Русский национализм, российская национальная и внешняя политики

Глава 1

Мне нравится историчность и научность в рассуждениях, когда читаю или слушаю других. Но сам я сварщик ненастоящий, поэтому не ждите ссылок и научных доказательств. И не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет. Тем более что поле, на которое мы вступаем (историческая социология нации) сомнительно научно, поскольку весьма подвержено задачам пропаганды. Можно обвинить и меня в пропаганде, и это будет справедливо. У меня есть мнение по данному вопросу, и я его пропагандирую.

Поскольку я не претендую на научность в своих рассуждениях об этих не простых материях, вначале стоит договориться о терминах. В моём мироощущении на шкале интернационализм – нацизм есть немало промежуточных точек, например, национализм, сегрегация, шовинизм... Есть и отдельные национальные боковики, имеющие вполне однозначную проекцию на эту ось. Например, чисто европейские заморочки, в той или иной мере имеющие отношение к нам: сионизм, фелькиш, полонизация, литвинизм и т.п. Что лучше, а что хуже – спор о вкусе говна.

Лично для меня есть три эталонные точки, к которым привязываю позицию людей по национальному вопросу:

– интернационализм – для человека национальный аспект не играет решающую роль, в его отношении к людям и странам;

– национализм – человек каким-либо образом выделяет из остального мира людей определенной национальности, наделяя их исключительными (положительными или отрицательными) характеристиками, и относится к ним априори соответственно;

– нацизм – человекоподобное животное принижает иные нации и/или расы, отказывая им в равных правах.

В любой стране, в любой национальной группе присутствуют все три категории, вопрос только в какой пропорции, и как к этому относится общество и государство. Поскольку мы говорим исключительно о России, то обсуждать нацизм практического смысла нет. В нашей истории не помню периода терпимости к этому явлению как со стороны общества, так и государства. Что, впрочем, не отменяет того постыдного факта, что в начале 90-х в нашей стране вполне легально обитали узколобые олигофрены, маркированные свастикой.

Из рассмотрения предлагаю исключить доимперский период нашей истории. Там было не до высоких материй. В период становления государственности убивали, не спрашивая национальность, да и особо не разговаривали перед этим. Разделение на свой-чужой имело иные, более примитивные ориентиры – против кого дружим. Отправной точкой в национальном вопросе применительно к России возьмем петровский период. Как мне кажется, именно тогда сформировались ключевые подходы российской национальной политики, прошедшие через века.

Российская национальная политика всегда (границу этого “всегда” обозначил выше) была весьма прагматична. Она носила безыдейный характер. Исключением являлся период большевистского правления, когда интернационализм был не только вынесен на флаг, но и реально внедрялся в сознание масс. В то же время большевики отметились и национальными депортациями. Отложим на время этот период из рассмотрения.

Для упрощения картины нужно также вынести за скобки и историю еврейских погромов. Нет свидетельств не только государственного участия, но и поощрения со стороны власти этих злодейств. Впрочем, принятие антиеврейских законов (черта оседлости и образовательный ценз) тоже факты российской истории. Анализировать тогдашнее общественное мнение в отношении этих событий дело неблагодарное. Можно найти весь спектр мнений во всех слоях общества. Но следует отметить высокий уровень антисемитизма в национальных окраинах империи, и в основном нейтральное (нас это не касается) отношение к этому вопросу в промышленных центрах. Оба эти факта следует считать питательной средой для антисемитского экстремизма. Также легко можно заметить корреляцию между уровнем интеллектуальной недоразвитости и уровнем антисемитизма среди персонажей, творивших эту трагедию. Напомню, что грамотность в начале 20-го века в Российской империи составляла чуть более 20%, при этом в Малороссии (эпицентре погромов) не превышал 15%.

Вынув из рассмотрения эти две аномалии, мы увидим, как писал выше, вполне уравновешенную (в историческом контексте) национальную политику и межнациональные бытовые отношения, в целом лишенные фобий и антагонизмов.

Россия со времен варягов была открыта для инородцев, в том числе потому, что являлась главной торговой артерией того времени (из варяг в греки). В татаро-монгольский период эта открытость естественно только расширилась. Сохранилась она и в дальнейшем. Вспомним зодчих, лекарей, священников и далее по списку, внесших значительный вклад в развитие доимперской России. Но особо открытые отношения с миром (прежде всего с Европой) установились со времен Петра. Надо ли приводить примеры российских родов, имевших европейские, кавказские, азиатские корни? А наше всё – Александр Сергеевич, так вообще из эфиопов. Стоит также напомнить, что около двух веков в означенный период Россией правили немцы по крови (но безусловно русские по духу).

В начальный имперский период выкристаллизовывается и отчасти формализуется национальная политика России. Ее отголоски слышны и сейчас. Если максимально упростить ее суть, то она сводится к двум постулатам:

– в России могут жить представители любой национальности и вероисповедания, как им предписывает традиция их народа, но в границах прав, определяемых государством (ограничений прав не избегали и русские);

– в государственном устройстве могут принимать участие только русские и выкресты (проще говоря православные).

Переводя эти принципы в практическую плоскость, власть часто сталкивалась с эксцессом исполнителя. Поскольку национальной политике, как правило, не придавалось высокое значение, и она проходила по полицейской части, ею занимались по остаточному принципу низко интеллектуальные чиновники. Исправляло положение отсутствие рвения и традиционное полицейское мздоимство.

Ситуация резко менялась в военные периоды, когда национальная политика становилась заложницей внешнеполитической. Депортации коренного населения не большевики придумали. Насколько мне известно, впервые в России высылке из местностей, объявленных на военном положении, были подвергнуты немцы в начале Первой мировой войны. Кроме того, всех немцев тогда поразили в правах, в том числе имущественных. Под депортацию также попали закавказские тюрки и евреи (по какой логике мне непонятно).

И всё же два краеугольных камня национальной политики на протяжении веков оставались незыблемыми. Российское государство опиралось в решении государственных задач исключительно на русских по мировоззрению (но далеко не всегда по национальности), и не пыталось ассимилировать или сегрегировать многонациональное население империи (еврейский вопрос договорились пока отложить). Насколько успешна была эта политика, зависит от точки зрения.

Если посмотреть на нее с позиции русского националиста, как бы радеющего за глубинный русский народ, чистоту и доминирование русской нации, то во все послепетровские времена интересы этой части общества ущемлялись. Как результат, согласно статистическим данным 1916 года, продолжительность жизни русских была самая низкая в Российской империи. А численность русских составляла всего 55 млн. из 125 млн. населения страны (по переписи 1897 года). К слову, аналогичная ситуация сложилась и перед развалом СССР, по переписи 1989 года, русские составляли лишь около половины от всего населения, что как бы намекает на потерю стабильности общества, когда государствообразующий этнос теряет численное превосходство. И это колониальная политика, которую нам приписывает Запад? Но в России не было традиции порабощения иных народов. В рабстве были свои – русские. Даже отношение к военнопленным существенно отличалось от так называемого “цивилизованного мира”. Исторические материалы позволяют сравнить условия содержания в японском, немецком и русском плену.

Однако посмотрим на это и с другой стороны, с точки зрения русского патриота, человека, приверженного историческому (как научному, так и мифологическому) русскому имперскому (не побоюсь этого слова) мировоззрению. С позиции человека, ставящего превыше всего величие и суверенитет Родины. В этом случае придется смириться с мессианской (жертвенной) ролью русской нации. Тогда мы безусловно должны признать грандиозный успех русской цивилизации, сумевшей объединить в своей кульминации живые силы огромного числа народов ради достижения прорыва всего человечества в научной, культурной и духовной сферах.

“Патриотизм – последнее прибежище негодяя”, – выдал англичанин Сэмюэль Джонсон, полагают, имея в виду то, что этим понятием зачастую прикрывают уязвленное честолюбие. Не отставал от него и Лев Толстой, утверждавший, что “для христианина любовь к отечеству стоит преградой для любви к ближнему”. Но наиболее жестко по патриотизму прошелся американец Генри Уорд Бичер: “Человеку внушают, чтобы он ради блага своей страны отказался от всего, что делает страну его достойной уважения”. Не оставим без ответа эскапады представителей трёх империй. Полагаю, ими двигали вполне патриотические чувства, как и Салтыковым-Щедриным, жаловавшимся на то, что “почти на каждом шагу приходится выслушивать суждения вроде следующих: “правда, что N ограбил казну, но зато какой патриот!”. Однако если признать очевидное (не для нынешней российской элитки), что патриотизм не может служить ширмой для негодяйства, то также следует признать, что величие страны может быть достигнуто только в опоре на патриотизм граждан. Также прошу простить меня за откровенный цинизм, но патриотизм имеет вполне практический смысл для всех граждан страны. Он является базой для экономического процветания и не только тех, кто торгует этим товаром – политиков. Кому-то требуется доказательство этого утверждения?

Демонизация и шельмование имперского принципа построения государства считается современной нормой. Особый изыск этому шапито придает лидерство США – одной из величайших империй в истории человечества. В свое время этим развлекался и СССР, тоже отнюдь не национальное государство. Давайте отбросим бред про синонимичность империи и монархии, а также антагонизм империи с либерализмом и/или народовластием, и даже анархией (в ее высоком понимании). Суть империи – централизация части ключевых государственных функций. Можно детально исследовать достоинства и недостатки данной формы государственного устройства, но я, избегая эту нудятину, перефразируя Черчилля, выскажу собственное суждение: империализм – плохая формация государственного устройства, но для нации, стремящейся к суверенитету и развитию, другие хуже.

Для того чтобы быть империей, мало объединить энное количество национально-территориальных образований, нужно еще построить систему единого управления, полностью синхронизировать внутреннюю политику и объединить внешнеполитическую деятельность. Причём, когда это держится на силе, то, как правило, быстро рушится. Как гласит испанская народная пословица – «невозможно сидеть на штыках». Долговечность Российской империи, прошедшей несколько реинкарнаций, свидетельствует о том, что формирующие ее народы нашли общие интересы для ее сохранения и развития. Следовательно, российская национальная политика в целом успешна и создала условия для патриотизма значимой части граждан. Но, прежде чем аплодировать стоя мудрости правителей, стоит внимательнее рассмотреть ее подкладку.

Вернемся к русскому национализму – естественному спутнику российской национальной политики. Прежде всего необходимо препарировать само явление национализма, а уже после этого разобраться с его русской особенностью. Научное определение национализма, как идеологии, основополагающим принципом которой является тезис о нации, как высшей ценности и формы общности, скорее вводит в заблуждение, нежели раскрывает суть этого феномена. Я же рассматриваю национализм как иммунную систему общественного организма. И в этой проекции становятся более понятны абсурдные с точки зрения здравого смысла попытки умственно отсталых фанатично определять национальную принадлежность своего общественного окружения. У этих “лимфоцитов” нет интеллекта, а только рефлекс выявлять инородных агентов, способных трансформировать (заразить) их общественную структуру. И они делают это, как умеют: по цвету глаз, форме носа, акценту и тому подобному. Рассказывать им про трансформацию и смешение наций, не историчность этой формы самоопределения – пустая трата времени.

Национализм не выходит из зачаточного состояния в рост сам по себе, а только как реакция на реальные или мнимые угрозы благополучию конкретной нации. Наверное, поэтому еврейский национализм (чаще именуемый сионизмом) настолько стойкий, ведь он является реакцией на многовековые притеснения и изгнания евреев. Крайней формой национализма является национальная обособленность (замкнутость). Она особенно характерна для пришлых диаспор. И она, в свою очередь, является раздражителем, провоцирующим рост национализма коренного населения, в случае его низкого уровня культуры и терпимости. Не следует недооценивать и роль дифференциации в успехе и благосостоянии совместно проживающих национальных групп. В этом вопросе претензиям и зависти подвергаются прежде всего “понаехавшие”. Человек, оторвавший жопу от нагретого стула и отправившийся в дальний путь, априори пассионарен выше среднего. Как следствие у него больше шансов на успех, даже в недружелюбной среде. Ну а в условиях поддержки диаспорой шансы резко возрастают. Ленивая и тупая часть местного населения никогда и ни за что не готова признать причиной своего отставания собственные недостатки, обвиняя в своем неуспехе инородную часть социума. Так ведь проще и понятнее умственно отсталым.

Отдельное явление – бытовой национализм. Он прежде всего связан с урбанизацией. А в тесных сообществах, суженных социальных пространствах не бывает баланса интересов разнородных групп. Современный город даже в центре исторически моноэтнической территории не может являться местом безусловного доминирования какой-либо нации, каждой следует подобрать локти.

Имеют ли эти клише межнациональных отношений национальные, географические и исторические аспекты? Значимых я не заметил. Но национализм всегда имеет национальные особенности. Не хочется тратить время на описание этого цветника идиотизма. Уделим внимание только национализму русскому.

Я бы его разделил на три типа.

Ряженные.

Это самая смешная и безобидная фактура. Такой полно и у других народов. Обычно его представители наряжаются в форму (военную или спортивную) и пытаются натянуть на себя чужие подвиги. Психология явления простая – наши кумиры были круче врагов, значит, и мы самые крутые. Хуже, когда психически ненормальные изображают из себя “ветеранов пунических войн”. Некоторые даже начинают верить в то, что они реально участвовали и были награждены, но это к психиатру. Не стал бы относить к этому явлению различного рода реконструкторов. Как минимум всех. Зачастую основная мотивация реконструкторов – изучение истории. Так же не отношу к этому типу национализма фольклористов. Желание сохранить народное творчество достойно самого большого уважения. А вот спортивные фанаты не поголовно, но в подавляющем большинстве подходят. Среди новоявленного казачества таких тоже полно. Этот национализм декоративный, незлобливый, как правило, он заканчивается после совместно выпитой за дружбу бутылки или после близкого знакомства с девчонкой другой национальности. Раньше от такого национализма быстро отучала срочная служба в армии. Сейчас только взросление.

Черносотенцы.

Им свойственно тупое, животное отторжение всего чужеродного. Это коктейль из физиологии и умственной отсталости. Неправомерно отождествлять этот тип национализма со славянофильством, поскольку осмысление этих идей требует интеллекта, а у этого типа националистов он отсутствует. В головах у данных персонажей мрак и бредовые идеи. Радует только одно, они неспособны ни на что, кроме деструктивных действий, а значит, никогда не будут во власти. Но их могут использовать. Численность этого выморочного племени имеет корреляцию с социальными условиями, подобно черной плесени. Не разводите грязь, безграмотность и бедность, и останутся только чахлые споры.

Цивилизационные.

Образованные, интеллектуально развитые, вполне благополучные, по этим причинам не страдающие национальными фобиями. Они основывают свои суждения не на заклинаниях, а на глубоком многовековом историко-философском базисе. Они, как правило, признают взаимоотношения и взаимовлияние России с другими странами, но отвергают полезность для России идиом иных цивилизаций. Эта цивилизованная форма национализма всегда находилась в русле государственной идеологии, в частности национальной политики, поэтому заслуживает детального изучения и внимательного отношения. В то же время в условиях доминирования имперской идеологии они были и остаются лузерами, а точнее, паралимпийцами от политики.

Нужно понимать то, что Российская империя не укладывается в классический образ, списанный с Британской империи, когда метрополия паразитирует на ресурсах заморских колоний. Россия на протяжении всей своей истории реализовывала экспансионистские устремления (неизбежные для империи) путем формирования ЕДИНОГО культурного, экономического и политического пространства. Но не нужно рассказывать сказки про федеративность (равенство территорий), безусловно, имели место отношения метрополии и провинций. Тем не менее метрополия развивала окраины, а не высушивала их ресурсы. А задача удержания территорий и наций в орбите Российской империи с помощью мягкой силы всегда требовала от нее усмирения националистических, тем более шовинистических устремлений, особенно системообразующей нации. Если нацменский национализм воспринимался весьма терпимо, то великоросский всегда маргинализировался.

Так ответим прямо на два ключевых вопроса в контексте данного эссе:

Есть ли русский национализм и является ли он значимым явлением в российской национальной политике?

Мои ответы однозначны. Русский национализм реален, имеет глубокие исторические традиции и опирается на достаточно широкие народные массы. Но его значимость имеет обратную зависимость от имперских амбиций нашей страны. Чем более имперской и амбициозной ощущает себя Россия, тем более интернациональной она выступает во внутренней политике, а также и во внешней в отношении дружественных наций. Вся националистическая шушера в этом случае заметается под плинтус. Антагонистическая энергия в то же время концентрируется на противниках реальных и мнимых. Есть и обратное следствие этой зависимости. В условиях внешних вызовов национальные противоречия внутри страны снижаются, происходит консолидация общества вокруг наднациональной идеи, конец копья которой направлен вовне. Когда вероятные партнёры угрожают справедливым интересам России, они ее укрепляют и консолидируют.

Из вышесказанного вполне органично и непротиворечиво вырисовываются контуры российской внешней политики. В целом на протяжении веков она была высокомерна и наполнена мессианским посылом. Это ни хорошо и не плохо, но нужно это иметь в виду и не удивляться настороженному отношению к России как актору геополитики на протяжении всей ее истории. Есть старый мгимошный анекдот, достаточно точно характеризующий один из аспектов нашей внешней политики. Воспроизводить тут не буду, но желающие легко его нагуглят по фразе: "на х_й" пишется раздельно, "пох_й" слитно. Более ранним ее мемом был: Европа подождет. Можно сколь угодно и даже обоснованно ее критиковать, но ее долгосрочную успешность отрицать невозможно. Секрет этого кроется в одной непреложной истине – эффективнее международной политики на основе переговоров, только переговоры на основе политики с позиции силы. Проводить такую политику не сложно, имея за спиной традиционно сильную армию. Что не отрицает традиционно высокий профессиональный уровень российской дипломатической школы.

В связи с затронутыми темами хотел бы особо отметить некоторую противоречивость российской внешней политики. С одной стороны, она, в отличие от англосаксонской, не базируется на принципе “нет постоянных друзей и врагов, есть постоянные интересы”. Россия частенько вписывалась за чужие интересы по идейным соображениям то за Православие, то за Коминтерн, ну или вообще за какую-то полную фигню. В общем, националистические государства так себя не ведут. С другой стороны – как-то не заметил в нашей истории значимых периодов, когда бы российских правителей впечатляло мнение других стран и народов о России. Нет, конечно же эпизодически случались конфетно-букетные моменты типа ельцинско-козыревского. Но, встречая выкованную веками, настороженную реакцию на российские обнимашки, российская внешняя политика опять хмуро сводила брови. Я бы не драматизировал это. Мой жизненный опыт и в меру сил изучение истории нашей страны дает мне основание утверждать, что мир наиболее стабилен, когда Россию боятся. Видимо, это судьба исполнять роль плохого полицейского.

Насколько позитивны для внутренней мобилизации и гармонии России ее имперские амбиции, настолько же они ужасны для остального мира. Нужно еще учитывать, что российская дипломатия существенно отличается от дипломатии англосаксонской, и староевропейской. В этом, как зеркале, отражается традиционное различие социального поведения в конфликтной ситуации русских и наследников старой европейской аристократии. В такие моменты у русских принято вещи называть своими именами, порой этим усугубляя конфликт. У наших вероятных партнеров это считается дурным тоном, а русская конфликтность – неприемлемым поведением. Они предпочитают неискренние улыбки, что в русской традиции считается лживостью и неискренностью. Но не стоит переживать по поводу различий в ментальности, казалось бы, представителей общей европейской цивилизационной ветви. С остальным миром диалог нашей стране выстраивать проще. Чем меньше бантиков и лукавства, тем проще понять друг друга. Также следует иметь в виду, что в международных отношениях есть универсальная необесцениваемая веками валюта – военная и экономическая сила. Часто нам сопутствует недостаток второй, что с лихвой компенсируется преобладанием в первой.

Традиционная агрессивность, если не сказать упоротость, внешней политики России создает константу геополитики, не учитывать которую невозможно в системе, наполненной профессиональными политиками, дипломатами и военными. Хочется сказать, что современный мир не таков, но это не точно. Скорее профессионализм государственного управления повсеместно не догоняет уровень вызовов, стоящих перед странами и человечеством в целом. Игнорирование российских интересов и, как следствие, возникающей российской угрозы всегда приводило человечество на край. В ядерный век это особенно рискованно.

Я не сторонник идеи того, что Россия находится в окружении врагов и недоброжелателей. Скорее большинству стран безразличны интересы России. Это нормальное проявление международной политики национальных государств. Но есть и геополитические противники по так называемой “Большой игре”. Вызывает большое сомнение их реальное (а не доктринальное) желание уничтожить Россию. Не стоит приписывать это безумство вполне респектабельным странам. Но в чём им точно не откажешь, так это в многовековом желании ослабить и фрагментировать нашу страну. Тут ничего русофобского, а исключительно желание обеспечить долгосрочную безопасность и экономическую экспансию своих стран и союзников, в том числе перешагивая через законные российские интересы. Не могу их осуждать за это, как не осуждаю хищника, пожирающего свою жертву. Но и согласиться с таким подходом невозможно. А противостоять ему можно только силой, и если не силой, то переговорами с позиции силы. Круг замкнулся.

Я не вижу выхода из этого порочного круга без окончания “Большой игры”, ввиду катастрофического ослабления либо России, либо англосаксов. При этом такое ослабление в прямом противостоянии приведет мир на грань ядерной катастрофы. Поэтому в моей идеальной картине мира ослабление англосаксов должно произойти в противостоянии с Китаем.

Завершить рассуждения об отношении русской цивилизации к другим цивилизациям и народам хотел бы четверостишьем Леонида Корнилова, достойным быть вынесенным в эпиграф:

Известно – Русь в душе не злая,

И добрый в ней живет народ,

Французы помнят, немцы знают,

И до Америки дойдет.