Сады Морфея

Глава 1. Дыра в стене

Дыра в стене церкви появилась в среду. Не рухнула вся стена, нет — только средняя часть, метра три в ширину, от самого пола до окон. Старая кладка не выдержала осенних дождей, и кирпичи вывалились наружу с сухим, каким-то даже удивлённым вздохом.

Отец Алексей приехал на звонок сторожа к полуночи. Долго стоял перед проломом, светя фонариком, будто не веря глазам. С той стороны тянуло холодом и запахом прелых листьев. Кто угодно теперь мог зайти в храм — без дверей, без замков, без всякого спроса.

— Всё, батюшка, — сказал сторож кутаясь в телогрейку. — Теперь не устеречь.

Наутро собрали совет. Решили: до приезда строителей и согласования с епархией дежурить круглосуточно. Прихожане записывались в листок — кто на ночь, кто на день. Сидеть у пролома, смотреть, чтобы никто не залез.

И первое время получалось. Сидели на раскладных стульях, пили чай из термоса, читали Псалтирь при свечах. Прохожие заглядывали с любопытством, но вид дежурного их останавливал.

А потом люди привыкли. И дежурные устали. И ноябрь ударил морозом, когда сидеть на сквозняке — последнее дело.

Утром в субботу пропала большая икона Божией Матери — та, что висела ближе всего к пролому. Сорвали просто, вместе с креплениями. На полу остались щепки от рамы.

К вечеру воскресенья недосчитались трёх подсвечников, ящика для пожертвований (пустого, но самого по себе чугунного, с царским вензелем), напрестольного Евангелия в серебряном окладе и — это было уже совсем дико — половицы из алтаря. Половую доску выдрали. Зачем? Бог весть.

Некоторые прихожане плакали в голос:

— Да что ж это делается?! Мы ж тут не склад, мы ж храм! Или у людей Бога нет совсем?

— Нет, — тихо сказал дьякон. — У некоторых уже нет. Мы это знаем.

Он посмотрел на отца Алексея, и тот опустил глаза. Потому что знали. И потому что узнали.

Краденое Евангелие нашли на рынке. Серебряный оклад уже успели снять, и книга лежала на прилавке среди прочего хлама — мятая, с вырванными страницами в начале. Продавала её женщина лет пятидесяти в грязном пуховике. Она раньше ходила в этот храм. Пела на клиросе. Лет пять назад у неё умер муж, потом сгорела дача, потом она перестала приходить — сначала на службы, потом и на кладбище. А потом просто перестала верить.

— Скажешь, Богу нужна была моя дача? — спросила она тогда отца Алексея, когда он пришёл к ней домой, в то время. — Скажешь, Он мне помог? Вот и не надо мне Его помощи.

Теперь она стояла на рынке с красными от бессонницы глазами и повторяла:

— А что мне было делать? Я ж не украла — я взяла то, что никому не нужно было.

— Не нужно? — переспросил Отец Алексей, забирая Евангелие. — Оно тебе может и не нужно. А нам — нужно. Он не стал обвинять или кричать, просто вернулся в храм.

Вечером того же дня поймали ещё одного. Этот три года был старостой в храме, помогал с ремонтом, знал все ключи и все тайники. Его взяли, когда он тайком продавал кадило и два потира. Он не запирался, сказал только:

— А где ваш Бог был, когда стена рухнула? Когда мою жену уволили? Когда сын в тюрьму сел? Я служил Богу, как мог, а теперь у меня ничего нет. И у вас теперь ничего нет. Вот и сравнялись.

В воскресенье во время богослужения Отец Алексей, вышел к людям — уставший, с синяками под глазами, в подряснике, прожжённом у рукава церковной свечой. В храме было холодно — стена ещё дышала морозом. Прихожане сидели в куртках, женщины в платках поверх шапок.

— Часто мы думаем, — начал он, — что вера — это когда Бог нас охраняет. Как броня. Как крепостная стена. Пока стена стоит — мы верим. А рухнула стена — и вера рухнула. Он помолчал, потом продолжил: — Но абсолютность — это не про броню. Абсолютность — это оставаться с Богом в любых обстоятельствах. Даже когда стена рухнула. Даже когда воры пришли. Даже когда воруют те, кого ты кормил с ложки, кого крестил, кого причащал.

В храме было тихо. Кто-то всхлипнул. — Вы спросите: а где же был Бог, когда крали Евангелие? Отвечу: Он был в том, что мы с вами не бросили храм. Он был в том, что некоторые из вас всю ночь сидели у пролома с термосом и ревматизмом. Он был в том, что кто-то отдал последние пятьсот рублей на доски, чтобы заколотить дыру хотя бы временно. Он был в том, что мы не прокляли воров, пойманных с поличным.

— Бог не обещал нам целых стен. Он обещал, что Он будет с нами и сквозь любую стену. Даже сквозь пролом. Даже сквозь кражу. Даже сквозь предательство. И пока мы здесь — мы не брошены. Вот что абсолютно и ничто не может разорвать эту связь. Ни болезнь. Ни рухнувшая стена. Ни даже тот факт, что вещи, которые мы любили, лежат теперь на чужом столе.

Он посмотрел на пустой иконостас — туда, где раньше висела икона.

— Икона найдётся. Или не найдётся. Но то, Кого икона изображала — это не украсть. Не выломать. Не продать на рынке. Потому что это не вещь. Это Любовь. Это вера. И это верность. Стену мы отремонтируем, а тем, кто украл, — если захотят вернуться, — откроем дверь. Потому что Бог открыт к нам всегда, мешает лишь наш собственный грех.

После службы к нему подошла женщина — и молча сунула в руку тысячу рублей, сказав:

— Батюшка, а я ведь хотела уйти. В понедельник. Когда Евангелие нашли на рынке — хотела всё бросить и уйти. Потому что ну какой это храм, если свои же тащат?

— А теперь?

Она вытерла слёзы рукавом.

— А теперь поняла: вот это и есть храм. Когда стена рухнула — а мы остались.

Отец Алексей улыбнулся. За спиной у него, в кое-как заколоченном пока проломе, дул ноябрьский ветер. Но свечи в храме горели ровно и ни одна не погасла.

Глава 2. Ответ от Бога

В далёкой горной деревушке, где снежные вершины касались облаков, а горные ручьи звенели так же чисто, как молитвы праведников, жила семья. У родителей, чьи имена были Матвей и Анна, выросли три дочери: тихая и мудрая София, добрая и работящая Мария и юная, но глубокая не по годам Елизавета.

Матвей и Анна были людьми небогатыми. Единственным их сокровищем была вера, а настоящим богатством — дочери. Родители очень хотели выдать их замуж, однако им не хотелось, чтобы дочери вышли за кого попало. Они знали, что в мире полно странных людей и странных идей, которые могут увести хрупкие души их девочек не туда, куда нужно. Им хотелось, чтобы мужьями их дочерей стали глубоко верующие и достойные люди, способные привнести в семью настоящий лад и счастье.

Проблема была лишь в одном: семья была небогата, и родителям нечего было дать своим дочерям в качестве приданого. Ни скотины, ни земли, ни золотых монет — только материнская любовь, да отцовское благословение. Им хотелось, чтобы Сам Бог вмешался и указал на будущих мужей для их дочек, потому что человеческими силами достойного жениха сыскать невозможно, а им хотелось, чтобы это были буквально «браки, заключённый на Небесах».

Родители много молились об этом. Каждое утро и каждый вечер они собирались перед скромным семейным алтарем, прося Господа послать их дочерям суженых, которые были бы не на словах, а на деле верны Ему. Казалось, Бог молчит. Дни тянулись за днями, а ответа не было.

Однажды вся семья отлучилась по делам в соседнее селение. Когда они вернулись, их взору предстало страшное зрелище: случился пожар, и их дом, практически полностью сгорел. Дом, который строил ещё дед Матвея, превратился в груду чёрных головешек и пепла.

С сердцем, разрывающимся от боли, но не потеряв надежду, Матвей первым ступил на пепелище. Они начали разбирать обугленные остатки того, что ещё недавно было их уютным жилищем. И тогда произошло чудо, которое они не сразу смогли осознать сквозь пелену слез. Они обнаружили, что их семейный алтарь, практически полностью уцелел. Огонь не тронул его.

Это было знамение. Все вместе — отец, мать и три дочери — опустились на колени прямо на пепелище. Со слезами, смешанными с прахом, они молились: «Господи, мы лишились крова, но Ты сохранил нашу жизнь и веру. Как нам быть дальше? Научи и наставь нас. Мы не знаем, где взять силы, чтобы начать всё заново, но мы уповаем на Тебя».

И спустя какое-то время Господь ответил им не голосом с неба, но живыми людьми. Трое молодых людей, живших по ту сторону горы, услышали о беде, произошедшей в этой горной деревушке и не сговариваясь друг с другом пришли на помощь. Первым пришел лесоруб Андрей — широкоплечий и немногословный, он, услышав о пожаре, просто взял топор и сказал:

– Помогу.

Вслед за ним появился плотник Леонид, славившийся своим мастерством. А через день пришёл и путешественник Михаил, который хоть и не был искусен в ремеслах, но обладал крепкой спиной и горячим сердцем, готовым прийти на помощь ближнему.

Они не просили платы. День за днем они трудились на строительстве нового дома. Пока все вместе — родители, дочери и трое юношей — восстанавливали жилище, они вместе начинали день с молитвы у того самого уцелевшего алтаря и вместе заканчивали день благодарением.

Однажды вечером, когда стены были уже возведены и крыша защитила их от звездного неба, Матвей вышел на середину круга, где все они сидели у костра. Он посмотрел на своих дочерей, потом на молодых людей и сказал:

– Сынки, вы пришли к нам, когда у нас не было ничего, кроме веры. Вы не спрашивали о приданом, вы не искали выгоды. Вы увидели беду и пришли по зову сердца. И мы все поняли: не случайно вы пришли втроём, и не случайно у меня три дочери.

Все молчали. В тишине горной ночи слышно было только потрескивание дров.

– Мы поняли, что Сам Бог устроил нашу встречу, — продолжила Анна: – Он сжёг наш старый дом, но оставил алтарь, чтобы мы научились доверять Ему без остатка. А потом Он привёл вас.

Молодые люди переглянулись. Они не стали противиться судьбе, которую так явно явил Господь. Андрей подошел к Софии, Леонид — к Марии, а Михаил — к Елизавете.

Вскоре, когда новый дом наполнился запахом свежей древесины и смолы, в нем сыграли три свадьбы. В той самой комнате, где уцелел алтарь, три пары получили Божье и родительское Благословение. И больше никто из них не думал о бедности, потому что главное богатство — веру, надежду и любовь — они сохранили и приумножили, а остального добьются собственным трудом.

Глава 3. Освобождение

Солнце клонилось к закату, когда группа верующей молодежи во главе с молодым пастором Андреем ступила на территорию старинного кладбища. Место это на окраине города имело дурную славу. Когда-то здесь стоял богатый усадебный дом, но время и войны превратили его в мрачные руины. Кладбище пестрело покосившимися крестами и заросшими могилами, а местные жители рассказывали истории, от которых кровь стыла в жилах. Говорили, что здесь можно увидеть призраков, и что самая злая и беспокойная душа — это душа ведьмы, которая при жизни держала в страхе всю округу.

Молодые люди приехали сюда не ради острых ощущений. Они верили, что молитва и благодать сильнее тьмы, и хотели принести мир в это место. Девушки, среди которых была тихая и набожная Аня, держались вместе, постоянно читая молитвы. Парни окропляли землю святой водой, рассыпали святую соль, очерчивая защитный круг.

Однако место с такой дурной славой, просто так не одолеть.

Как только последние лучи солнца исчезли за горизонтом, пространство вокруг наполнилось ледяным, пронизывающим до костей ветром. Из-за стен руин начало исходить пугающее свечение — ярко-голубое, неестественное, не имеющее ничего общего с божественным светом. Оно переливалось, собиралось в причудливые фигуры, и вскоре над кладбищем разнеслось душераздирающее завывание.

– Убирайтесь прочь! Это моя земля! – голос звучал в головах ребят, разрывая барабанные перепонки ледяным шепотом. – Вы заплатите за вторжение!

Молодые люди молились не переставая. Андрей призывал Бога, но его голос тонул в воющем ветре. Святая вода, которой они окропляли пространство, шипела, испаряясь, не долетая до земли. Призрак ведьмы, женщина в развевающихся лохмотьях, сотканная казалось из голубого огня, то появлялась у могильного камня, то взмывала вверх, заставляя кресты дрожать. У кого-то из парней лопнула барабанная перепонка от близкого крика, девушки падали в обморок, чувствуя, как чьи-то ледяные пальцы сжимают их шею.

К полуночи силы группы были на исходе. Стало ясно: изгнать эту душу только молитвами не получится. Призрак слишком долго питался страхом и болью людей.

И тут Андрея осенило. Он вспомнил древние практики святых отцов – нужно не изгонять, а привязать дух к могиле, а потом вознести его к Богу.

– На холм! К могиле! – скомандовал он.

Собрав последние силы, группа поднялась на высокий холм, где под старым дубом находился склеп ведьмы. Могила была разорена, черная земля зияла провалами. Андрей достал пригоршню Святой Земли, которую он хранил, как величайшую святыню.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа и именем Святых и Праведников прошлого! – провозгласил он, высыпая землю на могильный холм. – Место твоё здесь и власть твоя кончена!

В этот момент произошло то, чего они не ожидали. Ярко-голубое свечение, висевшее над ними, сжалось в тонкую иглу и с пронзительным свистом ринулось вниз. Оно ударило прямо в грудь Ани, которая стояла ближе всех к склепу.

Девушка выгнулась дугой, а когда открыла глаза, они светились тем же ненавистным голубым светом. Но голос, вырвавшийся из её уст, был уже не её. Это была ведьма — хриплая, злая, полная вековой горечи.

– Думали связать меня? Я возьму эту, — прошипела она телом Ани. – Она станет моей! Вы будете смотреть, как она гниет заживо!

Молодежь в ужасе отшатнулась, но Андрей шагнул вперёд. Он видел не ведьму. Он видел Аню, чье тело содрогалось от чужой злобы. Он подошел вплотную к одержимой, игнорируя угрозы и проклятия, которые сыпались на него градом.

– Послушай меня, – тихо, но твердо сказал он, глядя в эти жуткие светящиеся глаза. – Ты носишь свою боль уже сотню лет. Ты думаешь, что Бог забыл тебя? Отвернулся?

Ведьма замолчала, глядя на него с недоверием.

– Он ждал тебя, – продолжил Андрей. – Он никогда не переставал любить тебя. Никогда.

В ответ раздался истерический смех, который перешёл в рыдания. Свечение в глазах Ани заметалось.

– Любовь? Не смей говорить мне о любви!

Андрей протянул руку. Одержимая девушка смотрела на его ладонь, как на змею, но что-то древнее, глубинное, заставило её протянуть свою руку. Их пальцы сомкнулись. Пастор начал молиться, ведьма через губы Ани пыталась вторить ему, но слова путались.

Прошел час. Молитва не давала результата. Свечение то угасало, то вспыхивало вновь. Душа ведьмы, казалось, была в отчаянии. Она поняла, что Андрей говорит правду, но что-то не пускало её, рвало тонкую нить, ведущую к свету. Она снова начала выть, но теперь в этом вое слышалась не злоба, а безысходность материнского горя.

Андрей, чувствуя, что силы на исходе, воззвал в тишине своего сердца: «Господи, чего не хватает? Что держит её? Что это за камень, который она не может отпустить?»

И в этот момент в его сознание пришло имя. Екатерина.

Андрей замер. Екатерина была прихожанкой их церкви. Женщина с искореженной судьбой: всю жизнь она страдала тяжелым психическим расстройством и редким недугом, который врачи считали следствием родового проклятия. Но в последние годы, придя в общину, она встала на путь исцеления. Её лицо, ещё недавно искаженное страхом, теперь светилось тихой радостью.

– Я знаю твою внучку, – тихо сказал Андрей, не размыкая рук.

Тело Ани дернулось. Голос ведьмы сорвался на шепот, полный ужаса и стыда:

– Не смей... не трогай её...

– Её зовут Екатерина, – продолжал Андрей. – Всю жизнь она мучилась. Вся боль, вашего проклятого рода пала на её плечи. Ты испортила ей жизнь своими увлечениями. И ты не можешь себе этого простить. Ты носишь вину за неё, как камень на шее, уже много лет.

Призрак внутри Ани сжался. Голубой свет померк, став почти белым.

– Я погубила весь свой род ... – выдохнула ведьма голосом Ани. – Моя кровь... мои потомки ...

– Она простила тебя, – сказал Андрей. – Она не знает тебя, но она молится Богу, и Он исцелил её сердце от той тьмы, что ты оставила ей в наследство. Она пришла к свету. Отпусти вину. Ты теперь свободна.

Андрей сжал руки девушки крепче и начал молиться с новой силой. На этот раз к нему присоединилась вся группа. Это была не молитва изгнания. Это была молитва прощения и освобождения.

И чудо свершилось.

Ярко-голубое свечение, вырвавшись из груди Ани, больше не было ледяным. Оно стало теплым, переливаясь всеми оттенками небесной лазури. Над холмом разлилось сияние, и в нём все увидели прозрачный силуэт женщины, уже не страшной, а усталой и полной надежды. Ведьма посмотрела на свои руки, на могилу, а затем ввысь, где разверзлось небо.

– Простите ... – прошептала она, обращаясь в пустоту, и растворилась в столпе света.

Аня, лишившись поддержки духа, мягко осела на землю, совершенно обессиленная, но живая и свободная. Тишина, накрывшая кладбище, была полной. Ушло ощущение тяжести, холода и чужого взгляда. Это место наконец-то стало просто старыми могилами, деревьями, камнями и травой.

Молодые люди стояли на коленях, объятые Святым Духом. Слёзы текли по их лицам — это были слёзы благодарности. Сердца их пылали огнём веры. Они славили Бога, победившего не силой оружия, не магическими ритуалами, а любовью, которая оказалась сильнее вековой ненависти и вины. И в этот час они поняли, что даже самая тёмная душа может быть спасена, если найти в ней ту единственную рану, которую способна исцелить только безусловная любовь Небесного Отца.

Глава 4. До и после

Друзья — Артём и Сергей — шли к этим соревнованиям долгих полгода. Каждый день — изматывающие тренировки, спарринги, диета. Их мечта сияла где-то там, впереди, как огонёк в конце тоннеля. Они были готовы ко всему, кроме того, что случилось на самом деле.

За неделю до отъезда, после особенно жёсткой тренировки, Артём, измождённый и разбитый, пошёл в магазин за водой. У входа его поджидали трое ребят из соседней, конкурирующей команды. Они были свежие, полные сил, и их подколки быстро переросли в откровенные издевательства. Артём, чьи руки еле поднимались, не смог даже сжать кулаки. Он просто стоял, опустив голову, и слушал их смех, чувствуя себя униженным и обделённым.

Сергей, узнав об этом, не сказал ни слова. Просто его глаза стали холодными, как сталь. На следующий день он «случайно» столкнулся с обидчиками в тёмном переулке за спорткомплексом. Он не стал их избивать — он их уничтожил морально, продемонстрировав такую ярость и мастерство, от которых у тех пропала охота когда-либо поднимать руку на слабых. Он отстоял честь друга, но в душе остался осадок — горечь и злость.

Наконец настал день отъезда. Вся их команда, возбуждённая и полная надежд, прилетела на побережье. Их поселили в современном многоэтажном доме на самом берегу океана. Вид из окна был прекрасным: бескрайняя бирюза, белый песок, крики чаек.

Вечером, собравшись в холле, они услышали тревожные новости по телевизору: где-то недалеко от побережья произошло сильное землетрясение. Сообщали об угрозе цунами, но всё казалось таким далёким и нереальным.

Реальность настигла их утром. Сначала пол под ногами качнулся, заставив поплясать посуду на столе. Через несколько минут послышался нарастающий гул, похожий на шум приближающегося поезда. Они подбежали к окну и застыли в ужасе: со стороны океана медленно, но неумолимо надвигалась тёмная стена воды, высотой с девятиэтажный дом.

Последнее, что они увидели перед тем, как мир погрузился во тьму и хаос, — это как рушатся, как спички, столбы электропередач, и вспышки короткого замыкания озарили надвигающийся ад. Волна врезалась в дом. Казалось, рухнула сама планета.

Тишина, которая наступила потом, была оглушительной. Артём очнулся первым. Боль, пыль, холод. Он окликнул Сергея — тот отозвался. Да и другие ребята из команды, в целом отделались лёгкими ушибами. Их спасло то, что нижние этажи здания были просто сметены гигантской силой, верхние же уцелели и их «убежище» теперь стало бетонной коробкой, носимой по воле течений по разрушенному городу. Какое-то время их вместе с остатками дома тащило куда-то, скрежеща и ударяя о невидимые преграды.

Когда вода окончательно отступила и стихла, все выжившие люди смогли выбраться через вывороченные стены и окна. Все слаженно помогали друг другу. Но то, что они увидели, не поддавалось описанию. Не было города, не было океана, не было горизонта — только хаос из обломков, грязи и тишины. Прежняя жизнь закончилась. В один миг.

Артём и Сергей стояли рядом, глядя на свершившийся апокалипсис. И вдруг Артём тихо сказал:

— Помнишь тех ребят? Из соседней команды?

Сергей кивнул. Ему вдруг стало так стыдно и так грустно, что он едва сдержал рыдание. Их ссоры, их месть, их подготовка к соревнованиям — всё это показалось им сейчас таким мелочным, таким ничтожным и детским на фоне мира, который только что умер. Они потратили столько сил и эмоций на ерунду, думая, что борются за что-то важное. А настоящее оказалось вот таким — безжалостным и равнодушным к их амбициям.

Они стояли плечом к плечу на краю погибшего мира, и только теперь, в свете произошедшего, осознавали, что же по-настоящему важно …

Глава 5. Оставшиеся

Василий шёл по городу и не мог найти свой дом. Всё, казалось, было на месте: вот улица, вот знакомые здания — но всё же что-то неуловимо изменилось. На том месте, где раньше стоял его дом, где жила его семья, теперь находился совершенно другой дом, хотя и чем-то похожий. Та же типичная многоэтажка, очень схожий подъезд, даже ключ от магнитного замка подошёл. Но номер дома был не тот, соседи — другие, а на привычном этаже оказались чужие номера квартир и незнакомая дверь. Словно кто-то взял и переместил на место прежнего жилья очень похожую, но всё же чужую копию.

По улицам бродило много растерянных людей. Они тоже не могли найти свои дома и родных. Что-то осталось прежним, что-то исчезло навсегда. Позже выяснилось: город стал меньше на треть. На месте исчезнувших зданий встали другие, очень похожие. Некоторые улицы пропали целиком, пригород приблизился к центру. Всё выглядело так, будто город каким-то образом «заращивал» пустоты подходящими по форме и размеру строениями, сокращая свой объём.

Город остался тем же, но на треть меньше. Улицы изменились, движение транспорта нарушилось. Несколько миллионов людей исчезли, другие бесцельно бродили, пытаясь осознать случившееся.

Василию невольно вспомнились слова из Библии: «Потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем» (1 Фес. 4:17). И пришла мысль: возможно, лучшие из людей вместе со своими домами, соседями, друзьями, частью инфраструктуры — магазинами, заводами, предприятиями, даже машинами и парками — уже находятся там, в лучшем из миров, вместе с Господом.

Однако это не отвечало на главные вопросы: где теперь жить, куда идти, где искать семью?

Долгое время Василий бродил по новому городу в поисках хоть каких-то знакомых ориентиров. Удача улыбнулась через несколько часов: церковь, которую он посещал много лет, оказалась в целости и сохранности, хотя и не на прежнем месте. Город старался жить дальше: восстанавливались маршруты автобусов, открывались магазины и предприятия, нанимались новые сотрудники во все жизненно важные сферы.

В церкви Василий встретил нескольких прихожан в схожей с ним ситуации. Их дома исчезли, семьи пропали, а сами они остались в новом городе потерянными и никому не нужными. Вместе они смотрели новости. Телевидение быстро пришло в себя и постоянно показывало интервью с контактёрами, которые утверждали, что инопланетяне изъяли значительную часть людей и инфраструктуры для своих целей.

Факты же говорили о другом: по всему миру одновременно исчезло около трёх миллиардов человек — вместе с частями городов, деревень, лесов, рек и гор. Многие успели снять происходящее на видео. Огромные дома, участки суши и моря одновременно поднимались в воздух и за доли секунды устремлялись вверх, превращаясь в неразличимые точки, а затем исчезая. Катастрофы не случилось: Земля быстро «заращивала» пустоты, понижая горы, делая океаны менее глубокими, пересаживая леса. Города, как уже говорилось, сократили объёмы и перестроили улицы, парки и дороги.

Очень скоро выяснилось: все исчезнувшие три миллиарда были лучшими представителями человечества — врачи и спасатели, невинные дети, многодетные матери, совестливые люди, множество верующих из всех религий.

Возникло предположение: даже если инопланетяне забрали их, они явно знали, кто какой образ жизни ведёт, и провели тщательную селекцию. Люди стали думать, что инопланетяне — это более развитая в духовно-нравственном отношении цивилизация, которая постаралась спасти наиболее совершенных представителей человечества.

Оставался вопрос: спасти от чего?

Василий и те, кто остался в его церкви, всё же склонялись к мысли, что их родные и близкие вместе с лучшими из людей переместились на более тонкий уровень бытия, в высшую реальность — туда, где нет разделения, где пребывает чистая духовная энергия и люди любят друг друга. Они верили в возможность «встречи с Господом на облаках».

Шло время … И постепенно Василий и оставшиеся с ним пришли к одному выводу: последовать за ушедшими можно только повышая уровень своего самосознания, достигая новых ступеней духовного развития, учась бескорыстному служению и любви к ближнему. Иного пути просто не было.

Глава 6. Теневой кот

Король лежал в своей спальне в объятиях любимой жены. В камине догорали последние угольки, отбрасывая на стены пляшущие багровые блики. Ночь как ночь: тихая, спокойная, после обычного трудового и полного событий дня. Ничто не предвещало неприятностей.

Вдруг дверь едва слышно скрипнула. Король попытался повернуть голову к звуку, но не смог — тело стало чужим и непослушным. Однако из-за того, что голова была уже слегка повернута в сторону двери, он краем глаза различил, как в комнату проскальзывает какая-то тень. Она была не больше кошки — и действительно, в темноте раздалось тихое: «Мяу».

Ничего страшного в этом не было, если бы не одно обстоятельство: в замке никогда не водилось кошек. У жены короля была аллергия на шерсть, к тому же они оба всегда предпочитали заботиться о собственных детях и подданных, а не о домашних питомцах.

Теневой кот бесшумно прошёл через всю комнату и одним прыжком оказался на королевской постели. Король хотел оттолкнуть его, но по-прежнему не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Он изо всех сил пытался повернуть голову, убрать ладонь с живота или хотя бы развернуться в сторону наглеца — тщетно. В груди нарастала паника. Единственное, что ему удавалось, — вращать глазами и почти беззвучно шептать:

— Уберите! Уберите! Уберите его!

Он и сам не знал, к кому обращается: к жене, к охране за дверью, к богам или неведомым духам. А кот тем временем терся о бок короля, довольно мурлыкал и никуда уходить не собирался. Королю начало казаться, что он уже кричит во всё горло — так сильно он чувствовал жар в голове и во всём теле от нечеловеческих усилий. Наконец, когда напряжение достигло предела, ему удалось частично перевернуться. Рука, лежавшая до этого на животе, по инерции соскользнула и беспомощно упала на простыню…

— Ваше величество! Проснитесь! — Королева растолкала мужа.

Он открыл глаза, тяжело дыша, и осознал, что это был всего лишь сон. Сперва король спросил, слышала ли она, как он кричал: «Уберите!» Королева ответила, что он говорил во сне что-то невнятное и стонал, но криков не было.

«Что же это было?» — подумал король, всё ещё чувствуя противный холодок под лопаткой. Почему ему было так страшно и тошно ощущать рядом этого призрачного кота? Утром он постарался забыть о неприятном сне и вернулся к обычным делам.

Однако вскоре выяснилось: теневой кот оставил ему неожиданный подарок — вернее, странный дар.

Но прежде, чем рассказать о даре, нужно сказать несколько слов о королевском браке.

Король любил свою жену. Они с детства знали, что будут вместе: родители сговорились об этом династическом союзе, когда дети были ещё совсем малышами. Никакого секрета из договорённости не делали, и наследники росли бок о бок — сначала как брат и сестра, а потом уже как жених и невеста. Воспитанные в строгих традициях, король и королева сохранили целомудрие до свадьбы и хранили верность в браке, с годами превратив уважение в искреннюю любовь.

Поэтому король был уверен в жене, как в самом себе, и никогда даже не помышлял о разводе. Однако он стал замечать странность: время от времени его супруга словно выходила из себя, начинала что-то бурчать под нос, становилась упрямой, раздражительной, придирчивой. Её будто подменяли. Но эти приступы никогда не длились долго, и, остыв, королева снова превращалась в любящую, мудрую жену, мать и правительницу. Для короля такое поведение оставалось загадкой — ровно до сегодняшней ночи.

Дар теневого кота открыл ему глаза. Король начал видеть тени.

Они кружились и колыхались вокруг большинства людей, а порой заползали внутрь их тел. И тогда он понял, что на самом деле происходит с его женой. Перед ним теперь стояла не одна любимая женщина, а две. Они были похожи, как две капли воды, — вот только одна светилась изнутри мягким, тёплым светом, а вторая казалась серой, тусклой и слегка прозрачной. Одна искренне улыбалась, другая саркастически кривила губы. Одна верила, другая подозревала. Одна любила, другая ревновала. Одна поддерживала, другая ворчала.

Король увидел, что эта серая тень живёт внутри его супруги и постоянно делает вид, будто это она и есть настоящая королева. Две «близняшки» боролись за право проявлять себя. Побеждала светлая — и перед ним оказывалась мудрая, справедливая, полная любви и сострадания королева. Побеждала тёмная — и на трон выходила ворчливая, надменная, всем недовольная женщина.

С этого дня король стал относиться с большим пониманием и милосердием к проявлениям нетерпения, раздражительности, обидчивости или злости — как со стороны супруги, так и со стороны подданных. В конце концов, поведение людей часто определялось не их собственной волей, а теми самыми тенями, которые их окружали. Он научился различать, говорит ли человек по своей свободной воле или же под влиянием тени.

И тогда король начал говорить вышедшим из себя людям:

— Будь мужиком — контролируй своих демонов!

Или, обращаясь к рассерженной даме:

— Милая леди, вы прекрасны, не позволяйте теням делать из себя ведьму.

Его слова оказывали удивительное действие. Тени, понимая, что их обнаружили, спешили спрятаться поглубже, съёживались и исчезали — и человек снова становился самим собой.

Так мудрость, подаренная ночным кошмаром, принесла королевству больше пользы, чем иные указы, написанные при свете дня.

Глава 7. Элитный отряд

Мы отступали уже который день. Грязные, оборванные, смертельно уставшие. Да и «отступлением» наше почти паническое бегство можно было назвать с большой натяжкой.

Как сражаться с врагом, который неуязвим для твоего оружия? Как держать позиции и выполнять цели, если кроме смерти товарищей не видно никаких результатов?

В нашем элитном отряде собрались лучшие мужчины и женщины. Мы привыкли решать задачи любого уровня сложности — максимально эффективно и с минимальными потерями. Поэтому, когда на рядовую операцию отправили не обычную команду из семи элитов, а почти сотню бойцов, удивились все.

Командиры ворчали до того самого момента, когда во время переправы через реку вода под нами вдруг превратилась в кислоту. Половина отряда вместе с плотами и оборудованием перестала существовать за считанные секунды.

Размышлять было некогда. Началась охота.

Нас гнали и гнали. Мы огрызались, устраивали засады и ловушки. Некоторые, после гибели последнего командира, решили встретить врага лицом к лицу в прямом столкновении. Оставшиеся ещё долго слышали крики умирающих товарищей.

Оружие не действовало. Враги, сбитые с ног очередью в упор, просто поднимались и шли дальше. Их броня оказалась прочнее всего, что мы могли им противопоставить. Со взрывчаткой вышло ещё хуже: энергия взрыва поглощалась приборами противника, а затем в виде сжатого луча била по нам же, срезая на пути деревья и камни.

Мы узнали их имя — нанодемоны.

Самые стойкие потеряли надежду, когда умершие товарищи стали являться во сне и что-то требовать. Люди боялись спать и отключались лишь от полного изнеможения и на короткое время.

Потом души павших начали проявляться наяву.

Прозрачный и слегка светящийся Уорен — он погиб ещё на реке — заговорил первым. В его голосе звучало отчаяние:

— Ну почему ты меня не слышишь?

— Слышу, — ответил ему один из бойцов. — Но кто в своём уме станет разговаривать с покойником, даже если тот был ближайшим товарищем?

Уорен заорал:

— Ты дебил! Уже четыре дня мы пытаемся рассказать вам, как выбраться из этой передряги, а вы упорно нас игнорируете!

Боеприпасы на исходе. Семьдесят процентов отряда уничтожено. Враги даже не ранены. Терять было нечего. Оставшиеся бойцы собрались вокруг призрака.

Когда Уорен начал говорить, вокруг него проявились и все остальные погибшие.

В конце появился командир Рик и рявкнул:

— Слушать сюда!

Никто не удивился. Это было в его стиле — прийти с того света и продолжать распоряжаться.

— Через семь часов вы будете полностью окружены и уничтожены, — продолжал Рик. — До сих пор благодаря дронам вам удавалось выбирать безопасные маршруты. Но через семь часов их не останется.

Семь часов. Больше, чем было у тех, кто уже лежал в земле. А они, вон, светятся — значит, и по ту сторону можно как-то существовать.

— Ваш единственный шанс на победу, — закончил командир, — это монах в деревне. Три часа быстрого марша к северу. Мы покажем дорогу. Но выступать надо было уже вчера.

Оставшиеся бойцы собрали остатки достоинства и сил. Призраки создавали барьер из света, который на время сдерживал нанодемонов, и отряд двинулся на север.

Монах Мефодий оказался не лысым пузаном из детских сказок. Это был крепкий старик с невероятно подвижными и живыми глазами. Выслушав сбивчивый рассказ, он не стал терять время и повёл отряд к реке.

Прочитав молитвы и песнопения, Мефодий приказал:

— Заходите в воду прямо в обмундировании. С головой.

После недели без сна и потерь солдаты уже ничему не удивлялись. Они вошли в светящуюся жижу. Тела и оружие засветились изнутри — словно каждый стал лампой, озаряющей всё вокруг.

Потом монах собрал их в круг, поставил на колени и произнёс:

«Господь всемогущий, светило дневное, оберег силою одарило, дай и светилу ночному сделать это в полной мере. Помоги им и дай мощь Алтыря-Богатыря, Георгия Победоносца и Ильи Муромца, чтобы смогли они стать непобедимыми, и сила была в них немереная. Ждём Твоего благословения и Твоего позволения быть им победителями. Аминь!»

Мефодий поднялся и обвёл отряд взглядом:

— Теперь, ребята и девчата, вы можете хоть зубами рвать, хоть камнями закидывать этих нанодемонов. Никто перед вами не устоит.

Мы пошли в бой — светящиеся, вооружённые обычным оружием, которое час назад было бесполезно. Но теперь пули пробивали броню. Гранаты рвали плоть. И даже голыми руками элитный отряд рвал врага так, как будто вместо крови в жилах текла святая вода.

Нанодемоны, до сих пор не знавшие поражений, позорно бежали.

Мы шли и каждый думал: - Технологии бессильны там, где сломлен дух. Однако, когда тело и оружие освящены верой — даже камень в руке солдата становится страшнейшим оружием. А наши элитные академии учат всему, кроме одного: победа, особенно над демонами начинается не с оружия, а с благословения. И иногда самый короткий путь к спасению лежит через разговор с тем, кого ты уже похоронил.

Глава 8. Миссия

Жена отговаривала его. Она плакала, хватала за рукав, говорила о какой-то лихорадке, о пулях, о том, что дети в Африке, конечно, важны, но у него есть и свои обязательства. Он слушал, кивал, но внутри уже всё решил.

Он ехал в Миссию — помогать детям, оставшимся сиротами в тлеющей гражданской войне. Все его мотивы казались возвышенными и благородными. Друзья хлопали по плечу, жена вздыхала и собирала аптечку. И только глубоко в душе, сам себе, он признавался: у этой затеи есть второе дно. Он давно не чувствовал в отношениях с женой той радости и теплоты, что были когда-то. Ему хотелось перемен, приключений, острого воздуха чужой земли. Желание отправиться в Миссию, проехав половину земного шара, было ещё и желанием сбежать от проблем, которые он не мог решить дома.

Игнорируя слёзы жены, собрав документы и пройдя все медицинские обследования, он улетел в Африку.

Миссия находилась под руководством полной чернокожей женщины с низким, успокаивающим голосом. Все — и волонтёры, и дети — называли её просто Матушка.

Он быстро вошёл в ритм: поиски беспризорников по трущобам и полуразрушенным кварталам, отмывание, откармливание, занятия, поиск приёмных семей. К моменту его прибытия здесь жило около сорока детей — молчаливых, с цепкими глазами, которые слишком рано увидели смерть. Он полностью погрузился в заботу о них, и на какое-то время это заполнило пустоту внутри.

В стране тлел конфликт. Где-то далеко гремели митинги, вспыхивали протесты, иногда перераставшие в перестрелки. С обеих сторон были потери, бывали и случайные жертвы. Но всё это почти не касалось Миссии — они с Матушкой и другими волонтёрами были слишком заняты, чтобы интересоваться политикой.

Так прошло несколько месяцев.

Она появилась неожиданно — худая, с короткими светлыми волосами и быстрым, изучающим взглядом. Наверное, её звали по-другому, но она представилась как Нэнси. Сказала, что она репортёр, и хочет написать книгу о Миссии.

Он согласился всё показать и рассказать. Даже уговорил Матушку пустить Нэнси пожить на территории. Матушка нехотя разрешила.

Нэнси живо всем интересовалась, делала заметки в потрёпанном блокноте, помогала с детьми. Он водил её по окрестностям, знакомил с особенностями работы, рассказывал драматические истории каждого ребёнка. И только глубоко в сердце признавался себе: Нэнси ему нравится. Может быть, именно ради такого приключения, такой женщины, он и бросил дом и жену?

Отношения развивались стремительно. После трудовых дней они украдкой целовались, встречая закаты на крыше заброшенного склада. Ему казалось, что никто не замечает.

Но однажды Матушка вызвала его к себе. Сложила руки на груди и сказала прямо:

— В Миссии не секрет, что у вас с ней роман. Я не осуждаю. Но предостерегаю: не спеши. Мы ничего о ней не знаем. И заметь: она частенько пропадает.

Он не хотел слушать доводы разума. Единственное, что его сдерживало — обеты, данные когда-то Богу и жене. Но и они продержались недолго. Жена осталась где-то далеко, в скучной безопасной жизни. А здесь — он, важное дело, и Нэнси. Которая делает это дело вместе с ним.

Однажды вечером Нэнси сама пришла в его комнату. И осталась до утра. Он не стал терзаться угрызениями совести — просто отдался на милость своей влюблённости.

А она действительно периодически пропадала. Иногда на день, иногда на два. Он не спрашивал, где она была. Боялся услышать правду.

В какой-то день Нэнси не вернулась. Сначала он не беспокоился — такое бывало. Но прошёл день, второй, третий. Её всё не было.

Джозеф, один из мальчишек, который больше всех подтрунивал над их отношениями, подошёл к нему на рассвете и тихо сказал:

— Она в полицейском участке. Я видел, как её заводили.

Матушка отговаривала его идти: - Не лезь, ты чужой здесь, это не наша война. Но он не послушал.

В участке пахло потом и машинным маслом. Он долго пытался объяснить полицейским, что Нэнси — репортёр, работает в Миссии, никакая не сепаратистка, а во время митинга, закончившегося перестрелкой, оказалась в гуще событий случайно. Его не слушали. У них были доказательства: фотографии, записи, чьи-то показания. Суд должен был состояться через неделю.

Он решил помочь Нэнси во что бы то ни стало. Уговорил Матушку пойти с ним и поговорить с начальником участка. Та не хотела, но согласилась — ради него.

Они подходили к зданию полицейского участка уже под вечер. Жара спала, по улице тянуло гарью. И вдруг — рёв мотора. Грузовик на полной скорости пронёсся мимо них и врезался прямо в стену участка. Посыпались кирпичи.

Из кузова выскочили вооружённые люди в масках. Началась стрельба — короткая, злая. Несколько полицейских упали, другие бросились врассыпную. Люди в масках побежали к камерам.

Через минуту из разбитой двери уже выводили арестованных — и среди них Нэнси. Он рванул к ней, хотел обнять, но она лишь отстранила его руку:

— Некогда. Миссия больше не может быть прикрытием. Ты должен ехать с нами. Искать новое убежище.

Он застыл, не веря своим ушам.

— Какое прикрытие? Нэнси, что ты...

— Не тупи, — резко бросила она. — Садись в грузовик.

Кто-то крикнул: «Валим!» Нэнси прыгнула в кузов. Грузовик сразу сорвался с места, обдав его клубами пыли и выхлопными газами.

Он продолжал стоять посреди разгромленной улицы, тупо глядя вслед уходящей машине. А потом его кто-то схватил сзади, ударил прикладом в спину и повалил лицом в пыль.

Миссию закрыли на следующий же день. Часть детей распределили по другим приютам, не особенно вникая в их судьбы. Другая часть, включая Джозефа, сбежали и снова оказались на улице — маленькие, злые, никому не нужные.

Именно Джозеф, которого он сам когда-то отмыл от грязи и накормил, пришёл к нему и через щель в стене. Прошептал:

— Матушка и другие уехали. Их выгнали. Наверное, начнут сначала в другой стране.

— А Нэнси? — спросил он пересохшими губами.

— Никакая она не репортёр, — усмехнулся Джозеф. — Она связная. Мы все знали. Кроме тебя.

Он закрыл глаза. Вспомнил, как Матушка предупреждала. Как жена плакала на вокзале. Как он сам себе врал, что едет спасать детей.

А на самом деле он просто сбежал. И пришло время платить.

Суда не было. Был трибунал — быстрый, грязный, показательный. Его признали виновным в помощи и укрытии сепаратистов под прикрытием благотворительной Миссии. Ему не дали сказать ни слова в свою защиту.

Приговор: публичная казнь на главной площади.

В последнюю ночь перед смертью он вдруг отчётливо вспомнил то, что слышал ещё в детстве от старой бабушки: «Супружеская неверность лишает человека божественной защиты. Даже национальные герои и праведники теряли положение, а порой и жизнь, поддавшись искушению». Тогда он смеялся над этими сказками. Теперь понял: это была не сказка.

Он станет ещё одним подтверждением этой простой истины.

На эшафот он поднимался на рассвете. Площадь была полна народу — кто-то кричал, кто-то молча смотрел. Ветер нёс запах пыли и бензина.

Ему связали руки за спиной. Он повернул голову на восток, туда, где за тысячи километров остался его дом, его жена, его прошлая жизнь. Там сейчас было раннее утро, и, может быть, она ещё спала, не зная, что он стоит здесь, на досках, которые пахнут смертью.

Он медленно поклонился в ту сторону и прошептал одними губами:

— Прости меня...

Солнце только вставало над Африкой, и его первые лучи упали на лицо человека, который слишком поздно понял, что от себя не убежать.

Глава 9. Раненый ранит

Алексей и Дмитрий дружили с армии, и за десять лет мирной жизни привыкли доверять друг другу без слов. Поэтому, когда Дмитрий однажды вечером, смущаясь и подбирая слова, признался, что встретил «ту самую», Алексей только хлопнул друга по плечу:

— Показывай давай. Или ты уже её под венец ведёшь, а я даже имени не знаю?

Дмитрий привёл его на уютную улочку в центре, где в кофейне работала официанткой девушка по имени Вера. С первого взгляда — скромная, с длинной русой косой и внимательными серыми глазами. Она улыбалась редко, но, когда улыбалась — казалось, что в комнате зажигаются дополнительные огоньки. Дима, здоровый парень, работая прорабом на стройке, оставлял после себя впечатление непоколебимой скалы, но рядом с ней становился как будто мягче и податливее глины. Алексей тогда лишь усмехнулся про себя: «Влюбился — не отмажешь».

Месяцы шли. Вера и Дмитрий встречались, гуляли по паркам, строили планы на лето. Дело шло к свадьбе: Дима уже начал поглядывать кольца, но что-то его смущало. Вернее, многое.

Вера наотрез отказывалась говорить о прошлом. Нигде не училась? «Так сложилось». Семья? «Отец, но он… он сложный человек». А когда Дмитрий пытался расспросить подробнее — она резко срывалась с места, натягивала пальто и убегала, бросив на ходу: «Папа волнуется, я должна быть дома».

Такое случалось раз за разом. Дима оправдывал её: ну, у каждого свои скелеты в шкафу. Алексей, хоть и чувствовал тревогу, не лез. В делах сердечных третий лишний. Он лишь заметил однажды:

— Слушай, странноватая она.

— А ты без странностей? — огрызнулся друг. — В нашем мире все чуток с приветом.

Алексей тогда промолчал.

Прорыв случился через пару месяцев. Дмитрий позвонил вечером, голос был напряжённый, как струна:

— Лёха, мы с Верой решили… к отцу съездить. Познакомиться официально. Я попросил её дать мне адрес, так она три дня тянула, но теперь вот поедем …

— Удачи, — сказал Алексей. — Только ты это… адрес скинь. На всякий случай.

— Ты чего, за нами следить собрался?

— Нет конечно. Но в нашем мире, сам знаешь, доверяй, но проверяй. Вдруг ты там в берлогу к медведю попадёшь, а я тебя выручать приду.

Дмитрий хмыкнул, сбросил координаты — частный сектор на выезде, почти пригород — и отключился. Алексей глянул на адрес, пожал плечами и выбросил все опасения из головы.

На следующее утро Дмитрий не вышел на пробежку. Они бегали вместе уже пять лет — вдоль набережной, в любую погоду. Алексей пробежал один, решив, что друг просто задержался у Веры. Но беспокойство заскреблось под рёбрами. Он набрал Диму — нет ответа. Набрал Веру — абонент недоступен.

— Ладно, с работы отзвонится, — пробормотал Алексей, но голос прозвучал неуверенно.

В одиннадцать вечера он позвонил коллегам Дмитрия. Те сказали, что прораб не появлялся с утра и не отвечает на звонки. В двенадцать Алексей стоял под дверью Диминой квартиры. Звонок трещал в пустоте. Похоже там никого не было.

Оставался только один адрес. Тот самый, в пригород.

Алексей выехал за полночь. Улицы пригорода тонули в темноте, фонари горели через один, некоторые дома казались брошенными. Он плутал добрых полчаса, пока не заметил у обочины в беседке трёх мужиков — похоже допоздна засиделись, что-то празднуя. Алексей вышел, спросил про нужную улицу.

Мужики переглянулись. Старший, коренастый, с сединой в бороде, спросил:

— Тебе-то зачем к Громову?

— Друг мой туда поехал днём, пропал.

— К Виктору? — мужик выдохнул дым. — Бывший военный. Десантник. Герой, говорят, был. А теперь — зверь. Пьёт страшно, умом тронулся. Трёх дочерей держит в ежовых рукавицах, а когда в раж войдёт — и ремнём, и кулаком. Девки терпят, молчат, отца жалеют. Сами умницы, красавицы, всё по дому делают.

— И вы не вмешиваетесь? — жёстко спросил Алексей.

— А ты попробуй сунься, — ответил второй мужик, молодой, с татуировками на руках. — Он трезвый — уважаемый человек, ветеран, ордена, награды. К нему и участковый заходит рюмку поднять. А пьяный — берсерк. Один раз троих мужиков из подворотни вынес. Мы с тобой пойдём, а то один ты — труп.

Алексей коротко кивнул. Вчетвером — они двинулись к дому Громова.

Дом оказался добротным, но запущенным: краска на ставнях облупилась, крыльцо покосилось, в палисаднике вместо цветов — бурьян. В окнах горел свет, изнутри доносились приглушённые голоса — мужской, рокочущий, и женские, испуганные.

Дверь оказалась незапертой. Алексей толкнул её, и они вошли.

Запах ударил первым: перегар, кислый пот, старая кровь. В гостиной царил хаос — перевёрнутый стол, осколки тарелок, лужи пролитого. Посреди комнаты, как огромный медведь, расхаживал мужчина лет пятидесяти, с седой щетиной, налитыми кровью глазами и сжатыми кулаками. Виктор Громов был пьян в стельку, но опасен — каждое движение выдавало выучку, которую не пропить.

В углу жались друг к другу две девушки — младшие дочери. Бледные, в синяках, они даже не плакали, только смотрели перед собой остановившимися глазами.

На стуле, грубо примотанный скотчем к спинке, сидел Дмитрий. Лицо его превратилось в кровавое месиво — разбитый нос, распухшая губа, подбитый глаз. Руки неестественно вывернуты. Он дышал, но хрипло и прерывисто, и, кажется, уже терял сознание.

А рядом, скорчившись на полу, лежала Вера. Рубашка в красных пятнах, из разбитой головы тонкой струйкой текла кровь. Она была без чувств.

Алексей не смотрел больше ни на что. Он шагнул вперёд, и мужики бросились за ним — без слов, без команды.

Громов успел развернуться, зареветь, попытался скинуть первого нападавшего. Но четверо против одного — даже десантнику не выстоять. Его повалили, скрутили, прижали лицом в пол. Алексей нашёл верёвку и начал связывать запястья.

И тут случилось то, чего он никак не ожидал.

Громов зарыдал.

Не хрипел, не матерился — плакал, как ребёнок, крупными мужскими слезами, сотрясаясь всем телом. Сквозь рыдания вырывались обрывки фраз:

— Вовка… сыночек… я же тебя… я же тебя уговорил… не хотел ты… не хотел…

Он звал какого-то Володю. Он говорил о горах, о засаде, о том, как держал на руках умирающего мальчишку и ничего не мог сделать.

Из бессвязного потока слов они сложили историю. У Виктора Громова был сын, Владимир. Отец мечтал о военной династии, уговорил парня пойти по его стопам после срочной службы — хотя Володя хотел стать ветеринаром, любил животных, мечтал о своей клинике. Они попали в одну горячую точку. В тот день, когда колонну накрыли миномётами, отец вытаскивал раненых, а сын прикрывал его. Осколок попал Володе в шею. Он умер у отца на руках. Ему был двадцать один год.

С тех пор Громов пил. Сначала — чтобы забыть. Потом — чтобы не думать. Жена ушла, не выдержав ни его молчаливой ярости, ни ночных криков, когда ему снилась та гора. Тогда он начал срываться на дочерях. Сначала — крик, потом — подзатыльник, потом — ремень. И каждый раз, когда поднимал руку, он видел перед собой не дочерей, а свою вину, свой страх, свою беспомощность.

Только раненый ранит, а как примириться со случившимся Громов не знал.

— Мы успели, — тихо сказал один из мужиков. — Ещё немного — и он бы их прикончил.

Алексей подошёл к Дмитрию, разрезал скотч. Друг застонал, открыл мутные глаза и прошептал:

— Вера… где Вера…

— Жива, — ответил Алексей. — Все живы.

Потом была скорая, полиция, долгие разбирательства. Дмитрий провёл в больнице две недели — сломанные рёбра, сотрясение, несколько выбитых зубов. Вера — пять дней, черепно-мозговая и глубокая психологическая травма. Дмитрий настоял, чтобы Вера с сёстрами после выписки жила у него. Он не спрашивал её о прошлом больше никогда. Она сама рассказывала — по ночам, в темноте, уткнувшись лицом в его плечо.

Громова посадили. На суде он не оправдывался. Сказал только одно: «Я убил сына. А потом каждый день убивал дочерей. Спасибо, что остановили».

Алексей, давая показания, вспоминал тот вечер, рыдания огромного пьяного медведя, бессвязные крики о горах и двадцатиоднолетнем мальчишке, снова и снова прокручивал в голове фразу, которая стучала в висках: «Раненый ранит».

Мы не можем и не должны оправдывать преступления. Никто не вправе поднимать руку на беззащитного, даже если душа болит. Но мы можем понять, заметить чужую боль до того, как она превратится в озлобленность и, может быть, тогда успеем раньше, до скотча, до крови, до слёз в приёмном покое.

Алексей до сих пор бегает по утрам. Теперь уже один — Дмитрий бегает с Верой по другому маршруту - оформляют опекунство, устраивают в новую школу сестёр Веры и ждут пополнения. Но каждый раз проходя мимо кофейни, где Вера работала, Алексей мысленно благодарит то странное чувство, которое заставило его попросить адрес. «Доверяй, но проверяй», — шепчет он иногда. И добавляет про себя: «И не проходи мимо чужой беды. Потому что раненый — ранит. А тот, кто рядом, может остановить кровь».

Глава 10. Охота за душами

Денис неторопливо шёл по бесконечным коридорам старого здания, сам не зная, куда и зачем. Вдруг навстречу ему вылетел взволнованный мужчина и, хватая за плечо, закричал:

— Чудовище! Оно здесь! Высасывает мозг, превращает людей в пустые оболочки!

Денис не успел ничего ответить, как поток испуганных людей подхватил его и увлёк в большой актовый зал.

Там на импровизированной трибуне уже выступал высокий бледный мужчина с горящими глазами.

— Тварь не убивает тела, но крадёт души! — гремел его голос. — Она угрожает каждому. Только объединившись, мы сможем дать ей отпор поодиночке нам не выжить!

Зал загудел. Люди бросились баррикадировать двери тяжёлой мебелью. Денис, помогая сдвинуть дубовый шкаф, вдруг замер. Сквозь мутное окно он увидел нечто.

Оно летело по коридору, как стремительная рыба в толще воды — плавно, страшно, неудержимо. Человеческое лицо и туловище сочетались с длинными щупальцами вместо ног, а вокруг головы торчали костяные бивни и болезненные наросты. Оно двигалось слишком быстро, почти неуловимо для человеческого глаза.

Денис успел заметить, как один из беглецов, споткнувшись, попытался уползти. Медленно. Безнадёжно. Чудовище настигло его одним рывком, пробило затылок и начало высасывать что-то невидимое. Когда всё кончилось, человек не умер. Он встал сам. Вокруг его головы расцвели желто-бурые корки наростов, а глаза стали пустыми, как у куклы. Он равнодушно подошёл к столу и принялся бездумно жевать бумажные салфетки. Чудовище же, насытившись, расслабилось и зависло в воздухе, словно сытая пиявка.

— Да неужели! — выдохнул Денис и со всей силы метнул в тварь тяжёлый табурет.

Табурет пролетел сквозь прозрачное тело, не встретив сопротивления. Тварь даже не шевельнулась. Денис понял страшную истину: убить его можно только до того, как оно напьётся. После трапезы оно неуязвимо.

—Одному не справиться! — прошептал он.

Он оглянулся на людей в зале. На их лицах читалась не решимость, а глухая обречённость. Кто-то плакал, кто-то молился, большинство просто забилось по углам. Денис нашёл где-то ржавый нож, сжал рукоять и встал у баррикады.

— Вставайте рядом! — крикнул он. — Только вместе!

Никто не двинулся с места.

Чудовище прорвало баррикаду через час. Денис отчётливо слышал булькающий, нечеловеческий хохот — оно смело все их преграды, как груду щепок. Денис бросился навстречу. Используя и крепкое словцо, и короткую молитву, и отчаянную ярость, он двигался почти с той же скоростью, что и тварь. Успел полоснуть ножом по щупальцу в тот миг, когда оно выбирало очередную жертву. Но большего сделать не удалось, он лишь привлёк к себе внимание. Чудовище обернулось, глаза сфокусировались на Денисе и полный острых зубов рот прошипел:

— Ты следующий, твоей жизненной силы мне хватит на месяцы. Ты будешь жевать бумагу, как и прочие.

Завершив очередное «обездушивание», тварь удалилась.

Денису стало не по себе. Колени задрожали, нож выпал из мокрой ладони. Но преодолев минутную слабость, он закричал в темноту зала:

— Ко мне! Сплотимся! Ударим все разом!

В ответ — тишина. Потом чей-то шёпот:

— Ты сам начал… сам и заканчивай…

— Ты его разозлил, теперь ты и отвечаешь…

Денис поднял нож, перекрестился и сказал сам себе:

— Тогда продам жизнь подороже.

Он спрятался за старым пианино и начал молиться. Не прося победы, а просто чтобы не опозориться перед смертью. Часы тянулись, как резина. И вот тварь вернулась. Она целенаправленно, с улюлюканьем, двинулась к пианино — её вело чутьё на самую яркую душу.

— Вот ты где, храбрец спрятался …

В тот миг, когда щупальца уже тянулись к его лицу, Денис не понял, откуда взялись силы. Он не думал — он делал. Рванул пианино на себя, перевернул его и всей массой обрушил на чудовище. Тварь взвизгнула, оказавшись придавленной, но — вырвалась, повисла в воздухе, и в её глазах мелькнуло удивление:

— Откуда… у такого… ничтожества такие силы? А ладно, тем слаще будет обед …

Облизнувшись существо рвануло в атаку — стремительно, как выпущенная стрела. Денис не успел отпрыгнуть. Но в самый последний миг он не отпрянул, а шагнул навстречу — и, вывернувшись из-под удара бивней, с диким криком всадил нож по самую рукоять в мерзкую пасть, пригвоздив тварь к полу.

Чудовище забилось, заверещало. Денис понял, что не удержит — руки разжимались.

— Помогите!!! — заорал он. — Добейте её! Сейчас или никогда!

Люди бежали к нему. Но словно в замедленной съёмке — медленно, неуклюже, со страхом в каждом шаге. Денис увидел глаза чудовища в последний миг: в них были ненависть, злоба… и ужас. Поняв, что проигрывает, оно рванулось, разинуло пасть ещё шире — и насадилось на ржавый нож ещё глубже. Денис, теряя сознание от смрада и пережитого ужаса запихнул руку по в пасть твари так глубоко, как только смог, ухватился там за что-то и изо всех сил дёрнул на себя.

Позже, когда выжившие вытащили Дениса из-под обломков пианино, он сказал только одну фразу, глядя на их виноватые лица:

— Мы победили. Но если бы мы действовали вместе с самого начала, — удалось бы сберечь парочку жизней … Зло всегда кажется неуязвимым, когда ты один. Но стоит людям объединиться по-настоящему — и у любой твари не останется шанса. Трусость убивает быстрее, чем твари. А вера в ближнего и решимость стоять до конца всегда придаёт сил …

Глава 11. Спецрейс

Джон шёл по вечернему городу, размышляя о жизни, и направлялся к железнодорожной станции. Его друг работал на предприятии, где помимо мощных производственных цехов имелся замечательный спортивный комплекс с бассейном. К тому часу, когда Джон обычно приезжал, большинство рабочих уже расходилось по домам. Особое удовольствие доставляло одиночество: можно было бесконечно нарезать круги в прозрачной, чуть голубоватой воде, чувствуя, как усталость постепенно покидает тело.

Проходя мимо уличного кафе, он заметил знакомую супружескую пару. Они, не стесняясь прохожих, бурно выясняли отношения. Жена, вся, дрожа от негодования, выкрикивала, что не чувствует себя любимой — и потому уже полгода отказывает мужу в близости. Муж, мрачный и обиженный, огрызался, что желание любить жену с каждым таким отказом становится только меньше. Замкнутый круг из обид и невысказанной боли.

Джон подошёл к ним, они разговорились. Он попытался было примирить супругов, но в этот момент раздался звонок от друга с того самого предприятия.

— Срочно приезжай, — голос друга звучал непривычно глухо. — Здесь творится что-то странное. Люди падают в обморок без причины — словно вся жизненная энергия уходит из них за секунды.

Друг знал, что Джон порой замечает то, что скрыто от глаз других. Супруги, услышав разговор, переглянулись и попросили взять их с собой. Они давно интересовались паранормальными явлениями и могли поддержать молитвой, заговорёнными артефактами и своими знаниями о природе духовных вещей.

Вместе они отправились на электричку, но на платформе царило странное запустение. Из динамиков объявили, что все поезда в нужную им сторону отменены. Вскоре на платформе они остались совершенно одни. И когда уже собрались уходить, со стороны путей послышался мягкий, почти неслышный шум. Из темноты вынырнул странный состав — весь белый, с надписью на борту: «Спецрейс».

Они зашли в вагон. Внутри оказалось много людей с необычным оборудованием: военные, врачи, учёные с необычными приборами. Их пропустили без проблем, так как Джон был довольно известным в узких кругах специалистом, по всякой небывальщине. Оказалось, все едут на одно и то же предприятие. Ситуация там окончательно вышла из-под контроля.

«Вот они какие, современные охотники за приведениями», — подумал тогда Джон.

Прибыв на место все разделились на несколько групп. Военные и учёные, стали постепенно окружать предприятие, заходя с разных сторон. Джон вместе с супружеской парой присоединился к одной из групп, которая решила проникнуть внутрь здания через подвальные помещения.

Свет не работал, однако у спецгруппы были приборы ночного видения, и в зелёном свечении экранов подвал выглядел, как сцена из какого-то хоррора. Они медленно продвигались вперёд, а по краям мелькали какие-то тени — зловещие, неестественно подвижные.

Джон инстинктивно замер и подал знак супругам не шевелиться. Один из военных не обратил внимания на этот знак — и продолжил движение. На него напали мгновенно. Туманное животное, похожее на помесь волка и пантеры, только более зубастое, с длинными щупальцами-вибриссами вокруг морды, одним прыжком подмяло военного под себя. Человек даже не закричал — просто обмяк, будто из него выдернули стержень.

Учёные не растерялись. Один из них навёл на существо какой-то прибор, и прямо из воздуха сформировалось серебристое создание — точь-в-точь гиена, только светящаяся. Не раздумывая, она вцепилась в холку «пантере». Визг и звуки борьбы наполнили подвал. Через несколько секунд оба существа рассеялись хлопьями серебристо-зелёного тумана.

Военного вынесли на улицу. Внешних повреждений у него не было, но выглядел он так, будто пробежал несколько марафонов подряд — измождённый, пустой, словно растерявший всю энергию.

Группа двинулась дальше. Теперь, когда в углах мелькали тени, все замирали, а учёные включали свои машины. Призрачные гиены вступали в бой, каждый раз ценой своей недолгой жизни уничтожая призрачных хищников.

Поднявшись на верхние этажи, они увидели коридор, заполненный людьми. Рабочие, сотрудники предприятия и гости лежали в беспорядке прямо на полу — живые, но совершенно обессиленные. Пришлось организовывать эвакуацию. Джон со своей группой пошёл дальше.

Скоро их группа соединилась с другой, потом с третьей. Все столкнулись с разными проявлениями тёмной энергии: где-то помогали приборы, где-то — молитва, святая вода или заговорённые предметы. Военные по рации сводили данные, и картина постепенно прояснялась. Все отряды двигались к одной точке — к центру предприятия. Видимо корень зла находился там.

Это был огромный сгусток тёмно-зелёного тумана, который пульсировал и вспыхивал изнутри, как какое-то гнилое сердце. От него тянулись длинные щупальца — они тянулись к людям, присасывались и высасывали жизненную силу. В голове у героя сами собой всплыли слова из Евангелия: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста» (Марк. 9:29).

Однако на практике помимо молитвы и поста потребовалась ещё и святая вода, и заговорённая сталь.

Им выдали стальные светящиеся ножи. Все действовали по отработанной схеме: как только щупальце присасывалось к кому-то из людей, соседи подбегали, разрубали его на несколько частей и немедленно опускали куски в чаны со святой водой. Щупальца с шипением растворялись, негативная энергия рассеивалась, а огромное существо постепенно слабело.

Битва превратилась в рутину. Существо так и не изменило стратегию — до последнего мгновения оно пыталось насытиться энергией окружающих, но ему больше не дали ни единого шанса.

Когда последний сгусток тумана рассеялся с тихим, похожим на вздох, шипением, в помещении воцарилась непривычная тишина. Учёные склонились над приборами. Потом один из них, устало вытирая лицо, объяснил Джону и его спутникам:

— Это существо не обладало разумом. Оно просто питалось страхами, сомнениями и негативной энергией людей. Когда таких эмоций накопилось достаточно много — оно пробудилось. Всё, что мы здесь рассеивали, это не «зло» в истинном смысле. Это то, что люди годами копили в себе и вокруг себя.

Супруги, которые ещё несколько часов назад готовы были разорвать друг друга на части, стояли рядом молча. Жена вдруг взяла мужа за руку. Он не отнял.

Джон посмотрел на них и подумал, что тьма не приходит из ниоткуда. Она питается тем, что мы сами выращиваем в своих сердцах, — обидами, невысказанными словами, глухим раздражением и холодом вместо любви. А свет побеждает не суперсилой, а терпением, прощением и той самой молитвой и постом, которые учат человека властвовать прежде всего над самим собой.

Предприятие очистили, но настоящий спецрейс каждый должен совершить внутри себя — чтобы не дать своей собственной тени пробудиться к жизни.

Глава 12. Цветолюб

Артём вжал педаль газа в пол. Стрелка спидометра давно зашкаливала, и корпус старого внедорожника вибрировал так, словно вот-вот готов был рассыпаться на ходу.

Сзади, в густой облачной пыли, мелькали фары трёх мародёрских машин. Они появились час назад у развалин заправки — грязные, обмотанные ржавой арматурой «уазики» с пулемётами на крышах. Артём знал, что от этих людей пощады не будет. За последние полгода его команда видела предостаточно: мародёры не брали пленных, не вступали в переговоры, они просто забирали топливо, еду и жизнь.

— Держи дистанцию, — крикнул с пассажирского сиденья Егор. Его пальцы судорожно сжимали автомат, хотя патронов оставалось всего на одну короткую очередь. — Если догонят — ляжем все.

Позади, на втором ряду сидений, притихла Анна. Она держала на коленях потрёпанный рюкзак с медикаментами — тем, что ещё осталось после их последнего заезда на аптечный склад в Екатеринбурге. Рядом с ней сидел Денис, самый молодой в группе, — ему едва исполнилось двадцать два, но глаза смотрели с такой тоской и усталостью, будто он прожил уже далеко не одну жизнь.

— Шоссе обрывается, — глухо произнёс Артём, вглядываясь вперёд. — Через несколько километров.

Егор по привычке дотянулся до планшета, но экран давно не загорался — батарея умерла. Карты существовали только в памяти, но Артём и без них знал: дальше — запретная зона. Та самая, о которой правительство твердило в своих последних радиопередачах, прежде чем эфир окончательно ушёл в шипение и мёртвый шум.

«Граждане, — монотонно повторял диктор месяц назад, прежде чем передача прервалась на полуслове. — Запрещается приближаться к зоне аномальной активности за Уральским хребтом. Зона расширяется. Всем оставаться в убежищах. Повторяю…»

Говорили, что там, в недрах бывшей военной лаборатории, эксперименты пошли по непредсказуемому пути. Говорили, что пространство просто перестало существовать — образовалась пустота, ничто, в которое проваливаются и техника, и люди и никто не возвращается.

— Сворачивай, — хрипло предложил Егор. — Уйдём в лес, там они нас не достанут.

— Леса нет, — ответил Артём. — Давно всё вырубили. Чистая степь, а потом — обрыв.

Сзади гулко ухнул выстрел. Пуля пробила заднее стекло, рассыпав его бриллиантовой крошкой по салону. Анна вскрикнула, пригнулась. Денис молча сжался, закрыл голову руками.

Артём глянул в зеркало заднего вида: мародёры настигали. С их самодельной турели из крупнокалиберного пулемёта — била длинная очередь, взрывая асфальт прямо за ними.

Выбор был простым: либо погибнуть, либо …

— Я не хочу в пустоту, — прошептала Анна.

Артём не ответил. Он видел то, что видели и они все: впереди дорога просто обрывалась. А за ней, насколько хватало глаз, простиралась прозрачная сфера — огромный мутный пузырь. Сквозь него ничего не было видно. Ни дна, ни края. Только белесая муть, клубящаяся, как плохо размешанный кисель.

— Может, это не пустота, — вдруг сказал Денис. — Может, это вход.

— Откуда ты знаешь? — резко спросил Егор.

Денис пожал плечами, и на его лице впервые за долгое время появилось что-то похожее на спокойствие. — А откуда они знают, что пустота? Те, кто туда ушёл, не вернулись. Но может, они просто не захотели возвращаться.

— Сказки, — отрезал Егор.

— Всё, что у нас осталось — это сказки, — ответил Денис.

Артём смотрел прямо перед собой, сжимая руль до хруста в пальцах. Позади ухали выстрелы. Впереди разверзлась бесконечная, бездонная, совершенно нематериальная пустота.

— Грустно будет застрять в этом киселе навечно, — произнёс он, не оборачиваясь. — Держитесь.

Внедорожник, ревя мотором, на предельной скорости влетел в мутный пузырь.

Сначала — ничего.

А потом — свет.

Не тот тусклый, серый свет умирающей Земли, к которому они привыкли. А живой, тёплый, золотистый, пронизанный радужными искрами, словно кто-то растворил в воздухе мелко толченые драгоценные камни.

Артём не сразу понял, что машина всё ещё едет. Колёса шуршали по гравию, однако двигатель больше не работал, и машина ехал по инерции.

— Где мы? — голос Анны дрожал.

Артём притормозил, оглянулся назад. Позади виднелось лишь лёгкое непрозрачное марево — тот самый пузырь, в который они влетели, но теперь он остался за их спиной. Они проехали его насквозь.

А впереди… Тишина. Но это была не та мёртвая, вакуумная тишина пустых городов, где ветер гулял по разбитым витринам, а где-то далеко лаяли одичавшие собаки. Здесь тишина была полной, мягкой, словно вата, — и в ней слышались живые звуки. Колыхание деревьев. Пение птиц.

— Вы это слышите? — прошептал Денис.

Он первым открыл дверь и вышел наружу. И замер.

Дорога, по которой они ехали, уходила вдаль между полями. Не мертвыми, выжженными полями, которые они привыкли видеть за окном, а настоящими — с высокой пшеницей, колосившейся на ветру. Справа раскинулась берёзовая роща, слева — сосновый лес, густой, тёмный, пахнущий смолой и хвоей.

А вдалеке шли люди.

Артём протёр глаза. Люди — не сгорбленные, не оборванные, не с пустыми, затравленными глазами выживших. Они шли с прямой спиной, улыбались, о чём-то переговаривались. Мужчина в простой льняной рубахе вёз на тележке, запряжённой лошадью, корзины с яблоками. Женщина в длинном платье поливала цветы у обочины — обыкновенные ромашки, васильки, люпины. Дети бегали по траве, смеялись, ловили сачками бабочек.

— Это сон, — сказал Егор, выйдя следом. Он держал автомат наизготовку, но ствол опускался сам собой. — Я сплю. Или меня подстрелили в машине, и я уже в раю.

— Тогда мы все умерли или спим, — ответил Артём.

Он медленно пошёл вперёд, и в этот момент люди заметили их. Точнее, заметили машину — старое, запылённое, изрешечённое пулями чудовище, которое, так не вписывалось в этот мир.

Толпа собралась быстро. Но Артём не чувствовал угрозы. Эти люди смотрели на него с любопытством, с сочувствием, с мягкой, почти родительской заботой. Никто не прятал рук за спину. Никто не щупал оружие. У них вообще не было оружия — только корзины, вёдра, садовые инструменты, детские игрушки.

— Вы оттуда? — спросил пожилой мужчина с белой, как лён, бородой. Он кивнул в сторону марева, из которого вылетела машина. — Из старого мира?

— Да, — ответил Артём. Голос его сорвался — он вдруг понял, что соскучился по простому человеческому разговору по своей воле, без угрозы насилия. — Что это за место?

Мужчина улыбнулся, обвёл рукой горизонт.

— Дом, сынок. Это просто дом.

Они провели в Эдеме — так здесь называли это место — три дня.

Анна сначала плакала. Потом перестала. Она сидела на скамейке у небольшого пруда и смотрела на воду, в которой отражались облака, и не могла налюбоваться. Где-то через сутки она заметила, что у неё перестали болеть колени — старый перелом, который мучил её ещё до катастрофы, прошёл, словно его и не было.

Егор первым делом попытался разобрать автомат — почистить, смазать, проверить боезапас. Но затвор заклинило на первом же движении. Он высыпал патроны на траву — гильзы лежали мёртвым железом, капсюли не реагировали на удар. Тогда он поднял камень и ударил по патрону сбоку. Глухо щёлкнуло — и всё. Порох не воспламенялся.

— Не работает, — сказал он, глядя на автомат в руках. — Вообще ничего не работает.

— Здесь не нужно оружие, — ответила женщина с младенцем на руках. Её звали Лида, она попала в Эдем восемь месяцев назад, бросившись с обрыва от преследователей. — Цветолюб не позволяет ничему, что несёт вред, действовать.

Цветолюб. Это имя повторяли все. Стар и млад. Но никто не мог объяснить, кто это — человек, зверь, дух или что-то ещё.

— Просто приходи к нему, — сказал мальчик лет десяти, тащивший за собой деревянную тележку с цветами. — Он ждёт.

И Артём пошёл.

Дорога вела через лес. Но это был не обычный лес — каждый шаг отзывался в груди странным, почти забытым чувством. Безопасность. Спокойствие. Воздух здесь пах так, как пахло в далёком детстве на даче у бабушки: мёдом, скошенной травой, парным молоком.

Лес расступился, и Артём увидел поляну. Посреди неё парило облако. Оно было большим — метров двадцать в диаметре. Переливалось всеми цветами радуги, но не резко, не ярко, а мягко, словно каждая струйка дыма была пропитана светом. Облако медленно кружилось, и от него расходились волны — тёплые, бархатистые, пробирающие до самых костей.

Артём подошёл ближе. Он не боялся. Бояться здесь просто не получалось — как будто сама способность к страху растворилась в этом воздухе.

«Привет», — раздалось в голове. Не голосом — мыслью. Но чужой, ясной, абсолютно понятной.

— Ты — Цветолюб? — спросил Артём вслух.

«Меня так называют. Я появляюсь, когда исчезает надежда. Я — цветение жизни».

Артём опустился на траву. Мягкая, зелёная, она пружинила под ним, как хороший ковёр.

— Зачем ты здесь?

«Я всегда был здесь. Просто раньше меня не замечали. Слишком много шума. Слишком много злости. Слишком много желания переделать мир по своим правилам, вместо того чтобы дать ему цвести».

Облако медленно повернулось, и Артём увидел в его глубине что-то вроде ядра — маленький, тускло светящийся шар, похожий на луну в тумане.

«Я начал расти, когда люди почти потеряли надежду. Я понял, что должен стать для них надеждой. Теперь я расту каждый день. Постепенно я охвачу всю Землю. И тогда для людей всё начнётся заново».

— А мировое правительство? — спросил Артём. — Они пытались тебя уничтожить?

Облако словно усмехнулось.

«Они запускали ракеты. Энергия взрыва — это тоже энергия, просто искажённая. Я впитываю её и превращаю в цветы. Они присылали отряды в химзащите, с устройствами, которые должны были меня распылить. В этих устройствах прорастали корни. Химзащита рассыпалась — ткань не выдерживала цветения. Приборы больше не работали. Теперь все эти люди здесь. Они счастливы, так как наконец-то могут быть самими собой».

— И ты не держишь на них зла.

«Зло — это отсутствие добра, а ненависть отсутствие любви. Они не виноваты, просто они никогда не чувствовали настоящей любви. Я не судья. Я – садовник. Ощутив любовь, они меняют и образ жизни, и образ мыслей».

Артём сидел долго. Может, час. Может, день. Время здесь текло иначе — мягче, медленнее …

Когда он вернулся к машине, на заднем сиденье уже сидели двое новых людей — мужчина и женщина в разорванных комбинезонах химической защиты, из-под которых выглядывали лёгкие, светлые одежды.

— Они только пришли, — сказала Анна. Она улыбалась — искренне, счастливо, такой Артём не видел её никогда. — Тоже из того мира. Мы теперь будем помогать всем, кто захочет прийти.

Егор стоял у обочины, разговаривал с белобородым стариком. Его плечи распрямились, лицо разгладилось, и Артём вдруг понял, что за три дня его друг помолодел лет на десять.

— Артём, — позвал Денис. Он сидел на капоте машины, болтал ногами. Перед ним на металле распустились маленькие полевые цветы — там, где ещё утром была только ржавчина и старая краска. — Знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Мы думали, что пустота — это смерть. А она оказалась просто дверью. Той, которую все боялись открыть.

Вывод, который Артём вынес из своего путешествия, был простым и ясным - пустота никогда не была пустотой. Цветолюб не уничтожал старый мир. Он позволял ему расцвести заново.

Артём решил помогать людям прийти в Эдем, ведь там, за маревом, люди всё ещё умирали. В пустых городах орудовали мародёры. Люди прятались и слушали мёртвое радио, боялись пустоты, которую правительство называло аномальной зоной.

«Нужно бояться не пустоты», - думал Артём: «А бояться остаться в мире, где перестали цвести сады, и перестали петь птицы. Иногда шагнуть в неизвестность, преодолев свой страх — это единственный шанс попасть домой».

Вскоре он присоединился к группе ребят, которые регулярно выходили из зоны влияния Цветолюба, чтобы помочь отчаявшимся людям, вернуться домой.

Глава 13. Хороший Авель — живой Авель

— Запомните главное: хороший Авель — это живой Авель, — голос инструктора звенел в вечернем воздухе, как натянутая струна.

Мы стояли ровными рядами, будто на плацу. Заходящее солнце красило наши лица в багровые тона, а в правой руке у каждого сияли изогнутые дуги — холодное, живое свечение, которых пульсировало в такт сердцу.

Инструктор медленно прохаживался вдоль строя. Его ботинки мерно хрустели по гравию.

— Бог принял жертву Авеля и тем самым признал его. Авель стал первым Сияющим в истории человечества. Если бы он тогда просто обнял своего брата Каина, они засияли бы оба. И сегодня нам не пришлось бы стоять здесь с оружием света в руках. — Инструктор остановился и обвёл нас тяжёлым взглядом. — Но Авель не обнял брата. Он радовался своей избранности, не замечая борьбы, которая раздирала Каина изнутри. А потом… потом он позволил себя убить.

Тишина стала плотной, как свинец.

— Вам нужно поступить иначе. — Голос инструктора смягчился, но не потерял металла. — Обнимайте людей. Часть света из вашей дуги перейдёт на них. Их суть и мировоззрение поменяются. Но при этом… — он поднял палец вверх, — не позволяйте убить себя. Мёртвый Авель никому не нужен, от него больше нет пользы.

Алексей открыл глаза посреди безлюдной улицы. Ночной город спал тяжёлым, больным сном. Фонари мигали через один, из переулков тянуло гарью и чем-то кислым — запахом запустения.

В правой руке горела дуга.

Он поднял её перед собой. Это было не просто оружие — изогнутый луч чистейшей энергии, живой, тёплый, почти разумный. Свет струился между пальцев, не обжигая, но наполняя всё тело неведомой силой.

Задача казалась до смешного простой: находить Одержимых и заключать их в объятия. Часть святости перейдёт на них, тем самым исцеляя. Его дело — обнимать и не дать себя убить.

«Ну что ж, — подумал Алексей, — справлюсь».

Первыми подкатили парни на тонированной машине. Двигатель взревел и заглох в двух шагах от Алексея. Из опущенных окон высунулись лица — злые, с красными белками глаз.

— Эй, — сказал тот, что был за рулём, — дай-ка посмотреть на твою светящуюся штучку.

Алексей молча отошёл на три шага от машины. Парни переглянулись, вылезли и начали медленно окружать его. В их движениях не было ни грации, ни ума — только слепая животная хватка.

Первый бросился на Алексея.

Алексей шагнул навстречу — и обнял его. Объятия срабатывали мгновенно. Тело парня выгнулось, из горла вырвался не то стон, не то всхлип. Агрессия исчезла, будто её смыло потоком света. Глаза прояснились. Лицо разгладилось.

— Что… что со мной было? — прошептал он.

Алексей отпустил его и развернулся к остальным. Он старался уходить от первой атаки Одержимых и обнимать их сбоку или сзади. Вскоре все четверо парней уже стояли рядом с Алексеем. Дальше дело пошло легче. Им уже не нужно было ничего объяснять.

Новоиспечённые Просветлённые сами становились щитом. Они моментально осознавали, что произошло, и без единого слова вставали вокруг Алексея плотным кольцом — хватали нападавших, обездвиживали, подставляли их под безопасные объятия.

Одержимые накатывали волнами. Они выбегали из подворотен, выскакивали из подъездов, орали что-то бессвязное, бросались с кулаками и палками. Но система работала безотказно: кольцо Просветлённых не пропускало никого к Алексею.

Через час атаки прекратились.

Алексей посмотрел на свою дугу. Она потускнела вдвое, но всё ещё была полна живительной энергии. Вокруг стояла толпа счастливых, очищенных людей. Кто-то плакал, кто-то смеялся, многие обнимали друг друга — впервые за долгое время без злобы и без страха.

На базе их встретил тусклый свет мониторов. Инструктор уже развернул видеосвязь с другими очагами сопротивления.

Один за другим на экранах появлялись командиры отрядов. Истории звучали похоже: дуги работали безотказно, Одержимые не выдерживали натиска Просветлённых.

Алексей сидел в углу, чувствуя гордость за проделанную работу. Всё шло даже лучше, чем он предполагал.

— Внимание, — сказал инструктор, — сейчас выйдет на связь база «Вершина», она самая отдалённая от нас.

На экране появилась женщина. Седые волосы, пронзительные глаза, на плечах — потрёпанная куртка с каким-то старыми надписями.

— Докладываю, — начала она спокойно. — Отряд работает штатно. Очищено уже более двухсот…

Вдруг за её спиной началась суета.

Сначала Алексей подумал, что это помехи. Но потом услышал крики. Женщина обернулась. На экране мелькнуло чьё-то перекошенное лицо, затем в кадр ворвался Одержимый с электрошокером в руке.

Он не сказал ни слова. Просто приложил устройство к её шее.

Тело женщины обмякло. Одержимый схватил камеру и выбежал с ней наружу.

То, что открылось Алексею, заставило его окаменеть.

Площадка перед штабом была усеяна парализованными телами. Просветлённые лежали в неестественных позах, кто-то ещё дёргался, но большинство замерло. Между ними сновали Одержимые — методично, будто выполняя давно отрепетированный план. Они хватали сияющие дуги из скрюченных пальцев и тащили к центру площади.

Там, на месте фонтана, уже высился курган. Груда потухших, мёртвых дуг. Свет в них, казалось, погас окончательно — словно сердцебиение остановилось.

Связь оборвалась.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Инструктор медленно переводил взгляд с одного лица на другое. На этот раз он не ободрял. Не обещал легкой победы.

— Ну что же, — сказал он глухо. — Теперь вы понимаете.

Он подошёл к карте горного массива и обвёл красным маркером точку на самом пике.

— Мёртвый Авель — это плохой Авель. Не потому, что он был плохим человеком. А потому, что он больше никогда и никому не сможет помочь. Его свет погас навсегда. Его дуга стала просто бесполезной вещью в куче хлама.

Инструктор щёлкнул выключателем, и проектор погас.

— Собирайтесь. Мы отправляемся в горы. И запомните ещё одну вещь: в этот раз враг будет не просто злым. Он будет умным.

Свет сам по себе — не гарантия победы. Сияющая дуга исцеляет лишь тогда, когда её владелец остаётся живым и действует. Чистота намерений не защищает от коварства. И самая большая трагедия — не быть убитым за веру, а умереть до того, как твой свет успел сделать всё, что он мог.

Хороший Авель — живой Авель. Не потому, что жить важнее, чем быть хорошим. А потому, что только живой способен обнять следующего …

Глава 14. Поезд-призрак

Олег собирался ехать домой к семье. Билеты были в порядке, и он спокойно занял своё место в плацкартном вагоне. Поезд отправился по расписанию — ровно в 23:47, как и планировалось. Олег не спеша разложил вещи, переоделся, достал книгу — старый детектив, купленный на вокзале, — и погрузился в чтение.

Первые полчаса ничего не происходило. В вагоне царил обычный ночной уют: где-то стучали ложками пассажиры, допивавшие чай, в соседнем купе кто-то тихонько насвистывал мелодию, а в проходе женщина убаюкивала плачущего ребёнка. Олег даже задремал на пару минут, но очнулся от странного ощущения — будто воздух в вагоне стал тяжелее.

Когда поезд подошёл к очередной станции, название которой Олег никак не мог запомнить — то ли «Берёзки», то ли «Вязники», — он не придал этому значения. Но первые признаки беспокойства проявились сразу, как только двери открылись. Несколько человек из соседних купе устремились к выходу. Делали они это слишком поспешно: толкались, наступали на ноги, мешали друг другу. Один мужчина в мятом пиджаке волок за собой тяжёлый чемодан, сбивая им сумки других пассажиров.

Соседи Олега по купе — пожилая пара и молодой парень в спортивном костюме — вдруг начали судорожно сгребать свои вещи. Женщина бормотала: «Надо выходить, надо скорее выходить», - а её муж, ничего не спрашивая, застёгивал куртку дрожащими руками. Парень выскочил в проход, даже не надев кроссовки — так, в носках и побежал.

— Что случилось? — спросил Олег у старушки. — Пожар? Что за паника?

Та лишь махнула рукой, прижимая к груди полиэтиленовый пакет с продуктами:

— Нельзя здесь, молодой человек, нельзя. Поезд не тот. Мы не туда сели.

Но муж резко дёрнул её за рукав и увлёк к выходу. Олег остался сидеть один в купе, сжимая книгу и пытаясь понять, что происходит.

А потом началось повальное бегство.

Люди бросали чемоданы, рюкзаки, пакеты. Кто-то выбил ногой стекло в тамбуре и попытался вылезти прямо на платформу, этот отчаянный пассажир кубарем покатился, поранив руку о битое стекло. Женщина с ребёнком истошно кричала, волоча малыша к выходу. Молодой человек, который только что насвистывал мелодию, пробежал мимо Олега с абсолютно круглыми от ужаса глазами.

Паника передалась и Олегу, он вскочил, принялся хватать свои вещи, но руки не слушались. Он не мог сосредоточиться: где сумка? Где куртка? Надевать ли кроссовки или сойдут тапочки? Телефон куда-то провалился, и Олег шарил по полке, чувствуя, как сердце колотится уже где-то в горле.

Вагон опустел за считанные секунды. Последним к выходу пробежал мужчина, по-видимому, только что принимавший душ — из одежды на нём было лишь полотенце, прикрывавшее чресла. Он растерянно оглянулся и выскочил на перрон, придерживая полотенце рукой.

Олег остался один.

Он стоял посреди прохода, сжимая в руке кроссовок и не понимая, бежать ли ему следом или остаться. Но тут появилась проводница. Высокая, седая женщина в аккуратной тёмно-синей форме, каких давно не носят железнодорожники. Она быстро, сноровисто начала убирать мусор: поднимала брошенные вещи, складывала их в мешки, протирала разбитое стекло. И с каждым её движением вагон преображался.

Пол из грязного пластика превратился в тёмное дерево с блестящей полировкой. Верхние полки исчезли, уступая место тяжёлым бархатным шторам. Вместо тусклых ламп, зажглись хрустальные люстры, роняя тёплый золотистый свет. Ковры — толстые, с восточным узором — укрыли пол. Вагон перестал напоминать плацкарт; теперь это был скорее номер-люкс в старинном отеле.

Олег смотрел на это превращение, разинув рот. Проводница приблизилась к нему и спокойно, но твёрдо сказала:

— Олег, вам нужно срочно покинуть вагон. До отправления поезда-призрака осталось меньше минуты.

Он попытался спросить — о билетах, о семье, о том, что за станция, — но женщина лишь покачала головой:

— Времени нет. Выходите немедленно.

Схватив его за рукав, она буквально вытолкала его на перрон. Сама вышла следом, поправила фуражку — и только тогда Олег увидел весь состав.

Поезд преобразился полностью. Вместо привычного зелёного локомотива перед ним стоял абсолютно чёрный паровоз. Чёрный, как антрацит, как ночное небо без звёзд. Колёса его были старыми, с массивными спицами, из трубы не шёл дым — но воздух вокруг дрожал, словно от невыносимого жара. Вагоны позади паровоза тоже были чёрными, без единого окна, без надписей, без номеров. Эта махина поражала своей древностью и одновременно монументальностью — будто её построили не на заводе, а выковали в самой преисподней.

Олег толком не успел ничего сообразить. Секунда — и поезд рванул вперёд с ошеломляющей скоростью. Он смазался на долю мгновения, превратился в чёрную полосу, а затем исчез за поворотом, даже не скрипнув колёсами. Только лёгкий свист остался в воздухе, да запах озона.

Проводница повернулась к Олегу.

— Если бы вы остались в вагоне, — сказала она, — от вас не осталось бы и мокрого места. Живым нельзя в поезд-призрак.

— Но… кто вы? — выдохнул Олег.

Женщина улыбнулась бледными губами:

— Я своё дело знаю. А вам — хорошего дня.

И она умчалась вслед за поездом — с такой же нечеловеческой скоростью, растворившись в воздухе, словно её и не было.

Олег остался один на платформе.

Вокруг не было ни души. Станция выглядела заброшенной: облупившаяся краска на скамейках, сломанные часы, стрелки которых застыли на 11:47, пожелтевший лист расписания, который трепал ветер. Все его вещи — рюкзак с документами, кошелёк, телефон, даже тот самый кроссовок, который он сжимал в руке, — исчезли вместе с поездом. Осталась только книга детективов, которую он выронил, и та валялась на рельсах.

При нём не оказалось ни копейки денег, ни документов, ни понимания, что делать дальше. Он побрёл в сторону города, видневшегося вдалеке серыми многоэтажками.

Но город оказался странным.

Сначала Олег старался отыскать полицейский участок. Он спросил прохожего в кепке — тот молча указал направо, но, пройдя три квартала, Олег оказался не перед зданием полиции, а внутри огромного завода. Вокруг гудели станки, летела металлическая стружка, рабочие в промасленных комбинезонах сновали мимо, не обращая на него внимания. Олег выбрался на улицу — и вдруг попал на митинг. Толпа рабочих в тех же комбинезонах размахивала красными флагами и скандировала какие-то лозунги. Он попытался пройти сквозь толпу, но каждый раз оказывался то в переулке с кошачьими трупами, то в грязном парке без листьев на деревьях, то в ресторане, где официанты во фраках смотрели на его мятый свитер с таким презрением, что Олег торопился выйти.

Отчаяние охватило его. Он бежал изо всех сил, пытаясь найти хоть какую-то подсказку, табличку «Выход в реальный мир», автобусную остановку, человека в форме — но всё повторялось. Город словно насмехался над ним: каждый раз, когда Олегу казалось, что он приближается к цели, пространство менялось, и он обнаруживал себя в новом, ещё более абсурдном месте.

Тогда его посетила мысль: «Всё это смахивает на дурной сон».

Он остановился посреди пустынной площади, закрыл глаза и начал громко и упрямо повторять про себя:

— Проснись. Проснись. Ну же, проснись!

Даже ущипнул себя, однако ничего не происходило. Он не просыпался. Площадь оставалась площадью, серое небо — серым небом, и где-то далеко всё ещё звучали лозунги с митинга.

Олег перевёл дыхание. И тогда другая мысль, более спокойная, пришла ему в голову:

«Раз это не сон — значит, духовный мир».

Он вспомнил, что когда-то читал в старой книге: в духовном мире главное — не действие, а мысль. То, о чём ты думаешь, становится реальностью. Именно его панические мысли, обрывки воспоминаний и подсознательные страхи закидывают его то на завод, то на митинг, то в ресторан. Сам он — как комок нервов и хаоса — притягивает к себе этот самый хаос.

Он глубоко вздохнул и решил попробовать иначе. Вместо того чтобы бежать, он остановился. Вместо того чтобы кричать, он закрыл рот. И начал медленно, размеренно повторять простые слова — свою собственную молитву спокойствия, которую когда-то сочинил в минуту безысходности:

— Господи прости меня. Господи исцели меня. Господи благодарю Тебя. Господи я люблю Тебя.

Сначала слова давались трудно. Мысли норовили сорваться в прежнюю панику: «А где документы? А что скажет семья? А как выбраться?» Но Олег упрямо возвращался к молитве, повторяя её снова и снова, как мантру.

Постепенно сердце перестало колотиться. Дыхание выровнялось. Страх отступил, уступая место странной, тягучей тишине. И в этой тишине Олег заметил, что призрачный город начинает таять.

Края зданий стали мягкими, как акварель, размытая водой. Крики толпы превратились в далёкий шум прибоя. Серое небо посветлело, потом побелело, потом наполнилось ровным, исходящим отовсюду светом. Олег закрыл глаза — и сквозь веки увидел, как темнота сменяется золотом.

Когда он открыл их снова, вокруг не было ничего, кроме света. Тёплого, живого, не ослепляющего. Олег стоял в этом свете, и впервые за всё время — с той самой минуты, как паника началась в вагоне, — он ощутил себя как дома.

И тогда он понял.

Весь этот путь — поезд-призрак, бегство, потеря вещей, блуждание по странному городу — был не наказанием и не случайностью. Это было зеркало. Ему показали то, что он носил внутри: суету, страх, привязанность к вещам и документам, отчаянную попытку ухватиться за контроль там, где контроль был иллюзией. А когда он отпустил — когда перестал бежать и нашёл тишину и покой в себе, — исчез и кошмар.

Он не знал, сколько прошло времени — минута или вечность. Но когда свет начал тихо угасать, Олег обнаружил себя стоящим на той самой платформе. На часах по-прежнему было 11:47. Рядом лежала его книга. А на скамейке — аккуратно сложенные его вещи: рюкзак, куртка, кроссовки. В кармане джинсов нашёлся телефон и кошелёк. Будто ничего и не случилось.

Только на книжной обложке книги оказалась надпись, которой раньше не было. Мелким, почти невидимым шрифтом там было написано: «Не бойся потерять вещи. Бойся потерять душевный покой».

Олег сел в проходящий поезд и доехал до города, где жила его семья. Дома жена спросила, почему он приехал на день раньше. Он улыбнулся и ответил:

— Поезд изменил маршрут и срезал полдороги.

Дети же были только рады, что папа вернулся раньше.

А ночью, лёжа в своей постели, обнимая любимую женщину, он долго смотрел в потолок и думал о том, что настоящие призраки — это не чёрные паровозы и не исчезающие вагоны. Настоящие призраки — это наши страхи, которые мы носим с собой каждый день. И единственный способ от них избавиться — не бежать, а остановиться, успокоиться, вспомнить кто ты есть на самом деле и может прошептать:

— Господи прости меня. Господи исцели меня. Господи благодарю Тебя. Господи я люблю Тебя.

Глава 15. Я прощаю тебя

Васька привык дышать ненавистью. Он уже не помнил того момента, когда впервые услышал, что мир жесток, а враги заслуживают только смерти. Это знание впиталось с детства, которого у него в общем-то и не было. Ненависти учили в телевизоре, ненависти учили старшие в детдоме, ненависти учили в школе.

– Не прощай. Помни. Они отняли у нас будущее.

Он разучился радоваться обычным вещам, не замечал рассвет над крышами, не чувствовал запаха свежего хлеба из пекарни за углом, не видел улыбок детей, гулявших во дворе. Везде ему чудилась ложь. Милосердие, любовь — эти слова казались ему оправданием слабаков. Он был уверен, что его счастье кто-то украл, что он должен стать сильнее, чтобы разобраться с «ними».

Однако война, обещавшая помочь выплеснуть всю накопившуюся ярость, закончилась слишком быстро. Повсюду стучали молотки восстановительных работ, женщины сажали сирень на братских могилах, а Васька ходил на ненавистный завод и чувствовал, как злоба разъедает его изнутри. Он был разочарован и переполнен ненавистью: казалось, стоит кому-то криво на него посмотреть, и у него просто сорвёт «планку».

Вскоре он нашёл группу таких же недовольных жизнью и властью, как и он. Они считали себя тайным партизанским отрядом и хотели поквитаться с обидчиками. Посетив пару раз их собрания, Васька понял, что они только болтают, да рисуют по ночам лозунги на стенах домов, ему же хотелось большего, и вскоре случай представился…

Тот солдат даже не участвовал в войне — это был обычный срочник, оказавшийся не в то время и не в том месте. Веснушчатый парень из-под Рязани, звали его Димка, а дома его ждала мать, Анна Николаевна, в кармане же было неоконченное письмо, заканчивавшееся на фразе:

– Мама, я соскучился по твоему вишнёвому пирогу...

Васька выпивал в компании ребят, и что произошло дальше, он не помнил в подробностях, помнил только, что ненависть захлестнула его с головой, а дальше обрывки... Они гнали солдатика по улицам ночного города, избивали его, а потом именно он, затащив уже потерявшего сознания парня в подвал, жестоко убил.

Позже, глядя на фотографии следователя, Васька поражался той жестокости и зверствам, на которые оказался способен, но главное, что облегчения не наступило, мир не изменился, оправдания не работали, вся ненависть, копившаяся внутри, теперь с сокрушающей мощью обрушилась на него самого. Наверное, он бы покончил с собой, но в тюрьме его преследовали мысли об искуплении, и он понимал, что так просто не отделается от того кошмара, который сам сотворил.

Медкомиссия признала, что Васька находился в состоянии аффекта, и вместо пожизненного заключения он получил всего 5 лет строгого режима. Вместе с другими заключёнными он работал на самых опасных и грязных работах по восстановлению города. О побеге Васька даже не думал, он работал изо всех сил, для того чтобы забыться сном и не слышать обвинений Димки, который приходил к нему каждую ночь и говорил:

– Ты убил меня. Ты не дал мне прожить полноценную жизнь. Ты разбил сердце моей матери. Моя девушка ушла к другому. Из-за тебя мой род прервётся.

Хуже этих ночей были только визиты матери этого солдата. Анна Николаевна вызывала его на свиданья и молча смотрела на него, она ничего не говорила, только смотрела, а после этого уходила. Васька не мог смотреть ей в глаза, просто отводил взгляд и плакал. Анна Николаевна же, пожилая женщина с натруженными руками, у которой зверски убили сына, такой отморозок, как Васька, без единой слезинки смотрела на него, он же не мог сдержать слёз и плакал от одного её взгляда. Васька не мог объяснить этого даже себе, однако всегда исправно ходил на эти свиданья, даже сам не понимая зачем… В голове лишь опять мелькало это странное слово «искупление».

Год спустя Анна Николаевна впервые заговорила с Васькой, сказав всего одну фразу:

– Я прощаю тебя!

Внутри у Васьки что-то взорвалось, ему хотелось заорать:

– Нет. Так нельзя. Я заслуживаю презрения. Я не заслуживаю прощения. Я так не могу. Вы не можете меня простить, – однако заговорить с Анной Николаевной он так и не смог.

Тем не менее с этого момента пожилая женщина стала разговаривать с ним и расспрашивать его о жизни, а также интересоваться, нужно ли ему чего. Сначала Васька ничего не мог ей ответить, но однажды сам, даже не зная почему, попросил принести ему кусок вишнёвого пирога, и Анна Николаевна принесла. Ваське казалось, что такой вкуснятины он не ел вообще никогда.

После этого они стали разговаривать, Васька просто отвечал на вопросы и иногда о чём-то спрашивал Анну Николаевну. В душе Васька всё ещё понимал, что не заслуживает прощения, но также понимал, что это решать не ему, а ей, а она похоже действительно решила простить его. Она приносила ему разные передачки и рассказывала о том, что происходит в мире.

Удивительное дело, но с тех пор, как Анна Николаевна сказала, что прощает его, Ваську перестали мучать кошмары.

А три года спустя Димка пришёл к нему во сне и сказал:

– И я прощаю тебя! – после чего в окружении ангелов начал быстро возноситься на Небо.

Васька зарычал и начал бить кулаками в стену, крича:

– Это не справедливо. Ты не можешь так поступить со мной, ты должен мстить! – однако Димка так больше к нему и не явился.

Васька долго набирался решимости, чтобы рассказать об этом случае Анне Николаевне: за три года он сильно привязался к ней и не хотел разрушать сложившиеся отношения и причинять ей боль, напоминая о своём преступлении. И всё же Васька знал, что она заслуживает правды.

На очередном свидании он рассказал Анне Николаевне о визите её сына и впервые увидел слезинку в уголке её глаза, а потом она сказала:

– А теперь ты сам должен простить себя!

Как он мог простить себя? Даже если Димка и Анна Николаевна его простили, сам он не мог этого сделать. Он держался за ненависть и презрение к себе, как за спасательный круг, считая, что это и есть искупление. Ведь если эти чувства уйдут, останется пустота, а её Васька боялся больше всего остального.

Священники, бывало, захаживали к ним, и однажды Васька решился на исповедь, раскрыв все свои душевные терзания. Отец Георгий не стал отпускать ему грехи или что-то говорить, просто молча протянул Евангелие и написал на закладке – Иоанна 8:4-11. Позже найдя этот отрывок в Писании, Васька прочитал следующее:

«Сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на неё камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши».

Слёзы текли ручьями у Васьки, а в голове была лишь одна мысль:

– И даже Он прощает меня.

С этого дня жизнь Васьки постепенно стала меняться: тюрьма осталась та же и принудительные работы те же, однако теперь он шёл на работу не во искупление и не в наказание, а для того, чтобы помочь людям жить лучше. Он улыбался, помогал другим и подбадривал их, учился любить, а ночами читал Евангелие и учился молиться.

Анне Николаевне же он постарался стать вместо сына. Когда же его срок тюремного заключения вышел, он попросил её о возможности взять её фамилию, чтобы восстановить род Димки. И Анна Николаевна согласилась…

Глава 16. Предвидение будущего

«Действительно, знал бы, где упадешь, — подстелил бы соломку», — думал Марк, бредя вдоль пыльной дороги. В его голове снова и снова «крутились» давно услышанные слова:

– Человек никогда не совершит преступления, зная, что мимолетное удовольствие, полученное в момент достижения желаемого, не стоит тех мучений, которые ведут к самоуничтожению.

Однако, все надеются, что именно их-то и пронесёт. Именно им повезёт, а последствия обойдут стороной. Марк и сам так думал, пока у него не открылась странная способность — спонтанно путешествовать во времени.

Казалось бы, что ещё нужно подростку? Кто не мечтает перемещаться во времени и если уж не менять ход истории, то хотя бы подсмотреть, как всё было на самом деле? Кто не фантазировал, подобно старому и сумасшедшему профессору из фильма «Назад в будущее», изобрести машину времени и поправить все свои дела? Марк не то, чтобы мечтал, но и от такого дара не отказался бы.

Однако в его случае путешествия были совершенно неконтролируемыми. Он просто перемещался на двадцать-тридцать лет вперёд, наблюдал судьбы знакомых и незнакомых людей, а потом возвращался обратно. Марк видел, как поступки настоящего привели этих людей к определённому будущему. Однако при этом не изменить что-то, не подсказать кому-то, как правильно жить Марк не мог, просто наблюдал и делал выводы.

В таких путешествиях не было ни романтизма, ни приключений. Марк чувствовал себя скорее заложником обстоятельств, чем первооткрывателем, раскрывшим в себе особые таланты. И всё же он очень скоро понял главное: из подобных путешествий можно извлечь определённую пользу — к примеру увидеть, что все человеческие поступки, решения и даже мысли имеют определённые последствия. Всё по-честному, всё справедливо.

Он видел, как уверенный в себе молодой человек, развивающий один перспективный проект за другим, шагает от вершины к вершине, от успеха к успеху. Казалось бы, у него уже есть всё, он добился всего, чего хотел. Но ему всегда было мало: он начал «топить» конкурентов, избегать налогов, связался с преступным миром. Он стал относиться к другим людям, как к винтикам в своей империи, всё чаще пренебрегая их правами и достоинством.

Прыгая через десятилетия, Марк чётко видел те изменения, которые на короткой дистанции были незаметны. Проблема оказалась даже не в том, что в итоге бизнесмен оказался на скамье подсудимых. Главная трагедия была в другом: все его юношеские, честолюбивые мечты сделать мир лучше, бесследно исчезли. Осталось лишь желание иметь больше денег, больше власти и больше признания. Марк шёл по улице, и тяжёлые мысли теснились в голове: – И это лишь жизнь на земле. А ведь есть ещё духовный мир — а там всё ещё честнее и справедливее.

Он видел красивую молодую женщину, легко «вертевшую» многочисленными поклонниками. Она не связывала себя долгими отношениями и просто «купалась» в лучах славы, признания и обожания. Она не замечала, как становится пренебрежительной к людям, как любуется лишь собой, как лучшие качества души постепенно исчезают из её жизни. Переместившись во времени, Марк увидел глубоко несчастную женщину средних лет. Её красота и слава уже померкли, а воспоминания о гламурной жизни — ещё нет. Она отчаянно стремилась жить по-прежнему, но все «подруги» и «друзья» отвернулись от неё. Это заставляло её страдать и с ненавистью смотреть на тех, кто моложе, чьи «победы» ещё впереди. Глядя на мучения ещё не старой, полной сил женщины, которая уже считала свою жизнь оконченной, Марк вспомнил слова из Писания:

– «Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек» (1Пет.3:3,4) Сделав упор на свои внешние данные, дамочка не учла, что в материальном мире ничто не вечно и вот настало время, когда внешними данными пользоваться уже затруднительно, а внутри ничего нет …

Марк прыгал во времени и смотрел на тех, кто сделал ставку на временные удовольствия, живущих по принципу: «Мир лучше не станет, пусть катится к чёрту, а мы будем пить, веселиться и брать от жизни всё». Он видел, как ценные молодые жизни оказывались безвозвратно загублены гедонизмом, нарциссизмом, сибаритством и сластолюбием.

Однако видел он и других. Тех, кто когда-то твёрдо решил строить свою жизнь на крепких семейных ценностях, ценить преданность и верность, учиться любить и прощать. Марк с удовольствием наблюдал за семьями, где любовь к Богу и уважение друг к другу передаются из поколения в поколение. Где, несмотря на все трудности и испытания, супруги неизменно ставят духовные ценности и чистую совесть выше всего остального. Марк видел, как десятилетие за десятилетием в этих домах любовь, свет, тепло и внутренняя красота лишь приумножаются.

Путешествуя во времени, Марк всё чаще думал о словах из Библии: «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнёт: сеющий в плоть свою от плоти пожнёт тление, а сеющий в дух от духа пожнёт жизнь вечную» (Гал. 6:7–9).

Через все эти путешествия Марк твёрдо усвоил одно: Бог есть любовь, и мир Он создал по законам любви. И как бы нас ни пытались соблазнить, разменять богатство души на славу и блеск монет или на краткосрочные отношения без обязательств, человек, придерживающийся нравственных принципов, на которых стоит вся Вселенная, в долгосрочной перспективе, никогда не проиграет.

Глава 17. Супергерой, победивший всех врагов, больше не нужен

– Супергерой, победивший всех врагов, больше не нужен.

Эта простая мысль пришла к Ориону не сразу, но, поселившись в голове, не желала оттуда уходить.

Кто придумал, что добро и зло будут вечно противостоять друг другу? Что мода на спасителей никогда не закончится, а благодарные толпы всегда будут смотреть в небо с надеждой? Орион помнил последнюю битву — штурм Цитадели. Его команда крушила последний оплот врага. Они трепетали, они просили пощады, выползая из горящих руин. Однако герои были безжалостны. Они делали то, что привыкли звать справедливостью.

Но вот случилось то, к чему они так долго стремились. Последний диктатор был уничтожен. Не осталось ни гениев зла, ни захватчиков, ни насильников, ни убийц. Только пепел и пугающая, звенящая тишина.

И что теперь делать ему? Тому, кто был рожден для битвы и восстановления справедливости, тому кто упивался сражениями и ощущением собственной важности.

Спустя три года после Великой Победы Орион понял, что стал не нужен. Мирные города встречали его не фанфарами, а неловким молчанием. В глазах обычных жителей он видел не восхищение, а смущение или даже скрытый страх.

– Ты лишний, — шептали их взгляды. — Твои способности делают нас уязвимыми. Вдруг ты сам решишь стать диктатором? Кто тогда тебя остановит? Зла больше нет, мы живём в спокойном мире, зачем нам такие как ты?

Орион смотрел на свое отражение в зеркальной обшивке небоскребов. Кто такой супергерой? Тот же убийца, но с громким титулом. Он наслаждался насилием, он не умел прощать. Его призвание — «защищать слабых» — на деле оборачивалось единственным ответом на зло – тем же злом. Орион никогда не давал врагам шанса на раскаяние. Не пытался понять их боль или их обстоятельства. Ему нравилось быть карающим мечом Господа. Он не знал Бога, который есть Любовь, он знал только бога-ревнителя, бога-карателя, наказывающего выступающих против него и уничтожающего несогласных. Похоже в какой-то момент он просто возомнил себя богом.

Как некстати вспоминались старые видеозаписи ветеранов древних войн. Солдаты, прошедшие ад, но выжившие … Как сложно им было возвращаться к мирной жизни. Они умели только воевать. А мир их боялся. Правители опасались их силы и независимости. Мирные жители не понимали, когда у них что-то замкнёт в голове и как они себя поведут. А души убитых … они вечно обиженно шептались по ночам, требуя возмездия. Проще всего было избавиться от таких ветеранов - удалить из городов, споить, отправить в психушку, а кого-то арестовать по надуманным обвинениям или ликвидировать, подстроив несчастный случай.

– Может, придут и за мной, — думал Орион.

Открыто противостоять ему никто не посмел бы — он и сам не знал пределов своей мощи. Но существуют и другие способы. Орион знал истории: одних героев убедили отправиться на поиски новых планет, других уговорили пройти процедуру лишения способностей, третьих — лечь в анабиоз на неопределенный срок. Ходили слухи и о тех, кто предпочел взять в руки оружие и выстрелить себе в висок.

– Супергерой, победивший всех врагов, больше не нужен, — повторял Орион про себя.

В тот вечер он загружал взрывчатку в старый перехватчик на заброшенной орбитальной базе. Взрывчатки было так много, что хватило бы на уничтожение небольшого астероида. Орион методично, соединял детонаторы и настраивал таймер. Мысли были мрачными.

– Кто я? — спрашивал он себя, — Такой же злодей, как и те, кого убивал? И единственная разница, что я победил, а они проиграли? Могу ли я вернуться к обычной жизни? Ведь у меня нет ни семьи, ни родных, чёртов героизм заменил мне всё.

Он забрался в тесную кабину перехватчика и направил его в открытый космос. Включив обратный отсчёт Орион, закрыл глаза.

60 секунд до взрыва.

На душе было мерзко. Он привык быть нужным. Привык к восхищенным взглядам и словам благодарности. Но теперь, оставшись один в пустоте, он вдруг спросил себя:

– А был ли хоть один человек, которому я действительно помог? Просто так, не по-геройски, а от чистого сердца? Или за всем геройством стояли лишь мои амбиции и гордыня?

40 секунд до взрыва.

Орион вдруг вспомнил маленькую девочку с рыжими косичками. Она сидела на его широких плечах много-много лет назад. Как ее звали? Алиса. Точно, Алиса. Она часто вцеплялась своими крошечными ручонками ему в волосы и засыпала прямо у него на шее. И тогда, среди дыма и разрушений, вдруг приходило странное, забытое чувство настоящего покоя. Его суперспособности не имели значения. Важно было то, что он просто шёл по улице, а ребёнок доверчиво сопел ему в затылок.

20 секунд до взрыва.

Пятьдесят лет прошло с тех пор? Или шестьдесят? Орион внезапно понял, что в его душе всё ещё есть любовь. Глубоко, под слоями пепла и цинизма, она пряталась даже от него самого.

– Может, я рожден для чего-то большего, чем война? — мелькнула мысль. — Может, я стану первым супергероем, который просто катает детей на плечах? Может, я буду внушать людям, что всё возможно, если не сдаваться? А силу можно применять и в мирных целях?

10 секунд до взрыва.

Он рванулся к пульту управления.

– Пожалуй, я повременю со своим уходом, – пальцы забегали по сенсорам, пытаясь перехватить управление и отключить детонацию. И тут он увидел на экране незнакомое сообщение. Кто-то взломал его частоты. Кто-то, кто знал о его плане и помог этому плану не провалиться.

Текст высвечивался холодными голубыми буквами:

«Остановить полет и отключить детонацию невозможно. Прощай Орион. Супергерой, победивший всех врагов, больше не нужен».

5 секунд до взрыва.

Орион закрыл глаза, он как-то даже успокоился, вот и конец его истории.

Вдруг в голове прозвучал детский голос:

– Орион, это ещё не конец.

– Кто ты? — прошептал Орион, не открывая глаз.

– Я – та девочка, которую ты носил на плечах. Я – Алиса. Я прожила хорошую и долгую жизнь. Ты не поверишь, но та уверенность, то чувство безопасности, которые ты подарил мне в детстве — когда я вцеплялась в твои волосы и засыпала — помогли мне выстоять. Я теряла близких, я болела, но внутри всегда жила память: меня носил на плечах настоящий герой, и мир уже не казался таким страшным. Спасибо тебе, Орион. Я прожила хорошую и счастливую жизнь благодаря тебе. Я хочу, чтобы ты знал: ты был и остаешься моим супергероем.

По щеке Ориона, скатилась одинокая слеза — может быть первая, во всей его долгой жизни.

— Спасибо, Алиса, — сказал он.

Взрыв разорвал тишину. Обломки перехватчика разлетелись стаей раскаленных птиц.

Орион парил в вышине и ощущал себя не супергероем, а просто человеком, который позволил маленькому существу заснуть у себя на плече и ощутить настоящий мир и покой.

Глава 18. «Для дурака не нужен нож»

Для новогодней вечеринки компания сняла квартиру в старом доме в центре города. Возможно, дело было в дешевизне, а возможно, сам антураж — потрескавшиеся стены, узкие лестницы и запах вековой пыли — привлекали их. Андрей не стал ломаться и приехал, куда позвали.

Напротив их временного жилья находилась ещё одна дверь. Андрею она сразу не понравилась: старая, обшарпанная, держалась непонятно на чём. Квартира за ней казалась заброшенной. Компания поспешила закрыть свою дверь на все замки, отгородившись от неприятного соседства.

Вечеринка прошла обычно: посиделки, настольные игры, поздравления. Гости начали расходиться около двух часов ночи.

Вместе с Андреем вышел парень по имени Денис — друг сестры одного из приятелей, оказавшийся с ними практически случайно. На лестничной клетке они заметили, что дверь странной соседней квартиры приоткрыта, а за ней слышен шорох и шевеление. Андрей хотел было пройти мимо, но Денис остановился, заинтересовавшись. Пришлось задержаться и ему.

Из-за двери показалась пожилая женщина жутковатого вида. Грязная и не чёсанная, сгорбившаяся и глядящая на них со странным интересом.

Андрей почувствовал, как по спине пробежался холодок. Что-то внутри подсказывало, что нужно на всякий случай защитить себя от всякого сглаза. Он начал повторять про себя самую короткую молитву, которую знал:

– Господи Иисусе Христе Сыне Божий, прости и помилуй меня грешного.

Старуха с явным неудовольствием покосилась на Андрея — глаза её блеснули, — но она быстро перевела взгляд на Дениса.

– Ну что, парень, хочешь шоколадку? — голос у неё был «сладкий» и завораживающий.

Андрей уже открыл рот, чтобы ответить за двоих, но Денис опередил:

– А давай, не откажусь.

В грязных пальцах старухи мгновенно возникли две шоколадки «Milka» — новенькие, блестящие, до абсурда красивые на фоне её не слишком чистых рук. Денис потянулся к ним, но Андрей схватил его за рукав:

– Ты с ума сошёл? Это же полная антисанитария. Ты посмотри на неё.

Денис на секунду замер, сомневаясь. Старуха зыркнула на Андрея с откровенной злобой, но тут же вновь улыбнулась Денису.

– Ну тогда может деньжат? — она вытащила из кармана пачку новеньких купюр по две тысячи рублей.

Денис не раздумывал. Он любил лёгкие деньги, никогда не молился и считал, что всё в этой жизни можно получить просто так, если повезёт. Его рука метнулась к пачке.

Андрей не успел и моргнуть.

Но как только Денис схватил деньги, старуха с нечеловеческой прытью вскочила Денису на спину и обвила его руками. Денис замер, его глаза мгновенно покрылись какой-то пеленой. Лицо осунулось, покрылось морщинами, волосы поседели и поредели. За несколько секунд молодой весёлый парень превратился в дряхлого старика.

Старуха же, наоборот, расцвела. Её кожа очистилась, стала гладкой и светлой, волосы засияли золотом, а на губах заиграла милая, почти невинная улыбка. Теперь перед Андреем стояла красивая женщина лет тридцати пяти.

Она без труда оттолкнула от себя обессилевшего Дениса — теперь едва живого деда — и легонько подтолкнула в тёмный проём странной квартиры.

– Всё, дедусь, — ласково сказала она. — Теперь это твоё жильё.

Денис поплёлся в тёмный проём. Дверь за ним заскрипела и закрылась.

Женщина повернулась к Андрею. Тот стоял не шевелясь, с открытым ртом, пытаясь осмыслить увиденное.

– Ну, ну, не переживай, – она говорила так, будто утешала ребёнка. – Как было пройти мимо такого угощения? Он же сам не ценил то, что имел: молодость, силы, здоровье. Хотел лёгкой наживы. Ни разу не перекрестился, ни одной молитвы не знал. А ты… — она хитро прищурилась. — Ты молодец. Сотворил себе щит.

Андрей наконец смог выдохнуть. Он понял: его спасла та самая простая молитва, которую он постоянно повторял про себя. Ведьма не посмела коснуться его, чтобы её чары не обернулись против неё самой.

Женщина двинулась к выходу, напевая себе под нос:

«Ах какое, небо голубое,

Мы не сторонники разбоя.

Для дурака не нужен нож —

Ему с три короба наврёшь

И делай с ним, что хошь!»

Андрей остался один на тёмной лестнице. Дверь в жутковатую квартиру была плотно закрыта, из-за неё не доносилось ни звука.

– Жадность и безверие, – думал Андрей: – Вот и всё, был человек, нет человека.

Глава 19. Индокитай

Грузовик трясся на ухабах пыльной дороги. Михаил и Алексей сидели в открытом кузове, привалившись к бортам, и разговаривали о жизни. Мимо проплывали поля, сменявшиеся редкими деревушками. У Михаила намечалась миссионерская поездка в Индокитай, и все его мысли были уже там.

Раньше они были очень дружны. Вместе участвовали в семинарах, учились читать лекции, потом проводили многочисленные тренинги. На всех соревнованиях по ораторскому мастерству Алексей неизменно занимал первое место, а Михаил — второе. Михаил смотрел на друга с восхищением, учился у него, радовался такому товарищу. Если бы Михаил и мог назвать кого-то настоящим братом, первым кандидатом без сомнений был бы Алексей.

Но потом их пути разошлись. Почти на пятнадцать лет.

Алексей рассуждал примерно так: «Бог богом, миссия миссией, все провиденциальные дела — провиденциальными делами, а семья семьёй!» В какой-то момент он сказал, что больше не сможет участвовать ни в каких проектах. Нужно работать. Выглядеть достойно в глазах родителей жены. Растить дочь. Михаил пытался убедить его, что одно другому не мешает, но для Алексея это были вещи взаимоисключающие. Либо ты миссионер и с Богом. Либо работаешь в компании, заботишься о семье, входишь в круг родственников жены – и тогда Богу в твоей жизни практически места нет. Их споры так ни к чему и не привели в то время.

И вот теперь, пятнадцать лет спустя, они оказались в одном грузовике.

Из разговора Михаил понял: позиция Алексея мало изменилась. Однако в облике друга появилась странная потерянность. Глаза смотрели куда-то мимо, плечи были чуть ссутулены, даже улыбка была какой-то вымученной. Создавалось впечатление, что последние полтора десятилетия не были наполнены для Алексея ни смыслом, ни счастьем, ни любовью. Он словно нёс на себе тяжёлый, никем не замеченный и не оценённый груз.

Михаил рассказывал об Индокитае. О жаре, рисовых полях, маленьких деревнях, где люди никогда не слышали того, что они оба когда-то считали самым важным. И в какой-то момент предложил:

– Поехали с нами. Это будет захватывающее приключение.

Алексей резонно возразил, что ему надо кормить семью, а дочь уже подросток. Слова прозвучали спокойно, даже буднично, но рука его дёрнулась, теребя ремень сумки.

– Понимаешь, – ответил Михаил, глядя прямо в глаза Алексею, – ты сам остаёшься на одном и том же уровне своего духовного развития. И поэтому не можешь дать своей семье и дочери той любви, которой они заслуживают, потому что в тебе самом её нет.

Алексей молчал. В кузове было слышно только, рёв мотора, шуршание шин по дороге и поскрипывание каких-то деталей.

– Только ты знаешь, как складываются отношения с твоей женой, — продолжал Михаил. – Знаешь, как с дочерью. Знаешь, что ты за работник и какие у тебя отношения с коллегами. По тебе видно, что ты не слишком-то счастлив во всём этом. Вероятно, ты перепробовал всё, что можно, чтобы что-то улучшить, но ничего не вышло. Проблема в том, что, не изменившись сам и не ощутив в себе Божью любовь, ты не сможешь качественно изменить отношения с другими людьми. У тебя в жизни есть ровно столько любви, благ и радости, сколько ты сам способен вместить.

Михаил сделал паузу. Алексей смотрел в пол кузова, где между досками плясала дорожная пыль.

– Продолжая делать то же самое, что ты делал последние пятнадцать лет, – сказал Михаил тише, – ты получишь в следующие пятнадцать лет аналогичный результат. Однако даже месяц миссионерства и бескорыстного служения совсем незнакомым людям может дать такой мощный стимул к духовному росту, что ты поднимешься над своими проблемами и увидишь, как вывести все свои отношения на новый уровень.

Друзья долго молчали. Грузовик ревел, одолевая подъём.

А потом Михаил полез в рюкзак и вытащил помятую карту Индокитая. Он давно возил её с собой. Вместе друзья стали разглядывать регион. Алексей чувствовал, что в нём что-то щёлкнуло. Так тихо, как будто провернулся ключ в замке, который много лет никто не пытался открыть.

Вьетнам. Лаос. Камбоджа, Мьянма, Таиланд. Не важно с какой страны начать, главное, что карта раскрыта, и дорога снова ведёт друзей вперёд.

Глава 20. Миссионер

Город на карте выглядел непримечательной точкой — ничем не выделялся среди десятков других, куда церковь отправляла своих служителей. Алексей, молодой миссионер, только что закончивший семинарию, воспринял назначение без особого волнения. В конце концов, миссионерство в его представлении было делом благородным, пусть и нелегким: проповеди, разговоры с людьми, помощь нуждающимся. Возможно, придётся столкнуться с равнодушием или насмешками, но ничего такого, к чему нельзя было бы подготовиться.

Однако наставники мыслили иначе.

– Прежде чем отправишься, – сказал ему пожилой Виктор, чьё лицо хранило следы давних шрамов, – пройдешь практику на симуляторе. Так положено. Не спрашивай почему — поймешь сам.

Его привели в большой ангар, со множеством полуразрушенных помещений, напоминавших какую-то сложную полосу препятствий и выдали снаряжение: лёгкую, но прочную одежду, больше похожую на рабочий комбинезон, шлем с встроенным радаром, поясной набор с разными святыми предметами от большого креста и банок со святой солью и водой, до чёток из особого металла и какого-то странного ножа. Виктор пояснил коротко:

– Церковная сталь. Не ржавеет, не тупится. Нечисть режет как масло.

Тренировка началась с тактики. Алексей ожидал услышать о методах вовлечения в диалог или психологии обращения, но вместо этого ему проецировали схемы перемещения разных сущностей, анализировали уязвимые точки демонических форм и объясняли принципы работы радарной установки.

– Смотри и запоминай, – отрывисто говорил Виктор, выводя на экране трехмерную карту ангара, где алыми точками пульсировали скопления враждебных сигнатур. – Каждая такая метка – потенциальная угроза. Одни приходят поодиночке, другие стаями. Твоя задача – научиться различать их по поведению. Видишь эту большую точку, это захватчик. Он будет давить на разум, внушать усталость и сомнения. А вот эти поменьше и всегда перемещаются группой – это искусители. Они будут стучаться со всех сторон сразу, и попытаются найти щель в твоей обороне.

Алексей слушал и не верил своим ушам. Он миссионер или солдат? Ему казалось, что произошла какая-то ошибка, что его готовят не к тому служению. Но Виктор, словно читая его мысли, добавил:

– Ты не ошибся дверью. Проповедь остаётся главной задачей, но сможешь ли ты проповедовать, если тебя соблазнят и уничтожат твою душу, ещё до того, как ты откроешь свой рот? Научись сначала противостоять злу, а потом уже будешь и говорить.

Тренировки проходили ежедневно. Алексея учили ориентироваться на местности, замечать сущности, отличать обычных злых духов от демонов, полтергейст от симбионтов, а одержимых от обычных больных людей. Он тренировался выхватывать нож из поясного крепления одним движением, пользоваться наговорами, святой водой и практической молитвой, которая выстраивала вокруг него непробиваемую духовную защиту, отсыпал святой солью святые пентаграммы. Компьютеры обрабатывали сотни параметров одновременно подкидывая всё новые и новые задачи, анализировали реакции Алексея и выдавали неутешительный вердикт. Алексей проигрывал раз за разом.

– Не действуй как охотник, – однажды сказал Виктор. – Ты пастух. Тебе не нужно выслеживать и нападать, этим займутся экзорцисты, твоя задача защитить стадо. Ты здесь не для того, чтобы истребить всю нечисть – это невозможно. Ты здесь для того, чтобы удержать периметр, в рамках которого люди смогут быть в безопасности. Твоя задача создать условия, чтобы ты и твоя паства оставались в недосягаемости от злых духов и при этом вместе вы могли постепенно расширять территорию добра.

Находясь в симуляторе, Алексей перестал видеть привычные сны. Вместо них приходили образы: горящие церкви, фигуры, ползущие по стенам, шепот, настойчиво вдалбливающий в сознание слова отречения. Виктор учил как контролировать даже навязанные сны и духовные атаки, в момент, когда ты расслаблен и наиболее уязвим.

В какой-то момент Алексей задал вопрос, который мучил его с начала тренировок:

– Если вокруг такой ад, как вообще живут обычные люди? Почему они не видят всего этого?

Виктор усмехнулся.

– А ты думал, почему неверующие спят спокойно? Их не трогают. Не потому, что демоны добрые или слабые. А потому, что не видят в них интереса. Зачем атаковать того, кто и так в твоих лапах? Неверующий для них, как серое пятно, часть пространства, сидит в болоте своих проблем и бог с ним. Но тот, кто поверил, решил изменить свою жизнь, начал сопротивляться, тот, как бельмо на глазу, начинает разгораться, полыхать и в перспективе сулит демонам огромные проблемы и тогда на него естественно обращают внимание. Такой человек опасен, он угроза и давление на него многократно увеличивается.

Алексей переваривал эти слова долго. Выходило, что миссионер не только приносит людям благую весть, что сулит им неприятности, но в тоже время, даёт им шанс прозреть, увидеть и победить до этого совершенно невидимого врага.

Самым трудным казалось осознание собственного одиночества. В симуляции Алексею постоянно не хватало поддержки. Один он мог только обороняться, перекрывать коридоры, выставлять экраны, отбивать волну за волной. Но стоило ему попытаться контратаковать — система рушилась, прорывы возникали там, где он их не ждал, и демоны окружали его со всех сторон. Максимум, чего он добивался в одиночку – продержаться до условного сигнала смены.

– Это нормально, – наставлял Виктор. – Ты не супермен. Твоя первая задача – удержать церковь, не дать её захватить. А вторая привести в церковь людей, чтобы они стали частью общего Божьего плана. Каждый новообращенный – помогает расширять территорию добра. Это ещё один радар, еще одна пара крепких рук со святой водой или заговорённой сталью, ещё одно сердце, не подвластное страху. Собери отряд и из церкви появится собор, а потом и монастырь, глядишь и весь город станет территорией добра шаг за шагом. Начни с малого – выживи сам, потом сохрани церковь, а потом приращивай к ней одного человека за другим.

Алексей вдруг понял, что каждый человек, которого он приведет к вере, станет его боевым товарищем – будет нести дозор, прикроет спину, поможет удержать оборону.

В день отъезда собралось человек двенадцать, от старых и седых проповедников до молодых консультантов, отвечавших за техническую поддержку. Все они по очереди подходили к Алексею, и в каждом взгляде читалось нечто большее, чем просто напутствие.

Андрей, старший аналитик, хлопнул его по плечу и проговорил:

– Запомни главное: радар врёт, когда ты устал. Он начинает показывать угрозы там, где их нет, и пропускать то, что реально. Доверяй прежде всего своему чутью, приборы это лишь поддержка.

Сергей, который отвечал за снаряжение, подошёл и вдруг схватил Алексея за галстук, туго затянутый на шее.

– Послушай, эта красивая тряпка, годится лишь для парадов, найди себе более практичную одежду, в которой удобно и молиться, и пахать, и сражаться.

Алексей невольно провёл пальцами по гладкой ткани. Галстук действительно был красивым и очень ему нравился – подарок лучшего друга из семинарии. Однако он уже понимал, о чём говорит Сергей, в бою нет места вещам, за которые тебя могут ухватить.

Один за другим подходили и остальные. Кто-то давал короткие, сухие советы, кто-то просто молча пожимал руку, и рукопожатие говорило:

– Мы знаем, куда ты идешь. Мы все там были. Держись. Мы с тобой.

Алексей смотрел на этих людей и вдруг остро осознал, что провожают его на передовую линию фронта, где идёт настоящая битва за каждую душу и каждое сердце.

Он сел в машину, глядя в зеркало заднего вида на удаляющуюся группу провожающих. Галстук лежал на соседнем сиденье — Алексей снял его перед тем, как повернуть ключ зажигания. Алексей положил руку на пояс, где в кобуре покоились нож из церковной стали, чётки, крест и фляги со святой водой и улыбнулся собственным мыслям: «Оказывается, миссионерство — это не умение красиво говорить о Боге. Это умение спасти себя, чтобы у тебя был шанс вообще открыть рот. А потом – научить спасаться других».

Глава 21. Вселенская справедливость

Час пик. На платформе вокзала толпилось множество людей. За всеобщей суетой мало кто увидел, как молодой парень столкнул девушку под колеса медленно приближающегося электропоезда. Руслан – случайный свидетель – тоже не обратил бы на это внимания, если бы не смотрел именно в эту сторону.

Кто-то помог девушке забраться на платформу – благо поезд подъезжал не быстро. Она начала кричать на парня, на её лице была смесь испуга и возмущения. И тогда он толкнул её ещё раз, на этот раз уже прямо под колеса поезда. Однако либо девушка оказалась готова к такому повороту, либо парень толкнул как-то неудачно — ей удалось устоять на самом краю.

Вся эта сцена возмутила Руслана до глубины души. Пока все судорожно пытались забраться в электричку, он подошел к парню, схватил его за руку и проорал:

– Ты что творишь? Я тебя сдам полиции!

Парень посмотрел на него ничего не выражающими мутными глазами и равнодушно бросил:

– Да всем пофиг. Пусти меня.

Но Руслан не собирался его отпускать. Вместо этого он схватил парня ещё крепче и завернул ему руку за спину. Парень попытался вырваться, но Руслан держал крепко. Девушка, которую пытались столкнуть под поезд, в последний раз крикнула что-то нелесное в адрес обидчика и запрыгнула в закрывающиеся двери. Они остались вдвоем на опустевшей платформе.

Руслан попытался выяснить, почему парень так поступил. Тот лишь недоумевал – чего пристал? Захотелось толкнуть – и толкнул. Руслан старался объяснить, что он чуть не убил человека. Парень возражал, что его мало интересуют чужие жизни. Руслан понял, что ничего внятного не добьётся от парня. Вероятно, парень был одурманен какими-то веществами. Но и оставлять всё как есть было нельзя.

– Где ты живешь? Где твои родители? – спрашивал Руслан.

– Да кому какое дело! – отмахивался парень.

Тогда Руслан потащил его к охранникам возле турникетов.

– Вот этот, сознательно толкнул девушку под поезд, – сказал он.

Охранники лениво переглянулись. Один из них пожал плечами:

– Никто же не погиб. Чего воду мутишь?

Равнодушие охранников покоробило Руслана. Парень же наблюдал за этой сценой и посмеивался:

– Мне даже стало интересно, что ты предпримешь дальше.

Руслан решил идти до конца. Какой смысл ловить этого парня и читать ему мораль, если сейчас его отпустить? Выйдя с платформы, они направились в полицейское отделение вокзала. Но и там дежурный, не поднимая глаз от монитора, бросил:

– Не занимайся ерундой. Идите по домам.

Внутри Руслана нарастало отчаяние. Парень же насмехался:

– Что я тебе говорил? Всем пофиг. Ты даже меня удивил. Я думал, таких ископаемых — кому ещё интересна судьба других людей — уже не осталось.

Его пренебрежение и издевки раздражали, но Руслан решил добиться справедливости. Они вышли из здания вокзала, и он потащил парня в ближайший отдел полиции.

Дежурный — капитан с одутловатым лицом – выслушал сбивчивый рассказ Руслана.

– Какой-то отморозок решил избавиться от своей чувихи, – зевнул капитан. – Да кому какое дело? Что ты вообще лезешь в эту историю?

Руслан онемел, потом пролепетал:

– Но ведь она точно не хотела умирать! Она испугалась. У неё есть родители, которые её любят ...

Капитан явно хотел поскорее отделаться от них. Парень ухмыльнулся:

– Видишь? Нет никакой справедливости. Я могу делать что хочу и с кем хочу. Более того, я сейчас шепну этому дяде на ушко, чей я сын, — и сядешь уже ты.

Он действительно что-то шепнул капитану. Тот вдруг вытянулся, побледнел и спросил у парня почти подобострастно, указывая на Руслана:

– Что будем с этим делать?

У Руслана опустились руки. В душе он взмолился Богу: «Господи, как же так? Это же несправедливо!»

Парень обратился к капитану:

– Дай-ка свой пистолет.

И на глазах у Руслана капитан расстегнул кобуру, достал пистолет и передал его парню. Тот начал размахивать оружием в воздухе, направляя его по очереди то на Руслана, то на капитана, и громко размышлял о своей безнаказанности:

– Понимаешь, друг? Я могу сделать всё, что захочу. И никто мне ничего не сделает ...

Капитан уже сам был не рад, что отдал пистолет – его лицо покрылось испариной. Руслан замер, готовый к выстрелу, но не переставая взывать к Богу, как к последней инстанции в поисках справедливости. Вдруг дверь в конце коридора открылась, и вошел ещё один полицейский — подтянутый, с жёстким взглядом, оперативно оценивший обстановку: в комнате стоит парень с пистолетом, направляет оружие то на дежурного капитана, то на гражданского.

– Брось оружие! – резко скомандовал вошедший.

Парень стал поворачиваться, лениво наводя ствол на нового полицейского. Тот, не колеблясь, нажал на курок. Грохот выстрела ударил по стенам. Парень упал – всё ещё не понимая, что произошло, с удивлением глядя в потолок и шепча:

– Да ты знаешь, кто мой отец …

Руслан стоял и думал, что вселенская справедливость всё же существует в даже насквозь прогнившем мире. Всегда есть последняя инстанция, к которой можно обратиться, есть тот, Кто не обманет и не предаст, не пойдёт на компромисс и Ему не важно кто твой отец, Ему важно кто ты.

Глава 22. Вторжение

Проснулся Виктор от боли. В его подбородок вгрызался белый червь — существо около двадцати сантиметров в длину, похожее на гигантского проволочника, но гораздо более бледное, почти полупрозрачное. Его жвалы, похожие на миниатюрные серпы, легко вспарывали живую плоть, прокладывая дорогу к черепной коробке. Позже Виктор узнал, что с ним произошла аномалия, обычно люди не просыпаются от такого вторжения. В слюне червей содержится мощнейший анестетик, поэтому жертва обычно спокойно спит, пока паразит добирается до мозга, постепенно подавляя волю и подменяя сознание своей «волей». Однако именно в этот раз что-то пошло не так — то ли доза обезболивающего оказалась мала, то ли организм Виктора имел какую-то особенность, спасшую его от вторжения.

Не теряя ни секунды, Виктор стиснул червя пальцами, вырвал из разорванного подбородка и раздавил о край кровати. Паразит, явно не ожидавший сопротивления, даже не пытался ускользнуть — он просто хрустнул, оставив на ладони липкую, холодную слизь.

Попытки завладеть сознанием Виктора повторялись. Черви возвращались – иногда во сне, иногда средь бела дня, порой он чувствовал, как что-то непрошенное пытается протиснуться в его мысли. Однако каждый раз он ощущал это как посторонний шёпот и пресекал вторжение. И каждый раз где-то рядом с ним оказывались черви, которых он раз за разом уничтожал. Позже Виктор выяснил, что в мире были и другие такие как он — люди с особенной ДНК, блокировавшей вторжение червей. Таких людей было немного, но они активно искали друг друга, чтобы объединяться в группы и как-то выживать в новых реалиях.

А мир менялся. Люди менялись. Из них уходила доброта, испарялось сострадание, высыхала любовь. Оставалось полное, тотальное равнодушие. Это было похоже на эпидемию бездушия, которая захватила всех, кроме детей. Детский разум слишком живой, гибкий и непредсказуемый, оказался естественным барьером для вредителей. Черви просто не могли закрепиться в детском мозгу. И именно поэтому первые и самые страшные перемены ударили по школам.

В классах воцарился железный порядок. Появились жестокие правила с обязательными, почти средневековыми наказаниями. Свобода личности и право выбора были объявлены вне закона. Детей приучали доносить друг на друга, поощряли холодный расчёт, издевательскую иронию и полную бессердечность. Учителя и родители, уже ставшие марионетками, видели в школе идеальный конвейер по производству будущих носителей червей, нужно было лишь сломать в детях всё самое непосредственное, искреннее и доброе.

Однако не все дети поддавались давлению. Мальчишки и девчонки, в которых теплилась хоть искра человечности, тайком помогали друг другу, защищали слабых, врали учителям в лицо, чтобы спасти товарища. Их называли «дефективными». Для их выявления существовали бесконечные тесты, скрытые проверки, психологические ловушки. И если школа обнаруживала такого ребёнка — он исчезал. Просто пропадал из списков, и никто больше не вспоминал его имени.

Виктор работал учителем литературы в одной из таких школ. Сначала он пытался вести подрывную деятельность рассказывал на уроках о чести и милосердии, спорил с педсоветом, защищал «хулиганов», не согласных с системой. Однако быстро понял, что это смертельно опасно. Его вычислили очень быстро, были разговоры, потом выговоры, потом угрозы, а потом Виктора уволили, а детям строжайше запретили, как-либо контактировать с ним.

В той же школе работал ещё один учитель, оказавшийся червям «не по зубам». Учителю физкультуры, Игорю Степановичу, которого любили все дети, также запретили вести занятия. Виктор и Игорь Степанович, не стали дожидаться пока за ними придут и сработали на опережение. Вместе с несколькими детьми, которых уже поставили на учёт, они ушли в подполье.

Ну а дальше, скитания по съёмным квартирам, ночёвки в подвалах, постоянный страх, что откроют дверь люди с пустыми глазами. Их объявили в розыск. Однако именно травля помогла найти им других «иммунных» и целую сеть сопротивления. Как только Виктора и Игоря Степановича начали преследовать, с ними связались те самые люди с особым ДНК, которых черви так и не смогли подчинить. Оказалось, в сопротивлении были и инженеры, и врачи, и военные, и программисты. И все они искали пути, как остановить полное порабощение человеческой расы.

Понимание пришло внезапно и всё время было на поверхности. Черви не могли влиять на детей, но не из-за их возраста, а из-за их непосредственности, их веры в чудеса, их искренности, их любопытства, их умения легко прощать и главное умения радоваться и превращать всё в игру. Именно эту «детскость» и нужно было возвращать людям. Виктор понял, что слова Иисуса, сказанные более 2000 лет назад: «Истинно, истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное», - оказались пророческими. Не только в Царство Небесное, но даже просто выжить в этом мире, сохранив свободу воли, стало невозможно, без искренности, честности, непосредственности, любопытства и других таких непопулярных среди взрослых качеств.

Так родилась тактика сопротивления. Не нужны бомбы. Не нужно убивать червей, они передохнут сами, не найдя носителей для себя. Нужно лишь оставаться человеком - искренним, доверчивым, живым, способным дурачиться и совершать нелогичные поступки, способным прощать и любить. А значит у сопротивления теперь много работы: нужно смешить людей, нужно поступать нелогично, нужно расшатывать и ломать систему, нужно в конце концов видеть в людях не марионеток, а тех, кто очень сильно нуждается в любви …

Глава 23. Как в аду

Круизный лайнер медленно разрезал волны где-то в Атлантике. Друзья, коротали третий день путешествия.

– Пошли на палубу, говорят, там дельфинов видно, – предложил Павел.

– Давайте, – согласился Денис. – А ты, Никита?

– Я позже подойду, – ответил Никита, кивнув на экран в углу каюты. – Посмотрю, что там по телеку.

Друзья ушли. Никита плюхнулся на кровать, взял пульт.

Сначала он просто щёлкал — новости, какой-то сериал, музыкальный канал. Потом заметил, что телевизор подключён к интернету. Зачем смотреть то, что показывают, когда можно найти что угодно?

Он крутил смешные ролики, потом взгляд за что зацепился, проснулся интерес, и он сам не понял, как начал рассматривать уже полураздетых, а дальше и вовсе обнажённых людей.

Он смотрел и чувствовал, как внутри что-то горит — то ли интерес, то ли стыд, то ли какое-то возбуждение и осознание неправильности происходящего. Он не успел разобраться в себе до конца, а час уже пролетел. А за ним и второй.

Вдруг за дверью раздался смех. Никита подскочил. Сердце ухнуло куда-то в живот. Он начал лихорадочно нажимать кнопки – стараясь переключить канал, закрыть вкладку, выключить звук. Пальцы не слушались. Пульт выскальзывал из вмиг вспотевшей руки.

Давление подскочило, кровь прилила к голове, он думал, что нужно как-то быстро удалить историю просмотров или ещё что-то сделать …

Дверь открылась. Никита вскочил и встал перед экраном, закрывая его собой, в надежде что друзья ничего не увидят. Ребята же вошли весёлые, загорелые, с солёными брызгами на одежде.

– Ты чего вскочил? – спросил Денис, взяв полотенце и вытирая лицо.

– Да так … неожиданно как-то вы зашли, что-то ёкнуло, вот и вскочил, –соврал Никита.

Паша глянул на экран, где теперь шли новости.

– О, ты новости смотришь? Да там вряд ли чего хорошего тебе скажут. Лучше б с нами пошёл.

– Мы на палубу сходили, — добавил Денис, переодеваясь. – Такое видели! Дельфины прямо за бортом прыгали. Штук десять, не меньше. А потом кит вынырнул, говорят, это большая удача. Вон Пашка всё заснял, говорит ролик для своих блогов делать будет.

– Мы тебя ждали, даже звонили, но ты не услышал, наверное, – сказал Паша. – Там реально было классно. Ветер стих, солнце светит.

Никита смотрел на их счастливые лица и вдруг понял, что провёл два часа перед экраном, два часа своей жизни и делал то, от чего сейчас горят уши и хочется провалиться под землю. А ребята видели дельфинов, которые появились впервые за три дня путешествия и может больше не появятся. Ребята жили реальной жизнью, а он думает сейчас лишь о том, чтобы ребята вышли из комнаты, и он смог убедится, что точно закрыл все вкладки и никто не догадается чем он тут занимался.

Друзья ничего не сказали, может даже не о чём не догадывались и уж точно ни как его не осудили, но его поступок, его ложь уже встали между ними. Само их присутствие, их счастливые улыбки, их дружеское отношение, казалось ему осуждением.

– Что-то ты какой-то взбудораженный, у тебя всё нормально? – спросил Денис.

– Да, просто укачало и телик пересмотрел и неожиданно вы пришли, испугался, наверное, сердце до сих пор ходуном ходит, – ответил Никита, глядя в пол.

Он больше не видел в ребятах друзей. Он видел в них свидетелей. Он всё думал, как скрыть от них свой поступок, как обезопаситься, чтобы они чего не подумали. Да ещё совесть ему подсказывала, что ему и вовсе не стоило лезть на тот канал. А хуже всего, он чувствовал, что-то тяжёлое и липкое встало между ним и его друзьями. Ему было стыдно, и страшно, и одиноко, и завидно, что ребята так здорово провели время, а он нет. В общем чувствовал он себя как в аду …

Глава 24. Убийца

Покупая пистолет, Алексей думал исключительно о самозащите. Мир постепенно становился опасным местом для жизни, и он повторял себе: добро должно быть с кулаками, добро должно уметь постоять за себя. Он не предполагал использовать оружие для нападения или какой-либо противозаконной деятельности.

Однако для того, чтобы суметь применить его в случае необходимости, следовало хотя бы знать, как с ним обращаться. И чем больше Алексей ходил на стрельбище, тем сильнее его рука привыкала к холодной стальной рукоятке, тем легче палец ложился на спусковой крючок, тем удобнее и естественнее пистолет лежал в ладони. И то, что начиналось как вынужденная мера, постепенно превращалось в привычку, а затем и в тайную гордость.

Когда Алексей услышал, что ребята собираются поквитаться с неким парнем, якобы причастным к изнасилованию их общей знакомой, он, не раздумывая, взял с собой пистолет. Он убедил себя, что воспользуется им только в крайнем случае, когда все другие средства будут исчерпаны. Найти Егора оказалось легко: они подкараулили его на промзоне, где он, по-видимому, работал. Вера, дрожа и не поднимая глаз, указала на него и прошептала: «Это он». Больше никто не задавал вопросов.

Алексей не помнил, кто нанес первый удар. Вспышка ярости смела все сомнения. Егор не оправдывался – у него просто не было на это времени. Он активно сопротивлялся и в какой-то момент пропустив удар, Алексей почувствовал в руке привычную тяжесть пистолета. Палец нажал на спуск почти автоматически, как на стрельбище, когда перед глазами стоит картонная мишень. Выстрел прогремел глухо и неотвратимо, а Егор упал.

И тогда Вера, глядя на расплывающуюся под Егором лужу закричала: «Что ты наделал?! Я же просто хотела его немного проучить! Он не хотел со мной встречаться, и я выдумала эту историю с изнасилованием».

Она тупо солгала, чтобы отомстить за отвергнутые чувства. А Алексей поверил ей без единого доказательства.

Как можно сразу осудить человека и вынести ему смертельный приговор, даже не попытавшись разобраться в обстоятельствах? Как можно поверить кому-то на слово, когда на кону стоит жизнь? Алексей не находил ответов. Возможно, пистолет, ставший продолжением его руки, давал ему иллюзию превосходства над другими людьми. В какой-то момент он ощутил себя вправе решать чужую судьбу. Возможно, его желание восстановить справедливость затмило ему глаза, и он вынес приговор, ни на секунду не задумавшись, имеет ли на это право. Возможно, долгие тренировки на стрельбище приучили его к простой и страшной мысли: эта вещь создана для того, чтобы её применяли против живых людей. Он много раз представлял себе злодеев, которых настигает его карающая пуля. Однако в реальности и злодеи, и добряки – это в первую очередь живые люди, такие же, как и он сам.

Друзья не сбежали. Они заверили Алексея, что никому ничего не скажут, что помогут скрыть улики, что Егор «сам виноват». Но их слова утешали мало. «Я убил невиновного человека», – эта мысль сжирала его изнутри. Угрызения совести оказались настолько сильными, что Алексей перестал спать. Он не знал, куда себя деть. Ему казалось, что лучше бы вовсе не родиться на свет, чем оказаться замешанным в таком.

Сначала он хотел сдаться в полицию, честно рассказать всё, но потом отверг эту мысль, испугавшись за себя и за своих родителей. Мысли о самоубийстве он отгонял от себя по тем же соображениям. Потом он попытался найти оправдание себе. Стал выяснять всё об убитом, стараясь отыскать хоть какие-то его прегрешения, за которые он заслужил бы то, что с ним произошло.

Однако Егор работал на заводе и параллельно рисовал картины, а ещё у него была семья – жена и двое маленьких детей. Его жена Елена каждый день звонила в больницы и морги, обходила знакомых, безуспешно пытаясь найти мужа. В общем Егор, во всех отношениях достойный человек, теперь был мертв по вине Алексея, и никак этого не исправить.

Апогей внутреннего напряжения наступил через неделю, когда на улице к Алексею подошел незнакомый мужчина и, назвал его по имени … Алексей итак плохо спал последнее время и был на взводе, а тут в голове завертелись панические мысли: «Меня раскрыли. Меня обнаружили. Надо убить и этого…» Алексей замер, чувствуя, как рука сама тянется к поясу, где под курткой уже не было никакого пистолета. Мужчина, ничего не подозревая, улыбался и ждал ответа – оказалось, он просто обознался, приняв Алексея за своего знакомого, которого по случайности звали также …

Когда Алексей понял, что размышляет уже об очередном убийстве, в нём что-то сломалось. Если это не остановить, он вполне сможет выстрелить и в случайного прохожего. Если это не остановить, он превратиться в того, с кем когда-то мечтал бороться.

Вернувшись домой, Алексей долго сидел в темноте, глядя на пистолет, лежащий на столе. Он понял главное, то, что обязан был понять раньше. Если бы не оружие, он не совершил бы убийства. Не потому, что не смог бы – а потому, что секунда, когда рука сама нашла пистолет стала роковой, будь у него больше времени на размышления и всё могло бы повернуться совсем по-другому. И если бы не долгие тренировки с оружием и не мечты о справедливости, он не поставил бы себя выше Бога, выше закона, выше простой человечности.

Тот, кто берет оружие в руки, убеждая себя, что оно нужно лишь для самозащиты, незаметно для себя делает первый шаг к тому, чтобы применить его и для наказания. Тот, кто верит словам знакомых и без доказательств бежит вершить справедливость, становится палачом. И нет такого блага или такой высшей цели, которая оправдала бы убийство.

В последний раз взяв пистолет в руки, Алексей подумал: «Будь проклят тот день, когда я купил это оружие. Будь проклята та минута, когда я впервые допустил мысль о том, что вправе распоряжаться чужой жизнью». А потом он набрал номер полиции. Он знал, что его ждет тюрьма. Но он также знал, что единственный способ начать искупать свою вину — это назвать вещи своими именами. Он убийца, и справедливость начинается с правды.

Глава 25. Обнуление

До старта оставалось тридцать минут. И ровно столько человеческий организм мог сопротивляться вирусу, прежде чем начинались необратимые изменения. Алексей и Дмитрий мчались на машине, почти не разбирая дороги. Фонари выхватывали из темноты лишь куски мокрого асфальта. Дмитрий, сидевший за рулем, бросил взгляд на таймер, который включил на своём смартфоне.

– Гони, – сказал Алексей. – И запомни: если почувствуешь жар или слабость – сразу вкалывай вакцину. Она бесполезна во время инкубационного периода, но после первых симптомов уничтожает вирус в считанные минуты.

Алексей случайно обнаружил, что его кровь содержит природные антитела. Их лаборатория позволила синтезировать несколько сотен индивидуальных вакцин — достаточно, чтобы дать шанс целому кораблю.

Корабль гудел, готовясь к старту. Входные сканеры, считав их допуски, бесшумно открыли проход к техническим помещениям. Чем ближе к жилому отсеку, тем отчетливее становился механический гул. Роботы работали методично, без остановки. В самом просторном зале зараженные и уже обездвиженные, но всё ещё живые люди, лежали ровными рядами. Манипуляторы упаковывали тела в герметичные контейнеры, а встроенные терминалы касались каждого запястья, считывая браслеты. Зеленый индикатор гас — персональные данные, банковские счета, медицинская история, вся цифровая жизнь человека исчезала в одно мгновение. На глазах Алексея и Дмитрия происходило полное обнуление. В один миг, человек удалялся из всех баз данных и прекращал своё существование для всего современного мира.

Мёртвым, ведь уже ничего не нужно. Все переселенцы – прибыли на корабль семьями, поэтому никто задумываться об их судьбе не станет. Корпорация действовала цинично и как всегда прагматично: одним ударом избавляясь от неугодных и присваивая их состояние. Если бы оставалось время на рефлексию, Алексей назвал бы это самым изощренным грабежом в истории.

Но часы отсчитывали последние минуты.

– Начинаем, – сказал Дмитрий, вскрывая первый контейнер с вакциной. Они двигались быстро, переходя от одного обездвиженного тела к другому. Укол в плечо. Пятнадцать секунд. Человек открывает глаза, хватает ртом воздух, сначала не понимая, где он и что с ним произошло. А потом, прийдя в себя, начинает помогать друзьям, оживлять товарищей. Началась цепная реакция спасения.

Роботы, закончив упаковку последнего тела, синхронно выпрямились. Их задание выполнено. Больше не обращая внимания на суетящихся вокруг людей, они гуськом покинули корабль. В динамиках ожил автоматический голос: «Обратный отсчет активирован. Старт через пятнадцать минут».

Корабль готовился улететь по расписанию. Чтобы у остальных поселенцев не возникало никаких вопросов.

Когда последний спасенный пришёл в себя, в зале воцарилась тишина. Люди переглядывались, ощупывая запястья. Никаких сигналов, никаких лампочек, никакого интерфейса. Ни денег. Ни прошлого. Ни медицинской карты. Ни гражданства. Ни каких-либо других атрибутов такой привычной цифровой жизни.

Первым заговорил старик с седой бородой, которую он расчесывал дрожащими пальцами. Он вышел в центр и обвел всех взглядом.

– Корпорация оказала нам услугу, — сказал он негромко, но в почти пустом помещении его голос услышали все. – Хотели нас убить, присвоить сбережения и отправить мёртвые тела в космос. Но эти двое... – он кивнул на Алексея и Дмитрия, – изменили всё. Они вернули нам жизнь, а корпорация, сама того не желая, подарила нам свободу. У нас больше нет счетов, которые можно заблокировать. Нет личных дел, которые можно использовать против нас. Нет микрочипов, способных впрыснуть вирус. Есть только мы сами, наши семьи, наши знания и этот корабль, который мы сами и снарядили в путь. Припасов и оборудования хватит, чтобы начать всё с нуля. Так что наша Земля Обетованная всё ещё ждёт нас.

Он замолчал, а затем повернулся к Алексею и Дмитрию.

– Мы бы с удовольствием пригласили вас лететь с нами, но ваша кровь бесценна. В ближайшие дни с планеты стартуют ещё восемь кораблей. Там лучшие жители планеты, инженеры и врачи, учёные и художники, спортсмены и психологи, священники и бывшие военные. Их грех лишь в том, что им не хотелось поддерживать существующий миропорядок и захотелось, попробовать всё сделать по-новому, в новом мире. И корпорация обязательно обнулит их так же, как и нас. Однако с вашей помощью и у них будет шанс при этом ещё и выжить, — старик улыбнулся, а в его глазах блеснули слёзы.

Корабль отчалил ровно в назначенное время. Алексей и Дмитрий стояли вдалеке от посадочной платформы и смотрели как огни маневровых двигателей тают в сером небе.

Они развернулись и пошли к машине. Восемь кораблей. Восемь спасательных миссий. И где-то там, в лаборатории, их ждало много работы, нужно синтезировать тысячи ампул с вакциной. В конце концов у переселенцев, появился реальный шанс обрести истинную свободу и возможно, сделать в слишком запутавшейся человеческой истории, что-то по-другому, не зря же они назвали все свои корабли ковчегами …

Глава 26. Мир спасёт любовь

Откуда появились эти «паразиты», не знал никто. Однако, подобно чуме, они начали стремительно расползаться по планете. Внешне существа напоминали огромных многоножек с перламутровыми панцирями и десятками цепких лапок. Они стремительно заползали на руку человеку, оборачивались вокруг запястья, вонзали в плоть тонкие иглы и оставляли на коже жертвы затейливую татуировку — сплетение множества чёрных крестов. Затем паразит слезал и отправлялся на поиски следующей жертвы.

Человек же, оставаясь физически абсолютно здоровым, напрочь лишался эмоций. Он становился равнодушным ко всему. Такой индивид мог поддерживать беседу, помнил имена детей, исправно платил налоги и ходил на работу. Но внутри зияла пустота. Ему было всё равно. В компании таких людей становилось жутковато. Постепенно люди стали сторониться друг друга.

Чуть позже выяснилась интересная деталь, паразиты ориентировались исключительно на внешнее проявление чувств. Их привлекал смех, слезы, крики ужаса или вспышка гнева. Не запах, не тепло тела, а именно эмоциональные вибрации.

Люди начали жесткую борьбу с собственными чувствами. На улицах больше не слышалось ни смеха, ни плача. Родители прятали детей в подвалах, затыкали все щели, пытаясь создать герметичные убежища. Даже младенцев заставляли молчать, затыкая им рты. Правительства ввели повсеместный закон о масках. Отныне выходить на улицу без плотной маски, скрывающей практически всё лицо, строго запрещалось – ведь одна улыбка могла навести паразитов и на человека, и на всех его знакомых. Люди изо всех сил старались казаться равнодушными. Это было даже страшнее, чем атака самих паразитов. Мир стал «серым»: бесцветные одежды, бесшумные шаги, пустые глаза, все боялись лишний раз заговорить с кем-либо. Люди стали походить на живых мертвецов, ни смеха, ни плача, ни эмоций, ни дружбы, ни любви.

Виктору надоело задыхаться в бетонном склепе равнодушия и однажды собрав друзей, он сказал:

– Никто не знает, сколько нам отпущено, но жить как овощ, я больше не хочу.

Друзья молча кивнули. Долго обсуждать не стали, собрали провиант, сели в старый внедорожник, и выехали за город.

Долгие недели они вели кочевой образ жизни, жили в палатках, готовили еду на костре, изредка останавливались в деревнях, чтобы заправить машину и пополнить припасы. Они вели себя естественно, перестали носить маски, много смеялись и наслаждались жизнью. Им казалось, что они смогли избежать всеобщей судьбы. Остановившись в очередной раз в какой-то деревушке, друзья бурно что-то обсуждали на стоянке перед магазином, когда из трещины в земле вылез один-единственный паразит. Он был длинной с ладонь и переливался черно-золотым блеском. Он метнулся к Николаю и впился ему в левое запястье.

Николай охнул, на коже его мгновенно расцвели кресты. Виктор схватился за нож.

– Отрезать нельзя! – крикнул Дмитрий. – Паразит тут же выделит смертельный яд ...

Бежать было некуда, никто не поможет. Друзья впали в отчаяние. Они не были просто попутчиками – они через многое прошли вместе и смотреть, как взгляд Николая становится пустым и бездушным было невыносимо. В такой ситуации предписывалось бежать подальше, пока паразит не перекинулся на следующего, но Виктор устал бежать. Он подошёл и крепко обнял Николая, его примеру последовал и Дмитрий. Страх ушёл, а вместо него пришла настоящая братская любовь, когда каждый из друзей понял, что готов отдать жизнь за Николая. Виктор сказал:

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Теперь я готов встретить свою судьбу лицом к лицу и без страха.

И в этот момент все ощутили вибрацию любви, она прошла через Виктора, устремилась к Дмитрию, потом вошла в Николая и снова вернулась к Виктору. Виктор ощутил такое единение с ребятами, что уже не мог сказать, где он, а где они, было лишь всепоглощающее единство, а ещё искренняя дружба и любовь. Их полное единение достигло и паразита и … он отцепился от Николая, упал на асфальт, судорожно дернулся и замер навсегда.

Государства испытывали против паразитов плазму и кислоту, радиацию и звуковые вибрации – всё было тщетно. А оказалось всё просто, паразиты не выносят подлинной, жертвенной любви.

Николай быстро пришёл в себя, его татуировка на руке, растворилась без следа.

Друзья выбрались из глуши и поехали по городам. Везде они разговаривали с людьми, выходили в прямой эфир при любой возможности и несли благую весть. Без масок, без страха, со слезами радости на глазах, они обнимали людей. Люди оживали, паразиты умирали, не выдерживая тепла истинной любви. Виктор объяснял:

– Маски не помогут, стены не защитят, мир спасёт только любовь. Не бойтесь выражать свои самые искренние чувства, по отношению к близким, только так вы их убережёте.

Мир менялся на глазах. Оказалось, что на Земле полно любящих людей – мужей и жён, матерей и отцов, старых и молодых, просто что-то всегда мешало им раскрыть объятья, люди всегда были чем-то заняты, но паразиты не оставили им выбора … Раскрывая объятья навстречу друг другу, перестав бояться и притворяться, люди быстро поняли не только как очистить планету от паразитов, но и как жить по-настоящему. Спасаясь и спасая близких от паразитов, человечество впервые стало подобно единому организму, в котором все «клеточки», живут ради друг друга и ради всего организма в целом. В конце концов, любить, жить в гармонии и быть самими собой оказалось намного приятнее, чем скрывать свои подлинные чувства под масками.

Раз уж мир спасёт любовь, людям оставалось только одно – учиться любить. …

Глава 27. Исповедь

Андрей забыл, когда плакал в последний раз. Дело даже не в том, что мужчины не плачут — он плакал, точнее, плакал раньше. Он много плакал в детстве от боли, от обиды, от прилива чувств. Он много плакал, когда начал верить в Бога: старался связывать все свои трудности с Ним, и ему казалось, что он чувствует Его ближе, и слёзы естественным образом катились из глаз.

Однажды ему сказали, что человеку, который не плачет, сложно войти в Царство Небесное, и Андрей плакал из сопереживания к другим и из желания сделать мир лучше.

А потом он перестал плакать. Может, слёзы закончились, может, сердце очерствело. Но больше он не плакал ни от боли, ни от обиды, ни от предательства, ни от смерти родных и близких, ни от переживаний о ситуации Бога или ситуации других людей. Нет, ему не было всё равно. Просто Андрей больше не принимал всё так близко к сердцу. Если нужно было терпеть — он терпел. Если нужно было прощать — он прощал. Однако в молитве больше не было надрыва. Ничто не трогало его слишком сильно. Он жил и делал то, что должен был делать. Хоронил родных, хоронил друзей — и не плакал.

А потом заболела его дочь …

Он не мог спать, потому что она не спала. Он не мог есть, потому что она не ела. Он не мог успокоиться, потому что она была неспокойна. Только брал её на руки и носил столько, сколько хватало сил. Только в его объятьях она успокаивалась на время. Андрей ходил из угла в угол часами, держа дочь на руках, и думал.

Сначала пришли воспоминания о тех солдатах, которые избивали его. Их пьяный смех стоял в ушах. Он всегда гордился тем, что умеет прощать и не держит зла на обидчиков. Но их злые лица проплывали перед ним снова и снова. Их смех, когда они пинали его, звучал в ушах. Воспоминание было таким ярким, что Андрея начало трясти от негодования. Ему захотелось стереть с их лиц злобные усмешки. Его трясло от ненависти к обидчикам — как будто не было тех десятков лет, что разделяли эти события и настоящий момент. Единственное желание — отомстить. Найти ублюдков и отомстить.

Андрей думал, что простил. Но душа оказалась полна ненависти. А ведь он давал советы жертвам насилия, как нужно прощать и отпускать прошлое. Получается, что он — лицемер.

В голове непрошено всплывали всё новые и новые образы.

Вот он вступился за школьного друга перед бандой хулиганов. Друг убежал, а Андрея долго и вдумчиво «учили» уважать старших.

Вот он читает свою первую проповедь на улице, а люди плюют ему в лицо. Он тогда подумал: «За них умер Христос» — но сейчас понял, что не мог любить их, как Он.

Вот его лучший друг даёт ложные показания против Андрея. На вопрос «зачем?» тот пожимает плечами и говорит: «Нужны были деньги».

И опять эти солдаты. Их хохот и слова, звучащие набатом: «Отрекись от своей веры прямо сейчас. Пей водку и предай своего Бога». Он не предал. Не сказал ни слова. Но в душе был готов предать. Что удержало его тогда? Упрямство? Или они так усердствовали, что не дали ему шанса сказать слова предательства? Он просто не успел предать. А значит, фактически предал. По щекам Андрея потекли слёзы …

Потом начали приходить люди, которым он мог помочь — но не помог.

Пришла дочь священника. Она не верила в Бога, но на их глазах буря расколола дерево и убила человека. Андрею стоило лишь подтолкнуть её к вере — сказать одно предложение, положить руку на плечо. Но он не сделал этого. Был ли он шокирован увиденным? Или сам не готов был поверить в Бога в тот ужасный момент?

Пришёл журналист, который хотел свидетельствовать о Боге и был уволен из редакции за это. Он просил Андрея о помощи — хотя бы о совете, хотел чтобы его выслушали. Но Андрей отказал, потому что сам боялся преследований. Он сказал тогда: «Бог поможет», — и закрыл дверь.

Официантка из придорожного кафе искренне спрашивала его о вере. В её глазах стоял голод по чему-то настоящему. Но Андрей отмахнулся: «Я очень занят, извините». Он спешил на очередное «важное» собрание.

Пожилой учитель хотел разобраться в основах веры. Андрей пообещал позвонить ему через неделю. Не позвонил через неделю, не позвонил через месяц. А потом учитель умер.

Один за другим приходили воспоминания о людях, с которыми Андрей не поговорил, которых не поддержал, которых не ободрил — и которых уже нет. Кто-то покончил с собой. Кто-то умер от болезни. Кто-то так возненавидел религию и всё, что с ней связано, что пустился во все тяжкие — «раз уж истинной любви нет, значит, и Бога нет». Все образы, крутившиеся вокруг, обвиняли его, как будто говоря одно и то же: «Ты не помог. Ты не справился».

Андрей всегда думал: если сделал всё, что мог, — этого достаточно. Но сделал ли он всё, что мог?

Оскар Шиндлер плакал, потратив всё своё состояние на спасение евреев, — потому что понял, что мог отдать последнее кольцо, и спасти хотя бы ещё одну жизнь. А Андрей давно не плакал. Ни о людях, ни о себе, ни о Боге. К нему снова и снова приходили все те, о ком он давно перестал думать. Он забыл их. Но они, видимо, не забыли его. Он так и не понял, что любая встреча не случайна. Что каждый человек, встретившийся на пути, имеет значение. И порой жизнь такого человека складывается совсем не так, как могла бы, — потому что на пути встретился кто-то и помог. Может Андрей был чьим-то шансом на изменение. Может он был послан Богом для спасения другого. Но он не понял этого. Или не захотел понять.

Слёзы текли ручьями…

А любил ли он кого-нибудь по-настоящему? Или он как тот герой фильма, которому дали шанс вернуться на Землю, чтобы выяснить, любил ли его хоть кто-то? Герой обошёл всех друзей и знакомых и выяснил горькую правду: он никого не любил, и его никто не любил. Единственный человек, которому он был действительно дорог, — это его ещё не родившаяся дочь. Малышка ещё ничего не знала об этом мире, но уже любила папу и нуждалась в нём. И она ещё не знала, что он способен предать …

Неужели так и Андрей прожил жизнь без любви?

Бог хотел любить через него. Он хотел использовать ноги Андрея, чтобы обойти весь мир. Он хотел использовать его руки, чтобы обнимать людей. Он хотел использовать его язык, чтобы произносить слова поддержки, утешения и благословения. Но Андрей не дал Ему такого шанса. Каждый раз, когда Бог подводил к нему нуждающегося человека, Андрей куда-то торопился и думал о своём.

Он рыдал.

Впервые за много лет он понял, как много Бог хотел сделать через него и как многих хотел одарить Своей любовью. Душа терзалась упущенными возможностями. А в голове бились слова:

«Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, — и вы не захотели!»

Матф.23:37

Бог хотел — а Андрей не захотел.

Кто-то говорил ему, что все дела, все мысли на Земле никуда не исчезают: они записываются в духовном мире, и в момент смерти человеку являются все его дела. Под грузом совершённого человек сам решает, куда ему отправляться дальше в ад или рай …

Сожаления терзали душу.

И всё же теперь Андрей снова мог плакать. Слёзы текли ручьями, освобождали от сожалений, очищали и давали надежду на будущее …

Глава 28. Вот, что может праведность

Майкл чувствовал, что реальность вокруг него плавится и трескается, зло и добро перемешались в мире до такой степени, что отличить зёрна от плевел стало почти невозможно. Неведомая сила переносила его с места на место, делая свидетелем странных и поучительных сцен.

Сначала он оказался в небольшом доме, где на полу, как сельди в бочке, спали люди. В большой комнате крутили старое кино, и Майкл, полусидя-полулежа, смотрел его вместе с остальными. Когда фильм закончился, он вышел в коридор и вдруг увидел странную картину — будто заглянул в щель между мирами. Вдалеке, в центре своей мрачной обители, могущественный «князь мира сего» отдавал приказы. И тотчас повсюду, по всему миру, из теней высыпали демоны — уродливые твари: наполовину звери, наполовину люди, наполовину вообще не понятно кто. Они вцеплялись в людей, терзали их души и волокли во тьму. Однако в этой всеобщей панике Майкл заметил одного спокойного человека. Он мирно спал в своей постели. Множество демонов с разных сторон подлетели к нему, пытаясь вцепиться в его душу.

Человек открыл глаза, вовсе не испуганные, а ясные и светлые. Он просто начал прикасаться к тварям. Прикосновение — и демон съёживался, замурованный в крошечный контейнер. Прошло всего пара минут. И контейнеры с визжащими демонами были аккуратно уложены в старый чемодан. Человек лёгким движением отправил чемодан по воздуху — прямо в логово князя.

– Передавайте привет хозяину, — сказал он напоследок.

Сподвижник князя принёс чемодан, как подарок. Подозрительный князь не стал открывать его сам и приказал это сделать слуге. Тот щелкнул замками и демоны, вырвавшись на свободу, с диким воем вцепились в своих же хозяев им было всё равно кого терзать. Майкл смотрел на человека, который уже снова лёг спать, и слышал звенящий голос: «Вот, что может праведность! Чистое сердце, спокойствие и молитва, всегда безотказно работают против этого демонического племени!»

Картина сменилась. На этот раз Майкла перенесло в место, пропахшее смертью. С виду — обычный кинотеатр. В первых рядах сидели люди, но все они были мертвы. Их усадили так, словно они смотрят фильм, но глаза стеклянно смотрели в никуда.

Огромный бес стоял у экрана и говорил с прислужницей:

– Все прошло без проблем? Никто не убежал?

– Они пытались, – улыбнулась та. – Но мы всех догнали.

– Тогда заводите следующую партию.

На улице, перед входом в этот «кинотеатр», выстроилась огромная очередь. Молодые люди, полные надежды и любопытства, ожидали шоу. Майкл наблюдал эту картину со стороны, но никак не мог предупредить людей, об ожидающей их угрозе.

В помещение вошло около двадцати человек. Они шумели и смеялись. Их встретили служители культа — сладкоголосые и льстивые. Зазывали дальше, обещая интересные обряды. Одна женщина, выглядевшая старше остальных – сразу ощутила неладное. Она развернулась к выходу и сказала твердо: «Я ухожу и вам не советую тут оставаться». Друзья и культисты пытались ей возражать и уговаривали остаться, но женщина была непреклонна.

Служительница культа вздохнула и сделала вид, что пропускает гостью к выходу, а когда женщина повернулась к ней спиной, длинный нож вошел ей между лопаток. Женщина покачнулась, повернулась к замершей толпе молодых людей:

– Это плохое место. Смотрите, что творят эти черти.

Никто не шелохнулся. Молодые люди смотрели, как завороженные — гипнотические свойства этого места уже сделали своё дело. Главный служитель подошёл к раненой и объявил громко, с улыбкой фокусника:

– А сейчас, дамы и господа, смотрите главный аттракцион!

Он воткнул ещё один нож прямо в сердце женщины, и она упала на пол. На миг в зале повисла тишина. Однако триумф служителей оказался не долгим. Тело женщины вдруг озарилось мягким, живым светом, она на глазах помолодела, морщины разгладились, одежды её превратились в царское облачение. Она открыла глаза и встала.

Служители попятились, зашептались:

– Прикасаемая... Прикасаемая... К ней прикоснулся Бог.

Женщина пошла вперёд и начала касаться предметов культа. Легко, почти небрежно. Коснулась алтаря — тот рассыпался в прах. Провела рукой по огромному полотнищу с оккультными знаками — ткань вспыхнула и сгорела за секунду.

Главный служитель, бледный, попытался взять себя в руки:

– Мы тоже верим в Бога! Лично я получаю откровения от самого архангела Михаила!

Женщина посмотрела на него с жалостью и сказала негромко:

– Ты продал свою душу тьме и сейчас увидишь, кто даёт тебе «откровения».

И тогда из тела культиста полезли наружу жуткие твари, содрогающиеся в агонии. Они вылезали, корчились на полу и исчезали, постепенно растворяясь в воздухе. Прошло несколько минут и всё закончилось. Злые духи покинули этот мир.

Майкл смотрел на женщину, сияющую и спокойную среди пепла и разрушенных алтарей. Ошарашенные молодые люди и бывшие культисты окружали её со всех сторон, и на перебой о чём-то спрашивали. В ушах же Майкла звенел голос: «Вот что может праведность! Больше всего хранимого, храни сердце своё, потому что из него источники жизни».

Глава 29. И всё-таки метеорит …

«Ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег, и пришел потоп и погубил всех. Так же, как было и во дни Лота: ели, пили, покупали, продавали, садили, строили; но в день, в который Лот вышел из Содома, пролился с неба дождь огненный и серный и истребил всех».

Лук.17:27-29

Ученые говорили об угрозе давно. Астероид Апофис — названный в честь древнеегипетского змея Апопа, олицетворяющего хаос и разрушение, — открыли еще в 2004 году. Сначала расчеты показывали вероятность столкновения с Землей примерно в 5%, что для астрономии является крайне высоким показателем. Диаметр астероида оценивается в 325–400 метров, а его масса достигает 50 миллионов тонн. Энергия гипотетического удара была бы сопоставима с сотнями бомб, сброшенных на Хиросиму. Апофис был признан «потенциально опасным» и набрал 4 балла по Туринской шкале, что случается крайне редко.

В 2013 году он впервые пролетел мимо Земли на расстоянии 14,5 миллиона километров, но с каждым кругом расстояние сокращалось. Однако… кто же будет слушать этих ученых? Они уже не раз предсказывали подобные вещи, и каждый раз все заканчивалось благополучно. Динозаврам не повезло, но это было давно, и каждый уверен, что уж на его-то век, благополучной жизни точно хватит. Примерно так рассуждал и ведущий инженер космической программы Георгий Петров, когда в свободную минуту перелистывал новости.

Когда стало очевидно, что метеорит всё же может упасть на Землю, человечество попыталось что-то предпринять. Правительства лихорадочно сооружали подземные бункеры в скальных породах, эвакуировали население из зон, прилегающих к предполагаемому месту падения, и отбирали специалистов, которые должны были быть спасены для восстановления цивилизации. Однако для большинства людей всё оставалось по-прежнему. Мир не остановился: люди так же пили, ели, женились, выходили замуж, покупали, продавали, садили и строили. «Почему же мы так редко соотносим свою жизнь с теми событиями, которые уже происходили?» — задавал Георгий риторические вопросы, шагая по коридорам командного центра.

Его специальность — инженер-системотехник, специалист по жизнеобеспечению замкнутых экосистем — позволяла попасть в число «избранных», тех, кто был необходим для выживания человечества. Последние месяцы выдались суматошными – Георгий вместе с группой разработчиков и строителей дорабатывал модули подземных убежищ, проверял системы фильтрации воздуха и замкнутого цикла воды. Времени на семью совсем не оставалось. Каждый раз, когда он задерживался на работе до поздней ночи, он успокаивал себя мыслью, что работает над спасением человечества, что его дело правое, и что потом, в будущем, когда всё устаканится, у него обязательно будет время поиграть с детьми и поговорить с женой по душам.

В тот день Георгий ушел на работу затемно, еще до того, как проснулись его домашние. Жена, спала, уютно свернувшись калачиком на краю дивана; восьмилетняя дочка тихо сопела в своей комнате, обнимая плюшевого зайца, а двенадцатилетний сын наверняка снова допоздна смотрел научно-популярные фильмы под одеялом. Георгий не стал их будить, лишь на секунду задержался на пороге детской, поправил одеяло дочки и, вздохнув, бесшумно закрыл дверь.

На базе он сразу же включился в рабочий процесс. Он находился у грузового лифта, куда спецтехника грузила на платформы тяжелые модули – контейнеры с семенами и оборудованием для подземных оранжерей. Вдруг небо над горизонтом расчертили огненные всполохи. Кто-то из рабочих закричал, что всё началось гораздо раньше расчетного срока, что опять ученые всё проморгали.

Георгий не слушал криков. Он стоял как вкопанный и смотрел, как с огромной скоростью небо прочерчивают огненные булыжники, и думал лишь о том, что надо было остаться дома. Пусть всего на полчаса подольше, чтобы позавтракать вместе с детьми, обнять их и пожелать хорошего дня. А теперь это уже невозможно…

Кто-то из коллег схватил его за плечо и сильно тряхнул: «Ты что стоишь, Петров? Бежим на платформу — это единственный шанс выжить!» До платформы они добежали. Но спуститься вниз, в шахту, уже не успели. Ближайшее к ним здание ангара взорвалось, словно карточный домик, и ударная волна вперемешку с огненным смерчем накрыла их через мгновение.

Георгий успел лишь пригнуться, рефлекторно закрыв голову руками. В следующее мгновение его ослепил яркий свет, а тело пронзила острая боль, которая, впрочем, длилась одно короткое мгновение. А потом наступила странная, пугающая тишина.

Он плыл в пустоте. Сознание на удивление быстро очистилось от всей привычной шелухи, от тревог и спешки. Георгий больше никуда не спешил, потому что уже «отбегался» и «отсуетился». Время перестало существовать, осталось только бесконечное «сейчас». Ни страх, ни чувство вины больше не имели значения. Его перестало волновать, как на него посмотрят другие, да и что они могли ему сделать — уволить с работы? Это казалось смешным, ведь все земные труды уже были завершены. Все его мечты о собственном доме или книге-бестселлере теперь казались ничтожными и неважными.

В этой тишине не было места дипломам, докторской степени и правительственным наградам. В свете вечности всё это оказалось пустой мишурой. И единственное, о чем глубоко сожалел Георгий в этом море безмятежности, были мелочи, которые он не успел сделать при жизни. О том, что дочка привыкла играть одна в углу комнаты, в то время как он сидел за ноутбуком, и он даже радовался, что она не мешает ему работать; сейчас он отдал бы всё, чтобы построить с ней замок из кубиков или покатать её на плечах. О том, что, когда у сына не получалась математика, он расстраивался и пытался любой ценой вбить в голову мальчика формулы, вместо того чтобы просто пойти с ним на баскетбольную площадку и поиграть в мяч. О том, как он вышел из дома, оставив жену в спальне, и не подошел, не обнял её за плечи, не прошептал на ухо, как сильно любит. Сейчас он был готов слушать её голос бесконечно, слушать о всех её маленьких радостях и тревогах, да только где теперь его уши?

P.S. А что же с Апофисом на самом деле?

По последним данным NASA и других космических агентств, Апофис не представляет угрозы для Земли по крайней мере до 2100 года. Ближайшее сближение: 13 апреля 2029 года. Астероид пролетит на рекордно близком расстоянии — около 31 000–32 000 км от поверхности Земли. Для сравнения: геостационарные спутники летают на высоте около 36 000 км, то есть Апофис пройдет ниже орбит спутников связи. В Восточном полушарии (включая Россию) объект будет виден невооруженным глазом как яркая движущаяся «звезда». Подобное сближение астероида такого размера случается раз в 5 000 лет.

Глава 30. Тень дворца «Ла-Сьера»

Матео уже не помнил, как оказался втянут во все эти непристойности. Кажется, всё началось в Гвадалахаре, где он, как и многие другие парни с горящими глазами, хотел лёгких денег и красивой жизни. Потребности росли, и долги росли, а работа таксиста приносила лишь гроши. Потом какой-то старый знакомый, посоветовал эту «перспективную» работу за границей — вроде бы аниматором в закрытом клубе для очень важных господ.

И в итоге Матео очнулся неизвестно где, без документов, вынужденный отрабатывать свои долги, которые почему-то только росли с каждым днём. Хочешь красиво выглядеть — плати. Не можешь? Запишем в счёт долга. Хочешь дорогую одежду? Плати. Не можешь? Снова долг. Заболел и нужно лечение? Плати. И это тоже уходило в чёрную графу, увеличивая количество ночей, которые он должен был провести с клиентами. Чем дольше Матео жил в этом дворце, который по правде следовало назвать тюрьмой, тем яснее он понимал, что конкретно влип.

У него появилась красивая одежда – итальянские туфли и рубашки из тончайшего хлопка. Он вместе с другими такими же ребятами, искавшими лёгкой жизни, имел доступ в современный спортзал и даже персонального инструктора — молчаливого вышибалу по имени Рафаэль, который следил и за питанием, и за тренировками. «Товар должен выглядеть безупречно», — любил повторять дон Эмилио. Матео и другие рабы редко видели его лично, но чувствовали его присутствие в многочисленных камерах слежения и в каждом приказе, переданном через охранников.

Матео регулярно осматривали врачи. Коренастый доктор Серхио в очках с толстыми линзами каждую неделю брал анализы, замазывал синяки и лечил всё, что можно было заполучить от клиента с больной фантазией. У Матео были шикарные апартаменты с видом на пальмовый сад и большую часть дня он был предоставлен сам себе. Он мог гулять по саду — в пределах усиленно охраняемой территории, обнесённой высоким забором, мог читать книги из огромной библиотеки дона Эмилио, мог пить экзотические вина, конечно, в рамках разрешённых хозяином, мог общаться с другими пленниками: например, с Каролиной, которая часто рисовала цветы, или с молчаливым Фернандо, когда-то подававшим надежды боксёром.

Однако наступал вечер, и он снова должен был «отрабатывать свой долг». И вот тут насилию подвергалась не только его плоть, но и душа. Матео должен был играть роль. Он должен был улыбаться клиенту — толстому банкиру с холодными глазами или седому чиновнику, который в рабочее время боролся с безнравственностью в стране, а вечерами превращался в настоящего садиста. Матео должен был исполнять любой каприз, рассказывать, как ему нравится то, что с ним делают. Перед выходом ему давали какой-то наркотик – скорее всего, кристаллический метадон, который разжигал чувства и притуплял боль. Это помогало проще отнестись ко всему происходящему. Однако после того, как дверь закрывалась, а клиент уезжал в своём тонированном автомобиле, душа Матео стонала от насилия, совершённого над ней. Иногда он думал, что надо с этим кончать: придушить одного из клиентов подушкой или самому броситься под пули к охранникам, но его останавливали мысли о сестре — Стефании.

Дон Эмилио всегда находил подход к каждому из них. Для кого-то, как для юной Бланки из Оахаки, эта жизнь была спасением от голодной смерти в трущобах. Кому-то, наверное, в глубине души нравилось красиво жить, и они были готовы продавать своё тело и душу за ложный блеск — такие, как тщеславный Рубен. Но кого-то, как Матео, буквально шантажировали расправой над родными. Однажды охранник по кличке Чак показал ему фотографию Стефании, сделанную через забор их дома. Ей недавно исполнилось 14 лет, она готовилась к выпускному. Ему дали ясно понять: если он не будет покладисто делать, что говорят, и радовать каждого клиента, то его место займёт сестрёнка. И у Матео не было оснований не верить им. Дон Эмилио и его люди были очень влиятельными, в доле от бизнеса оказались и полицейские, и политики.

В отдельном крыле дворца, проживали девочки. Многие из них были сущими детьми. Матео иногда видел их издалека - худые фигурки в дешёвых кружевных платьях, пустые глаза и накрашенные губы. Многие клиенты были реальными педофилами. В своих странах они пытались узаконить свои влечения и развращали детей через программы «секспросвета» в школах, но, так как этот процесс требовал времени, они не гнушались пока ещё незаконными услугами дворца. Сам Матео обслуживал некоторых высокопоставленных гостей. Позже он видел их по телевизору в обеденной зоне — они рассказывали о том, как сделать мир лучше, на словах боролись с преступностью, коррупцией и развратом, а ночью приезжали во дворец за самыми изысканными извращениями. Матео не судил их. Они тоже играли свои роли, как и он сам.

Когда и как созрел план побега, Матео не понял. Просто однажды с ним заговорил его приятель Луис — худой парень с родинкой над губой, который никогда не унывал. Луис невзначай, перебирая штангу в спортзале, упомянул о готовящемся массовом побеге. Конечно, Матео хотел участвовать. Но сестра? Луис сказал, что у других похожая ситуация: у той же Бланки в заложниках была младшая сестра, а у Фернандо — старая мать. Поэтому в план входила не только эвакуация, но и ликвидация всех заинтересованных лиц и уничтожение архива. В подвальном помещении хранились дела на каждого из них: с фотографиями, адресами родственников, списком слабостей и компроматом, чтобы иметь как можно больше рычагов влияния на рабов.

Следующие дни слились в одно большое ожидание. Надежда, уже совсем было исчезнувшая, воссияла вновь. В эти дни сложнее всего было играть роль и вести себя как прежде — руки дрожали, когда Матео надевал смокинг перед клиентом, а внутри всё пело от предвкушения свободы, даже ценой жизни. Он не был ни зачинщиком побега, ни его организатором. Он, как и многие другие, ждал сигнала и даже не знал, кто именно всё планирует и как. А потому не мог бы выдать других, даже если бы захотел.

Когда наступил нужный момент, во время пересменки охраны, Матео получил условленный сигнал от Луиса и устремился в ночь за ним. Однако видимо всё пошло не по плану, то ли дон Эмилио догадался о готовящемся побеге, то ли кто-то из рабов предал, то ли в коридорах и саду стояли прослушки …

В общем, для Матео всё слилось в кровавую кашу. Охранники стреляли в бегущих по галерее людей. Инструкторы, следившие за их питанием и тренировками, теперь без стеснения убивали и калечили своих бывших подопечных. Но рабы боролись за свободу, используя блины от штанг, ножи для фруктов, тяжёлые предметы интерьера или попросту вырывая свободу своими руками и зубами. Постепенно рабы завладели оружием и уже по всему дворцу шли перестрелки. Матео сцепился с одним из охранников в саду, где до этого так мирно пахло жасмином. Пальцы скользили от крови, но он смог завладеть пистолетом и выстрелить охраннику в ногу. Не собираясь становиться ещё и убийцей Матео, оставил охающего охранника в саду и устремился к воротам.

Когда дворец начал дымиться, кто-то крикнул, что архив уничтожен, как и дон Эмилио с ближайшими помощниками и теперь можно прорываться на выход. И Матео прорывался. Его тренированное тело, его надежда, его душевная боль, его дикое животное начало, сплелись воедино и устремились к свободе.

Кто-то, хватал оружие и прикрывал их отход. Кто-то решил остаться и перебить всех охранников до последнего. Во дворце повсюду слышались крики и выстрелы. Но Матео хотел лишь одного: свободы. Он и ещё шестеро – парни и девушки, среди которых были и заплаканная Бланка, и молчаливый Фернандо и Каролина с обожжёнными пальцами – вскочили в микроавтобус охраны. Они уезжали из горящего дворца, прочь из этого ада, как и многие другие небольшие группки бывших рабов.

Начинался рассвет, ветер бил в разбитое стекло, в салоне пахло гарью и кровью, Фернандо уверенно вёл машину. Матео сжимал в кармане грязную фотографию Стефании, которую охранник оставил ему в качестве напоминания много месяцев назад. И в этот момент, он был по-настоящему счастлив, впервые за эти три долгих года.

Глава 31. Марс и Венера. Небеса и Земля

Несколько молодых супружеских пар шли по какой-то пустынной дороге и общались друг с другом. Причём парни общались отдельно, а девушки отдельно. Хотя они и шли вместе, к какой-то отдалённой цели, мерцающей вдали, но всё же общение в кругу девушек шло на какие-то свои темы, а общение в кругу парней, на какие-то свои. Наблюдатель шёл недалеко от них и искренне недоумевал, почему так, он думал: «Вот они Марс и Венера в действии. Мужчины и женщины настолько разные, что практически не могут понять друг друга, как если бы они были уроженцами с разных планет и имели разные языки, культуру, телосложение и ценности. И тем не менее эти Марс и Венера, Небеса и Земля, созданы именно друг для друга. Почему они не понимают этого».

И всё же несмотря ни на что эти молодые люди шли хоть и отдельно друг от друга, но всё-таки в одном направлении. Поэтому наблюдатель скрестил за них пальцы и ждал дальнейших событий, затаив дыхание. Дорога была долгой, и обсуждались совершенно разные темы, говорили о семье и об отношениях, говорили о спорте и достижениях, говорили о моде и современных тенденциях, говорили о работе и развлечениях, говорили о политике и многом другом. Разговоры были вполне мирными и казалось, нет ничего плохого в таком разделении по половому признаку. Наблюдателя же настораживало нежелание супругов строить близкие и доверительные отношения друг с другом.

Чем дальше вилась дорожка, и чем глубже людям приходилось двигаться по пути своей сути, тем чаще и у парней, и у девушек начали звучать разговоры на тему свободы и независимости друг от друга и о том, какую пользу можно извлечь из противоположного пола. Наблюдатель шёл и думал: «Мужчина – это Небеса, он передаёт женщине семя, как если бы оно упало с дерева, а женщина – это Земля, она, как плодородная почва принимает семя и взращивает его в себе. Как же можно решить, что важнее Небеса или Земля, если у них общая цель и они могут достичь её, лишь объединив усилия?»

Однако у наблюдателя не было права голоса, и он лишь грустно вздыхал. Разговоры же в кругу девушек, да и в кругу парней принимали всё более радикальный характер, казалось, эти супружеские пары уже и вовсе забыли, зачем они тут и куда идут.

Неудивительно, что вскоре они и вовсе остановились, повернулись друг к другу и начали взаимно обвинять друг друга. Сначала это была просто словесная перепалка, каждый старался побольнее уязвить оппонента и доказать свою точку зрения. Причём девушки и парни говорили не столько о своей личной ситуации, сколько о мужчинах и их бесполезности в целом и о женщинах и их никчёмности в общем. Никто не готов был слушать другого, никто не хотел искать компромисс или истину, каждый лагерь нашёл свою правду и горячо её отстаивал.

Чем дольше шла перебранка, тем сильнее изменялся вид парней и девушек, они стали обрастать шерстью, как бы утолщая свою кожу, ногти на руках и ногах стали превращаться в когти, чтобы ранить сильнее, зубы стали заостряться, а лицо вытягиваться, чтобы удобнее было вгрызаться друг в друга. Через какое-то время они совсем перестали походить на людей, и начали наносить друг другу реальные рваные раны своими когтями и зубами. Каждый норовил оторвать кусок пожирнее и причинить ущерба побольше.

Дорога осталась на месте и свет вдалеке, всё также сиял, но им уже было не до него. Наблюдатель думал: «По этому пути супругам, возможно пройти только вместе. Кто бы ни победил в этой схватке мужчины или женщины, проиграют обе стороны, так как ни мужчины, ни женщины не смогут проделать предназначенный им путь в одиночку».

Обессилившие самцы и самки лежали рядом с дорогой в пыли, зализывали свои раны, готовились к реваншу, а тем временем их силы и время утекали безвозвратно. К сожалению, итог был предопределён, никто из них так и не дошёл до конечной цели и свет вдали, померк для них навсегда … Наблюдатель заглянул в свой журнал и вычеркнул из своего списка имена этих людей.

«Надеюсь, у следующей группы получится лучше», - со вздохом проговорил он и отправился в начало дороги, где уже появилась новая группа супружеских пар и пыталась понять, где они очутились. Дикие же звери, когда бывшие людьми, разбежались по степи и затерялись за горизонтом.

Глава 32. Измена

Мой муж всегда был весьма успешным человеком – хорошее образование, деловая хватка, трудолюбие и некоторые связи – всё это помогло ему, быстро подняться по карьерной лестнице и зарабатывать приличные деньги, чтобы и на дом хватало и на семью, и на многочисленные хобби. Когда мы поженились он ещё не был таким обеспеченным и респектабельным человеком, по сути, этот путь мы прошли вместе, и я смела надеяться, что моя любовь и поддержка, также сыграли в этом не последнюю роль.

Однако с годами накапливались и взаимные претензии, оказалось, что у нас разный взгляд на воспитание детей, разное понимание идеальных взаимоотношений в браке. Пока дети были маленькими, а мы сами молодыми, всё было как-то не до идеальных взаимоотношений – муж строил карьеру, работал ради семьи, как он выражался, а я крутилась по хозяйству, возила детей в школу и многочисленные секции и кружки. Однако наступил момент, когда дети выросли и перестали требовать так много внимания, а «уютное гнездышко» было уже построено. Казалось бы, вот он момент, когда мы, всё ещё молодые супруги можем насладиться жизнью и осуществить все совместные мечты, вот когда можно вздохнуть свободнее и наконец, посвятить себя друг другу, но …

Нельзя сказать, что я не пыталась, смотрела какие-то передачи про супружеские отношения, сериалы, шоу, мечтала, старалась, что-то изменить в себе. Да и муж тоже не из худших, никогда не пил, никогда не бил, заядлый рыбак, постоянно тянул всю семью в походы, на природу. И всё же было, что-то не так.

Может всё дело в том доминировании, которое с годами в муже проявлялось всё сильнее, не было в нём спокойствия, не было гармонии. Ему как будто чего-то не хватало, не хватало нашей стабильности, не хватало высокого уровня жизни, не хватало успехов и побед на работе. Он стал раздражительным, часто стал уходить в походы один, нередко обвинял меня в разных вещах, то не так готовлю, то не так воспитала детей, то вообще именно я во всём виновата.

Пытаясь вспомнить, когда всё это началось, мне приходило в голову, только одно – он стал доминировать надо мной, постоянно выражать недовольство, придираться ко всяким мелочам и я стала ощущать себя, как птица в клетке. Может я и справилась бы с этим, ведь недовольство мужа и моё собственное ощущение несвободы, всё-таки, весьма субъективны – сексуальные отношения были регулярными, да и совместное времяпрепровождение никуда не делось.

Может я просто накручивала сама себя и попадись мне толковый человек или книга, сумевшие объяснить, как выбраться из тупика, всё могло бы сложиться по-другому.

Теперь я ясно осознавала, что началом конца, стала та дурацкая передача, в которой какой-то комик из Канады, «шутил» о супружеских отношениях. Он ещё хвастался, что после его передачи уже развелись 100000 пар. Я и не стала бы смотреть, но что-то зацепило, как-то уж уверенно вещал со сцены этот молодой человек, плюс накопившееся и нерешённые вопросы внутри… Комик говорил о семье, точнее об идеальной любви и всё его выступление сводилось к двум вопросам: «Не были ли совместные годы в браке, потрачены зря?» и «Не в пустую ли вы потратите оставшиеся годы, оставаясь в браке?» Эти вопросы и само выступление харизматичного оратора легли на благодатную почву. Оратор вещал о том, что нужно лишь найти свою идеальную вторую половину и тогда всё будет замечательно, если же есть проблемы и разногласия, значит твой партнёр не тот или не та.

Недовольство ситуацией, в которой я оказалась, стало расти, впервые начали появляться мысли о разводе, о том, что любовь ушла, а я всё ещё хочу быть счастливой и любимой. Брожение в душе и сердце, продолжалось какое-то время и в какой-то момент после очередного выяснения отношений с мужем, я решилась на измену. Мне казалось – это хороший выход из ситуации – я снова смогу ощутить себя любимой женщиной, я снова буду счастлива, я «отомщу» мужу, за его придирки.

Ну и как бывает в таких ситуациях, как только начинаешь поглядывать на сторону сразу появляется «тот самый». Я была готова снова влюбиться, я перестала направлять все свои лучшие порывы души на мужа и вместо этого направила их на активный поиск. Казалось, наша встреча была предрешена небесами и новый роман закрутил меня и так вскружил голову – ведь так хотелось быть счастливой и «парить в облаках», что не успела я и осознать, что происходит, как уже оказалась в постели, по сути, малознакомого мужчины.

Были забыты 15 лет брака, 3-е детей подростков, совместные обязательства, планы на будущее. Меня подхватило и понесло в неведомом направлении.

Мнимое счастье было не долгим, оказалось, что новый кавалер тоже не без изъянов. Не успела я опомниться, как он начал, что-то от меня требовать, шантажировать тем, что всё расскажет мужу и буквально использовать меня для новых и новых всё более жёстких и неприятных сексуальных контактов. При этом, сам он оказался закодированным наркоманом, постоянно переживающим внутреннюю борьбу с самим собой. Я погрязла во лжи, меня раздирали на части внутренние противоречия, дети и муж начали что-то подозревать, отношения в семье накалялись с каждым днём, любовник становился всё более требовательным и склонял меня к вещам, которые мне совсем не нравились. С каждым днём я запутывалась всё больше и больше в собственных противоречиях.

В какой-то момент я вдруг ясно осознала, что всё ещё люблю мужа и конечно люблю своих детей, и что мне совсем не хочется быть предательницей, разрушившей, то что удалось построить за 15 лет супружеской жизни, однако любовник не отпускал меня, доминируя надо мной, шантажируя меня, он раз за разом, добивался близости и требовал всё больше и больше внимания к себе.

Я так запуталась в себе и своих чувствах, что в очередном походе с семьёй, проходя по веревочному мосту и глядя в пропасть, просто шагнула вниз …

Адреналин обжег горло, тело сорвалось вниз, но последний, животный инстинкт самосохранения заставил мои пальцы судорожно вцепиться в мокрый, скользкий канат. Я повисла над пропастью, раскачиваясь на ветру, как тряпичная кукла. Крик ужаса вырвался не у меня, а у младшей дочери.

Муж бледный как полотно, с дрожащими руками, вытаскивал меня за шиворот. Дети плакали. В глазах мужа я впервые за долгое время увидела не раздражение, а дикий, животный страх потери. Когда он меня вытащил, его руки тряслись так сильно, что он не мог застегнуть куртку.

Эта секунда над пропастью все перевернула. В больнице, переживая шоковое состояние, я смотрела в потолок и четко, как никогда ранее, видела свою жизнь со стороны: всю глупость моей обиды, всю никчемность мести и весь ужас почти совершенной ошибки.

В тот же день, когда муж пришёл навестить меня я рассказала ему всё. Слова давались тяжело, горло сжималось от стыда, но я не могла больше лгать. Слёзы текли из глаз, а я всё говорила и говорила и про свои обиды, и про канадского комика, и про измену, и про шантаж. Я не знала, как поступит муж, но даже простая искренняя исповедь, что-то изменила во мне, я почувствовала, что огромный камень свалился с моей души. Я не просила прощения, да я и не знала, можно ли меня простить, но жить во лжи и предательстве, я больше не могла, да и решить проблему с любовником, было мне самой не по силам.

Муж слушал, молча сжав челюсти. Потом поднялся и, к моему изумлению, вместо того чтобы хлопнуть дверью, достал телефон. Он позвонил в полицию и адвокату, спокойно, деловито, как всегда, решая свои бизнес-задачи. Оказалось, что он давно заметил мою отстраненность и перехватил несколько сообщений …. Муж ждал, когда я приду к нему сама и чуть было не потерял навсегда.

Уже на следующий день завертелись шестерёнки правового дела, он не делал этого раньше, так как боялся за мою репутацию, теперь же когда я сама всё открыла и предоставила следствию всю свою переписку, моего бывшего любовника очень быстро прижали к стенке пригрозив реальным сроком.

Мы не помирились в одночасье. Доверие так просто не вернёшь. Нас ждали долгие и мучительные разговоры с семейными психологами, однако я больше не боялась, мы были вместе и учились заново понимать друг друга. Впервые за долгие годы я почувствовала, что между нами нет фальши. Муж смотрел на меня без привычного превосходства, я смотрела на него без страха.

Мы всё еще не знаем, сможем ли спасти наш брак. Мы учимся слушать друг друга, учимся быть честными, даже в мелочах. Иногда я просыпаюсь в холодном поту, ощущая, как снова раскачиваюсь над пропастью, муж в такие моменты обнимает меня, и я благодарна ему, за то, что у нас, у меня, есть ещё один шанс.

Глава 33. Нулевой пациент

В лаборатории давно не было свежего воздуха, и стоило бы что-то предпринять по этому поводу, однако доктор Элиас Ковач продолжал смотреть на мониторы, где пульсировали красные точки. После того, как учёные случайно обнаружили отклонение в человеческой ДНК, отвечающее за греховное поведение, прошло уже три года. Лучшие умы бились над тем, чтобы удалить из человеческой природы «первородный грех», но всё было тщетно: они видели проблему, но исправить её не получалось.

Наверное, Элиас был последним, кто всё ещё искал лекарство. Остальные давно сдались. Кто-то говорил: «Это наша природа, мы просто рождаемся такими». А кто-то отправлял его к священникам, мол, они тысячелетиями бьются над проблемой и так и не преуспели. Жена говорила: «Горбатого могила исправит». И конечно, все они были правы. Каждый сканер показывал одно и то же: в ДНК каждого человека, от младенца до старика, был участок, сама суть которого была искажена, было в нём что-то неправильное. И каково же было удивление всего мирового сообщества, когда впервые обнаружили, что все человеческие проблемы проистекают именно из-за этой повреждённой ДНК. У кого-то хорошее воспитание, совесть, личные принципы или вера как бы блокировали этот дефект, но лишь на время. Стоило человеку расслабиться, оказаться в стрессе, ослабить самоконтроль — и он тут же снова сталкивался с искушениями. Более того, давая жизнь детям, родители неизменно передавали им и повреждённую ДНК. Неудивительно, что многие пришли к выводу, что это повреждение – норма, и так и должно быть.

Элиас Ковач называл этот дефект «вирусом первородства», а кто-то из его коллег окрестил явление «первородной тьмой». У некоторых людей эта «тьма» искажала мысли настолько сильно, что рождала ненависть, страх, лень, похоть и одержимость злом и насилием. Все войны и конфликты в мире на поверку оказались следствием этой искажённой ДНК. Элиасу до отчаяния хотелось одним махом решить все проблемы человечества. Ему не нужны были ни награды, ни почести — он хотел лишь сделать мир лучше, помочь людям. И вот уже три года он бьётся над проблемой, а «вирус первородства» продолжает передаваться из поколения в поколение, как ни в чём не бывало.

Казалось бы, вот проблема — она видна на всех его приборах. Однако увидеть проблему и создать вакцину или найти иное решение — совершенно разные вещи. Никак не получалось победить первородный грех так, как когда-то победили оспу или полиомиелит.

Элиас не был глубоко верующим человеком, но, исследуя «вирус первородства», не раз сталкивался со священниками: те пробовали не только научные способы, но и различные духовные практики. Однако максимум, чего им удавалось добиться, — это временно блокировать влияние повреждённой ДНК. Один его друг цитировал ему:

«Посему, как одним человеком грех вошёл в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нём все согрешили».

Рим.5:12

И вроде всё понятно – первые люди Адам и Ева не послушались Бога, нарушили Его Заповедь и впустили в мир зло и непослушание. Из-за этого греха в мир пришла и духовная смерть. И эта смерть уже коснулась каждого человека, потому что все люди связаны с Адамом и Евой кровным родством и разделяют последствия их падения. Однако душа Элиаса никак не могла этого принять.

Получалось, что всё человечество — это одна цепочка заражённых, одна кровная линия, одно родословие, тянущееся десятки тысяч лет. Раньше об этом знали только верующие, но теперь и учёные наглядно это увидели и доказали. И знание – это, конечно, хорошо, но как исправить ситуацию? Элиас провёл тысячи экспериментов: он делал сыворотки, облучал клетки, пытаясь выжечь тьму. Но «вирус первородства» – эта «первозданная тьма» – никак не отделялся от самой структуры ДНК. Это было какое-то вечное проклятие, вплетённое в самую суть человеческой жизни. Он пытался исцелить человечество, но и сам был заражён. Разве может больной рассказать больному, что значит быть здоровым, если оба никогда здоровыми не были и даже не подозревают, что это вообще такое?

Вот уж действительно прав был Иисус, когда говорил:

«Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего»

Иоан.8:44

Люди не могут себя исцелить, пока не найдут того, кто никак не связан с грехом. Таким, по словам верующих, был Иисус, но это было так давно, и никаких образцов Его ДНК точно не сохранилось. Да и детей, которым Иисус мог бы передать безгрешное родословие, у Него тоже не было. Поэтому никто и не верит в спасение и избавление на Земле, все уповают на мир грядущий … Как было бы здорово понять, чем Иисус, Сын Божий, отличался от всех остальных людей, но, увы и ах …

Элиас всё больше приходил в отчаяние, все его поиски зашли в тупик. Нужен был «нулевой пациент» — тот, с кого начнётся полное изменение, тот, с кого начнётся новая история.

«Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут».

1Кор.15:22

Элиас давно уже ни на что не рассчитывал, но приборы продолжали делать своё дело. Лаборатория работала в автономном режиме и проверяла образцы крови множества людей, поступавших со всего света. Когда-то правительства были заинтересованы в проекте, и дроны, оставшиеся после последних войн, теперь по всему миру сканировали людей, выявляя в них первородную тьму. Если бы произошла аномалия и попался человек с неповреждённой ДНК, Элиас тут же узнал бы об этом. Однако графики показывали лишь то, что никаких изменений не предвидится – сплошное море красных точек.

«Ну хоть Второе пришествие не пропущу», — думал Элиас, глядя на море красных точек на мониторе.

Чудо произошло на восьмой день. На мониторе мелькнула одна зелёная точка — лаборатория была настроена так, что оповещение мгновенно вывело Элиаса из задумчивости. Его нулевой пациент стоял прямо у ворот лаборатории. Откуда он появился, было неясно: просто возник и всё. И да — в его ДНК не было «вируса первородства». От волнения у Элиаса перехватило дыхание, но он отключил все протоколы безопасности и пропустил человека внутрь.

Человек был совершенно здоров. В нём не было греха и не было первородной тьмы — его ДНК словно светилась изнутри.

— Что мне делать? — спросил Элиас.

Человек улыбнулся и ответил:

— Действуй. Ведь у тебя был какой-то план на случай, если ты обнаружишь «нулевого пациента».

Предстояло много работы. Однако теперь, имея образец здорового человека, Элиас понимал: все научные мощности мира очень быстро поймут, как избавиться от «вируса первородства».

Элиас взял образец крови, провёл расшифровку, сравнил, смоделировал – и через месяц у него была готова сыворотка. Она действительно «вырезала» повреждённый участок ДНК, заменяя его здоровой матрицей нулевого пациента. Первые добровольцы, получившие прививку, перестали испытывать неконтролируемые вспышки гнева, страха или похоти — тьма отступала. Мир ликовал. Элиаса называли спасителем, правительства готовились к всеобщей вакцинации.

Однако прошло полгода, и первые тревожные сигналы начали поступать снова. У некоторых привитых «вирус первородства» возвращался – не в прежней силе, но достаточно ощутимо, чтобы вновь развязать языки сплетен, разжечь старые обиды и посеять сомнения. Элиас проверял их ДНК — участок где раньше была первородная тьма, был чист, повреждения не было. И всё же люди снова грешили.

Тогда он начал приглашать добровольцев и проводил с ними долгие беседы. Благо после его открытия, в его распоряжении были целые армии психологов, врачей и специалистов разного профиля. Оказалось, что те, кто продолжал сознательно работать над собой – читал, размышлял, прощал, удерживался от зла, — сохраняли ясность. А те, кто после укола расслабились и решили, что теперь им больше ничего не грозит, постепенно возвращались к старым привычкам, словно тьма прорастала заново. И Элиас был уверен, что если ничего не предпринять уже в следующем поколении, они снова увидят «вирус первородства» на старом месте. Как будто корень проблемы удалили, но остался выбор самого человека, как ему жить и что делать.

Он снова встретился с нулевым пациентом, уже не в лаборатории, а в маленьком саду за городом.

– Ты дал мне образец, – сказал Элиас, – но я понял: исцеление – это не один укол. Это путь. Люди должны не просто получить прививку, но и каждый день выбирать добро, учиться прощать, сдерживать себя, искать истину. Без этого даже самая совершенная вакцина становится лишь отсрочкой.

Нулевой пациент кивнул:

– Ты увидел главное. Я пришёл не затем, чтобы освободить вас от труда и решить все ваши проблемы, а затем, чтобы показать – быть здоровым возможно, но здоровье не даётся раз и навсегда. Его надо удерживать и это ответственность уже каждого отдельно взятого человека.

Элиас вернулся в лабораторию и выпустил инструкцию к сыворотке. Теперь вакцина шла в комплекте с курсом ежедневных практик, дневников самонаблюдения и общин поддержки. Больше никто не обещал лёгкого избавления от греховной природы, теперь всем предоставлялся шанс на избавление, и насколько этот шанс реализуется, зависело от усилий самих людей.

«Если люди хотят исцелиться, им предстоит стать человечнее», – записал Элиас в своём дневнике и впервые за долгое время крепко заснул не беспокоясь больше ни о чём.

Глава 34. Шамарханская царица

Илье было двадцать три. Он был красив, дерзок и уверен, что весь мир вертится вокруг его желаний. Отец погиб, когда Илье было десять, а мать, уехав за границу, оставила сына на попечение старого семейного друга – Ярополка Сергеевича. Тот был полковником в отставке, суховатым, молчаливым, с седыми висками и привычкой носить старый армейский крестик под рубашкой.

Ярополк никогда не лез в душу, но всегда оказывался рядом, когда Илья влипал в историю. То подставит плечо в драке у ночного клуба, то заплатит штраф за разбитую чужую машину, то тихо уберёт компромат, который Илья по глупости оставил в соцсетях. Илья относился к этому как к должному: «Полковник, ты мой телохранитель, только без пистолета». Ярополк в ответ лишь усмехался и крестил его в спину, когда тот убегал на очередную авантюру.

Всё изменилось в дождливый октябрьский вечер. Илья, по обыкновению, влез в тёмную сделку – хотел быстро заработать, перепродавая коллекционный антиквариат, не спросив, откуда он взялся. Он не знал, что вещи принадлежали Шамарханской царице — так в криминальном мире называли пожилую женщину, которая стояла во главе целой сети чёрных аукционов. О ней ходили жуткие слухи, будто она помнит ещё дореволюционные времена и сохраняет молодость за счёт странных ритуалов.

Банда перехватила Илью с Ярополком на пустынном выезде из города. Их окружили и навстречу вышла сама Шамарханская царица. Илья понял, что их песенка спета. Однако Ярополк шагнул вперёд, расстегнул пиджак и сказал спокойно:

– Отпустите мальчика, – я отдам всё, что у меня есть, даже жизнь.

Царица усмехнулась и сказала:

– Жизнь старого верного пса, конечно, ценна, но я заберу ещё и молодость нахала.

Они согласились на поединке чести – схватка один на один, только холодное оружие. Ярополк пошёл на это, хотя в его возрасте это было практически самоубийством. Он взял нож, который всегда носил с собой, и бросился на Шамарханскую царицу. Но едва они сошлись, как Ярополк почувствовал резкую боль в левом боку. Он глянул вниз в боку торчал стилет – царица двигалась так быстро, что Ярополк просто не успел ничего предпринять.

Пожилая женщина менялась на глазах, морщины разглаживались, платье заструилось, как живое, седые волосы почернели и упали на плечи. Перед умирающим Ярополком стояла молодая женщина ослепительной красоты, с хищной улыбкой. Она наклонилась к нему и прошептала:

– Ну что старый пёс, не смог ты помешать моему плану. Теперь вам точно конец.

Илья, онемев толи от ужаса, толи от восхищения смотрел во все глаза на Шамарханскую царицу и почти бессознательно прошептал:

– Недаром ради такой красоты и братьев, и отца положили ...

Царица рассмеялась, но смех был ледяным.

– А ты смотри, что будет дальше.

Она раскинула руки, и из её тела вырвался чёрный туман – древняя душа рванула к Илье и постаралась вытеснить его собственные сознание и душу.

Внутри Ильи началась битва. Чужая воля наваливалась на его «я», гасила воспоминания, подменяла желания. Он уже почти перестал слышать себя, как вдруг услышал голос Ярополка …

Тот, истекая кровью, приподнялся на локте и зашептал молитву, он еле ворочал языком, но его слова намертво впечатывались в сознание Ильи, разгоняя мрак:

– Господи, прими душу мою, и дай силу благословить Илью, вместо отца. Ты видишь, Господи, я любил его как сына, и растил его как умел. Пусть сила отцовского благословения защитит и убережёт его от всякого зла. Аминь …

В этой короткой молитве было всё – и многолетняя забота и ночные бдения и тихие слёзы о погибшем друге и прощение грехов … И тогда внутри Ильи произошёл взрыв. Его собственная душа, подкреплённая отцовским благословением, окрепла, распрямилась и отшвырнула прочь чужую тьму. Сущность Шамарханской царицы взвизгнула – она не смогла подавить молодой дух, но и в своё прежнее тело вернуться не смогла, момент перехода был нарушен. Она застряла в бездне между мирами, понимая, что не будет ей покоя.

Илья открыл глаза. Перед ним лежало безжизненное тело красавицы, а рядом, истекая кровью, улыбался Ярополк, глядя в небо уже остекленевшими глазами.

– Жаль, что только теперь я понял, кто все эти годы был моим Ангелом-Хранителем, прости меня Ярополк, прости отец – выдохнул Илья, не стесняясь обильно льющихся слёз.

Илья долго сидел над Ярополком, пока не приехала полиция. Тогда Илья взял старый крест Ярополка, оставил все свои дела, машину, квартиру – и ушёл. Он твёрдо решил посетить Мекку, Тибет, Ватикан, Валаам и все святые места и древние храмы, чтобы найти свой собственный путь в этой жизни …

Однако уже сейчас Илья понял, что:

– Неблагодарность – это болезнь. Он годами принимал помощь Ярополка, не задумываясь о цене. И только жертва открыла ему глаза.

– Подлинная сила – в смирении. В мире, где всё решают деньги и связи, Ярополк оказался сильнее своей верой, самоотверженностью и благословением.

– Зло всегда переоценивает себя. Шамарханская царица была уверена в своей безнаказанности, но желание обмануть судьбу оборачивается духовной смертью.

– Ангелы-хранители бывают из плоти и крови. Небесные силы часто действуют через людей, которые нас любят. Ярополк не был бесплотным духом, но его любовь оказалась сильнее любой магии.

Глава 35. Меня она не получит

Город лежал в руинах. Его разрушили бомбы, он был покинут и безжизнен. Остались лишь серые бетонные коробки, торчащие немым укором в небо, да ветер, который завывал в пустых окнах. Более того, ходили слухи, что в городе завелись какие-то тёмные потусторонние силы.

Мирко брёл по улице, которую когда-то знал. Он искал консервы, пытаясь справиться с голодом, он искал тепло, почти забыв, каким оно бывает. Он просто шёл, потому что остановиться означало слиться с этим серым пейзажем, стать его частью, а он хотел жить. Если бы не отчаяние, он никогда бы не вернулся сюда, в место, где прошло его детство и было так много болезненных воспоминаний.

И тут сквозь вой ветра пробился звук. Музыка.

Она была странной, как будто кто-то играл на расстроенном рояле внутри какого-то глухого помещения. Мелодия плыла меж разрушенных домов, липкая и сладковатая. А поверх неё — голос. Не мужской и не женский. Просто голос, который пел:

«А ночью по лесу, идёт сатана,

И собирает свежие души.

Новую кровь получила зима,

И тебя она получит…

И тебя она получит!»

Мирко остановился. Слова были глупыми, как страшилка для детей. Но от них веяло такой древней, первобытной тоской, что у него заныли зубы. Он сжал кулаки и крикнул в пустоту, в пустые глазницы домов:

– Нет! Меня она не получит!

Это был вызов. Не песне, не зиме. Он бросал вызов всему этому миру, который пытался его перемолоть.

Но музыка не остановилась. Наоборот. Голос оборвался на полуслове, и тут же, с мерзким скрежетом, начал повторять одну и ту же строчку. Снова и снова, словно заезженная пластинка: «И тебя она получит! И тебя она получит! И тебя она получит!»

– Нет! – закричал Мирко, зажимая уши. – Нет! Меня она не получит!

И тогда пустота ответила. Воздух перед ним задрожал, потемнел и сгустился. Из тени разрушенного кинотеатра, где они когда-то смотрели с родителями фильмы, выросла огромная чёрная фигура. У неё не было лица, только сгусток мрака на месте головы. Она была соткана из тоски, из безысходности, из отчаянья сотен людей, вынужденных бежать из города и погибших прямо в своих домах. Фигура подняла ногу – гигантскую, состоящую из тёмного дыма – и медленно, с удовольствием, начала опускать её на Мирко.

Он не мог убежать. Ноги как будто приросли к земле. Он не мог закричать. Горло сжало. Всё, что у него оставалось – это его упрямое «нет». Но этого было мало. Тьма была слишком реальна.

И тогда, в самый последний миг, когда тень уже почти накрыла его, Мирко сделал то, чего не делал уже давно. Он вспомнил чувство, когда был не один, вспомнил, что есть кто-то, кто сильнее любой тоски. Он не знал молитв наизусть. Он просто зашептал отчаянно, горячо, искренне, вкладывая в слова всю свою искренность, боль, страх и желание жить:

– Господи… Боже… Все святые и праведники … Спасите и сохраните, я отвергаю эту тьму. Боже я хочу быть с Тобой и к Тебе взываю …

Это была и молитва, и крик души. Страх ушёл. Тепло разлилось по всему телу. И из груди Мирко, прямо из центра, где билось сердце, вырвался свет. Столб чистого, белого, невыносимо яркого сияния. Свет пронзил чёрную фигуру насквозь, и она, взвыв безумным воем, начала развеиваться. Она распадалась на миллионы клочков тьмы, которые быстро таяли в сером воздухе.

Песня оборвалась и Мирко понял, что всё-таки его она не получит. Он тяжело дышал. Свет погас. Он снова был один в разрушенном городе, но что-то изменилось. Тишина больше не давила, это была просто тишина. А потом он услышал щебет птиц и понял, что жизнь снова возвращается в город. А значит есть и надежда.

Глава 36. Главное не где ты будешь в старости, а с кем

В шумном отделе продаж фирмы «Вектор» царила атмосфера вечного аврала. Артём, устроившийся туда на работу всего полгода назад, чувствовал себя, как на пороховой бочке. Здесь увольняли за опоздание, за неверно оформленный документ или просто за то, что начальник встал не с той ноги. Артём, амбициозный и старательный, работал на износ. Он приходил первым, уходил последним, брал дополнительные смены и вздрагивал от каждого звонка директора. Он был уверен, чтобы выжить в этом офисе, нужно рвать жилы.

Однако был в их отделе человек, который казался островком спокойствия в этом бурном море. Его звали Пётр Ильич. Ему было уже под семьдесят, он работал в компании дольше, чем некоторые сотрудники жили на свете. Пётр Ильич не бегал с бумагами, не кричал в трубку и не задерживался ни на минуту после окончания рабочего дня. Он делал свою работу не спеша, но на удивление качественно и аккуратно. Казалось, он не работает, а медитирует. И, что самое удивительное, его никогда не ругали. Более того, директор при встрече с ним всегда здоровался за руку и улыбался.

Артём недоумевал. Почему этого старика не увольняют? Ведь есть куча молодых, голодных до работы и денег ребят, готовых вкалывать семь дней в неделю. Почему Пётр Ильич позволяет себе расслабляться, пока другие сгорают на работе?

Постепенно Артём сблизился со стариком. Сначала просто здоровался, потом стал спрашивать совета по рабочим вопросам. Пётр Ильич оказался удивительно добрым и мудрым человеком. Он никогда не сплетничал и не завидовал, всегда был готов прийти на помощь и просто морально поддержать. Они подружились. Пётр Ильич, видя, как Артём выгорает, иногда говорил ему:

– Ты, Артём, не гони лошадей. Работа – это не вся жизнь. Она – лишь часть пути.

Но как было остановиться, если все вокруг спешат и суетятся.

Однажды Пётр Ильич пригласил Артёма к себе в гости – на чай. Артём согласился, ожидая увидеть скромную холостяцкую берлогу или старую «хрущёвку». Но то, что он увидел, поразило его.

Квартира Петра Ильича была большой, светлой и невероятно уютной. Ремонт был сделан с умом, мебель – добротная, техника – самая современная. Казалось, здесь продумано всё до мелочей: от тёплого света ламп до удобного кресла у окна. Артём присел на диван и подумал: «Вот бы мне такую квартиру ... Идеальное место для старости».

– Пётр Ильич, – не удержался Артём, – простите за вопрос, но почему вас не увольняют? Я вижу, как вы работаете. Вы не рветесь, не суетитесь. А вокруг столько амбициозных ребят ...

Пётр Ильич хитро прищурился и налил ещё чаю.

– А всё просто, Артём. У меня особый контракт с фирмой. Я работаю здесь уже сорок лет. Когда я уйду ... – он сделал паузу, – когда меня не станет, эта квартира отойдёт фирме. Она стоит немало. Дирекция знает это. Они не могут меня уволить, чтобы не потерять актив. Поэтому относятся ко мне с уважением и позволяют работать в своё удовольствие. Я честно отрабатываю свой век, но не надрываюсь. Я просто живу.

Артём был поражён таким откровением. Он не знал, что сказать.

В этот момент на кухню вошла пожилая женщина – жена Петра Ильича, Анна Сергеевна. Она была такая же светлая и спокойная, как и её муж. Они сели втроём пить чай. Разговор зашёл о жизни, о прошлом.

Оказалось, что старики уже давно и серьёзно больны. Врачи не давали им много времени – может, год, может, два. Они знали это и принимали …

– Знаешь, Артём, – сказала Анна Сергеевна, глядя в окно, — мы с Петей много работали. Всю жизнь. Копили на эту квартиру, обставляли её. Думали, вот выйдем на пенсию, будем здесь отдыхать. Но здоровье, увы, нас подвело.

– Мы так и не съездили к океану, – добавил Пётр Ильич, сжимая руку жены. – Всю жизнь мечтали. Хотели увидеть закат над водой, послушать шум волн ... Но всё было «потом», «когда-нибудь». А теперь понимаем, что «потом» может не наступить.

Артём смотрел на эту пару. На их морщинистые руки, на их грустные, но любящие глаза. В его голове что-то щёлкнуло. Он вспомнил, как трясётся над своей должностью, как боится потерять место, как мечтает о такой же квартире, как у Петра Ильича. Но нужна ли ему квартира, если рядом не будет того, с кем можно было бы разделить этот уют?

– Пётр Ильич, Анна Сергеевна, – вдруг решительно сказал Артём. – Я могу вам помочь. У меня есть знакомые, которые занимаются скупкой антиквариата и техники. Мы можем продать всё, что здесь есть. Мебель, технику, посуду. Цену предложат хорошую и на путешествие к океану точно хватит.

Старики переглянулись. В их глазах загорелась искра.

– Давай так и сделаем Артём, – сказала Анна Сергеевна. – В конце концов, важно не где мы будем жить в старости, а с кем.

Пётр Ильич и Анна Сергеевна посмотрели друг на друга. Они обнялись, как много лет назад, когда были молодыми. И в этот момент Артём увидел, что такое настоящее богатство.

Они продали всё. Квартира опустела, остались только голые стены. Но старики не грустили. Они купили билеты на поезд, сняли маленький домик у океана и уехали. Артём помогал им с продажей вещей и провожал их на вокзал. Пётр Ильич, обнимая его на прощание, сказал:

– Ты хороший человек, Артём. Не повторяй наших ошибок. Не жди «потом». Живи сейчас. Помнишь, как в песне: «Дом – это там, где тебя поймут, там, где надеются и ждут …»

Через месяц Артём уволился из «Вектора». Он нашёл работу пусть и с меньшей зарплатой, но без стрессов, авралов и постоянного страха, что тебя уволят, за любой чих. Он стал откладывать деньги на путешествие, в которое давно обещал свозить сестрёнку, да всё как-то было не до этого.

Говорят, Пётр Ильич и Анна Сергеевна прожили у океана ещё два года. Каждое утро они встречали рассвет на берегу, держась за руки. И были счастливы. А Артём часто вспоминал пустую квартиру и двух стариков, играл с сестрой, помогал родителям и думал, что не стоит ждать старости, чтобы понять, самое главное …

Глава 37. Проблемы больших городов

В пятницу вечером Артур созвонился по видеосвязи со своей бывшей учительницей Еленой Петровной. Он хотел просто спросить, как она, но, выглянув в окно на бесконечную пробку, вдруг начал говорить о том, что давно не давало ему покоя.

– Елена Петровна, я смотрю на этот город и думаю: мы построили что-то огромное и вовсе не удобное для людей и природы.

– Расскажи, – сказала она. – Не торопись.

Артур не готовил доклад. Он просто рассказывал о том, что думает. Но тема оказалась настолько живой и интересной, что Елена Петровна сначала позвала коллег-учителей, потом нескольких директоров школ, а те ещё кого-то. Через час в созвоне было уже больше сорока человек. Обычный разговор превратился в настоящую конференцию.

Артур говорил, а остальные слушали и добавляли. В итоге они обсудили следующие пункты:

1. Большие города — основной источник загрязнения окружающей среды. Ведь именно в мегаполисах сосредоточены тысячи машин, заводов, котельных, строек и огромные объёмы мусора. Воздух наполняется выхлопами, сажей, микрочастицами, а вода — стоками и химией. Городской шум и свет тоже становятся загрязнением: они не дают спать птицам, насекомым и людям. Из-за асфальта и бетона образуются «тепловые острова», когда в центре на несколько градусов жарче, чем за городом.

2. Чтобы построить большой город, приходится уничтожать значительную часть живой природы. Под застройку вырубают леса, осушают болота, меняют русла рек, закатывают в асфальт луга и поля. Животные уходят или гибнут. Биоразнообразие падает. Город растёт, но природа, часто исчезает быстрее, чем люди успевают это заметить.

3. В больших городах собираются все виды искушений. Реклама, кредиты, ставки, алкоголь, наркотики, порно, культ успеха и потребления – всё это рядом, доступно и часто подаётся как норма. Человек начинает жить не по внутренним ценностям, а по трендам, моде и статусам. Многие тратят силы не на семью, дружбу и развитие, а на то, чтобы казаться успешнее других.

4. В больших городах происходит значительное расслоение между богатыми и бедными. Есть закрытые кварталы с охраной и частными школами, а есть окраины, где плохие дороги, старая поликлиника и мало работы. Люди растут в разных мирах и почти не пересекаются. Это разрушает доверие и чувство общности.

5. В больших городах дети оторваны от природы, не изучают её и не могут эмоционально правильно развиваться. Ребёнок видит не лес, а двор с парковкой, не реку, а трубу, не животных, а картинки в телефоне. Он не знает, откуда берётся еда, как меняются сезоны, как звучит пение птиц. Это влияет на внимание, тревожность, воображение и способность сочувствовать.

6. В больших городах невозможно рожать много детей и иметь большие семьи. Маленькие квартиры, дорогая жизнь, ипотека, работа до ночи, переполненные садики и школы, пробки. Дети часто растут без братьев и сестёр, а родители — без поддержки. Для развития ребёнка важно общение с родными, игры, совместный быт, а не только отдельная комната и новый гаджет.

7. В больших городах люди даже не знают своих соседей по лестничной клетке и живут изолированно друг от друга. Между людьми слишком много стен: железные двери, кодовые замки, заборы, закрытые дворы, наушники. Можно годами жить рядом и не знать, кто за стеной. Отсюда одиночество, тревога и равнодушие.

8. Транспортный коллапс. Человек тратит на дорогу час, два, иногда три часа в день. И это время не вернуть. Пробки рождают стресс, выхлопы, аварии, усталость и подавленность.

9. Постоянный гул, сигналы, стройки, фонари и реклама мешают сну. А плохой сон – это риск гипертонии, депрессии и ослабленного иммунитета.

10. Жильё дорогое. Молодые люди не могут съехать от родителей, семьи откладывают рождение детей, а бездомность заметная проблема любого большого города.

11. Спешка, конкуренция, одиночество, страх не успеть. Отсюда выгорание, тревожные расстройства, зависимости, агрессия.

12. Школы, садики, больницы, поликлиники, дороги, канализация и мусоропереработка не успевают за ростом города. Люди стоят в очередях, а качество услуг падает.

13. Жара, ливни, подтопления, смог и эпидемии в плотной застройке всегда ощущаются сильнее. Большой город более уязвим.

14. В интернете сотни «друзей», а выпить чаю или пойти покидать мяч в кольцо не с кем и некогда. Онлайн-общение не заменяет живого соседства и поддержки.

Когда Артур закончил, Елена Петровна сказала:

– Ты описал болезнь. Теперь давай искать лечение. Только реальное.

И они начали перечислять выходы:

– Зелёный каркас города, – сказала эколог Марина. – Парки, скверы, бульвары, зелёные крыши и фасады, восстановленные реки, высаженные сады и парки. Природа должна оставаться в городе, а не за его границами.

– Общественный транспорт и отказ от культа машин, – добавил урбанист Павел. – Метро, трамваи, электробусы, выделенные полосы, велодорожки, пешеходные центры. Город должен быть удобен для человека.

– «15-минутный город», – продолжила Ирина Львовна, директор школы. – Работа, школа, садик, поликлиника, магазин и парк должны быть рядом. Тогда не нужно ехать куда-то через весь мегаполис.

– Доступное жильё, – сказал социальный работник Дмитрий. – Социальные квартиры, жилищные кооперативы, дома с общими мастерскими и дворами. Чтобы у молодых была возможность жить и создавать семью.

– Поддержка семей, – добавила Елена Петровна. – Ясли, садики, льготы, гибкий график, удалённая работа, комнаты матери и ребёнка, безопасные дворы. Большая семья не должна быть роскошью.

– Соседские сообщества, – сказала психолог Ольга. – Советы домов, общественные центры, праздники, субботники, взаимопомощь. Люди должны узнавать друг о друге больше.

– Экологическое образование, – добавил учитель географии Игорь Семёнович. – Уроки в парках, походы, городские фермы, наблюдение за птицами, раздельный сбор мусора. Ребёнок должен не только слышать о природе, но и взаимодействовать с ней.

– Психическое здоровье, – продолжила Ольга. – Бесплатные консультации, кризисные центры, антистрессовые программы …

– Экономика замкнутого цикла, – сказала Марина. – Сортировка, переработка, компост, ремонт вместо выбрасывания, аренда вместо покупки. Меньше мусора – меньше свалок и загрязнения.

– Энергоэффективность и возобновляемая энергия, – добавил инженер Сергей Дмитриевич. – Утепление домов, солнечные панели, тепловые насосы, умное освещение.

– Развитие малых городов и районов, – сказал Павел. – Не все должны ехать в один город. Нужны рабочие места, больницы и школы в других местах. Тогда люди не будут задыхаться в мегаполисах.

– И участие жителей, – закончил Артур. – Люди должны решать, каким будет их двор, парк, улица. Не только чиновники, но и те, кто здесь живёт.

К полуночи созвон закончился. Артур сидел у окна и понимал: большой город, возможно, это и не приговор. Он может быть источником культуры, возможностей и свободы. Город можно перестроить: сделать зелёным, доступным, человечным ... Полностью решить все проблемы одним разговором невозможно. Но можно начать – с одного двора, одной школы, одного парка, одного маршрута и постепенно создать город для жизни.

Глава 38. А ночью происходило немыслимое

Мы жили втроём: мама, мой младший брат Том и я. В маленьком домике в сельской местности, где за огородом начиналось поле, а за полем — река и лес. Домик был старый, но мама сделала его уютным: на окнах висели вышитые занавески, на столе всегда стояла банка с полевыми цветами, а в печи пахло хлебом и травами.

Мама была молодой, красивой и очень доброй. Она учила нас рисовать углём, сажать морковь и картошку, замешивать тесто и не бояться дождя. Мы с Томом помогали ей во всём и очень любили её. Том почти не говорил – он замолчал ещё в раннем детстве, после одного дня, когда ушёл папа … Но с мамой Том был мягким и ласковым. Он держал её за руку, приносил ей цветы, пытался помогать в починке забора. Я думала, что мы очень счастливые. Пока не приходила ночь.

Сначала я не понимала, почему мама под вечер становилась всё печальнее. Она смотрела на нас, будто прощалась, а потом целовала в лоб и говорила:

– Если ночью кто-то придёт, вы тихонько выходите во двор. Поиграйте, посмотрите на звёзды. Не подходите к окнам. Если услышите шаги – спрячьтесь за сараем. Поняли?

– А кто придёт? – спрашивала я.

– Это, всё взрослые дела, родная, – отвечала она и отводила глаза. – Просто послушайте меня. Пожалуйста.

И мы слушались. Ночью, когда луна поднималась над полем, во двор въезжала машина. Иногда одна, иногда несколько. В дверь стучали. Мама открывала. Приходили уважаемые дяди из города: в чистых ботинках, с часами на руках, с запахом дорогого табака и одеколона. Они тихо здоровались с мамой и проходили в дом. Потом мама выводила нас во двор и закрывала за нами дверь.

Мы сидели под старой яблоней. Том зажимал уши руками. Я смотрела на звёзды и старалась не слушать. Но дом был маленький, и всё было слышно: крики, стоны, ругань, тяжёлые шаги, звон бутылок. Иногда мамин голос просил:

– Пожалуйста... тише... дети...

А потом всё стихало. Уважаемые дяди выходили во двор очень довольные. Они поправляли галстуки, смеялись, хлопали друг друга по плечу и уезжали в ночь. А мама оставалась в доме. Когда мы возвращались, она сидела на полу у кровати, сгорбившись, и плакала так тихо, что почти не было слышно. Мы обнимали её. Я гладила её по волосам и говорила:

– Мамочка, не плачь. Мы тебя любим.

Она улыбалась через силу:

– Я знаю, мои хорошие. Я знаю. Всё пройдёт.

Но не проходило.

Днём иногда приходил дядя Джек. Он не был похож на тех дядей из города. Он был грубый, с красным лицом и тяжёлыми кулаками. Он старался не бить маму по лицу, но иногда пинал в живот и кричал:

– Ты должна быть благодарна! Без меня вас бы уже не было! Где деньги?

Мама отдавала ему деньги, оставляя себе и нам лишь малую часть, чтобы сводить концы с концами. Джек забирал деньги и говорил:

– И думай о своих ублюдках. С ними в любой момент что-то может случиться. Поняла?

Он уходил. Мама долго плакала. А ночью снова приезжали уважаемые дяди, и мы с Томом снова сидели во дворе, ковыряя палочкой землю и делая вид, что играем.

Я ненавидела ночь. Я ненавидела их машины, их ботинки, их смех. Я ненавидела свою беспомощность. Я была ребёнком, но уже понимала: в нашем доме происходит что-то страшное, и мама не может это остановить.

Всё изменилось под вечер, когда к нам постучался путник.

Он был высокий, в старой дорожной накидке, с небольшой сумкой через плечо. Лицо у него было спокойное, глаза – светлые и внимательные. Он сказал:

– Простите, я очень устал. Можно у вас попить чаю?

Мама выглянула в дверь. Она всегда была доброй, даже когда сильно уставала.

– Конечно, – сказала она. – Вы, наверное, и голодны. Заходите. У нас есть суп и хлеб.

– Меня зовут Анджело, – сказал он.

– Проходите, Анджело.

Он вошёл. Том спрятался за меня. Я смотрела на него с опаской. Но он не был похож на тех дядей. Он не смотрел на маму так, как они. Он смотрел на неё как на человека, которому больно.

Мама накормила его. Он ел медленно, с благодарностью. Потом мама отправила нас спать, а сама осталась с ним разговаривать. Я слышала через стену их тихие голоса. Мама что-то говорила, а Анджело слушал. Мама плакала. А Анджело говорил что-то тихо и спокойно.

Утром мама сказала:

– Дети, Анджело поживёт с нами какое-то время.

Том посмотрел на него. Я спросила:

– Он хороший?

Анджело улыбнулся:

– Надеюсь, что да. По крайней мере, я постараюсь.

Он действительно умел всё. Он чинил сломанные вещи, латал крышу, вспахивал землю за домом, ловил рыбу в реке. Он учил нас разжигать костёр, различать птиц по голосам, ставить сети на раков. Он рассказывал истории о смелых и добрых людях. Том слушал его, открыв рот. А я впервые за долгое время начала смеяться.

Но главное – Анджело не пустил на порог уважаемых дядей из города.

В первую же ночь, когда во двор въехала машина, он встал у двери. Мы с Томом не вышли во двор, потому что мама растерялась. Я выглянула в щёлку между занавесками. Первым пришёл судья – важный, с толстым портфелем. Анджело открыл дверь и сказал:

– Судья, а Мерелин в курсе, что вы частенько приходите сюда?

Судья побледнел.

– Что? Кто вы такой? Это... это личное дело.

– Уходите, – сказал Анджело. – И больше не возвращайтесь, вас ждут дома …

Судья быстро пошёл к машине. Потом приехал банкир. Анджело сказал ему:

– Майкл, а как ваше начальство отнесётся к тому, что вы частенько берёте взятки?

Банкир начал что-то бормотать, но Анджело просто закрыл дверь. И банкир уехал.

Приходили и другие. Ещё какие-то важные люди. Анджело каждому говорил что-то своё. Я не слышала всех слов, но после них уважаемые дяди быстро уходили и больше не появлялись. Мама в ту ночь впервые спала спокойно. Она не плакала. Она просто сидела у окна и смотрела на луну.

А потом пришёл дядя Джек.

Он был пьяный и злой. Он стучал в дверь кулаком и кричал:

– Открывай! Я знаю, что вы там! Кого ты пустила в дом, уважаемые люди недовольны тобой тварь!

Анджело открыл дверь.

– Ты больше не тронешь их, – сказал он.

– Да кто ты такой? – заорал Джек. – Я тебя...

Он замахнулся. Анджело не стал ему ничего говорить. Он просто сломал ему руку. А потом и ногу, ту самую, которой Джек пинал маму. Джек закричал так, что птицы поднялись с деревьев. Анджело отпустил его и сказал:

– Если вернёшься, будет хуже.

Джек уполз, скуля, как собака. Больше мы его не видели.

Это были самые счастливые дни в моей жизни. Мама улыбалась. Том заговорил – впервые за несколько лет. Он подошёл к Анджело и сказал:

– Ты мой папа?

Анджело опустился на колени и обнял его. Я увидела, как у мамы заблестели глаза. Она подошла к Анджело и сказала:

– Останься с нами. Пожалуйста. Я... я хочу, чтобы ты был с нами. Всегда.

Я видела, что она хотела, чтобы он ложился спать вместе с ней. Но Анджело каждый раз отказывался.

– Мне удобнее во дворе, – говорил он.

Но на самом деле мы вообще не видели, чтобы он спал. Когда мы просыпались, он уже что-то делал: колол дрова, носил воду, чинил забор. Иногда ночью я выглядывала в окно и видела его силуэт во дворе. Он стоял и смотрел на звёзды, будто слушал кого-то, кого не слышали мы.

Однажды Анджело сказал:

– Пришло время уходить.

Мама побледнела.

– Почему? Здесь наш дом. Здесь мы счастливы.

– Доверься мне, – просто сказал Анджело. – Они уже идут.

Мама долго молчала. Потом посмотрела на нас, на Тома, на меня, и кивнула.

Анджело запер все двери изнутри. Мы выбрались из дома через подпол. В сумерках мы вышли на поле и поднялись на ближайший холм. Оттуда был виден наш дом - маленький, родной, в окнах горел свет.

И тут мы увидели их. Дядя Джек, ковылял на костылях. Рядом шли уважаемые дяди. За ними — целая толпа людей с факелами. Они что-то кричали. Злые голоса неслись над полем:

– Выходи! Ведьма! Мы знаем, что ты там!

Они обступили наш дом и подожгли его со всех сторон. Огонь быстро побежал по стенам. Мама закрыла лицо руками. Я смотрела на дом и мне казалось, что внутри мечутся какие-то люди. Тени в окнах. Но ведь там было пусто. Мы же сами вышли через подпол. Там никого не осталось.

Анджело посмотрел на меня и сказал:

– Пусть думают, что вы сгорели. Так они успокоятся и не станут вас искать. А теперь пойдёмте. Вас ждёт совершенно новая жизнь.

И мы пошли. Я обернулась только один раз. Наш дом горел, как огромный костёр. Толпа стояла и смотрела. Никто не бежал спасать. Никто не кричал от ужаса. Они просто стояли и смотрели.

Анджело привёл нас в какую-то деревеньку в горах, о существовании которой мы и не подозревали. Там было всего несколько домов, но люди были очень добры к нам. Они приняли нас без всяких вопросов. Мы поселились в пустующем доме, и все соседи приходили помогать нам устраивать быт. Приносили одеяла, посуду, муку, молоко. Женщины обнимали маму. Мужчины мастерили необходимые вещи. Дети приносили нам ягоды и показывали, где лучше собирать землянику.

Но особенно помогал Брайан. Он жил один, недалеко от нас. У него были большие руки и тихий голос. Он часто приходил к нам в гости. Они подолгу разговаривали с Анджело и мамой. Брайан учил Тома строгать дерево, а меня — ухаживать за грядками. Он никогда не спрашивал, откуда мы и что случилось. Он просто был рядом.

И вот наступил день, когда Анджело ушёл.

Он обнял нас по очереди. Тома. Меня. Маму. Мама плакала и держала его за руку.

– Не уходи, – просила я. – Пожалуйста. Останься с нами.

Анджело улыбнулся. У него были очень светлые глаза.

– Моё время пришло, – сказал он. – Я нужен другим хорошим людям, попавшим в беду. Но о вас позаботится Брайан. Он хороший человек. Я знаю.

Я плакала. Я умоляла. Но Анджело сказал:

– Ты должна меня отпустить.

И я отпустила.

Брайан действительно был хорошим человеком. Он переехал к нам вскоре после ухода Анджело. Он не занял его место — он просто стал частью нашей семьи. Он учил нас ловить рыбу, строить шалаш, печь хлеб. Мама снова начала улыбаться. А через год у меня появилась сестрёнка. Мы назвали её Анджел …

Мы жили втроём: мама, мой младший брат Том и я. В маленьком домике в сельской местности, где за огородом начиналось поле, а за полем — река и лес. Домик был старый, но мама сделала его уютным: на окнах висели вышитые занавески, на столе всегда стояла банка с полевыми цветами, а в печи пахло хлебом и травами.

Мама была молодой, красивой и очень доброй. Она учила нас рисовать углём, сажать морковь и картошку, замешивать тесто и не бояться дождя. Мы с Томом помогали ей во всём и очень любили её. Том почти не говорил – он замолчал ещё в раннем детстве, после одного дня, когда ушёл папа … Но с мамой Том был мягким и ласковым. Он держал её за руку, приносил ей цветы, пытался помогать в починке забора. Я думала, что мы очень счастливые. Пока не приходила ночь.

Сначала я не понимала, почему мама под вечер становилась всё печальнее. Она смотрела на нас, будто прощалась, а потом целовала в лоб и говорила:

– Если ночью кто-то придёт, вы тихонько выходите во двор. Поиграйте, посмотрите на звёзды. Не подходите к окнам. Если услышите шаги – спрячьтесь за сараем. Поняли?

– А кто придёт? – спрашивала я.

– Это, всё взрослые дела, родная, – отвечала она и отводила глаза. – Просто послушайте меня. Пожалуйста.

И мы слушались. Ночью, когда луна поднималась над полем, во двор въезжала машина. Иногда одна, иногда несколько. В дверь стучали. Мама открывала. Приходили уважаемые дяди из города: в чистых ботинках, с часами на руках, с запахом дорогого табака и одеколона. Они тихо здоровались с мамой и проходили в дом. Потом мама выводила нас во двор и закрывала за нами дверь.

Мы сидели под старой яблоней. Том зажимал уши руками. Я смотрела на звёзды и старалась не слушать. Но дом был маленький, и всё было слышно: крики, стоны, ругань, тяжёлые шаги, звон бутылок. Иногда мамин голос просил:

– Пожалуйста... тише... дети...

А потом всё стихало. Уважаемые дяди выходили во двор очень довольные. Они поправляли галстуки, смеялись, хлопали друг друга по плечу и уезжали в ночь. А мама оставалась в доме. Когда мы возвращались, она сидела на полу у кровати, сгорбившись, и плакала так тихо, что почти не было слышно. Мы обнимали её. Я гладила её по волосам и говорила:

– Мамочка, не плачь. Мы тебя любим.

Она улыбалась через силу:

– Я знаю, мои хорошие. Я знаю. Всё пройдёт.

Но не проходило.

Днём иногда приходил дядя Джек. Он не был похож на тех дядей из города. Он был грубый, с красным лицом и тяжёлыми кулаками. Он старался не бить маму по лицу, но иногда пинал в живот и кричал:

– Ты должна быть благодарна! Без меня вас бы уже не было! Где деньги?

Мама отдавала ему деньги, оставляя себе и нам лишь малую часть, чтобы сводить концы с концами. Джек забирал деньги и говорил:

– И думай о своих ублюдках. С ними в любой момент что-то может случиться. Поняла?

Он уходил. Мама долго плакала. А ночью снова приезжали уважаемые дяди, и мы с Томом снова сидели во дворе, ковыряя палочкой землю и делая вид, что играем.

Я ненавидела ночь. Я ненавидела их машины, их ботинки, их смех. Я ненавидела свою беспомощность. Я была ребёнком, но уже понимала: в нашем доме происходит что-то страшное, и мама не может это остановить.

Всё изменилось под вечер, когда к нам постучался путник.

Он был высокий, в старой дорожной накидке, с небольшой сумкой через плечо. Лицо у него было спокойное, глаза – светлые и внимательные. Он сказал:

– Простите, я очень устал. Можно у вас попить чаю?

Мама выглянула в дверь. Она всегда была доброй, даже когда сильно уставала.

– Конечно, – сказала она. – Вы, наверное, и голодны. Заходите. У нас есть суп и хлеб.

– Меня зовут Анджело, – сказал он.

– Проходите, Анджело.

Он вошёл. Том спрятался за меня. Я смотрела на него с опаской. Но он не был похож на тех дядей. Он не смотрел на маму так, как они. Он смотрел на неё как на человека, которому больно.

Мама накормила его. Он ел медленно, с благодарностью. Потом мама отправила нас спать, а сама осталась с ним разговаривать. Я слышала через стену их тихие голоса. Мама что-то говорила, а Анджело слушал. Мама плакала. А Анджело говорил что-то тихо и спокойно.

Утром мама сказала:

– Дети, Анджело поживёт с нами какое-то время.

Том посмотрел на него. Я спросила:

– Он хороший?

Анджело улыбнулся:

– Надеюсь, что да. По крайней мере, я постараюсь.

Он действительно умел всё. Он чинил сломанные вещи, латал крышу, вспахивал землю за домом, ловил рыбу в реке. Он учил нас разжигать костёр, различать птиц по голосам, ставить сети на раков. Он рассказывал истории о смелых и добрых людях. Том слушал его, открыв рот. А я впервые за долгое время начала смеяться.

Но главное – Анджело не пустил на порог уважаемых дядей из города.

В первую же ночь, когда во двор въехала машина, он встал у двери. Мы с Томом не вышли во двор, потому что мама растерялась. Я выглянула в щёлку между занавесками. Первым пришёл судья – важный, с толстым портфелем. Анджело открыл дверь и сказал:

– Судья, а Мерелин в курсе, что вы частенько приходите сюда?

Судья побледнел.

– Что? Кто вы такой? Это... это личное дело.

– Уходите, – сказал Анджело. – И больше не возвращайтесь, вас ждут дома …

Судья быстро пошёл к машине. Потом приехал банкир. Анджело сказал ему:

– Майкл, а как ваше начальство отнесётся к тому, что вы частенько берёте взятки?

Банкир начал что-то бормотать, но Анджело просто закрыл дверь. И банкир уехал.

Приходили и другие. Ещё какие-то важные люди. Анджело каждому говорил что-то своё. Я не слышала всех слов, но после них уважаемые дяди быстро уходили и больше не появлялись. Мама в ту ночь впервые спала спокойно. Она не плакала. Она просто сидела у окна и смотрела на луну.

А потом пришёл дядя Джек.

Он был пьяный и злой. Он стучал в дверь кулаком и кричал:

– Открывай! Я знаю, что вы там! Кого ты пустила в дом, уважаемые люди недовольны тобой тварь!

Анджело открыл дверь.

– Ты больше не тронешь их, – сказал он.

– Да кто ты такой? – заорал Джек. – Я тебя...

Он замахнулся. Анджело не стал ему ничего говорить. Он просто сломал ему руку. А потом и ногу, ту самую, которой Джек пинал маму. Джек закричал так, что птицы поднялись с деревьев. Анджело отпустил его и сказал:

– Если вернёшься, будет хуже.

Джек уполз, скуля, как собака. Больше мы его не видели.

Это были самые счастливые дни в моей жизни. Мама улыбалась. Том заговорил – впервые за несколько лет. Он подошёл к Анджело и сказал:

– Ты мой папа?

Анджело опустился на колени и обнял его. Я увидела, как у мамы заблестели глаза. Она подошла к Анджело и сказала:

– Останься с нами. Пожалуйста. Я... я хочу, чтобы ты был с нами. Всегда.

Я видела, что она хотела, чтобы он ложился спать вместе с ней. Но Анджело каждый раз отказывался.

– Мне удобнее во дворе, – говорил он.

Но на самом деле мы вообще не видели, чтобы он спал. Когда мы просыпались, он уже что-то делал: колол дрова, носил воду, чинил забор. Иногда ночью я выглядывала в окно и видела его силуэт во дворе. Он стоял и смотрел на звёзды, будто слушал кого-то, кого не слышали мы.

Однажды Анджело сказал:

– Пришло время уходить.

Мама побледнела.

– Почему? Здесь наш дом. Здесь мы счастливы.

– Доверься мне, – просто сказал Анджело. – Они уже идут.

Мама долго молчала. Потом посмотрела на нас, на Тома, на меня, и кивнула.

Анджело запер все двери изнутри. Мы выбрались из дома через подпол. В сумерках мы вышли на поле и поднялись на ближайший холм. Оттуда был виден наш дом - маленький, родной, в окнах горел свет.

И тут мы увидели их. Дядя Джек, ковылял на костылях. Рядом шли уважаемые дяди. За ними — целая толпа людей с факелами. Они что-то кричали. Злые голоса неслись над полем:

– Выходи! Ведьма! Мы знаем, что ты там!

Они обступили наш дом и подожгли его со всех сторон. Огонь быстро побежал по стенам. Мама закрыла лицо руками. Я смотрела на дом и мне казалось, что внутри мечутся какие-то люди. Тени в окнах. Но ведь там было пусто. Мы же сами вышли через подпол. Там никого не осталось.

Анджело посмотрел на меня и сказал:

– Пусть думают, что вы сгорели. Так они успокоятся и не станут вас искать. А теперь пойдёмте. Вас ждёт совершенно новая жизнь.

И мы пошли. Я обернулась только один раз. Наш дом горел, как огромный костёр. Толпа стояла и смотрела. Никто не бежал спасать. Никто не кричал от ужаса. Они просто стояли и смотрели.

Анджело привёл нас в какую-то деревеньку в горах, о существовании которой мы и не подозревали. Там было всего несколько домов, но люди были очень добры к нам. Они приняли нас без всяких вопросов. Мы поселились в пустующем доме, и все соседи приходили помогать нам устраивать быт. Приносили одеяла, посуду, муку, молоко. Женщины обнимали маму. Мужчины мастерили необходимые вещи. Дети приносили нам ягоды и показывали, где лучше собирать землянику.

Но особенно помогал Брайан. Он жил один, недалеко от нас. У него были большие руки и тихий голос. Он часто приходил к нам в гости. Они подолгу разговаривали с Анджело и мамой. Брайан учил Тома строгать дерево, а меня — ухаживать за грядками. Он никогда не спрашивал, откуда мы и что случилось. Он просто был рядом.

И вот наступил день, когда Анджело ушёл.

Он обнял нас по очереди. Тома. Меня. Маму. Мама плакала и держала его за руку.

– Не уходи, – просила я. – Пожалуйста. Останься с нами.

Анджело улыбнулся. У него были очень светлые глаза.

– Моё время пришло, – сказал он. – Я нужен другим хорошим людям, попавшим в беду. Но о вас позаботится Брайан. Он хороший человек. Я знаю.

Я плакала. Я умоляла. Но Анджело сказал:

– Ты должна меня отпустить.

И я отпустила.

Брайан действительно был хорошим человеком. Он переехал к нам вскоре после ухода Анджело. Он не занял его место — он просто стал частью нашей семьи. Он учил нас ловить рыбу, строить шалаш, печь хлеб. Мама снова начала улыбаться. А через год у меня появилась сестрёнка. Мы назвали её Анджел …

Глава 39. Девчоночий рай, или Мальчишечий ад

Миша не был мрачным человеком. Обычный четырнадцатилетний мальчишка, худой, загорелый, с вечно сбитыми коленками и рюкзаком, из которого торчала скакалка – не его, конечно, а одной из девчонок. Он сам не понял, как оказался единственным мальчиком в волонтёрском лагере на большом озере в Карелии. Так вышло: кто-то заболел, кто-то уехал, кто-то просто не прошёл по возрасту. И остался Миша. Один. И ещё двенадцать девчонок.

Их звали Аня, Вера, Настя, Лиза, Соня, Катя, Марина, Оля, Даша, Полина, Ксюша и Алиса. Они щебетали без умолку. С утра до вечера. О еде, о погоде, о том, кто кого видел в лесу, о том, какой завтрак был лучше, о том, почему комары кусают именно их, и о том, что Миша, раз он мальчик, должен помочь.

– Миша, подай котелок.

– Миша, принеси дрова.

– Миша, помоги перетащить рюкзак.

– Ты же мужчина.

Миша хмурился. Он не спорил, потому что спорить с двенадцатью девчонками было всё равно что грести против течения. Но внутри у него всё кипело. Ему хотелось поговорить о чём-нибудь другом – о рыбалке, о мотоциклах, о том, как здорово было бы забраться на скалу и просто помолчать. Но вместо этого он слушал про бантики, про печенье, про то, кто кому не отдал резинку для волос. И таскал, носил, помогал.

Проводник, Игнат Петрович, пожилой бородатый мужик, посмеивался. Он вёл их через лес, потом усадил в лодку, и они поплыли по огромному озеру. Солнце светило ярко, вода блестела, берега дышали хвоей и мхом. Девчонки визжали от восторга, когда лодка подпрыгивала на волнах. Миша сидел на корме, сжав зубы, и думал: «Ну почему, почему здесь нет ни одного даже мелкого мальчишки? Уж мы бы точно нашли о чём поговорить …»

А потом вокруг солнца появилась круговая радуга. Огромное светлое кольцо, будто кто-то обвёл солнце тонким разноцветным ободком. Все замерли. Даже девчонки замолчали. Игнат Петрович посмотрел на небо, потом на воду и сказал негромко:

– Гало. К перемене погоды.

Никто тогда не придал этому значения. Красиво – и красиво. Но уже через полчаса солнце скрылось за тучами, ветер рванул так, что лодку понесло боком, и на озере поднялись волны. Вода в этом месте никогда не прогревалась выше четырёх градусов. Ледяная, тяжёлая, она перехлёстывала через борт. Ребята черпали её кто чем мог – кружками, котелком. Руки немели мгновенно. Миша вычерпывал воду и чувствовал, как пальцы превращаются в деревяшки.

Игнат Петрович понял: так они не дотянут. Он развернул лодку к крохотному зелёному островку – посреди воды, с десятком сосен и ковром черники. Там он высадил ребят, велел ждать и поплыл за большой лодкой. Мотор затарахтел и скоро стих за пеленой дождя.

Дождь лил всю ночь. Палаток не было. Они сидели, прижавшись друг к другу, под ёлками, дрожали и слушали, как волны бьют в берег. Никто не спал. Утром Игнат Петрович не вернулся. Днём – тоже. Они обшарили остров, но на нём не было ничего, кроме нескольких горстей черники и холодного мха. Есть хотелось так, что сводило живот. Всё что у кого было выложили на мох в общую кучу и съели, да и немного припасов у них оказалось, какие-то печеньки, да шоколадки, они же плыли в полностью оборудованный лагерь и несли на себе в основном свои же вещи. Берег виднелся вдалеке – тонкая полоска, но сколько до него километров, никто не знал.

Прошла ещё одна ночь. Солнце снова выглянуло, но голод становился сильнее. Девчонки собрались в кружок и решили: нужно плыть за помощью. Конечно, поплывёт Миша. Он же мальчик. Он же мужчина.

Миша не спорил. Он умел плавать хорошо. Но вода была ледяная. Он собрал сучья, связал их ремнями от рюкзаков и шнурками, проверил плот на плавучесть. Девчонки смотрели на него молча. Впервые за все дни они не щебетали. Аня протянула ему кусок булки, которую берегла на самый крайний случай. Миша взял, кивнул и шагнул в воду.

Холод обжёг его, как кипяток. Он поплыл, толкая перед собой связку сучьев, изо всех сил работая руками и ногами. В голове была одна мысль: от него зависят их жизни. Он грёб и грёб, но берег, казалось, не приближался. Скоро руки начали неметь, потом ноги. Потом пришли судороги. Пальцы разжались сами, сучья выскользнули, и Миша пошёл ко дну.

Темнота накрыла его. Он мчался по длинному тёмному туннелю. Затылок горел огнём. Вокруг летали тени – рваные, злые, они тянули к нему руки, пытались вцепиться. Одна была особенно настырной. Она лезла к нему, не давая двигаться к свету в конце туннеля. Миша почему-то вспомнил старое чучело-мяучело из детского сада – страшное, с кривой улыбкой. Тень была похожа на него. Она пыталась вцепиться ему в плечо, в лицо, в горло.

И тогда Миша начал кричать. Он звал Бога. Он орал во весь голос, так как не орал никогда в жизни. Он просил защиты. Он звал Иисуса, Святого Духа, всех, кто мог услышать. Он кричал от сердца, захлёбываясь собственным криком. Чучело-мяучело тянулось к нему, но что-то ему мешало. Что-то светлое, тёплое, чего Миша не видел, но чувствовал.

Туннель закончился.

Миша оказался на поляне. Он лежал на удобной кровати, а вместо стен вокруг были деревья. Цветы, птицы, мягкий свет. Пахло земляникой и хвоей. Было так легко, что он боялся пошевелиться и спугнуть этот покой. Голос позвал его, он был добрый, спокойный.

– Вставай, Миша. Теперь ты будешь расти здесь. Пора познакомиться с другими ребятами.

Он встал. И увидел ещё кровати. С них поднимались, протирая глаза, девчонки. Двенадцать девчонок разного возраста. Аня, Вера, Настя, Лиза, Соня, Катя, Марина, Оля, Даша, Полина, Ксюша и Алиса. Они уже снова что-то обсуждали. Кто-то искал резинку для волос, кто-то спрашивал, будет ли завтрак.

Миша вздохнул. Но почему-то больше не мог хмуриться. Может, птицы пели слишком красиво. Может, солнце светило слишком ярко. Может, голос был слишком добрым. Он посмотрел на поляну, на небо, на девчонок – и впервые за долгое время почувствовал не раздражение, а странную, тихую надежду.

– Ладно, – сказал он. – Пойдём знакомиться.

И шагнул в новый день.