванности общества, и никогда ничего не получится на общей территории у людей, расходящихся между собой в базовых вопросах национального бытия. Это действительно вопрос сохранения России – общая система координат, в которой существовали бы все люди, которые здесь живут.

Напрашивающееся сравнение с Соединенными Штатами, которые через века и поколения пронесли раскол на южан и северян, корректен не вполне, – в России все и южане, и северяне одновременно, и это такой признак общенациональной шизофрении, осеняемой царским гербом и сталинским гимном. В этом, наверное, и беда, что по разные стороны сталинских баррикад находятся принципиально одинаковые люди с одинаково устроенной верой в противоположные вещи (по известной присказке: «Советский, антисоветский, какая разница»); у нас и борцы со Сталиным ментально – те же «новые советские люди», сконструированные и выращенные сталинизмом. Иных антисталинистов проще простого представить в составе «тройки» или особого совещания, выносящего смертные приговоры оппонентам без перерыва на обед и без права на обжалование.

И это принципиально важный момент. Сталина любят сравнивать с Гитлером, но нет – нашим Гитлером был Ленин, если подразумевать, что Россия для него была тем же, чем для Гитлера была Польша. Ленин пришел все сломать и многих убить, а остальных поработить – он справился с этим и умер, в отличие от Гитлера, непобежденным. Сталин же не имеет аналогов в неисчерпаемом законе Годвина. Если фантазировать, то он – преемник Гитлера-победителя, собравший выживших евреев и объявивший им, что теперь он поведет их за собой в Иерусалим, и евреи за ним пошли – сначала из-под палки, а потом, когда вымерли те, которые помнили, с чего все началось, – уже искренне и добровольно. И, кажется, идут до сих пор.

Сталин создал сверхгосударство, которое, оставаясь таким же врагом человека, каким его создал Ленин, парадоксальным образом стало для его жертв – отечеством. Сталин сам стал нам родиной – всем: и тем, кто организует «сталинобусы», и тем, кто вешает таблички «Последнего адреса». Нет никого, кто смог бы вырваться за пределы этого сверхгосударства – даже Солженицын, долгие годы очень крепко державшийся за ту разрушенную Лениным государственность, под конец сдался и попытался быть государственником в тех реалиях, в которые он вернулся из Вермонта, то есть в сталинских, пусть и в путинской их инкарнации.

Мимикрируя до неузнаваемости (да ведь и сам Сталин умел мимикрировать, как никто!), сталинское государство существует до сих пор, и именно поэтому историческая почва кажется нам болотистой – предметом спора нам кажется Сталин, а на самом деле он давно сам превратился в Россию, которая и есть этот памятник нерукотворный. Что делать с ним? Людей, готовых реформировать его или улучшать, несопоставимо больше, чем тех, кто хотел бы его разрушить. Значит, болото будет булькать, тень будет нависать, вопрос останется неразрешимым.

Евреи и революция

26 января 2017

В этом есть что-то не то. Человек много лет занимался самой одиозной пропагандистской деятельностью, в том числе напрямую участвовал в разжигании войны в соседней стране. После завершения пропагандистской карьеры он в составе партии власти на сомнительных выборах сделался депутатом и вице-спикером парламента, заняв одну из высших строчек в государственной номенклатурной иерархии. Казалось бы, вот она, биография, вот он, исчерпывающий портрет, но нет, теперь все идет к тому, что имя Петра Толстого станет ассоциироваться не с годами телевизионного промывания мозгов и начальственной должностью в новом издании «бешеного принтера», а со случайным и неосторожным ситуативным высказыванием, и перед нами как бы уже не тот Толстой, который рассказывал по телевизору про Украину, и не тот, который сейчас состоит заместителем у Володина, а какая-то значительная фигура в истории мирового антисемитизма от публикатора «Сионских протоколов» Сергея Нилуса до Ясира Арафата.

На самом деле нет: каким бы скандальным ни был случай с «чертой оседлости», Петр Толстой все равно останется в первую очередь ведущим политических программ Первого канала и думским функционером «Единой России», и то, что его высказывание стало таким громким и даже может войти в историю, не делает его более значительной фигурой, чем он есть. Еврейский вопрос в революции 1917 года – это такой джекпот, который может сорвать кто угодно, никакого особенного ума здесь не надо. Так вышло, что его сорвал

Еще нужно оговориться, что внимания заслуживает только первая, «революционная» часть его высказывания; вторая, про наше время, – это уже какая-то совсем глупость, потому что нет вообще никаких оснований считать, что современные российские евреи играют какую-то особую роль в нынешнем протестном движении, оппозиции или либеральной интеллигенции. Разговор о том, что нынешние защитники Исаакиевского собора (а Толстой говорил именно о них) имеют какое-то особое отношение к евреям 1917 года, никакого смысла не имеет. Но с 1917-м и последующими годами все сложнее, и то, что разговор на эту тему у нас традиционно считается неприличным, – это скорее беда, чем достоинство нашей общественной мысли.

Понятно, что репутации этой темы очень сильно повредила привязанность к ней бульварной патриотической публицистики от двадцатых годов (в эмиграции) до восьмидесятых (в горбачевском СССР), да и любимый геббельсовский образ «жида-политрука» свое дело тоже сделал – начинаешь перечислять персональный состав ленинского ЦК или топ-менеджмента ОГПУ времен Ягоды, и уже сам вид скобок с настоящими фамилиями отбрасывает тебя куда-то туда – к немецким листовкам, обществу «Память» и книге Шульгина «Что НАМ в НИХ не нравится». Стоит выделить две предпринятые в постсоветские годы попытки демонстративно непредвзятого разговора на эту тему – «Двести лет вместе» Александра Солженицына и «Русские евреи» Леонида Парфенова, и оба они (особенно Солженицын, конечно, но и у Парфенова пока вышла только одна серия из трех), несмотря на совсем не погромную интонацию, встречали скорее недовольство общественности, чем радость. Такое ощущение, что это та тема, на которую по-русски разговаривать невозможно в принципе – что-то похожее в нашем языке произошло с сексом, но разговоры о сексе по крайней мере не упираются в тему погромов и Холокоста.

Фатальное неудобство обсуждения евреев в революции – вещь очень странная в том смысле, что ее секрет лежит на поверхности, на виду. Каждый, кто начинает расставлять эти скобки – «Троцкий (Бронштейн), Зиновьев (Апфельбаум)», – сам ловится в совершенно ненужную ловушку добровольного расизма с присущими ему исследованиями «крови» и черепомерками. Поиск евреев среди евреев – тоже странное занятие, но поиск евреев среди тех, кто евреем быть категорически не хотел, – это уже чистый Гитлер, и так действительно нельзя. У нас почему-то это принято игнорировать, но большевистская революция была революцией антинациональной. Ее и официальной, и реализуемой на практике (по крайней мере, до сталинского термидора) целью была мировая революция, сами большевики считали себя частью всемирного интернационала и от любых национальных черт отказывались сознательно и бескомпромиссно. В этом смысле между этническим евреем Троцким, этническим грузином Сталиным и этническим русским Лениным никакой разницы не было – эти люди сознательно поставили себя вне своих наций, уйдя из них в свою международную тоталитарную секту или, что, очевидно точнее, международную террористическую группу.

Численное преимущество выходцев из еврейских семей в этой группе никакого значения не имеет – никто не скажет, что большевики делали что-то в интересах еврейского народа. Они не открывали синагог, не культивировали еврейскую культуру и язык, ничем не выделяли евреев из остальной массы бывших подданных Российской империи, которым большевики уготовили одну на всех судьбу – сгореть в пламени мировой революции. Это тот случай, когда имеет смысл воспользоваться заезженным путинско-кадыровским паттерном – у международного терроризма действительно нет национальности, и у большевиков ее тоже не было. Воспринимая Троцкого как еврея, мы соглашаемся на заведомо нечестную игру, в которой Сталин должен быть грузином, а, скажем, знаменитый палач НКВД Блохин – русским. Но они не евреи, не русские и не грузины, они большевики, к ним и надо относиться как к большевикам – одинаково.

Такой взгляд на советскую историю, очевидно, не идеален и имеет какие-то недостатки, но он единственный, который может сгладить неразрешимое противоречие, в очередной раз вскрывшееся – теперь благодаря Толстому. Год столетия революции – достаточный повод для своего рода сделки между правнуками евреев-комиссаров, великороссов-большевиков и жертв всех национальностей, и сделка должна быть такая: одни перестают относиться к Троцкому, Ягоде и прочим как к евреям, другие перестают считать русскими Ленина и других большевиков из русских семей. Эти люди отказывались от своего национального происхождения, протестовали против него – так зачем же навязывать им их еврейство или русскость спустя десятилетия после их смерти? Пусть будут кем они сами хотели быть – интернационалом, попытавшимся сделать из России вязанку хвороста для мировой революции, и потерпевшим сокрушительное историческое поражение. В революции 1917 года нет ни еврейского, ни русского вопроса. Ни один народ не несет ответственности за преступления ленинской партии, и если так вышло, что самые популярные претенденты на эту ответственность – евреи и русские, то и отказываться от нее надо совместно, а не перекладывая на других. Только в этом случае слова Толстого (и если бы только одного Толстого) превратятся в настоящую нелепость, перестав быть, как сейчас, чем-то неприличным, о чем все думают, но никто не умеет говорить.

Россия победившего Тамбовского восстания

(историческое фэнтези)

12 ноября 2017

Весной 1921 года в Тамбовской губернии, а потом и во всей стране победило крестьянское восстание под руководством Александра Антонова. В России, как и в большинстве межвоенных европейских стран, установился жесткий антикоммунистический режим. Спустя почти сто лет российское общество, как это часто бывает, пытается заново отрефлексировать свое трагическое прошлое.

Столетие большевистского переворота вдруг как-то само по себе превратилось из исторической даты в актуальное политическое событие.

Началось все с сущего пустяка: с Горького. Московская мэрия, реконструируя площадь перед Брестским вокзалом, вдруг решила, что площади не хватает визуального акцента – очевидно, памятника. Долго думали, спорили, и в городской думе во время обсуждения кто-то вспомнил, что Горький с этого вокзала уезжал в эмиграцию. Неожиданное имя прозвучало в неожиданном контексте, и этого оказалось достаточно. Пробежал по обществу электрический разряд, общество задумалось.

На Горького мода была в конце шестидесятых, когда бунтовали студенты. Когда ниспровергают кумиров, возникает потребность в замене, а Горький и был тогда идеальной заменой надоевшим еще со школы Клюеву, Есенину и

Горького включили в школьную программу в 70-м, тогда же, когда президент Жуков объявил Четвертую республику и внес в Учредительное собрание пакет политических реформ с избирательными правами для женщин и автономиями для национальных окраин. Но все равно ме́ста рядом с Пушкиным, Толстым и Клюевым Горький уже не занял, оставшись в массовом сознании спорной фигурой, кем-то вроде Солженицына с его нашумевшими «художественными исследованиями» о послевоенных американских лагерях для пособников нацистов в Сибири.

И вот – споры в городской думе. Нужен ли Москве памятник Горькому? Разговор шел не только о литературных достоинствах: ведь Горький был политической фигурой, политическим был и сам его отъезд – он же не за итальянским климатом поехал, он из России бежал. Когда вешали Ленина, он был единственным, кто публично требовал помилования, настаивал, что полупарализованного человека казнить нельзя и что эта смерть станет проклятием для всех русских, – а его не слышали, и только сейчас, через девяносто с лишним лет, споря об этом чертовом памятнике, заговорили и о Ленине: может быть, он и в самом деле был не настолько ужасен, как мы привыкли думать?

Ну да, красный террор, ну да, Соловки, ну да, расказачивание, бессудные казни священников и «буржуазии», расстрел Гумилева – все это в школе проходили. Но, списывая на большевиков все безобразия первой четверти прошлого века, мы закрываем глаза на остальное, как будто перед политическим насилием не останавливались только Ленин и его люди.

Когда противники памятника Горькому заговорили о том, что нельзя увековечивать память человека, ставшего на сторону Ленина, в газетах и на телевидении сначала робко, а потом громче, еще громче и совсем громко зазвучали другие голоса: а давно ли насилие стало для нас таким неприемлемым? Почему мы забываем о том, что творил Антонов в Тамбове, когда взял город, и как матросы в Кронштадте, а потом и в Петрограде вешали без разбора сначала только большевиков, а потом и евреев? Эта большая этническая чистка, которую Савинков потом списал на матросов и антоновцев, – в ней же в равной мере поучаствовал, в общем, весь наш народ, и, хотя в какой-то момент стало модно «вспоминать» истории о спрятанных в погребе или на чердаке евреях, статистику не обманешь: массовые захоронения в разных губерниях находят до сих пор, а общество по-прежнему стыдливо отводит глаза – вроде бы было, но мы ни при чем.

Очень даже при чем – и об этом тоже говорили сначала в городской думе, а потом и в Государственной: позор для Москвы, что в городе до сих пор нет памятника жертвам Московского погрома, и отвратительно, что нет памятника в киевском Бабьем яре, который до сих пор считается местом официальных, по приговору трибунала, казней киевских чекистов и большевиков – но еще в 1956 году, когда в нашей южной столице вскрывали захоронения, обнаружилось, что слишком много среди этих чекистов детей и подростков: их-то за что, и кто за это ответит?

Вероятно, никто. Погромщики в большинстве своем умерли заслуженными ветеранами и кавалерами орденов. Антонов, отправленный Савинковым в ссылку в Верный, не оставил даже мемуаров. У Есенина в конце сороковых была поэма «Проклятие Инонии» с намеками на несправедливость расправ в начале двадцатых, но книга прошла незамеченной: классик к тому времени жил у себя под Рязанью практически в изоляции и имел репутацию алкоголика, давно потерявшего связь с реальностью. Зато когда Шульгин написал второй том «Что нам в них не нравится», книга стала бестселлером: старик ловко доказал, что ответственность за невинно пролитую кровь несут большевики, создавшие в России атмосферу ненависти.

Это было самое неприятное открытие 2016 года: прошлый век оставил русским огромный скелет в шкафу, который спустя десятилетия вывалился нам на голову – и вот что теперь с ним делать? Кто-то сказал: жаль, что в России не было денацификации, как в Германии после Гитлера. Жаль, да, но, чтобы ее заслужить, нужно было проиграть войну, а нам-то повезло стать победителями: в 1943-м, когда заговорщики убили Савинкова и к власти вернулся Керенский, он расторг все договоры с Гитлером, отозвал войска с фронта, и, когда американцы взяли Берлин, нам в нем даже достался небольшой оккупационный сектор – у Трептов-парка, там, где сейчас собор Святого Александра Невского. Западным союзникам тоже не было никакого дела до «общечеловеческих ценностей» – им важнее были бесперебойные поставки сырья, а когда инженеры Shell открыли в Западной Сибири нефтяные месторождения, о каком бы то ни было покаянии вообще можно было забыть: деньги важнее эмоций.

Cпоры о памятнике Горькому как-то сами собой превратились в споры о ресурсной экономике, и вернулся проклятый вопрос: может быть, большевикам с их нэпом удалось бы превратить Россию в передовую индустриальную державу? Скромное наследие тридцатых – американская плотина на Днепре, завод Катерпиллера в Царицыне да крупповский комбинат у горы Магнитной – сейчас об этом неприятно говорить, но тот, воспетый Клюевым крестьянский уклад, который мы привыкли воспринимать как основу национальной жизни, – именно он оставил Россию на уровне 1913 года, мы не полетели к звездам, и даже наши автомобили – а мы ведь гордились в пятидесятые, что у нас в каждой семье есть автомобиль, – оплачены нашим зерном и нашим лесом, а не созданы русским инженерным гением, который в прошлом веке угас, растворившись в западной гегемонии.

И кто-то должен был это сказать первым вслух: может быть, именно тогда, когда наши прадеды прогнали и поубивали всех большевиков, Россия лишилась шанса на свое великое будущее. То, что мы пренебрежительно называли утопией, было нашим счастливым билетом, который мы сами, собственными руками, выбросили в помойную

Когда в обществе одновременно возникают тема нереализованных возможностей и тема покаяния, общество погружается в кризис. Мы поняли вдруг, что прожили этот век зря. Официоз продолжал бубнить про красный террор и про международных террористов, но это уже ни на кого не действовало: вся страна читала новую биографию Ленина, написанную Львом Данилкиным, и вздыхала по ленинской России, которую мы потеряли.

Памятник Горькому у Брестского вокзала, конечно, поставили, но это было уже время новых споров: о памятнике Ленину, для которого уже и место выбрали – на Калужской площади, у пересечения Садового кольца с Якиманкой. И бронзовый Ленин в Москве, конечно, будет, а еще будет мемориал памяти всех убитых и замученных в годы антоновского террора. Его поставят на Лубянской площади, возле Института национальной памяти. Наше общество повзрослело и готово к покаянию. Весь 400-миллионный русский народ чувствует ответственность за прошлое и верит, что оно не повторится и не вернется.

Развилка Рохлина

2 июля 2018

Ровно двадцать лет назад, в ночь со 2 на 3 июля 1998 года на своей даче в подмосковной деревне Клоково был убит генерал-лейтенант Лев Рохлин, герой первой чеченской войны, депутат Госдумы, оппози-ционный лидер. Убийство считается раскрытым, обвиненная в нем жена генерала Тамара отбыла наказание и даже потом отсудила у России в ЕСПЧ компенсацию за затягивание процесса, но отечественная традиция громких убийств не позволяет уверенно говорить, что Рохлина убила именно жена – в нашем Зазеркалье очень часто четкая официальная версия громкого преступления служит, по крайней мере, косвенным признаком того, что на самом деле все не так, как написано в материалах следствия и в приговоре, и дело Рохлина – бесспорный пример именно этого принципа, в конечном счете нейтрализующего общественный интерес к делу; если бы президента Кеннеди убили в России, то, наверное, официальные следователи тоже объявили бы, что стреляла жена, а конспирологическая общественность говорила бы о масонах, и сочетание заведомо мутных официальной и неофициальной версий дало бы самый желанный с точки зрения убийц эффект, когда общественный консенсус состоит в том, что настоящей правды все равно никто не узнает, а раз так, то лучше об этом поскорее забыть.

В России вообще невозможно снять ремейк какого-нибудь западного криминального триллера, просто механически заменив Чикаго на Москву, а детектива Смита на майора Иванова. Самые будоражащие западные сюжеты наподобие дела «Тамам Шуд» или «женщины из Исдален» в наших условиях превращаются в анекдот – это в Австралии и Норвегии один неопознанный труп становится общенациональной сенсацией на десятилетия вперед, и люди буквально поколение за поколением пытаются разгадать загадку, а у нас в каждом лесу есть свой «Тамам Шуд», до которого никому нет и не может быть дела; вот просто представьте, что мертвого человека со срезанными ярлыками на одежде нашли не в Аделаиде, а в Сочи – он ведь и в новости бы не попал; даже в деле Рохлина есть буквальная иллюстрация: три неопознанных сожженныхтрупав лесополосе близ той же деревни Клоково – конспирологи считают, что это киллеры, убившие Рохлина, и потом уничтоженные в порядке заметания следов, но так ли это – даже неинтересно думать, потому что ну в самом деле, мало ли кого могли сжечь в лесу летом 1998 года.

При этом, конечно, даже если бы Тамару Рохлину, стреляющую в спящего мужа, сняли на видео и показали по телевизору, смерть генерала от этого не стала бы менее загадочной, потому что вся политическая карьера Льва Рохлина (очень короткая, неполные три года) была устроена так, что чуть ли не с самого начала подразумевала точку пули в конце – слишком быстро системный политик стал несистемным, и непредсказуемость в сочетании с принадлежностью к военной корпорации делала его, как это называют в наше время, токсичным. В тогдашнюю партию власти «Наш дом Россия» его позвали свадебным генералом вместе Никитой Михалковым и Людмилой Зыкиной; партия создавалась в спешке и, видимо, никто просто не предполагал, что у приглашенного в федеральную предвыборную тройку генерала, не занимавшегося до тех пор политикой, будут какие-то собственные амбиции, отличные от того, что могло ему дать членство в партии власти. Все, что было с ним после выборов, можно описать как движение от лояльности к самому непримиримому радикализму. В Госдуме, избранной в 1995 году, Рохлин возглавил комитет по обороне, и эту свою кадровую ошибку «Наш дом Россия» исправит в 1998 году за несколько недель до убийства Рохлина – смерть он встретит уже будучи рядовым депутатом, не входящим даже во фракцию, зато имеющим собственную непарламентскую политическую силу в виде «Движения в поддержку армии».

Сейчас уже стало общим местом считать, что Рохлинготовилв России военный переворот силами своего 8-го армейского корпуса, но как раз история «Движения в поддержку армии» кажется самым убедительным аргументом в пользу того, что ничего, кроме собственной харизмы и медийности у Рохлина не было. После его смерти «Движение» возглавил коммунистический прокурор Виктор Илюхин, и организация, про которую до сих пор говорят, что она должна была взять власть в России летом 1998 года, моментально превратилась в скучное дополнение к КПРФ – такая тематическая ветеранская структура, ни на что, в общем, не годная; представить себе, что с живым Рохлиным во главе это движение стало бы серьезной политической силой, очень трудно – в лучшем случае рохлинский переворот выглядел бы так же, как то, за что сидит сейчас полковникКвачков, когда несколько пассионарных отставников что-то задумали и немедленно сели, потому что российская (и советская) армия с момента создания лишена какой бы то ни было политической субъектности, она не самостоятельный институт, а структура, на присмотр за которой тратится, по крайней мере, не меньше сил, чем на управление ею. Если предполагать, что Рохлин действительно рассчитывал поднять армию против тогдашней российской власти, то это свидетельствует только о его наивности и политической неискушенности, а не об опасности для государства.

Россия 1998 года – это три смены правительства, перманентно больной президент, рельсовые войны и шахтеры на Горбатом мосту,

Почему власть боится говорить о расстреле царской семьи

20 июля 2018

Ошиблись те, кто ждал от столетия убийства царской семьи большого государственного события, по итогам которого культ Николая II станет официальной идеологией – российское государство, российская власть явно боится занимать четкую позицию по поводу событий столетней давности, и все заведомо конфликтные даты, начиная с 7 ноября прошлого года, отмечаются нишево, когда одни празднуют, другие скорбят, и никто никого, в общем, не замечает.

Это классический общественный раскол, и когда патриарх Кирилл говорит о коллективной вине народа, якобы ответственного за царе-убийство – это тоже не объединяет, а раскалывает, потому что даже в исполнении церковного иерарха навязанная вина остается навязанной виной и по умолчанию вызывает протест. Кстати, коллективная вина – это ведь тот же самый принцип, в соответствии с которым большевики убили вместе с царем его семью и слуг. Интересно, думает ли об этом патриарх.

Но что действительно объединяет тех, кому не жалко царя, и тех, кто по нему скорбит? И те, и другие – и патриарх тоже, – противопоставляют царя народу, и хотя такое противопоставление, конечно, вполне в логике монархии, оно все-таки не вполне справедливое, и не только потому, что на момент убийства Николай был, в общем, обычным гражданином, то есть буквально – частью народа.

Такие слова звучат странно, но попробуйте отнестись к царю как к одному из нас. Не как к святому, не как к коронованному извергу и не как к герою учебника истории; вот его ругали за заурядность, но именно она позволяет легко поставить себя на его место. Это ведь действительно несложно – представить, что убивают такого, как вы, убивают со всей семьей, убивают жестоко, убивают вас.

Это не публицистическая фигура речи и не игра с эмоциями. Если забыть о слове «царская» и смотреть на это убийство просто как на жестокую расправу над одной русской семьей, если оставить за скобками все споры о царе, если от акта бесчеловечности оставить только бесчеловечность безо всяких оговорок, то в подвале Ипатьевского дома вы увидите и Беломорканал, и Магадан, и послевоенные Особлаги, и вообще всю жуть русской истории первой половины двадцатого века. Убийство царя без натяжек можно назвать последним адресным убийством, последним точечным убийством, после которого террор действительно обрушился на весь народ без исключений.

Именно это кажется реальным историческим значением екатеринбургского убийства. Царь умер рядовым гражданином, но это был первый гражданин. Первый из тех, кого станут убивать миллионами потом. Первый из нас, как бы высокопарно это ни звучало. Убив царя, чудовище принялось за всех остальных, и странно в этом смысле отделять царя от народа – их судьба оказалась общей.

Если можно говорить о какой-то коллективной вине, то, наверное, она заключается прежде всего в том, что слишком многим в России – и сегодня, и сто лет назад, – казалось и кажется, что смерть царя чем-то принципиально отличается от всех последующих смертей, пережитых Россией. Делить жертв на чистых и нечистых – нехорошее занятие. И царя, и крестьян в коллективизацию, и совсем уж случайных людей в самые лютые сталинские годы убивала одна и та же сила. У этой силы есть имя – это советская власть, советское государство, и его судьба до сих пор остается главным источником той двусмысленности, которая заставляет нынешнюю российскую власть избегать прямых высказываний по поводу событий столетней давности.

Потому что нынешнее российское государство – прямой наследник и правопреемник государства советского, прямо ответственного за все зло, которое оно принесло России в прошлом веке. Если говорить о коллективной вине, переходящей из поколения в поколение, то она лежит именно на нем, на российском государстве, которое, как мы понимаем, и не думает каяться ни за что вообще. Споря о политических или человеческих качествах жертв, рассуждая о том, справедливо их убили или все-таки нет, мы подыгрываем нераскаявшимся убийцам.

Хранители пустого ларца

12 июля 2019

Общественная палата РФ будет жаловаться в ООН на немецкого журналиста Свена Феликса Келлерхоффа, который в газете Die Welt поставил под сомнение официальную российскую версию битвы под Прохоровкой. Тут можно, конечно, представить, как ооновские чиновники будут читать российскую жалобу, и что они при этом подумают, но вообще в 2019 году официальная российская обида на то, что кто-то где-то написал что-то не то про войну, выглядит несколько старомодно и в какой-то мере даже мило.

Пик таких обид пришелся на начало десятых, когда российская власть конструировала противостояние консервативного большинства и врагов-отщепенцев, которые посягают на все народные ценности от Великой Победы и православия до семьи, любви и верности. Шесть-семь лет назад дня не проходило, чтобы кто-нибудь не оскорбился за веру, за воевавших дедов, за исконную отечественную гетеросексуальность, и большие общественные конфликты тех лет так и идут через запятую – дело Pussy Riot, блокадный опрос «Дождя»,

Эта святыня – как правильно ее описать? Представим себе такой красивый сундук или ларец, достаточно большой, обшитый золотом и украшенный драгоценными камнями. Понятно, что вещь, и что люди старались; ларец хранится в золоченой комнате, которая, конечно, надежно охраняется – и почетный караул, и спецназ у дверей, и электронная сигнализация, страшное дело. Но если мы, получив соответствующее разрешение, проникнем в золоченую комнату, пройдем мимо почетного караула, вставим золотой ключик в замок и откроем ларец, то на дне обшитой алым бархатом его внутренности мы обнаружим несколько газетных вырезок, афишу кинофильма «Освобождение», номер журнала «Советский воин» за 1984 год, какую-нибудь детскую книжку тех же лет про войну – да и все, ничего больше.

Это причина, по которой спор о количестве подбитых под Прохоровкой танков, как и любой спор с официальной Россией на военную тему, не имеет вообще никакого смысла. Россия свято хранит свою версию Великой Отечественной войны, не задумываясь о том, что никакой, даже самой нелепой и самой фантастической, версии у нее нет – разве что в самых общих чертах типа «немцы напали, нам было трудно, но мы победили». Интуитивно можно предположить, что официальная версия войны сейчас – это советский канон плюс то, что в него не вошло в свое время по цензурным причинам, то есть буквально фильм «Освобождение» плюс немного НКВД и чего-то еще такого, о чем не было принято говорить в СССР, и о чем спокойно говорят сейчас – заградотряды, штрафные батальоны и прочее в таком духе. Но полноценный миф из таких вещей сложиться не может.

Прежде всего – не существует ведь и советской версии, то есть даже в фильме «Освобождение» (мы ссылаемся именно на него как на образцовый и самый масштабный продукт советского масскульта на эту тему) действие начинается летом 1943 года, потому что как рассказывать о первой половине войны – просто не придумали, не решились, не потянули. Наследие семидесятых – особый статус боев под Новороссийском (даже Жуков в своих мемуарах интересовался полковником Брежневым), но это не значит, что механическое изъятие гипертрофированной Малой земли сделало бы позднесоветский нарратив более достоверным – прежде чем усилить его Брежневым, советская официальная историография купировала роль Хрущева (в официальном поздравлении ЦК КПСС к его семидесятилетию в 1964 году отмечались его заслуги в «Волгоградской битве»!), до того – изымала «десять сталинских ударов». Когда историческое событие обрастает интерпретациями, привязанными к текущей политической конъюнктуре, логично обращаться к тому, как все описывалось в реальном времени, но искать историческую правду в газетах 1941–45 гг. (и стоит отметить, что по-настоящему общедоступны они, и то далеко не все, стали только в наше время, в СССР и речи не могло быть об их переиздании), понятное дело, тоже не стоит – самый показательный пример такой правды связан с конфликтом вокруг 28 панфиловцев, разрешившимся силой административного ресурса Владимира Мединского, но, наверное, даже у него оставившим чувство некоторой неловкости. Газетная хроника сороковых годов сама по себе ценна и интересна, но, разумеется, не как полноценный исторический источник – в лучшем случае это будет источник по истории военной пропаганды, но и пропаганда эта совсем не такова, чтобы даже в наше время тиражировать ее как предмет памяти и гордости; например, до сих пор не переиздан полностью корпус военных текстов Ильи Эренбурга – этот образцовый антинемецкий шовинизм по нашим временам подлежит немедленной блокировке Роскомнадзором.

Предметный спор о войне был бы возможен, если бы у российского (и, ранее, у советского) государства была какая-то своя война, которую бы оно защищало от посягательств и переписывания истории. Но такой войны у государства нет и никогда, даже непосредственно в 1941–45 гг., не было – только конъюнктурный политический лубок, «краткий курс». Очень показательно, что и в советское, и в наше время нескандальный рассказ о войне в художественной культуре возможен только в камерном, почти герметичном формате – где есть некий участок фронта, на котором что-то происходит, что-то сугубо локальное и незначительное в масштабах всей войны. Так устроена вся «лейтенантская проза», начиная с «В окопах Сталинграда» (принято удивляться, как Некрасову еще при сталинизме удалось написать честную книгу о войне – да так и удалось, частная история на маленьком пятачке вообще не опасна для большого официального нарратива, каким бы он ни был), так устроено самое бесспорное советское военное кино от «Летят журавли» до «Иди и смотри», так устроены даже современные кинокомиксы типа «Т-34». Любой выход за пределы маленького участка фронта, любое обобщение, любое прикосновение к поворотным эпизодам войны – гарантированный скандал, и тут нет разницы между «Брестской крепостью» Сергея Смирнова и «Предстоянием» Никиты Михалкова, между «Блокадной книгой» Гранина и Адамовича и работами Суворова-Резуна, между «Воспоминаниями о войне» Николая Никулина и мемуарами Жукова, между современными нам работами историков типа Никиты Ломагина (тема ленинградской блокады) или Кирилла Александрова (тема власовского движения) и злосчастной статьей в Die Welt. Когда нет вообще никакой официальной версии событий, любая конкретика, любое детальное исследование вне зависимости от его достоверности будет враждебно официальной позиции – здесь противостоят друг другу не правда и ложь, а ничего и хоть что-нибудь. Предметный спор невозможен. Мы не знаем, прав ли немецкий автор, но возражают ему хранители пустого золоченого ларца, которые не могут быть правы в принципе.

Поэма без героя

27 ноября 2019

Понятно, что украинские «бывшие», лишившиеся своих должностей в 2014 году – бывшие во всех смыслах, лишенцы. Зачищенная януковичевская элита, реваншисты и изменники с соответствующей репутацией. Наверное, правильнее было бы поделить их на тех, кто уехал в Россию, и на тех, кто остался – логично предположить, что уехали самые богатые, то есть самые коррумпированные, а которые остались, пережили уголовное преследование и пытаются быть оппозиционерами – те получше, почестнее, но и на них еще долго (можно было бы сказать «всегда», но после смены власти на

Но, с другой стороны, ничего ведь особенного она и не выяснила, просто села и изучила список «небесной сотни» – главной, наверное, святыни постмайданной Украины. Никакого срыва покровов, никаких секретных досье – все публично и официально. Один подрался в интернет-кафе и погиб в драке, вроде бы спорили про майдан, поэтому его посчитали; другой умер от сердечного приступа в метро – вероятно, ехал с майдана, поэтому тоже в список; третий реально был на майдане, но попал под машину, за рулем которой тоже был майдановец – посчитали; еще один умер от пневмонии, но мог надышаться дымом горящих покрышек – в списке; самый хит, с которым Лукаш отдельно выступает по телевидению – умственно отсталая девушка со Львовщины, которая (болея, между прочим, гепатитом) готовила на майдане еду, порезалась консервной банкой, получила заражение крови, а еще у нее была аллергия на лидокаин, укололи и умерла.

Тут стоит учесть, что «небесная сотня» священна не только в сакральном измерении, но и в бюрократическом. Список канонизирован официально, все члены «сотни» награждены посмертно советской (с сине-желтой колодкой) звездой Героя, их семьи получают специальные геройские пенсии, на школах, где они учились, и на домах, где они жили, висят мемориальные доски. И при этом – да, у одного драка в кафе, у другого пневмония, у третьей аллергия на лидокаин, и нужно, наверное, какое-то усилие, чтобы поклоняться таким, в общем, неоднозначным героям. Наверное, на пике военно-патриотического угара украинское общество было готово к такому усилию, сейчас у них новые времена, и, наверное, поэтому Лукаш и активизировалась – но нет, не пугайтесь, перед вами не антиукраинская агитка, потому что, конечно, не в украинцах дело, они-то в этом смысле совершенно обычные советские люди, устроенные примерно так же, как россияне.

У россиян как раз в эти дни – большая потеря, умерла легендарная советская разведчица Гоар Вартанян, по этому поводу произносятся всякие подобающие моменту речи; известно, что главный подвиг Вартанян и ее мужа лег в основу популярного художественного фильма «Тегеран-43», и сами Вартаняны в многочисленных интервью охотно рассказывали эту историю, которую в эти печальные дни интересно освежить в памяти – на десяти верблюдах в Тегеран едут немецкие диверсанты, выкрасившие волосы хной, чтобы все принимали их за персов, Николай Кузнецов из украинских лесов шлет сигнал о готовящемся покушении на лидеров «большой тройки», немецкий резидент, отпустив бороду, работает могильщиком на армянском кладбище – кажется, именно такие истории в наше время называют морозными. Путаница в датах, местах, именах, ссылки на несуществующее интервью Отто Скорцени – все как полагается. Историки даже не разоблачают, а скореевысмеиваютвартаняновскую версию, но шансов у них немного – на стороне Вартанянов пресс-служба СВР, которая называет их великими разведчиками, и лично Сергей Нарышкин, называющий себя их учеником (петь учили?), и это примерно то же самое, как геройские звезды для «небесной сотни» – официальная канонизация, которая весомее любых аргументов.

Что-то похожее было с 28 панфиловцами, про которых директор российского Госархива Сергей Мироненкодоказывал, что это вымысел и миф, но директор архива – лицо хоть и официальное, но не самое высокопоставленное, министр культуры сильнее, и хотя у Мироненко были все нужные справки, а у Мединского – только советский патриотизм и целесообразность, победил Мединский. Архивист лишился должности, а панфиловцев дополнительно канонизировали специальным художественным фильмом, и кто беспокоился по поводу памятников, мемориальных досок и музеев, те облегченно вздохнули, ревизионизм не прошел.

Он вообще редко проходит. Практически уникальный случай (хотя и на кону была всего лишь статья в Википедии) – коллективноеразвенчаниелегенды об азербайджанском пастухе Ахмедии Джебраилове, считавшемся героем французского Сопротивления и другом де Голля, хотя доказательств этому не было примерно никаких. Наверное, подобной ревизии заслуживал бы еще один «друг де Голля» чеченец Алавди Устарханов с такой же, как у Джебраилова, биографией, но, видимо, чеченских героев никто не разоблачает, чтобы потом не пришлось извиняться, да и статьи в Википедии про Устарханова нет.

Ревизионизм – не самое уважаемое течение общественной мысли, частный случай конспирологии, которую также мало кто уважает. Холокоста не было, американцы не были на Луне, Путина на людях изображают двойники, берестяные грамоты фабриковали по приказу Сталина, Гленн Миллер не погиб, а сменил имя и стал Андроповым – понятно, что этот жанр заведомо маргинален. Но эпоха общедоступных массивов данных, эпоха гораздо более легкого и точного, чем раньше, фактчекинга, коллективных расследований силами сотен пользователей, эпоха Википедии и OCCRP дает очевидные шансы такому ревизионизму, в котором маргиналами будут уже те, в чьем распоряжении – только старое художественное кино или пропагандистские брошюры (а у ревизионистов – документы, официальные запросы и вообще все, что в любом суде легко примут к рассмотрению и подошьют). В этом смысле политрук Клочков, Ахмедия Джебраилов, разведчики Вартаняны и защитница майдана Ольга Бура стоят в одном ряду, а кто его пополнит дальше – оружейник Калашников, писатель Шолохов, поэт Муса Джалиль? В Москве на Красной площади рядом с бесспорными деятелями более поздних лет (там неважно, Жуков или Жданов, Гагарин или Дзержинский – про них-то понятно, что они, по крайней мере, существовали и имели заслуги) лежат какие-то совсем непонятные люди, захороненные в 1917–18 годах – вроде бы участники московских уличных боев с «красной» стороны, но был бы тогда интернет, наверняка бы выяснилось, что и там вперемешку с реальными большевистскими боевиками похоронены какие-нибудь жертвы давок, пьяных драк и чего-нибудь в этом роде – никто ведь не проверял, да и не могли никак проверить.

Сейчас – могут. Старые блогеры помнят историю про Ольгу Рукосылу – девушку-антифашистку, забитую до смерти в 2008 году в Иркутске. Когда ее уже все оплакали, когда ее портрет облетел весь интернет, включая относительно серьезные СМИ, когда акции ее памяти прошли не только в Москве, но и за границей, выяснилось, что это была злая нацистская мистификация, пранк, девушки не существовало – но это выяснилось, потому что был интернет, не было бы его, так бы

Между прочим, такое было и до интернета. В двадцатые годы Советский Союз потрясло (Маяковский и Демьян Бедный писали об этом событии стихи, Троцкий статью написал, Сталин выступил с докладом, то есть действительно большое было ЧП) убийство селькора Малиновского на Николаевщине. Село переименовали в его честь, открыли музей в его хате, провели показательный суд над какими-то местными крестьянами, которых («кулаки!») обвинили в убийстве и расстреляли – но на самом деле просто кто-то в губернии захотел выслужиться перед Москвой, увлеченной тогда рабселькоровским движением, и когда в пьяной драке погиб какой-то мелкий уголовник, собственно Малиновский, местные власти решили (селькоровские корреспонденции были анонимными) объявить его селькором и канонизировать – многие были в курсе обмана, но времена были суровые, и только в начале шестидесятых украинский ЦК признал ошибку, вернул селу старое имя, музей закрыли, расстрелянных реабилитировали.

Жертвенный герой эпохи модерна – Хорст Вессель, Николай Бауман, Павлик Морозов, – по умолчанию объект политических интриг, мертвец (да даже и живой – вспомните Грету Тунберг!), которым пользуются в каких-то совсем утилитарных целях, причем цели всегда важнее правды, поэтому манипуляции, ложь и умолчания неизбежны, без них вообще никуда. Но это позапрошлая эпоха, когда все всем верили, а проверить было невозможно. Сейчас совсем новое время, а прежними шаблонами пользуются до сих пор – та же «небесная сотня» технологически полностью оттуда, из двадцатого века, и мы видим, что это уже не работает, обязательно придет Елена Лукаш и разоблачит. Ну или не Елена Лукаш, коллективный какой-нибудь разум. Поэтому сейчас правило простое – видишь трагическую сенсацию, не спеши плакать, вчитайся, уточни контекст. Вот как со студентом, которого пытали в библиотеке МГУ – «Редактор “Медиазоны” Митя Ткачев заявил, что его издание не писало новость о заявлении Нигматулина, потому что журналисты не верят в реалистичность сказанного», и правильнее верить Ткачеву, а не Нигматулину, потому что «Медиазону» мы читаем давно, а Нигматулина впервые видим.

В эпоху фейкньюс и постправды тот, кого мы впервые видим – заведомый пранкер.

Дилетантские чтения

23 декабря 2019

Тут главная новость в том, что ему интересно. Оказывается, мы давно не видели его увлеченным – горящие глаза, взволнованная торопливаяречь, и даже чтение вслух по бумажке («Здесь мелким шрифтом все написано… поэтому я попросил коллег, чтобы они мне выдержки сделали, чтобы читабельно было») радостное, почти восторженное. Ученый, просидевший не одну ночь в лаборатории и, наконец, однажды под утро выбежавший к домашним – эврика, получилось! – тормошит их, бегает по комнате, хохочет.

Лучше всех его понимает, конечно, туркменский коллега, у которого тоже так бывает – записал трек, или разработал чертеж гоночной машины, или написал книгу о лекарственных растениях; конечно, сразу хочется со всеми поделиться. Самый удивленный – армянин; он пришел к власти через улицу, через революцию, он буквально жизнью рисковал, и зачем – оказывается, чтобы слушать исторические открытия северного соседа. Остальные невозмутимы, и казахский патриарх как самый старший и потому самый мудрый первым нарушает молчание: «Это надо передать в публичное поле»; идеальная фраза, не придерешься – вроде бы и обозначил важность, но ведь не похвалил и даже не согласился, просто «надо передать», да и все.

Внутрироссийское политологическое замечание: если есть какие-то коллеги, которые помогают приводить мелкий шрифт архивных документов в соответствие со зрением верховного историка («чтобы читабельно было») – значит, «духовников», «егерей» и «спарринг-партнеров» оттеснили какие-то архивариусы. Кто они, откуда взялись, как их зовут? Толпятся в новоогаревской приемной министры, помощники, генералы, да те же духовники, но дверь заперта, а за дверью – на большом столе расстелены штабные карты, разбросаны пожелтевшие бумаги, телеграммы от Черчилля, протоколы политбюро, письма. И вот кто их приносит, что это за новый фаворит? Архивный очкарик с рекомендациями от РВИО? Мрачноватый камрад из военно-исторической или реконструкторской среды? Балагур «Клим Саныч», которого, может быть, зритель номер один увидел однажды через чье-то плечо на чужом компьютере, заинтересовался, велел разыскать, и теперь они вдвоем склоняются над картами, выясняя, в какой конкретно точке южнее Варшавы заседало польское правительство на момент советского вторжения? Архивариус ставит карандашом еле заметную точку у румынской границы, и тихонечко на ухо – кстати, вот на Иркутскую область есть человечек, а вот еще нефтепродуктов бы отгрузить, я скажу куда. Особенной иронии тут нет, в наших условиях такая близость (а речь, вероятно, идет именно о такой близости) – действительно большое политическое событие. Наступит 2024 год, и мы увидим нового премьера с перспективой преемничества – очень грамотный военный историк, большой профессионал, удивительный человек.

Владимир Путин – экстравагантный политик, и его способность удивлять даже на исходе двадцатого года царствования в каком-то смысле восхищает. Часовая лекция (с нумерацией документов, то есть он реально ссылается – документ номер шесть, документ номер восемь; сидел, может быть, сам, и пронумеровывал) о военной истории – поступок более радикальный, чем любой полет со стерхами. Сам, кажется, это понимает. Выбор аудитории – формально бесспорный («Это касается всех нас, потому что мы в известной степени наследники бывшего Советского Союза. Когда говорят о Советском Союзе, говорят о нас»), но что-то с ним не так; мог бы выступить перед школьниками или перед солдатами, или просто перед одной телевизионной камерой, но нет, собрал президентов, чтобы самый высокий уровень, и при этом понятно, какая цена у этого уровня; говорить о вассальной зависимости, наверное, слишком грубо, но понятно, о чем идет речь – все эти президенты признают старшинство российского, оплачивается оно где-то денежными льготами, где-то военной помощью, но во всех случаях есть что-то такое, что никогда не позволит ни одному из этих людей встать и уйти из-за этого стола, даже если он начнет на нем плясать. Все за столом это понимают, поэтому неловкость должна быть всеобщей – но неловко в первую очередь ему. Конец стенограммы – самый трагический монолог Владимира Путина: «Я знаете что предлагаю? Мы сейчас пойдем на обед, я предлагаю пройти через этот зал, там мы сделали маленькую выставку как раз этих документов. Буквально две минутки, и нам это все расскажут. Спасибо большое», – как будто он ждет, что ему сейчас ответят: «Что-о-о?! Две минутки? Да мы тебя и так час слушали, обед остывает».

При этом самое парадоксальное: в государственной политике памяти нет вообще ничего ни неприличного, ни абсурдного. Искать в прошлом основы идентичности, ценности,

И Путина можно понять. По какой-то причине его особенно задело отношение польских властей к советским военным памятникам. Российско-польский спор на эту тему длится не первый год, то есть нельзя сказать даже, что Путин заговорил об этом совсем на пустом месте – до него о памятниках в Польше много говорил российский МИД, да и не только МИД. Но вот так сюрприз – оказывается, стандартное советское «мы вас освободили, поэтому имеем право на все» на поляков почему-то не действует. Судя по взволнованной речи Путина, российскую сторону это удивило всерьез, и, видимо, за неимением готовых слушать российские лекции поляков пришлось вызывать Назарбаева с Бердымухамедовым, а то, что им, скорее всего, все равно – так это в каком-то смысле не только недостаток, но и преимущество, потому что любой более заинтересованный слушатель, наверное, реагировал бы на Путина иначе.

Владимир Путин с этой лекцией – ну, действительно такой «Клим Саныч», камрад-историк формата «я кое-что нашел в архиве и сейчас вам расскажу». То есть только сейчас нашел, только сейчас разобрался? То есть до сих пор у него самого никакой ясности на этот счет не было, не интересовался? А если бы эти «документы номер шесть» оказались в пользу поляков? Но мы понимаем, что это невозможно – перед тем анонимным архивариусом, очевидно, такая задача и стояла, подогнать имеющиеся документы под уже сто раз произнесенные лозунги. Он с задачей справился, все подогнал.

И это отдельное безобразие: что в России 2019 года такая задача решаема. То есть можно сформулировать любой исторический нарратив, и он не будет противоречить вообще ничему, потому что ничего, в сущности, и нет, нечему противоречить. То пространство, в которое вторгается Путин, пустует – в нем лежат только двенадцать томов модернизированной советской «Истории Великой Отечественной войны», которая от издания к изданию менялась только понятно каким образом (в первом издании, стартовавшем в 1957 году, Сталин упомянут 19 раз, Хрущев – 39; во втором – Сталин 17, Хрущев 7, Брежнев 24. Жуков, главный наш маршал, в первом издании упомянут 4 раза, во втором 7), и еще, – очевидно, тут свою роль сыграл и он, – массив постсоветской «камрадской» литературы вплоть до попаданческой. Владимир Путин как политик и человек с интуицией понимает, что поляки что-то недоговаривают, но в этом озарении ему не на кого опереться, кроме советского ГлавПУРа и современных «Клим Санычей». Та неуверенность, с которой он тащит на свою мини-выставку (а там не более двадцати архивных бумажек, то есть прямо совсем ничего) среднеазиатских коллег – она именно отсюда: то, что в нашей стране лежит сейчас в основе национального мифа, не основано вообще ни на чем – ни на науке, ни на архивах, ни даже на общественном консенсусе. Все знают, что деды воевали, но никто точно не знает, как. История Второй мировой войны в России не рассказана вообще никак даже со сталинистских позиций – есть только какие-то обрывки, Тришкин кафтан из лозунгов и эмоций.

И тут у Путина, вероятно, сработала его главная менеджерская привычка – ручное управление. Кроме него залатать кафтан некому. Но и он не умеет! Прочитать доклад на основе архивной справочки – вроде проще простого, но людей, летающих во главе стаи стерхов, мы до него не видели никогда, а взрослых мужчин, которые почитали про войну и во всем разобрались – полный YouTube, только вместо среднеазиатских президентов у них обычно резиновые игрушечные свинки, и добровольно превращаться в Гоблина-Пучкова – возможна ли более радикальная самодесакрализация?

Да и поляков ни в чем не убедил.

Не святыня

15 апреля 2020

Алексей Венедиктов считает, что перенос празднования годовщины победы над Японией со 2 на 3 сентября – это сознательная государственная подлость, призванная вытеснить из массового сознания бесланскую годовщину. «В Беслане будет солидарность и траур, а мы всю страну поднимем на праздник. Нечего вспоминать про Беслан».

Это очень изящная версия, более того – будучи однажды вброшенной, она никогда уже никуда не денется, и когда очередной Юрий Дудь через сколько-нибудь лет спросит, почему Россия не плачет в день Беслана, ему ответят, что это из-за японской годовщины. Но все это, откровенно говоря, какая-то ерунда. Бесланской годовщины в народной памяти и так скорее нет, всеобщая ассоциация с датой третьего сентября – понятно какая (и, между прочим, если конструировать конспирологию, то разумнее это делать именно там, в середине нулевых, когда удачный мем из ЖЖ с песней Шуфутинского вполне мог быть усилен с политическим умыслом; известно же, что государство примерно тогда и начинало работать в соцсетях – почему бы и нет?). Самая масштабная пропагандистская атака на Дудя как раз и случилась после того, как он посмел напомнить своей огромной аудитории о том, что случилось в 2004 году. То есть да, вполне очевидно, что государство не заинтересовано в излишней народной памяти о Беслане (и о «Норд-Осте», и о «Курске»), но также очевидно, что оно не нуждается для этого в каких-то дополнительных хитрых комбинациях – все и так давно получилось, проблемы нет.

Строго говоря, информационный повод с этой японской годовщиной и без Венедиктова выглядит довольно дутым. Самое хитрое, что здесь может быть – если коронавирусный карантин затянется, то на сентябрь можно перенести главный победный парад. Но и это выглядит пока довольно сомнительно – пока все указывает на то, что (в усеченном, сокращенном, уменьшенном виде, с тотальным тестированием участников на коронавирус и последующим, несмотря ни на что, массовым заражением – вот как на днях в Большом театре после известного спецконцерта) парад любой ценой устроят именно 9 мая, а вся чехарда со 2 и 3 сентября выглядит, говоря по-песковски, как абсолютный «не вопрос Кремля». Это какой-то уровень РВИО и близких к нему депутатов с армейским прошлым. Прежняя годовщина 2 сентября в российских законах числилась простой «памятной датой», и военно-историческая фракция на средних этажах власти не первый год добивалась повышения статуса даты до «дня воинской славы» – тоже чушь, но иерархическим людям это важно, да и сам выбор между вторым и третьим – такая чистая

Вообще же отмечать японскую дату можно хоть второго, хоть третьего, хоть когда – и дело даже не в исторических обоснованиях, а скорее в том, что это просто не имеет значения. Все равно никто праздновать всерьез не будет, будет в лучшем случае как с этой серией салютов в Москве, когда люди выглядывают из окон посреди карантина – Ого, салют, а что это? А это день освобождения Братиславы. Ну, наверное, важно, наверное, это стоит салюта, и предмета для спора, в общем, нет никакого – если людям все равно, спорить не о чем. Посмотрите, как оживленно сейчас спорят о пражском памятнике Коневу, какой нелепый был скандал с московским памятником Жукову – сравните это с японским календарным недоразумением.

Японская годовщина, раз уж ее вытащили сейчас на свет, примечательна прежде всего тем, что до нее никому всерьез нет никакого дела – главный ее смысл именно в этом. В массовой памяти, тем более в памяти ныне живущего поколения, никакой японской войны 1945 года нет в принципе. И это на самом деле крайне интересный феномен с точки зрения культивируемого государством военно-исторического почтения в обществе, поиска все новых и новых поводов гордиться воевавшими дедами и прочих, как бы это ни звучало, духовных скреп.

При этом не менее важно, что советско-японская война – действительно великий эпизод национальной истории и повод для бесспорной гордости (если не цепляться к тому, что Советский Союз, вступив в войну, нарушил пакт о нейтралитете, который должен был действовать до весны 1946 года). Это был и впечатляющий реванш, отменивший общенациональную травму 1904–05 годов (сам Сталин в радиообращении по случаю победы над Японией говорил, что люди его поколения сорок лет ждали этого дня), и безупречная военная операция маршала Василевского, когда разгром Квантунской армии и полное освобождение от японцев континентальной части театра военных действий обошлись Советскому Союзу в 12 тысяч жизней – по меркам советских потерь на западе это можно считать статистической погрешностью, «почти никто не погиб». Можно без преувеличения сказать, что маньчжурская операция была самым блистательным успехом отечественной армии во всем ХХ веке, если иметь в виду соотношение потерь и приобретений – ни до этого, ни после наши так не воевали. И ведь не какая-то бессмысленная экспедиция черт знает где, а полноценная война, закончившаяся капитуляцией великой державы, принятой в том числе и нашей страной.

Когда на такую славную страницу истории всем плевать – это само по себе исторический факт. И вот с ним сейчас мы имеем дело.

Народное бесславие великой победы над Японией – убедительное свидетельство природного антимилитаризма русских. Какой бы славной ни была победа, до нее никому не будет дела, о ней и песен не сложат, и сказок не расскажут, и дата ее будет болтаться в календаре, заставляя даже умных людей рассуждать о Беслане. Война что-то значит для народа, когда оставляет травму – как первая японская, как Великая Отечественная, как Афганистан и Чечня. Когда похоронки (а в более цивилизованное время – цинковые гробы), когда слезы, когда боль потерь. А когда никаких слез, а только гром побед – никакое РВИО не заставит праздновать это всерьез. Наш народ равнодушен к красивым победам – возможно, принимая их как должное, возможно, ранжируя их ниже того, что требовало ощутимых жертв. Причину стоит искать отдельно, но в любом случае – сам по себе факт даже беспрецедентно блистательной победы не делает ее вехой национальной истории и святыней. Вот победа над Японией – не святыня, и какого бы числа ее ни праздновали, это просто никому не важно и никогда важно не будет.

Камрады и булкохрусты

20 ноября 2020

В селе Красном Оренбургской области месяц назадпоставилипамятник казачьему полковнику Тимофею Сладкову, одному из руководителей так называемого Лбищенского рейда, в результате которого осенью 1919 года была уничтожена группа советских войск под командованием знаменитого Василия Чапаева. Памятник, на самом деле – бюстик, вообще ничего особенного, – стоит на территории сельского храма Вознесения Господня (на улице, разумеется, Чапаева – и уже неприлично шутить, что эти сценарии им пишет Пелевин), расходы взяли на себя оренбургские казаки и московский скульптор Александр Ворожбет, то есть сюжет совершенно локальный. Когда в каком-нибудь далеком селе ставят памятник очередному герою Великой Отечественной войны – каковы шансы на то, что такая новость попадет хоть в одно федеральное медиа? Памятник же «убийце Чапаева» (так пишут чаще, хотя, конечно, достоверно никто не знает, чья именно пуля нанесла смертельную рану большевистскому командиру), как и недавнее переименование нескольких улиц в Тарусе – это всероссийская сенсация. В прессе выходят проблемные репортажи из скандального села, журналисты звонят внучке Чапаева, обком КПРФ бьет в колокол – очередной, далеко не первый, но и не последний повод поспорить об итогах русского XX века.

Заметим, кстати, что самый безусловный итог века – такой: вот это село Красное – оно к полковнику Сладкову вообще не имеет никакого отношения, он там даже и не бывал никогда. Просто выбрали место поближе к государственной границе Российской Федерации, потому что родной город Сладкова Уральск, и город Лбищенск (в наше время – село Чапаев), где все происходило – это с 1991 года заграница, Казахстан, и ни антисоветские российские казаки, ни просоветские российские коммунисты уже ничего там не поставят, до села Красного отступили и те, и другие, и ирония географической судьбы придает всей истории дополнительный

Вообще же – есть, конечно, соблазн назвать спор вокруг памятника в селе Красном продолжением недовоеванной гражданской войны, но это будет неправдой. Перед нами скорее реконструкторский фестиваль, и можно догадаться, что и казаки, которые ставили памятник, казаками стали уже в наше время (московский скульптор Ворожбет – он-то вообще наверняка еврей), и оренбургские коммунисты нынешнего поколения – совсем не наследники тех, кто воевал в отрядах Чапаева (реальные наследники – живут, видимо, в Венгрии; известны воспоминания дочери Чапаева, которая уже в шестидесятые годы нашла тех двух венгров-красноармейцев, которые переправляли раненого командира через Урал на плоту; к вопросу о советском нарративе «брат пошел на брата»). Роли в этом реконструкторском сражении все желающие берут себе сами, не оглядываясь на предков. Кому-то больше по душе коммунистическое переустройство мира, кому-то – казачья Вандея, в этом смысле в России сейчас относительная свобода, но можно подозревать, что она заканчивается.

Участившиеся эпизоды «красно-белого» противостояния в нашей обыденности – новость нескольких последних лет. Постперестроечная мода на «поручиков голицыных» быстро деградировала до «хруста французской булки» и, превратившись в пародию, сошла на нет. Дальше провал и почти два десятилетия победоцентризма официальной политики памяти, и между прочим, было как минимум два знаковых эпизода, когда памятники, которые никогда бы не поставило государство, воздвигались силами энтузиастов внутри церковной ограды, где не требуется разрешение властей – речь идет, во-первых, о памятном знаке с именами воевавших против СССР во Второй мировой войне казачьих атаманов у храма Всех Святых на Соколе (в 2007 году его разломали просоветские молодежные активисты) и во-вторых – о памятнике Александру II, созданному в начале нулевых по инициативе тогдашней партии СПС, которая хотела поставить его на Боровицкой площади, но власти не разрешили, и тогда на помощь пришел патриарх Алексий, предложивший место возле Храма Христа Спасителя.

Новая волна антисоветской ностальгии или даже антисоветского реваншизма – именно новая, не имеющая отношения к массовому антисоветизму конца восьмидесятых и начала девяностых. Во многом это реакция части общества и на позднепутинскую политическую подморозку, и на казенный культ Победы, и, как бы странно это ни звучало, у «Последнего адреса» и «Возвращения имен» та же природа, что и у исторических штудий «Спутника и погрома», издательства «Черная сотня» и (кажется, одинаково приемлемых для всех политических и исторических субкультур) фильмов Леонида Парфенова. Чем более неживой становится официальная общественная (не только политическая) жизнь, чем больше запрос на эскапизм, тем востребованнее историческая альтернатива, которую по тому же реконструкторскому принципу каждый ищет там, где ему нравится – кто в перестроечных «Неделях совести», кто на подошвах Романа Гуля (который «Я унес Россию»), кто в наследии антисоветского вооруженного сопротивления 1918–20 гг. Недавнеестолетиеэвакуации войск Врангеля из Крыма отмечалось уже как безусловно важный и безусловно нишевый юбилей вплоть доучрежденияобщественно-политической организации, явно настроенной на то же самое реконструкторство.

Стоит отметить, что, каким бы ни был идеологический вектор, в сравнении с тем, что было двадцать пять-тридцать лет назад, абсолютно все участники процесса повзрослели, поумнели, помудрели, поднялись на вполне европейский научный и эстетический уровень. И те, кто сейчас наследует старым большевикам из «Дома на набережной», и те, кого враги дразнят булкохрустами, совсем не похожи на своих перестроечных и постперестроечных предшественников, которые, конечно, были совсем дети.

То же самое, между прочим, стоит сказать и о носителях неосоветской традиции: и «камрады» круга Гоблина-Пучкова, и авторы издательства «Пятый Рим» – тоже умнее и взрослее первых неосталинистов времен Анпилова и Нины Андреевой. Но через запятую с тарусскими краеведами, оренбургскими казаками и даже идеологами «Последнего адреса» их не поставишь. Положение неосоветских реваншистов сейчас гораздо более двусмысленное – будучи верными союзниками государства в его победоцентричной политике памяти (а 1945 год для слишком многих оправдывает и 1937-й), они не вполне лояльны ему, потому что хотят большего – и полной реабилитации Сталина, и оправдания всего советского проекта, и, что не менее важно – они гораздо более непримиримы к антисоветским альтернативам в истории. «Булкохрусты» могут только мечтать о полной очистке России от памятников Ленину, которая, скорее всего, не случится вообще никогда. «Камрадам» же гораздо проще добиться и блокирования тарусской топонимической реформы (она до сих пор не стала необратимой, споры так и идут), и сноса памятника в селе Красном. Таблички «Последнего адреса» они вообще щелкают как семечки – стоит только повесить, немедленно обнаруживается «общественник», которого они неимоверно оскорбляют. «Камрады» остаются вне мейнстрима только до тех пор, пока речь не зайдет о Великой Отечественной войне – в этом случае на помощь им всегда приходит государство, как это было, скажем, с доской Маннергейма –открывалиее Мединский и Сергей Иванов, и даже их ресурс оказался недостаточен, чтобы ее защитить. Собственно, о войне сейчас уже вообще спорить невозможно – каким бы комичным ни было маниакальное увлечение Владимира Путина военной историей, оно распространяется на все государство, и каждый, кто ставит под сомнение официальную версию (существующую на самом деле только в самом общем виде – поэтому любая конкретика будет этой версии противоречить), рано или поздно будет спорить не с историком-оппонентом, а с полицейским и судьей. Когда на страже исторической концепции стоит репрессивная система, вокруг этой концепции образуется вакуум. «Не стой под стрелой». Заниматься сейчас в России историей Второй Мировой войны будет либо фанатик-самоубийца, готовый лишиться работы или сесть в тюрьму за свою правду (из известных историков таков Кирилл Александров, но можно вспомнить и Сергея Мироненко,уволенногоиз Госархива), либо подонок-конъюнктурщик. Остальные давно тянутся к выходу.

И ближайший выход – он именно там, в довоенном или (но оно более скучное) послевоенном советском прошлом. Место встречи теперь – двадцатые-тридцатые годы. Там пока еще просторно, там пока еще можно выступать с любых позиций, и тебе за это ничего не будет, там – практически бесконечный выбор политических ролевых моделей для использования в нашей современности (см. опыт Игоря Стрелкова). Туда еще не пробрались Мединский, Нарышкин и Патрушев, Путин еще не написал статью о красных и белых, а Госдума не приняла закон об ответственности за отрицание. Там еще можно быть собой – левым, правым, русским, антирусским, но в любом случае честным.

Понятно, что это своего рода аномалия,

Путин чудит

23 июня 2021

Россия беспрецедентно торжественно отметила 80-летие нападения Гитлера на СССР; про «отпраздновала» шутить не хочется, хотя поводы, безусловно, есть. Но сама дискуссия о победном культе кажется сейчаспройденным этапом– идеологические аргументы сторон давно исчерпаны, а практическая составляющая никаких вопросов, в общем, и не вызывает – очевидно, у постсоветской России были большие проблемы с национальным строительством, и очевидно, Путину в свое время пришлось использовать то немногое, что имелось в распоряжении – ни религия, ни дореволюционный миф, ни какие бы то ни было общечеловеческие ценности для новой общенациональной идеологии не годились. За годы выстраивания победного культа выросло уже не одно поколение, не видящее в этом культе повода для споров, не подвергающее его сомнению и относящееся к нему именно так, как и нужно относиться к бесспорной святыне. Вряд ли что-то с этим можно сделать, и вряд ли с этим что-то нужно делать – пусть будет.

Но простое «пусть будет», вероятно, перестает работать, когда речь идет о государственной системе, особенно о такой, которую построил Путин – когда выше правил, механизмов и институтов оказываются особенности живых характеров, человеческие отношения и то, что когда-то называли понятиями. Система видит, что победная тема отзывается самыми искренними эмоциями первого лица, и задача сама собой меняется – приоритетом уже становится не выстраивание духовной основы для народного единства, а хорошее настроение одного конкретного 68-летнего мужчины. Очевидно, война и победа в какой-то момент стали его персональной обсессией, и тут уже нет политического расчета, нет того чутья, которое работало в начале нулевых и благодаря которому эффективно и успешно оказался заполнен постсоветский вакуум в национальном сознании. Георгиевская ленточка пятнадцать лет назад помогала пересобрать народ. Частица вечного огня (зажженного когда-то Брежневым из тех же примерно соображений), переносимая в специальной лампаде в Главный Храм Вооруженных сил, выглядит нелепой цитатой из Сорокина и если вызывает какое-то чувство, то только неловкость. В день 80-летия начала войны Сергей Собянин ввел новые элементы локдауна – это стало самой громкой медийной темой дня, и формально можно считать, что новые QR-коды вытеснили из топа новостей путинскую юбилейнуюстатьюдля Die Zeit – и может быть даже, этим вечером кто-нибудь (Дмитрий Песков?) утешал Путина, что из-за ковидного обострения его статья не взорвала интернет. Утешал, а сам думал – спасибо Собянину, ведь если бы этих QR-кодов не было, статью бы все равно никто не заметил, а валить было бы уже не на кого, потому что – ну в самом деле, кто всерьез станет обсуждать очередные,далеко не первые, военно-исторические изыскания Владимира Путина? Даже рядом с ним – кому это интересно? Мишустину, Вайно, Сечину, тому же Собянину? Они-то – каждый своим делом заняты, и более того, никто из них, в отличие от Путина, никаких такого масштаба чудачеств позволить себе не может.

И слава Богу, конечно, потому что страшно представить, что было бы с Россией, если бы военной историей всерьез, как Путин, была увлечена вся высшая номенклатура. И видимо, это вопрос самосохранения системы – пока он пишет свои статьи про сорок первый год, они – вводят локдаун, удерживают экономику, продают углеводороды, готовят выборы, решают внешнеполитические проблемы. Система, в общем, в порядке, и логично думать, что ее жизнеобеспечение поддерживают относительно умные, талантливые и все понимающие люди. Военно-исторические чудачества Путина они терпят, тем более что сам Путин одними только статьями в Die Zeit пока не исчерпывается – он остается гарантом внутрисистемной гармонии, верховным арбитром в, надо полагать, частых и драматичных спорах на высоких уровнях, и с этой своей миссией он, судя по всему, справляется – иначе бы он просто не удержал власть.

Но динамика, говоря деликатно, заметна. Если говорить о войне, десять лет назад она занимала, скажем, пять процентов времени Путина, сейчас кажется, что уже пятьдесят. А что будет, когда дойдет до ста, когда – Владимир Владимирович, вас Байден к телефону, – а Владимир Владимирович склонился над генштабовской картой и расставляет на ней флажки и стрелочки операции «Багратион».

Не это ли и есть самая серьезная угроза, с которой может столкнуться система? Чем больше странностей в публичном поведении Путина (а непубличное-то тогда будет еще более странным), тем выше риск неожиданностей, каждая из которых может оказаться фатальной. Показателем здоровья системы таким образом оказывается не только ее способность существовать без Путина (судя по всему, этому она уженаучилась), но и, как бы это ни звучало, способность однажды избавиться от Путина – по крайней мере, когда его неоднозначные качества, такие, как военная обсессия, достигнут критической массы. Очевидно, что каждый из окружающих его людей хотя бы раз думал, какая это будет прекрасная Россия будущего – когда все по-прежнему, но не нужно тратить время и силы, делая заинтересованное выражение лица, когда он грузит тебя историями про Польшу 1939 года, или просто чтобы не рассмеяться, когда бронеавтомобиль «Тигр» («Тигр»!) везет лампаду с частицей вечного огня. Очевидно, они об этом думают – не могут не думать, но очевидно также, что думать об этом не поодиночке невозможно. Нет такой бани, нет такой охотничьей заимки, где окружающие Путина люди могли бы поделиться друг с другом своим тревогами по его поводу. Но даже в этом случае тревоги никуда не денутся, а поводы для нее видны уже и невооруженным глазом.

И реальным источником нестабильности, очевидно, и должна быть сама эта тревога. Наблюдая за меняющимся Путиным и дрожа при этом от страха, люди на верхних этажах системы едва ли решатся провести транзит без участия Путина, но это

Игра в геноцид

8 сентября 2021

Тот случай, когда нужно начать с контекста. В Хабаровске на следующей неделе, одновременно с выборами Госдумы, выбирают губернатора. Победить должен московский назначенец Михаил Дегтярев, приехавший в регион после политически мотивированного ареста популярного губернатора Сергея Фургала и, судя по рекордно долгим массовым протестам жителей региона, так и не ставший для них бесспорным лидером и любимым руководителем. Но при этом варианта непрохождения Дегтярева на этих выборах нет – избирательный бюллетень укомплектован заведомо непроходными спойлерами, а сам Дегтярев строит свою кампанию на том, что непростая ситуация в Хабаровске делает регион объектом особого федерального внимания, и он, Дегтярев, это внимание гарантирует – к нему приезжают федеральные чиновники вплоть до премьера Мишустина, много всего обещают, Хабаровск начинает выглядеть крайне перспективным со всех точек зрения центром уже всего дальневосточного региона (когда-то город был столицей Дальневосточного федерального округа, но после несанкционированной победы Фургала на выборах полпредство перенесли во Владивосток, то есть хабаровчане уже знают, что федеральное значение города зависит от того, как они голосуют), в городе регулярно проводятся федеральные мероприятия – так, например, на прошлой неделе был форум «Амур –река жизни» с участием вице-премьера Виктории Абрамченко и главы Росрыболовства Ильи Шестакова, а на этой неделеустроили форум, посвященный 72-й (то есть даже не круглой) годовщине суда над японскими военными преступниками, который проходил в Хабаровске. На этот форум в качестве главного спикера прилетел генпрокурор Игорь Краснов. Выступая на форуме, Краснов проанонсировал закон о закреплении понятий «нацизм», «фашизм» и, главная сенсация, «геноцид народов Советского союза».

И даже не касаясь пока самого предмета обсуждения, обратите внимание – стиль ведь тоже имеет значение: о важнейшей и потенциально имеющей самые непредсказуемые и политические, и научные, и даже репрессивные последствия государственной инициативе нам сообщают впроброс, между делом на бессмысленном провинциальном предвыборном собрании, буквально «чтоб два раза не вставать». И в этом, по большому счету, и есть главная новость с этим геноцидом: люди, которые давно не замечают, как они выглядят со стороны, люди, которым наплевать, как они выглядят со стороны – эти люди что-то хотят рассказать нам про нашу историю.

Можно ли говорить о событиях Второй мировой войны как о геноциде народов Советского союза – допустим, вопрос спорный. Но в этом сюжете геноцид – второй спорный вопрос, а первый и более важный – сама легитимность исторической дискуссии с участием и, вероятно, под руководством криминалистов.

И, наверное, здесь есть и третий спорный вопрос – Краснов ведь действительно выдающийся криминалист, легендарный следователь, успешно раскрывавший самые громкие дела, в том числе дело об убийстве Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой, в котором у убийц были покровители на верхних этажах власти. Его назначение на генпрокурорскую позицию после одиозного Чайки выглядело едва ли не самым бесспорным кадровым решением путинского Кремля за всю его историю. И, чтобы не разочаровываться в Краснове-следователе, давайте считать спорным вопрос, сам ли он вышел с этой идиотской инициативой про геноцид, или он действует в интересах того же кружка высокопоставленных историков-любителей (Мединский? Тихон? Нарышкин? Гоблин-Пучков?), которые не раз подставляли самого Владимира Путина (последний раз – с Малютой), но которые при этом крайне влиятельны и приближены к первому лицу.

Едва ли есть что-то омерзительнее гуманитарной дискуссии, в которой одна из сторон может подкрепить свои аргументы самой грубой силой, но эту омерзительность традиционно смягчает вечный парадокс – да, под дулом изобретения полковника Кольта оппонент вооруженного историка, скорее всего, признает свою неправоту, но этому признанию будет грош цена, и как только револьвер выпадет из рук победителя, с револьвером куда-то провалится и его правота. Чувствительные эпизоды национальной истории не стоит трогать прокурорскими руками, но, как уже было сказано, этим людям давно плевать на то, как они выглядят, и история для них – не более чем отжатый актив.

Но даже с этой точки зрения – отжатый актив ведь чего-то стоит, зачем же они его портят? Как будто нужно искать психологическое объяснение – сами понимают, что завладели им не по праву, ну и, как говорится, не доставайся же ты никому. Была действительно чуть ли не единственная бесспорная общенациональная скрепа, оставшаяся с прошлых времен – война и Победа. Забрали, реновировали, поставили себе на службу – и удалось ведь, сработало.

Во многом секрет успеха путинской политики памяти с войной как ее альфой и омегой до сих пор заключался именно в сознательном отказе от любой конкретики, точка консенсуса описывается буквально одним-двумя предложениями – «Гитлер напал, мы победили», – и любое углубление в детали вредит консенсусу; в этом (но, пожалуй, только в этом) путинский культ Победы наследует советскому, который очень четко зафиксирован в культурном каноне. Единственное ориентированное на широкие массы советское произведение, показывающее войну как огромный исторический процесс – это киноэпопея «Освобождение», действие которой начинается только в 1943 году, потому что о более ранних событиях рассказать по-советски было невозможно в принципе (а более трагические, чем в среднем по войне, эпизоды становились частью общенациональной памяти лишь стараниями литераторов-энтузиастов, преодолевавших сопротивление красновых и бастрыкиных своего времени – так было и с Брестской крепостью, и с блокадой Ленинграда, и со Ржевом, и с Бабьим Яром, и много с чем еще). За вычетом «Освобождения» весь советский канон – от «В окопах Сталинграда» до фильма «Сталинград», от романа «Живые и мертвые» до «Утомленных солнцем-2», от «Баллады о солдате» до пригожинского «Ржева», – предусматривает описание как можно более локального, незаметного в общих масштабах эпизода войны – маленький участок фронта, на нем советские солдаты совершают свой подвиг, все остальное остается за кадром и не может попасть в кадр – именно на умолчании и держится бесспорность советского взгляда на войну.

И теперь путинское государство само отказывается от этой бесспорности и сознательно, причем безо всякого реального повода, превращает войну в предмет вообще никому не нужного спора и никому не нужных уголовных дел.

А если не компенсации – то хотя бы дипломатические ноты на случай обострения. Немцы что-нибудь про «новичок» или то убийство в Берлине – наши им в ответ про геноцид. Украинцы про Крым – наши им про геноцид. Ну и так далее. Но с украинцами сложнее, конечно. Если в законе будет написано «геноцид народов Советского союза» – это ведь и геноцид украинцев тоже, да?

С этими «народами» вообще настоящий ящик Пандоры. Народы СССР – это ведь в том числе чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы, калмыки, крымские татары, поволжские немцы. Теоретически проблема решается, в общем, просто – можно расследовать и установить, что одни народы Советского союза подвергались геноциду со стороны немцев и их союзников, другие – со стороны советского НКГБ; интересно будет посмотреть на Игоря Краснова, когда он принесет повестку Александру Бортникову, но до этого, конечно, не дойдет – в России уже сейчас отождествление тех, кто депортировал чеченцев, с теми, кто сжигал евреев, карается законом, и неизвестно еще, кто кому принесет повесточку. Ну и вообще да, вот это ограничение – «не отождествлять», – не позволит расследовать геноцид по-настоящему. Уже сейчас, еще до анонсированного Красновым закона, люди Александра Бастрыкина заводят дела по геноциду, раскапывая массовые захоронения в европейской части РФ, и это, конечно, довольно опасная игра – по крайней мере, мы уже наблюдали прецедент, сопровождавший «дело Дмитриева», когда бойцы РВИО объявили захороненных в Сандармохе жертвами финских оккупантов, но это вопрос своего рода везения – там, где была война, любую братскую могилу, наверное, можно привязать к войне, а, скажем, до знаменитого Колпашева, да даже и до Коммунарки немцы не доходили; отождествлять, конечно, запрещено, но кто и как сможет убедительно объяснить, что братская могила в европейской части – это геноцид, а в неевропейской – «наша противоречивая история, в которой было много хорошего»?

Военные преступления немцев и их союзников на советской территории зафиксированы и осуждены и в Нюрнберге, и в советских судах, по этому поводу никаких сомнений нет, и в принципе даже если бы нынешние российские следователи взялись найти еще несколько неизвестных до сих пор немецких или даже украинских имен каких-нибудь палачей – в этом вообще ничего плохого, убийцы должны быть наказаны или хотя бы прокляты посмертно. Но нашим историкам в погонах этого мало, они готовы даже пожертвовать дожившей до наших времен советской концепцией, в которой не было никакого геноцида, и жизнь на оккупированной территории, хоть и подразумевала анкетную неблагонадежность, все-таки не была по умолчанию равна жизни на краю расстрельной ямы – даже военных лет советская пропаганда не говорила, что немцы хотят уничтожить весь советский народ (или весь русский, весь украинский, весь узбекский; евреи, понятно, отдельная история, но ни Краснов, ни Бастрыкин вообще ничего не говорят про евреев, и вряд ли «геноцид народов Советского союза» в новом законе будет синонимом еврейского Холокоста) – можно, ни в коем случае, конечно, не приравнивая большевизм к нацизму, робко предположить, что уж современники-то знали, даже будучи лояльными советской власти, что у немецких оккупантов не было вообще никаких эксклюзивных свойств, которые отличали бы их от большевиков – даже колхозы немцы, как известно, сохранили, причем по понятным причинам немцам не пришлось, например, устраивать коллективизацию, которая сама по себе – вполне полноценный геноцид.

Здесь действительно есть о чем спорить. Но когда в споре участвует прокурор, спора не выйдет. Да, гражданин начальник, все было именно так, как вы сказали. С ваших слов записано верно, а нашего согласия вам ведь и не требуется, правда же?

Россия без «Мемориала»

12 ноября 2021

Угроза ликвидации «Мемориала» выпадает из общего ряда государственных атак на российские общественные институты и выглядит беспрецедентной и уникальной; если говорить на понятном государству языке – с таким же успехом можно было бы снести намоленный храм, потушить вечный огонь, разорить могилу. Все прежние погромные операции против политических и общественных организаций, редакций медиа, научных и образовательных институтов, какими бы болезненными они ни были, все-таки не выходили за пределы непосредственных отношений между государством и теми, кто ему не нравится. Здесь кроме государства и тех, кого оно уничтожает, появляется третий субъект – бестелесный, бесплотный, но очень хорошо заметный. Возможно, такое сравнение прозвучит неприятно для «Мемориала», но ближайший аналог атаки на него – репрессии в отношении религиозных организаций, прежде всего иеговистов, но также и тех мусульман, которых (крымский меджлис, «хизбуты» и т.п.) у нас политически мотивированно считают террористами или экстремистами. Как бы чудовищно это ни звучало, преследования за веру – уже привычная часть российской реальности, и стоит заметить, что даже если репрессируют малочисленные, невлиятельные, несимпатичные многим общины, да даже если одного верующего сажают за веру, это автоматически переводит всех остальных верующих в гораздо более унизительную, чем даже тюрьма, категорию, отныне они – те, кому верить позволено, разрешено; впрочем, это тема отдельного разговора, вести который пожалуй что и некому, просто не будем забывать – за веру некоторых в России сажают.

И теперь новая, непривычная пока глава – когда наказывают за память. Здесь есть, конечно, элемент нашей вечной проклятой неопределенности, когда теоретически можно допустить, что некий рыбоглазый чиновник, не вникающий в контекст, увидел в своей справочке, что какие-то там правозащитники не выполняют требований иноагентского закона, наложил резолюцию, и бездушный механизм бездушно заскрипел, но стоит признать, что вероятность такого объяснения исчезающе мала, и речь идет не о бездушном механизме, а именно о живых и все понимающих людях, у которых есть и голова, и сердце,

Каждый отдельный эпизод давления на «Мемориал» можно было описать как разовый эксцесс. Дело Оюба Титиева в Грозном – ну понятно, Чечня, Кадыров разбирается со своими врагами. Дело Юрия Дмитриева в Карелии – да тоже понятно, дело именно в Дмитриеве, может, личные счеты, может, и правда нет дыма без огня, в любом случае эпизод разовый, не система. Когда облили зеленкой Людмилу Улицкую – тоже можно было объяснить, заигрался Кремль с гопотой, Путин был в ярости, когда узнал, сейчас кого-нибудь одернут и больше такое не повторится. Недавний скандал на показе фильма «Гарет Джонс» (когда решение о ликвидации «Мемориала», скорее всего, уже лежало на чьем-нибудь столе и ждало визы) – даже этот случай с ворвавшимися в зал хулиганами, группой НТВ и полицией, закрывшей вход в зал наручниками и переписавшей зрителей, – даже эта дичь не выходила за сложившиеся нормы «перегиба на местах». Когда семь лет назад Верховный суд рассматривал первый иск о ликвидации «Мемориала», руководитель организации, диссидент с советским еще опытом Арсений Рогинский объяснял, что серьезной драмы в этом нет – проектов много, юрлиц много, экосистема огромна, и едва ли кому-то под силу уничтожить ее полностью. Сейчас и Рогинского давно нет, умер, и сомнения по поводу сил и возможностей уничтожающей стороны тоже, в общем, умерли – давно ясно, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять эти люди. Обращение Генпрокуратуры в Верховный суд о ликвидации «Мемориала» связывает все прежние эксцессы в одну большую операцию по уничтожению – это и так было ясно, но теперь подтверждено документально.

Не будем упрощать отношения между наследниками НКВД и наследниками его жертв. Понятно, что нашу госбезопасность потряхивает от самого слова «правозащитник» еще с середины девяностых, и средний российский силовик, если вы его спросите, вполне убежденно расскажет вам, как Сергей Адамович Ковалев (был председателем «Мемориала» в девяностые) стрелял в спину нашим ребятам в Чечне. За послевоенные годы список претензий среднего силовика или среднего патриота-лоялиста к «Мемориалу» пополнялся не раз – и по ЛГБТ-вопросу, и по грузинской войне, и по Донбассу, и много по чему еще. В конце концов, даже тот фильм, показ которого сорвали в «Мемориале» полтора месяца назад – польский об украинском голодоморе, оспариваемом официальной Россией. То есть если смотреть на «Мемориал» из лубянского или кремлевского окошка – это действительно очень враждебная организация.

Враждебная, по всем статьям враждебная, и можно предположить, что они бы ее грохнули еще в 1999 году, ну или в середине нулевых – как «За права человека» Льва Пономарева, или как партию Лимонова, или как много что еще. Но как будто рука не поднималась, и мы понимаем, почему – потому что зарытые в землю кости, потому что имена, потому что Соловецкий камень, потому что истлевшие лагерные вышки в тундре и в лесах, потому что «Маска скорби» в Магадане, потому что Бутовский полигон и Коммунарка. Да даже – потому что Солженицын, потому что Людмила Алексеева, которых они наверняка тоже презирали и ненавидели, но нутром своим чувствовали, что враждовать с ними нельзя, потому что из-за их спин в ваши чекистские глаза смотрит величайшая трагедия того народа, которым вам выпало управлять и которого вы до сих пор, говоря мягко, побаиваетесь. Поэтому и памятники открывали, и музеи, и храмы новомучеников, и поэтому терпели, вынуждены были терпеть – вот конкретный «Мемориал» терпели, его неприятную для вас позицию вплоть до ЛГБТ-вопроса. Терпели, а теперь перестали. Пал, значит, какой-то внутренний психологический барьер. Вчера было нельзя, сегодня стало можно. Дошло, может быть, что Людмила Алексеева больше не позвонит.

И, значит, не покажут больше фильм «Гарет Джонс» – и Бог бы с ним, конечно, но еще перестанет открываться тот сайт, с которого каждый год в конце октября люди берут имена убитых, чтобы читать их у Соловецкого камня, а потом однажды ученые РВИО докажут, что осенью сорок первого немцы дошли до Коммунарки, и те, кто там во рвах – на самом деле советские партизаны (это почти не метафора – с Сандармохом, как известно, после дела Дмитриевапочти так и вышло). Российская власть не скрывает своих амбиций быть единственным источником исторической памяти, и «Мемориал» и ему подобные для нее с некоторых пор – не просто оппоненты, но конкуренты.

С конкурентами, когда есть возможность, воюют на уничтожение, здесь логика понятная, объяснимая. Но все же память – это не рынок, это метафизика, и играть на этом поле по правилам классических силовых зачисток – опасно и непредсказуемо. Избавляясь от «Мемориала», они обесценивают и собственную версию истории – грош ей цена, если для ее утверждения требуется уничтожить исторический институт, основанный, между прочим, еще Андреем Сахаровым.

Впрочем, и Сахаров у них теперь – только создатель водородной бомбы и трижды Герой соцтруда.

Забыть Нюрнберг

27 декабря 2021

Два года назад Тверской суд и Мосгорсуд последовательно отказали бывшему следователю по особо важным делам Генпрокуратуры Игорю Степанову, который судился со своим бывшим работодателем по поводу ведомственной медали, носящей имя советского прокурора Романа Руденко. Степанов требовал упразднить медаль, поскольку Руденко в период большого террора 1937–38 гг. входил в одну из региональных троек НКВД на Украине и, по некоторым данным, даже лично участвовал в убийствах безвинных людей. Три недели назад спор о Руденко продолжился в Новосибирске – там городской худсовет, ссылаясь опять же на участие в тройке (а также, на всякий случай, на технические недоработки проекта), отказал прокуратуре в установке в центре города бюста Руденко, который она планировала поставить по случаю 300-летия надзорного ведомства. Спор не окончен, в газетах пишут, что Руденко «рекомендован Москвой», и худсовет, скорее всего, продавят. Но пока не продавили – советский прокурор остается классической спорной фигурой. Для части общества – большевистским палачом, для другой части (и прежде всего для государства) – заслуженным героем Великой Победы, обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе, 75-летие которого в этом году было отмечено в Россиибеспрецедентно широко.

Но, наверное, чтобы спорить об этой спорной личности, разумнее было бы прежде всего определить предмет спора. Тройки тридцать седьмого года – зло, бесспорное даже для советских реваншистов, инструмент бессудных расправ над выхваченными наугад ни в чем не виноватыми людьми, советская инквизиция. Даже Владимир Путин при

Советский прокурор Роман Руденко, какой бы спорной личностью он ни был, профессию не менял никогда, и призванию своему был верен и в 1937 году, и в 1946-м, и после 1956-го, когда он, уже будучи генпрокурором, вполне успешно занимался ревизией всех прежних неправосудных приговоров. Это действительно был настоящий советский прокурор, всю жизнь занимавшийся одним и тем же – выполнял политические решения своего партийного начальства, переводил их на язык юридических документов; когда было надо – убивал, на другом историческом витке – реабилитировал, но право в любом случае там, как говорится, и не ночевало.

Почему советские и неосоветские государственники так фетишизируют именно Нюрнберг – в общем, понятно. Если смотреть именно на историю советской (да и нынешней постсоветской) судебной системы, то Нюрнберг был единственным случаем, когда отечественное фиктивное правосудие, заточенное под «московские процессы» и «шахтинские дела», оказалось вдруг конвертируемым и признанным другими (не будет преувеличением назвать их настоящими в сравнении с тем, что было в СССР) судьями и прокурорами – теми, в париках и мантиях, которых наш палаческий класс до того видел только в трофейных судебных драмах. Комплекс туземца, говоря совсем грубо. И гораздо более интересный вопрос здесь – по какой причине (месть немцам? природное лицемерие? остаточный союзнический долг перед советскими?) западные рыцари права решили сыграть в Вышинских и Ульрихов, согласившись воспроизвести именно их практику политического судилища с заранее предрешенным приговором под видом обычного состязательного процесса. Для раздела Германии, для репараций, для перекройки границ достаточно было межсоюзнических соглашений в Ялте и Потсдаме, а если уж так необходимо было повесить Геринга и других, едва ли бы кто-то протестовал, если бы это сделали по приговору полевого трибунала любой из победивших армий или без суда вовсе. Большой международный суд над нацистскими лидерами по факту оказался прежде всего показательным пропагандистским и символическим мероприятием, стоящим в том же ряду, что и мытье мостовой после прогона немецких пленных по Москве и бросание немецких знамен к подножию мавзолея. Наверное, называть этот суд преступлением против человечности было бы перебором, но и торжеством человечности он, безусловно, не был.

Безоговорочная капитуляция – сама по себе приговор. Экстремальная (по сравнению с любым мирным договором или «обычной» капитуляцией) форма завершения войны, не оставляющая побежденным вообще ничего. Не будь международного суда, кто-то вслед за Гитлером покончил бы с собой, кто-то был бы растерзан на месте солдатами или кем-нибудь еще, кто-то был бы обречен на изгнание и вечный страх быть убитым или похищенным. Вместо этого союзники решили победить всех еще раз в специально собранном суде. Советская сторона, в активе которой к тому времени уже была бессудная расправа над царской семьей в 1918 году и зачистки в покоренных Литве, Латвии и Эстонии в 1940-м (латвийский президент Ульманис умер на лагерной пересылке в начале войны, останки его до сих пор не найдены; эстонский президент Пятс на несколько лет переживет Сталина и будет замучен до смерти в тверской тюремной психбольнице), смогла убедиться, что эти, как могло казаться раньше, нетипичные для западной цивилизации варварские практики расправ над побежденным на самом деле вполне приемлемы и для демократических систем. Именно в этом смысле Нюрнберг 1946 года стоит считать политической и моральной победой советской стороны, доказавшей в том числе и самой себе конвертируемость советской традиции показательных процессов.

Едва ли кто-то при этом не понимал, что единственное реальное право, по которому судили немецких лидеров – это было право победителя, право сильного, гораздо более грубая сущность, чем то, что исторически принято называть правосудием, и уж в этом-то смысле никакого торжества справедливости не случилось. Очевидно, хорошо, что право сильного осталось за более доброй стороной военного противостояния, а жертвами стали силы зла – но это совпадение никак не делает саму процедуру более бесспорной и честной. А вот как прецедент Нюрнбергский суд так и остался недооцененным. Все последующие случаи пленения или убийства глав государств и правительств внешними акторами – прямое следствие именно Нюрнберга. Возможно, не будь нюрнбергского прецедента, власти ФРГ не решились бы сажать в тюрьму Эриха Хонеккера, и Слободан Милошевич жил бы до сих пор в какой-нибудь сербской деревне или под Москвой. Пресловутая «Гаага», которой так любят грозить современным диктаторам их оппоненты – она родом из Нюрнберга 1946 года, и по-хорошему, российской власти (тем более что она, как известно, владеет искусством умолчания лучше многих) не стоило бы лишний раз вспоминать вслух об этом прецеденте. Забыть имя Руденко, забыть слово «Нюрнберг». Тщеславно гордясь тем, что однажды западные державы посадили советских судей и прокуроров за один стол с собой, нынешнее российское государство не отдает себе отчета в том, что тем самым оно признает саму по себе допустимость международного суда в том числе и над собой – когда чье-нибудь право сильного перевесит.

Невосполнимый ресурс

31 января 2022

Однажды умрет последний советский актер, писатель, певец, государственный деятель, космонавт, спортсмен, ученый. Людей с советским бэкграундом не останется совсем. Вряд ли это бросится в глаза; как на парадах девятого мая на ветеранской трибуне каждый годобнаруживаютсяувешанные боевыми наградами невоевавшие старики, заставшие сорок пятый год в лучшем случае детьми, так и в других сферах советские типажи воспроизводятся сами собой, и нетрудно представить себе торжества по случаю, скажем, столетия шахматиста Карпова с актером Иваном Янковским, принимающим поздравления вместо юбиляра – по крайней мере, что-то подобное в последние годы его жизни можно было наблюдать с актером Лановым, сделавшимся в путинской России в какой-то момент буквально главным ветераном ВОВ (казенная аббревиатура тут уместна как никогда) – вроде и понятно, что все понарошку, и это просто продолжение давней кинороли, но со всех сторон подталкивали, не давая выйти из образа, приводили на торжества, давали произносить речи, сами слушали со слезами, потому что потребность в заслуженном ветеране есть, а в живых никого больше не осталось.

Подобное было уже, когда на рубеже шестидесятых-семидесятых уходили люди, успевшие хоть краем юности застать досоветскую Россию, люди, состоявшиеся или хотя бы доучившиеся в университете до 1917 года. Еще при

Но тогда же – из ниоткуда появился художник Глазунов, крестьянский сын писатель Солоухин, в войну отслуживший в кремлевском полку НКВД, добыл где-то золотой перстень с выгравированным на нем профилем императора Николая II, и ходил с ним чуть ли не на партсобрания, и в кино вдруг, даже когда речь шла о художественном пересказе самого зубодробительного советского нарратива, допустим, о декабристах, стало вдруг непонятно – это советский режиссер Мотыль действительно воспевает официально канонизированных предшественников большевизма, или все-таки любуется их эполетами и аксельбантами.

Оказалось, прошлому именно нужно было умереть окончательно, чтобы начать прорастать смутной ностальгией в исполнении даже тех, кто не имел на нее никакого права (заметим: дворянин Сергей Михалков ничего такого себе не позволял, так и писал про Ленина и партию) – и это при том, что уж на официальном уровне никаких намеков на реабилитацию досоветского прошлого не допускалось, и даже разрешенные герои в диапазоне от Петра Великого до Пушкина рисовались бунтарями и чуть ли не революционерами. Но официальный канон перестал иметь значение, и теперь уже выглядит неизбежностью то, как робкая оттепельная ностальгия обернулась постперестроечным мейнстримом с «Россией, которую мы потеряли» и последующим «хрустом французской булки». Китчево, гротескно, дурновкусно, но постсоветская Россия имела все шансы освоиться в роли наследницы России исторической, восстановить разорванное родство – все могло получиться, если бы это кому-нибудь было по-настоящему нужно.

Но более насущные нужды были политические, и главная интрига первого постсоветского десятилетия была про реванш, то есть тоже про ностальгию, но другую – более близкую и понятную. Ее перехватывали, получалось очень неплохо, и «Старые песни о главном», что бы о них ни думали их критики и даже создатели, политическую роль сыграли на сто процентов – эстетическая система реванша, будучи апроприированной и деполитизированной, к концу девяностых перестала быть угрозой. В какой мере Путин вырос из нее – доказуемого ответа нет; теоретически можно предположить, что подбери ельцинская семья другого преемника, он бы не стал заигрывать с ностальгией и потратил бы часть своих сил на строительство действительно новой постсоветской России, но в политике, как и в любых сферах деятельности, минимизировать затраты разумнее всего, а отрицание советского, очевидно, было не меньшим источником антирейтинга власти, чем даже народное обнищание – массовый запрос на примирение с прошлым существовал, и если бы Путин его игнорировал, нашлись бы люди (не обязательно коммунисты), умеющие на нем играть. В фильме Виталия Манского «Свидетели Путина», снятом в самом начале нулевых, Путин объясняет прогрессивному и при этом лояльному режиссеру, что непризнание советского наследства будет значить, что у людей отняли вообще все, а это неправильно. Очевидно, на этом убеждении во многом строится путинская политика памяти, ставшая с годами для него той маской, которая приросла. Именно маской, потому что невозможно представить себе, чтобы человек пятидесятых годов рождения, взрослевший в эпоху анекдотов про Вовочку, Чапаева и Штирлица, и выбравший себе профессию, подразумевающую максимальный цинизм в повседневности – невозможно представить себе, чтобы он в те годы всерьез трепетал от советских лозунгов и символов; Роднина на Олимпиаде или матчи хоккейной суперсерии – это да, пожалуйста, но Брежнев с «Малой землей» – все над ним смеялись, и Путин, конечно, тоже смеялся, не зная еще, что найдет потом в кремлевском сейфе записку от Брежнева – «Делай все, как я».

Здесь еще недоосмыслен грех 1991 года. Грех – ну, с советской, конечно, точки зрения. Исторический факт – демонтаж советской системы и советской страны не встретил массового общественного протеста, крушения государства желали все, а в активной части общества, грубо говоря, среди тех, кто ходил на митинги или хотя бы читал прессу, желание рушить было едва ли не всеобщим. Присваивая достижения предыдущих поколений (война, космос – это к 1991-му было наследие глубоких стариков), нельзя было обойтись без отрицания буквально самих себя, и имея в виду, что нынешний неосоветский авангард во главе с Путиным – это люди пятидесятых-шестидесятых годов рождения, стоит помнить, что каждый из них при вопросе, где он был в августе 1991 года, отведет глаза. Путин стоял с Собчаком на Дворцовой, Золотов – вообще на танке с Ельциным, Мишустин торговал компьютерами и едва ли мечтал о том, чтобы ГКЧП запретил такой бизнес, а, скажем, телевизионный Киселев отбывал цензурный запрет на профессию, наказанный за публичную поддержку сепаратистов Литвы. Всем этим людям пришлось отказаться от себя во имя, как казалось в конце девяностых, высокой задачи – чтобы старшее поколение не чувствовало свою жизнь прожитой зря. Но где теперь то поколение? От него почти ничего не осталось, все обязательства перед ним выполнены, но остановиться уже нельзя – ставка на советское сделана, ставок больше нет.

И чем больше печальных новостей о том, что умер кто-то великий советский, тем очевиднее, что это была проигрышная ставка. Советский символический, ценностный ресурс – исчерпаем и невосполним, сколько ты ни шей гимнастерок советского образца. Именно конечность советской истории, именно завершенность проекта придала ему то очарование, которого не знали современники. Советское уходит, и нового не будет. Путин может дать (и дал) звезду Героя труда Ротенбергу, но рядом со звездой Героя соцтруда Герберта Ефремова звезда Ротенберга будет выглядеть пластмассовой. Шойгу может мечтать о маршальском звании, но Маршалом Советского союза, как покойный Язов, он не станет никогда. Даже Никита Михалков, куда уж народнее, не успевший стать Народным артистом СССР, сколько орденов на него ни вешай, никогда не будет принят в тот клуб, где состояли Олег Ефремов и Сергей Бондарчук, а Алла Пугачева, которой Горбачев за пять минут до распада Союза дал звание Народной, в этом клубе навсегда – даже если она сейчас уйдет от Галкина к Дане Милохину. Побочное следствие советской ностальгии, о котором на старте никто не думал – чем выше вы цените советское, тем дешевле будет постсоветское.

Феномен обоснованных массовых репрессий

2 июня 2022

Самое отвратительное (прежде всего в государственном речекряке, но не только в нем) выражение – «необоснованные политические репрессии». Если есть необоснованные, значит, есть и обоснованные, и значит, можно рационализировать кровавое хаотическое безумие советского террора, выделяя из него тех, кого убили ни за что, и оставляя за скобками тех, кого убили заслуженно.

И не скажешь ведь, что это какой-то бред, интуитивно разница понятна, да и не только интуитивно – в изданном центральным комитетом КПСС перестроечном справочнике о членах политбюро и секретарях ЦК всех поколений невозмутимо сказано, что из 193 человек «необоснованно репрессировано» 46, а трое «расстреляны за нарушения социалистической законности», и тут даже не нужно особых исторических знаний, чтобы назвать, по крайней мере, двоих из тех трех репрессированных обоснованно – Ежов и Берия, конечно (третьим напрашивается Ягода, но нет, он не был в политбюро; третий – это азербайджанский вождь Багиров, расстрелянный заодно с Берией).

От общей массы убитых советской властью мы с легкостью отделяем тех, кого не жалко – палачей. Их судили те же тройки или «специальные присутствия», что и обычных людей, на них так же навешивали выдуманные обвинения (и потомки того же Берии потом боролись в судах за реабилитацию, добиваясь даже снятия каких-то совсем лютых статей), их так же лишали всех положенных даже по кривым советским законам гражданских прав, и, даже имея в виду справедливость наказания, невозможно отрицать, что та справедливость явилась следствием совпадения – в массиве произвольно схваченных людей оказался некоторый процент тех, кто заслуживал казни, лотерея.

В эту лотерею, как мы понимаем, играли все, и некоторые выигрывали – типичный палач из тридцать седьмого года все-таки не сгнил во рву, а дожил, обвешанный орденами, до почетной пенсии, часто и работу имел приличную – начальник отдела кадров где-нибудь, или проректор университета, или вообще писатель. Служили два товарища в одной и той чеке, но одного расстреляли при очередной чистке, другому повезло, и какими бы эти двое ни были одинаковыми, у одного внуки так и живут с клеймом потомков сертифицированного палача, а у другого – ходят с дедовым портретом на «Бессмертный полк». Несправедливо, не находите? Хотя – да как тут вообще искать справедливость. Смертные приговоры советских судов и аналогичных им органов, по крайней мере, до наведения относительного порядка в середине пятидесятых (а тут обиженно крякнут из ада Роктов и Файбишенко) – заведомый беспредел и террор, любой приговор по умолчанию неправосуден, даже чисто уголовный. Читая, скажем, про свердловского пионера-маньяка Винничевского, стоит помнить, что, какими бы убедительными ни были доказательства по его делу, поймали и расстреляли его буквально те же люди, которые в остальное время ездили по городу на воронках, хватали и убивали невиновных. Да и даже формально приговор по Винничевскому – та же пятьдесят восьмая статья, которую ему накинули именно из соображений, если можно так выразиться, здравого смысла, человек объективно заслуживал казни, а по тогдашнему УК убийства и изнасилования детей карались недолгой отсидкой – другого способа расстрелять маньяка, кроме как за антисоветчину, не нашли. Попробуйте, нет, вы попробуйте отделить «хороших» от «плохих». Вам кажется, что это просто? Вот формально – исключаем из перечня невинно убиенных сотрудников НКВД, прокуроров, судей, а остальных оставляем – так? То есть, сортируя сталинское политбюро, мы признаем обоснованно репрессированным людоеда Ежова но, как при Хрущеве, спокойно реабилитируем людоеда Косиора, персонально ответственного в том числе за украинский голод?

Спорили в свое время о памятной табличке красному маршалу Уборевичу, палачу Тамбовского восстания – и допустим, по итогам споров репутация Уборевича и безотносительно табличек оказалась испорчена, и это как будто заслуженно, но никто при этом не трогает улицы Тухачевского, которому Уборевич в Тамбове, собственно, и подчинялся, да и сами красные маршалы в народной памяти, какими бы людоедами ни были, проходят по категории «Сталин перед войной поубивал всех полководцев, с которыми Гитлера победили бы за месяц». Хорошо бы и от этой легенды избавиться, но как? Никак, никак, вообще все – никак. Если доживем до такого искусственного интеллекта, которому по силам окажется изучить биографии всех миллионов убитых большевиками, окажется, что уж к концу-то тридцатых, когда за плечами у каждого уже было по двадцать лет жизни в советской реальности – далеко не только сотрудники НКВД могут считаться расстрелянными заслуженно.

В базе «Мемориала» человек совершенно верно записан колхозником – и поди разбери, это раскулаченный крестьянин перед тобой, или наоборот, активный участник коллективизации, у которого на совести десятки невинных душ. Студент – он просто студент или активный комсомолец, громивший какую-нибудь церковь или писавший донос. Уж доносчиков как участников самой распространенной и самой нетрудоемкой репрессивной практики среди убитых в тридцать седьмом году наверняка нашлась бы не одна тысяча. А сколько было расстреляно, допустим, участников гражданской войны – тех, у кого на руках заведомо больше крови, чем на руках их палачей из НКВД?

Быть активным членом советского общества тридцатых годов, не совершая при этом подлостей, в том числе самых кровавых – тяжелый труд и подвиг, на который были способны буквально единицы из общей тогдашней статистики. Разбирая всерьез каждое расстрельное дело, мы с ужасом обнаружим, что по-настоящему чистыми окажутся, может быть, только монахи, да и то не все. И следует из этого – что, признать советский террор правильным и закрыть вопрос? Разумеется, нет. Античеловеческий и людоедский характер советского режима никак не смягчается личными недостатками (даже самыми страшными) его частных жертв.

Реальная жертва большевизма одна – собственно народ, к которому принадлежим мы сами. Мы сами при этом не ангелы, но никакие наши минусы не оправдывают ни Ленина, ни его последователей. Даже если «плохие» составляют в реальности большинство убитых советской властью, лицом коллективной народной жертвы все равно будут хорошие, даже без кавычек – хорошие в основном, обычные люди, которые без большевизма прожили бы каждый самую заурядную, но прежде всего человеческую жизнь, не уничтоженную выстрелом палача и не растленную комсомолом, партией и колхозным движением.

Списки убитых нужны не для того, чтобы выяснять, кто был лучше, а кто хуже, а чтобы хотя бы посмертно вырвать у красного дьявола те имена, которые он хотел бы предать забвению. Он ведь не видел разницы между академиком Вавиловым и чекистом Ягодой, между поэтом Клюевым

Спасибо за чтение

Вернуться к книге