Самоучитель

1. О границах человеческого Я или Не забывай меня.

Один умный человек сказал мне, что реализовывать свои идеи нужно без подготовки. Сначала делаешь сам — потом смотришь, как делали это другие. Это очень меня когда-то возмутило: если делать, не научившись, обязательно ошибешься. Как будто не в этом суть. Как будто научиться можно иначе, чем раз за разом проверяя свои гипотезы в реальном мире — и неизбежно ошибаясь в процессе. Я до сих пор, впрочем, пытаюсь научиться перестать учиться и начать делать. Вот и теперь, когда у меня возник вопрос, который не назвать простым, я попробую перестать учиться и порассуждать немного самостоятельно, не обращаясь к мыслям других людей.

Итак, вопрос: где заканчивается человеческое Я?

Где оно начинается? — вопрос, который неизбежно возникает следующим.

Слияние двух клеток, двух наборов генетического материала, каждый микровыбор матери, носящей плод, настроение акушерки, стоящей у кресла в родзале, подход врача, принимающего роды, взгляды на воспитание бабушки, злая собака с соседней улицы, подруга, от которой в три года узнаешь, что тебя могут предать ради доступа к совочку и ведерочку… Миллиарды случайностей, уходящих на многие годы в прошлое, на всех уровнях мира ведут к тому, чтобы человек появился на свет и стал именно собой. Еще до того, как пойти в школу, я страшно мучалась от того, что я — это именно я, потому что мне было это абсолютно непонятно. Как? Как так? Почему я вижу мир именно из своего угла? Почему я не могу смотреть чужими глазами, чувствовать чужим сердцем? Почему вообще есть такое понятие — чужой? Как это возможно, что мы так одиноки? Теперь я даже не знаю, одиноки мы по приговору мироздания или просто забыли, какая это радость — быть единым с кем-то. Но, впрочем, даже в этом плачевном состоянии человек не может отрицать простого факта: его появление и выживание на Земле было возможно лишь благодаря другим людям, чья генетика и поведение во многом сформировали его личность. Это — диагноз на всю жизнь: мы связаны с другими неразрывно. В изоляции человек деградирует до животного, и чем раньше и тотальнее будет изоляция от мира людей, тем катастрофичнее будет деградация.

Тем не менее, постепенно ответственность за себя переходит к самому человеку, и он становится волен поступать со своим багажом согласно своему разумению. Кто-то об этом даже не думает, но о них мы не будем. Интересного тут мало. Лучше посмотреть на тех, кто действительно заслуживает взгляда: на тех, кто вообще пытается шевелиться куда-то в сторону своих маяков. И, уточню сразу, сами маяки нам здесь будут неинтересны, поскольку это тема отдельного разговора. Мы поговорим о двух направлениях «шевеления»: вглубь и вширь.

Тем не менее, надо разобраться сначала с самой сутью маяков. В моем понимании всякая цель, насколько внешней она бы ни казалась по отношению к человеку, всё-таки представляет собой символ того, чем человек хочет стать. Вряд ли кто-то желает миллиарды на счету как таковые — хочется быть либо тем, кто способен их зарабатывать, либо тем, кто способен наслаждаться тратами, либо тем, кто имеет власть их отнять у другого. То есть, так или иначе, цель — это направление, в котором человек меняет себя — и мир вокруг. Это и есть то, что я выше назвала «шевелением».

Теперь конкретно про движение вглубь. Или — про то, как мы делаем свою личность глубже. Это очень просто. В норме человека этому учат с пеленок: смотри, зайка, вот это — зеленый цвет. А вот это — красный. Рядом с ним — розовый. Он похож на красный, но он светлее. Так мы учимся различать цвета. Потом — оттенки, температуру цвета, эффект, которого можем добиться разными сочетаниями цветов. Или не узнаем, оставаясь на уровне пятилетки. Мы учимся любить не просто сладкое или соленое, а, например, соленую карамель и горький шоколад. Понимаем, что «дурак» — это не кто-то глупый, а кто-то отличающийся от тебя настолько, что вызывает отвращение, то есть, страх. Или не понимаем, остановившись в своем развитии. Прелесть такого движения вглубь в том, что оно подвластно любому и может принимать абсолютно любой вид. Для меня самым сложным было научиться сочувствию, но это открыло мир с такой стороны, о какой я даже не подозревала раньше. А потом повлекло за собой новое восприятие эстетической стороны жизни, сейчас — желание учиться новым вещам и создавать что-то свое. Потому что чем больше различаешь в мире вокруг, тем больше различаешь в себе и тем сильнее потребность вынести из себя что-то, что тревожит и не дает жить спокойно.

И вот тут начинается рост вширь.

Ты говоришь слово — а оно вертится в чужой голове, отзываясь через годы. Пишешь картину, стихотворение, донос на товарища — и чья-то жизнь меняется. Когда я читаю о Незнакомке, я знаю, что мои чувства — мои только отчасти. Часть их — Блок, и он немножечко жив через меня и других, кто способен его услышать. Когда мне по привычке хочется назвать кого-то идиотом и отмести в сторону, я слышу вдруг голос отчима, напоминающий: «дурак — это просто тот, кого ты не поняла». И я начинаю думать, и человек рядом становится вдруг чем-то больше, чем примитивный ярлык, который я хотела нацепить. Это тоже не совсем я, это отчим — через меня. Я смотрю на радостную болтушку, сообщающую мне последние сплетни, и закрываю рот, потому что помню девочку, с которой дружила всю школу. Она тоже любила улыбаться и доверительно болтать про всех. Потом до меня дошло, что я для нее едва ли исключение из списка тем обсуждений. Ее открытая улыбка и звонкий смех стали символом всего, чему нельзя доверять. Эта девочка тоже больше, чем может думать о себе, через всех, кому запомнилась ее природа. Мы все продолжаемся в других, вольно или невольно. Лучше, когда вольно: чем больше осознаешь, тем больше контролируешь, тем проще модифицировать свое поведение.

Конечно, никогда нельзя сказать точно, что и как отзовется в другом, но сам факт того, что отзывается, неоспорим. На это строится воспитание — и не только детей. На этом же, безусловно, строится искусство и вера. Это обусловливает нашу возможность существовать в обществе и не сойти с ума от одиночества. В близких отношениях и вовсе не понять, где заканчивается один и начинается другой, такая там степень взаимопроникновения. Разговоры о вреде созависимости — бред. Близость невозможна без созависимости и уязвимости, иначе мы все были бы максимум вежливыми сожителями, кастрировавшими сами себя: не чувствуй чужой радости, не плачь из-за чужой боли, помой тарелку, уйди на работу, оплати гроб — умри смертью, которую никто не заметит. Человек должен прорасти в другого, чтобы реализовать себя. Это прекрасно, это опасно (ростки будут рубить), это необходимо. И это, кажется, в принципе лишает нас возможности как-либо очертить границы своего Я. Потому, что оно началось не с нас — и кончится не нами. И, возможно, даже нам и не принадлежит. Во всяком случае, до конца.

И тут мне вспоминается вопрос, который ко мне пришел извне. Из песен, стихов, прозы, где раз за разом лирический герой надеется, что его не забудут. Я никогда не понимала, почему? Зачем нам чужая память? Теперь, кажется, понимаю. Она нужна нам затем, что каждый раз, когда кто-то выкорчёвывает из себя росток нашего Я, часть нас погибает. А оставшееся тело кровоточит всеми оборванными связями. Почти мистическая идея, но ведь и взаимопроникновение людей — это тоже что-то на грани. А любовь, какого рода бы она ни была — и вовсе мистерия, пространство сакральных жертв, служащих им жрецов, раненных героев и демиургов. Каждый из нас потенциально — ходячая, творячая, живучая мифологема. А миф жив, пока его помнят.

А вот что происходит с мифологемой, когда миф начинают забывать — это уже отдельный вопрос. Но конечный ответ на него, как мне кажется, будет очень простым: смерти нет, пока есть ты. А что такое «ты», мы уже разобрались: это просто клубок чужих Я, измазавшихся в тебе.

2. Не печалься, милая, мы умрём красивыми

Мир напомнил мне сегодня про Ремарка. А я, когда вижу Ремарка, спокойно пройти мимо не могу: его «Триумфальная арка» — именно то, что я склонна винить в половине своих причуд (остальная половина на мне, каюсь). Потому что прочла я её рано, лет в 12, потом ещё раз прочла, потом снова — ну и… всё. Запомнилось. Не побуквенно, а почувственно, что хуже. Потом в этот хоровод, где уже ждали Блок и Незнакомка, Печорин и Вера, встали Тургенев и его «Первая любовь», князь Мышкин и Настасья Филипповна со всей своей бесовской свитой, Желтков и его Вера, Ашенбах и Тадзио, Людвиг и Изабелла в тени черного обелиска… В общем, долгая вереница получается. И я смотрю на нее и думаю: что за мерзость?

Какой в этом смысл, какая привлекательность? Чем мне так нравится этот мотив любви на обломках мира, неважно, внутреннего или внешнего?

Наверное, всё просто.

Во-первых, близость конца очищает взгляд. Кто будет переживать о беспорядке в доме, когда дом разрушен? Кого побеспокоит какая-то глупая оговорка или беспорядок в одежде, если любимая умирает? В обратную сторону это работает так же. Поди припомни несовершенства мужчины, который мужественно и драматично превозмогает, а не просто пришел из офиса, недовольный, уставший и осуждающий трёхдневный борщ. Нееееет, когда за стеной пожар, а сама стена сыплется тебе на голову, человек рядом вдруг становится пронзительно любимым. Даже если это всего на пару минут. Каждое переживание чего-то прекрасного становится особенно ценным. В конце концов уже потому, что оно могло пробиться сквозь ужас реальности. Здесь и сейчас остаётся только обострённая любовь, уходящая странным образом одновременно в очень тонкие переживания и телесную чувственность.

Во-вторых, невозможная любовь — это любовь без будущего. А это значит что? Что можно не просто наслаждаться ярким чувством, можно ещё и не думать. Вообще. Не надо думать о том, куда приведёшь невесту, как кормить детей, где их учить, как договориться с ее семьёй… Не-не-не, об этом речи быть не может. Букет, украденный с могилы, праздник на последние деньги, обрезать волосы, чтобы купить ему подарок (да, О.Генри тоже это писал, только с другим оттенком) — вот это язык, достойный чувственных высот и духовных услаждений. Красиво, черт возьми.

Вот и остаётся то, что остаётся. Прекрасный, чистый образ, который невозможно удержать. В котором боль и постоянно висящее над тобой одиночество мешается с наслаждением мгновениями слияния. И одно никогда не вытесняет другое, пока эта любовь ещё существует.

И вот тут возникает другой вопрос: а может ли любовь быть конечной? На мой взгляд, нет. В этом и её отличие от всего прочего, что называют ее именем. Кончаются отношения. Перегорает страсть. Исчерпывает себя любопытство, желание что-то заслуживать и доказывать. А любовь остаётся, даже если с человеком уже невозможно быть рядом. Или, лучше сказать, особенно, если с ним невозможно быть рядом? Ведь невозможный любовник никогда не ошибётся, никогда не разочарует, никогда не… да вы уже поняли.

Нет ничего более душеспасительного, чем невозможная любовь. Она не требует развода, ремонта, совместного бюджета и обсуждения отпусков. Более того, она прекрасно уживается с бюргерским счастьем с толстой Бертой или шумным Гансом. Невозможный любовник не ревнует. Он не храпит, не забывает купить хлеб, не разочаровывает, не стареет на твоих глазах. Он прекрасен, далек, неизменен — и неизменно беспроблемен в самом простом, бытовом смысле этого слова. Это праздник, который всегда с тобой. Хотя и немного мертвый.

Да. Красиво.