Школа жизни

Глава 1

На днях прошла очередная выставка современного искусства и неравнодушная общественность выцедила по этому поводу столько яда, что хватило бы на производство гербицидов с инсектицидами для средней аграрной страны. Были и рассуждения про дегенеративное искусство, и ехидство по поводу рыночной стоимости ведра с мусором, и коронное «чему они научат наших детей!».

И если на первых тезисах я лишь скептически ухмылялся, то на последнем промолчать просто не смог. Роль искусства как школы жизни люди до сих пор воспринимают с прямолинейностью прусского фельдфебеля, ожидающего от книги или картины прославления «наших» и обличения «не наших», чтобы раз и навсегда научить читателя или зрителя «что такое хорошо и что такое плохо».

Когда подобное встречается в французских или американских блогах – это худо-бедно можно понять. Исторический опыт наших соседей по планете был весьма односторонним. Но наши-то куда? Семьдесят лет искусство соцреализма старательно следовало именно этой модели, с несоцреалистическим искусством в товарных количествах столкнуться было сложно. И кого это, спрашивается, спасло?

Нет, дело совсем в другом. Задача школьного курса истории – не загрузить мозг ученика беспорядочной кучей фактов, а научить находить логику в этой куче. В конце концов, если человек не знает, в каком году драгуны Суворова отбили Карс у мамелюков Решид-паши и что изменил Квинт Помпей Магн в управлении Эрарием, в том нет особой беды (желающие могут вернуться к началу этого предложения, пересчитать ошибки в нем и задуматься, сильно ли они мешают читать данный текст). А вот способность упорядочить разномастные факты, свести их в единую схему – навык очень полезный в жизни. Кто-то будет искать логику в параграфах Налогового кодекса, а кто-то в ассортименте супермаркета – неважно. Главное – уметь искать эту логику.

Задача искусства, как школы жизни, - научить работать с информацией, для которой неизвестно не только содержание, но и форма. Столь раздражавшие в школьные времена задания на тему «что хотел сказать автор» не на пустом месте появились – всю жизнь нам приходится иметь дело с людьми, которые сами не очень понимают, что именно хотят сказать или сделать. Но на основании их слов и действий приходится принимать решения – и если при встрече с непонятной информацией на человека нападает ступор - он обречен.

Вот только что делать с непонятной информацией? Классический вариант – привести ее к понятной форме, сопоставить содержание с тем, что мы считаем правильным, несовпадающее отбросить как ересь (ревизионизм/расизм/мужской супрематизм и т.д.), совпадающее объявить вершиной человеческого духа. Схема выработанная в те невообразимо далекие времена, когда внук мог не только работать в той же отрасли, что и дед, но и по той же технологии и теми же самыми инструментами. Когда желание поживиться за счет чужой страны или не дать поживиться за счет своей не прятали за разговорами о правах человека, прямо сообщая нечто вроде «Если нам будет навязана ситуация, при которой мир может быть сохранён только путём отказа от той значительной и благотворной роли, которую Великобритания завоевала себе столетиями героизма и успехов, это будет невыносимо для такой великой страны, как наша» (реальная цитата из реального политика). В те годы классическое искусство было прекрасным способом научиться переводить с чужого культурного кода на свой.

Но мы-то живем в совсем другое время. В эпоху, когда и политика и экономика лишены и призрака логики. В эпоху, когда лидер продаж определяется тем, кого назовут лидером продаж отраслевые журналы, а одно и то же лицо может из злобного террориста стать отважным бойцом за свободу и обратно, всего лишь согласившись (или не согласившись) на банальный коммерческий контракт. И современное искусство вырабатывает у зрителя или читателя (и прежде всего у тех, чья личность только формируется) критически важную способность современного человека – способность переобуваться в прыжке. Способность находить убедительные обоснования того, что красная клякса на зеленом фоне, висящая в нашей галерее – величайшее, что было достигнуто в живописи со времен [подставляемое имя зависит от аудитории], а зеленая клякса на красном фоне, висящая в галерее конкурентов, - вульгарность, банальность и примитив. Что спектакль, в котором голые дядьки бегают друг за дружкой с резиновыми молотками и что-то кричат на санскрите, - шедевр, а спектакль, в котором голые дядьки бегают друг за дружкой с фонариками и что-то кричат на фарси, - отвратительная поделка (а когда режиссер одного из спектаклей решит сменить поддерживаемую партию – не менее убедительно объяснить, почему на этот раз все стало иначе).

И потому современное искусство становится социальным маркером, признаком принадлежности к высшей страте и, одновременно, причиной этой принадлежности. Бедняки, страдающие от своей бедности, находят утешение в предсказуемости, логичности и назидательности классического искусства, воспитывают на нем детей – и их дети тоже не могут вписаться в хаос новейшего социума. Богачи изображают из себя ценителей возвышенного искусства, непонятного быдлу, и взращивают на современном искусстве детей, с детства привыкающих жить в хаосе, не искать логики в окружающем мире, а создавать призрак выгодной им логики. И так - уже по меньшей мере три поколения.

Бедный Уэлс! Он ожидал, что разделение на морлоков и элоев будет физиологическим, но нет – оно будет ментальным и не думаю, что от этого кому-то станет легче...

Эссе опубликовано в альманахе «Новейшая эсхатология».