Сербия. Не о любви

Глава 1

Я не люблю Белград.

Не люблю в нём ничего.

Ну, может быть, ноябрьский туман, цепляющийся за грязные облезлые фасады домов. Может быть, закат над Дунаем и эти проклятые розы, высаженные вперемешку с ромашкой. Или београджанок, курящих у входа в парикмахерскую прямо с краской на волосах. Чёрт его знает, как всё это вообще можно любить. Оно само пробирается в душу и устраивается там, не спрашивая разрешения.

Грязный, бедный Белград с рваной, полной боли историей. Она читается на стенах домов, расписанных кривыми граффити. Она смотрит разбитыми окнами и плачет слезами девушки с Косовского поля. От неё несёт отвратительной смесью мочи, пива и подгорелого кофе, как от какой-нибудь тёмной кафаны, где до поздней ночи застиранные господа обсуждают, как переустроить мир. А на улице Гаврилы Принципа опять гуляют чью-то свадьбу под цыганский оркестр — и это тоже история.

Ничего из неё я не люблю.

Вот возьмём, например, сербскую страсть плясать коло прямо на узких тротуарах. Представьте: идёте вы с Байлонки, в руках — сумка с черешней, клубникой, яблочными питами и, конечно, ягодным вином. Слева у вас, ясное дело, дома. Окна нижних этажей не занавешены, и вам видно каждую картину на стене, каждую статуэтку на каминной полке, каждую недопитую чашку кофе на столе. Справа у вас машины, припаркованные так, что у пешеходов остаётся только малая часть положенного им пространства. А прямо перед вами — танцы.

Пятеро молодых сербов, закинув руки друг другу на плечи, пляшут вокруг орущего какую-то народную музыку телефона. Возле телефона — бутылка минералки (жара, бре) и пачка сигарет. Парни подпевают, машут ногами, хохочут, но вас, конечно, пропустят, извинившись и пояснив: Милош вернулся, месяц не виделись, отмечаем. Чёрт знает что. В смысле, праздник у людей. И вам тоже приятно. Конечно, приятно.

С балкона на другой стороне улицы за танцами следят Милица и Зорица. Обе хороши. Роскошные чёрные волосы, гладкие, как грива у кобылки. Великолепные ресницы, наращённые в тройном объёме от нормы. Гелевые коготки. И — гордость всякой сербки — высокие зады в тоненьких, облегающих всё, что только можно, штанишках. Девойки действительно загляденье. И к тому же скромницы: к парням сами не подойдут, в парке на колени к Драгану не сядут. А уж если он что себе позволит при третьих лицах, гордо развернутся и уйдут. Все нежности — строго в тайне. При свете дня — только взгляд. Парни это уважают. Может, потому так и любят держать друг друга за плечи и делить одно мороженое на двоих — с братом всё общее. А девчонки... девчонки — это не при людях.

Или вот вообразим, что вы направились подстричься. День субботний, утро. Улицы залиты светом. Београджане сидят по кафанам, потягивая домачу. У вас же запись к фризерке. Ну, скажем, к Ясмине.

Ясмина — та ещё даметина. Она встречает вас у входа в парикмахерскую. Ну, как «встречает»... Она сидит на выставленном у входа стуле с чашкой кофе и сигаретой. Она вам улыбается и здоровается. Она не начнёт работать, пока не допьёт кафу. А кафу здесь известно как пьют: пока та не остынет. Поэтому можете смело проходить, устраиваться. Порадоваться знаку на стене, сообщающему, что в салоне не курят, — во многих парикмахерских этот запрет не распространяется даже на работающих с клиентом мастеров.

Пока вы ждёте Ясмину, вы можете успеть выпить свою чашку кофе, переброситься парой слов с Сашкой, второй фризеркой, которая пришла сегодня на работу вместе с Мравицей, белой собачкой размером в полторы ладони, и прочитать статью в журнале. Статья почти наверняка будет о похудении или принятии себя — третьего в журналах не дано, если не считать рекламы косметики.

Когда Ясмина наконец начнёт стричь, от времени вашей записи пройдёт минут двадцать. Тем не менее она закончит вовремя и почти что не глядя на вас. От этой магии мне кажется, что они закладывают время на собственное опоздание на рабочее место. И тогда получается, что это и не опоздание, и не задержка. Просто ритм с отбивочкой на перекур. Зато без спешки. Тысяча чертей. Терпеть всё это не могу.

...а вот ещё страшно не люблю общительность местных. Идёте вы себе по улочке, никого не трогаете, ни с кем не разговариваете. Смотрите в небо, которое голубеет так дерзко и бескомпромиссно, что сразу становится ясно: день-то хороший. И вы ему улыбаетесь, думая что-то своё. И слышите вкрадчивый голос:

— Шта видиш, комшинице?

Комшиница. Конечно. Тут всякий всякому сосед, даже если человек здесь проездом и вообще иностранец. Нельзя в Сербии не стать комшией. Но можно стать плохим комшией, что, понятное дело, совершенно нежелательно. И поэтому вы улыбаетесь вашей внезапной собеседнице и объясняете: да ничего там особенного и не вижу, просто небо. Просто красиво.

Собеседнице от вашей любви к сербскому небу и совершенно очевидного акцента становится страшно приятно и хорошо на душе. И она сообщает вам теперь своё мнение о небе. О погоде. О перемене климата. О России, Америке и Вучиче. О том, как хорош ваш сербский, даже если он откровенно плох. И, конечно, зовёт на кафу. Не в кафе — к себе домой, по-соседски. До неё всего-то пара дворов, всё рядом, все свои. Нет? Ну, нет так нет. В следующий раз обязательно. А погода чудесная. И Россия прекрасна. Целую, люблю, приходи.

Тяжёлая волна дружбы и добрососедства обдаёт с головы до ног, сметая социальные и личные границы в небытие. Будьте уверены: комшиница вас запомнила. Она теперь вас узнает. Она подойдёт к вам на рынке, в магазине, в кафане и расскажет про внуков, собаку и яблони на даче. Храни её Господь. На таких комшиницах мир держится.

Ну, а я предпочитаю держаться подальше от них.

Ей-богу, невыносимые люди. Невыносимый город. Удивительная страна.

Храни её Господь.