Русский мир одиноких женщин

Русский мир одиноких женщин

Госдума ввела за «пропаганду чайлдфри» и «за склонение женщин к абортам», объявив эти меру борьбой за повышение рождаемости. Однако депутаты почему-то позабыли, что для рождения детей, помимо страстного желания женщины, нужен еще и мужчина. А так как на всех русских женщин пары не хватает чисто статистически, то часть из них с самого рождения обречены на одиночество и бездетность. И если бы депутаты руководствовались разумом, а не эмоциями, то им следовало бы, по крайней мере, бороться только с половиной всех совершаемых абортов - тех, где погибает плод мужского пола. Абортирование женских плодов в рамках этой идеи следовало бы если не приветствовать, то, во всяком случае, не замечать (это не то чтобы шутка; автор просто дотошно следует депутатской логике).

Гендерная диспропорция в России с точки зрения сухих цифр выглядит не то чтобы ужасающе: разница в пользу женщин – 4%. https://countrymeters.info/ru/Russian_Federation Но, во-первых, это средняя температура по больнице: если в возрасте до 15 лет мальчиков у нас даже больше, то в условно «дееспособном» промежутке (14-65 лет) женщин больше уже примерно на 9%! Если же сравнить нашу статистику с любой другой страной, что благополучной, что бедной, что западной, что восточной, то выяснится, что Россия по нехватке мужчин занимает лидирующие позиции. В США, например, женщин тоже больше, но всего на 0,6% (столько же в Испании и в Израиле). В Швеции разница в пользу женщин составляет 0,2%, в Дании и Нидерландах - 0,4%, в Великобритании – на 0,8%, в Финляндии – 0,9%, в Германии, Бельгии и Италии – на 1%, во Франции – на 1,3%. По мере продвижения на восток, к славянским странам и государствам бывшего соцлагеря, женский перевес увеличивается: Словакия – 1,4%, Румыния – 1,5%, Польша - 1,8%, Венгрия – 2,5%.Самый высокий процент наблюдается в странах бывшего СССР (европейских): Эстония – 3,3%, Белоруссия - 3,5%, Литва – 3,6%. Но сравниться с Россией по этому печальному показателю смогли лишь Латвия и Украина (те же 4%). А вот если посмотреть на восток (необязательно мусульманский), то картина будет качественно иной. В Сингапуре больше уже мужчин – на 0,4%, в Индии – на 1,6%. В Иране мужчины превалируют над женщинами на 0,7%, в Китае – на 1,9%, в Саудовской Аравия – 5,2%, в Кувейте – 9,6%. Арабский мир дает самые фантастические цифры мужского преобладания: ОАЭ – 19,5%, Катар – 25,9% (!!).

Однако вернемся к России с ее рекордными 4%. Если помножить нехватку мужчин на наши культурные особенности (традиционно большее, чем в Европе, стремление русских женщин к созданию семьи), то мы получим бездну одиночества и страдания. Не секрет, что поиск мужчины - основной «конфликт» современной (и не только) русской литературы и киноиндустрии, и вряд ли он нарочно выдуман писателями и продюсерами. Страх не найти пару, остаться одной на всю жизнь - печальная реальность каждой пятой нашей соотечественницы, как бы не бичевали их фемактивистки за стереотипность мышления (впрочем, почти все фемактивистки уже изгнаны за границу). Можно бичевать, можно написать стопки диссертаций о причинах вымирания русских и в целом постсоветских мужчин (прежде всего - толерантность общества и культуры к спиртному), но факт никуда не исчезнет. Однако вместо того, чтобы подпеть феминисткам (мол, одинока - ну и ладно, не переживай, бездетна - ищи другие радости), наши власти ставят объективное женское горе почти что вне закона.

За бездетность как таковую, и даже за личное нежелание иметь детей как будто бы обещают не наказывать (вот только выполнят ли?). Но парадоксально, что за неисполненное как раз таки желание иметь детей, за попытку справиться с фрустрацией по этому поводу предполагается привлекать к ответственности. Потому что тезис «мне не нужны дети, я нахожу смысл жизни в другом» (искусстве, карьере, общественной работе – нужное подчеркнуть) используется часто не от хорошей жизни, а с целью утешить женское одиночество. Получается, что утешаться феминисткими нарративами тем, кому не повезло стать матерью, больше нельзя? Одиноким женщинам, которым не досталось мужей по независящим от них причинам, предлагается молча страдать? Как минимум, это жестоко.

Маскулинная эстетика: ложные обещания

Патриотизм, традиционализм, милитаризм очень эстетичны - глупо с этим спорить. Маскулинная эстетика - самая востребованная в мире одиноких женщин, безнадежно ждущих мужчину. Фото брутальных красавцев, призывающих присоединиться к СВОим, как бы рекламируют прекрасный-новый-традиционный мир, где помимо прочих радостей (победы над врагами, торжества русской идеи и проч.) будет много-много вот таких вот молодых мужчин в камуфляже. Непьющих, сильных и добрых. Так много, что хватит всем одиноким патриоткам. Всем, кто самозабвенно плетет в сельских ДК маскировочные сети, посещает кружки по изготовлению окопных свечей и вяжет носки для фронта. Мне кажется, если бы эти женщины на секунду представили, что лично для них мир даже после победы останется таким же серым, что красивые парни вернутся с войны не к ним, а к другим счастливицам, и что российская гендерная диспропорция никуда не денется (более того, вследствие гибели какой-то части мужчин она хоть и не сильно, но увеличится), их энтузиазма бы поубавилось. Разумеется, способность к самоотречению ради идеи - это очень хорошее качество, и здорово, что многие на это способны. Но для большинства из нас важным компонентом счастья является все-таки счастье личное. А его для многих нет ни в старом, ни в новом русском мире, потому что торжество идеи ничего не может поделать с проклятой русской демографией.

Нехватка мужчин визуально заметна на улицах не только малых городов и поселков, но и мегаполисов. Сомневающимся предлагаем провести собственное статистическое исследование: сосчитайте количество мужчин и женщин, едущих вместе с вами в автобусе, вагоне электрички или метро. Скорее всего, разница будет всякий раз в пользу женщин. Сегодня крайне трудно найти сферу жизни, где мужчины превалируют (и куда, соответственно, женщины могут отправиться в надежде повысить свои шансы на поиск пары). Исключение составляет разве что армия и тюрьма. Всюду, куда бы вы не пришли - театр, кино, концерт, экскурсия, коллективная турпоездка, магазин, офис, даже акция протеста – женщины будут в большинстве. Даже в прежних заповедниках мужчин – на футбольных матчах – все больше женщин, которые ходят туда, в том числе, чтобы полюбоваться вожделенной мужской эстетикой.

Таким образом, маскулинная реклама русского мира (рассчитанная во многом на женщин, как основной целевой аудитории большинства товаров), мягко говоря, не совсем правдива. При победе русского мира (как бы она не выглядела) мужчин точно не станет больше. Зато возможности альтернативной самореализации для толп несчастных женщин, не имеющих возможности стать женами и матерями, с некоторых пор уже не будет. Попытка поиска такой альтернативы, скорее всего, подпадет под норму о запрете пропаганды чайлд-фри. Подчеркиваем: автор действительно считает (а вовсе не пытается избежать штрафа!), что супружество и материнство – наиважнейшая цель женщины. И большинство российских женщин, кстати, придерживаются того же мнения, что делает последние законодательные новеллы на эту тему особенно нелепыми. Но жизнь распорядилась так, что эта цель достижима не для всех. В этом никто не виноват: ни консерваторы, ни демократы, ни Путин, ни Запад, ни ЛГБТ, ни Госдума. Это решает Бог. Ни одна государственная институция не в силах подарить человеку личное счастье. Однако она вполне в силах не умножать несчастье – во всяком случае, без особых на то причин.

Вы ничего мне не должны

О стариках, сыновьем долге и чувстве вины

Мы рожаем детей, повинуясь биологическому инстинкту размножения, опосредованному культурой в виде семейных традиций, мечте о материнском счастье и т.д. Конечно, мы стараемся быть хорошими родителями. Многим из нас это удается. Но при этом мы меньше всего думаем о том, хочет ли рождаться наш ребенок. Мы ввергаем человека в жизнь, не спрашивая, желает ли он или она в будущем переживать неизбежные возрастные кризисы, мучиться экзистенциальной тоской, бесплодно искать смысл жизни, ностальгировать по вымышленному золотому веку детства и т.д.

Даже если наш ребенок не будет склонен к излишней саморефлексии (ведь не факт, что мы произведем на свет будущего интеллигента, особенно если сами не таковы), то ему все равно не избежать разочарований. Далеко не каждому в жизни выпадет удача соответствовать общепринятым «стандартам качества», и еще меньший процент людей сможет освободиться от их жесткого диктата. Не всякая дочь вырастет красивой; ей вовсе не обязательно повезет познать взаимность в любви. Не всякий сын сможет достичь успеха, в чем бы он для него не состоял. Иными словами, какими бы замечательными родителями мы не были, мы не можем гарантировать нашим детям счастья. Однако мы все же производим их на свет, эгоистично спасая себя от страданий бездетности, уплачивая за свое счастье их будущими рисками.

Я говорю это со знанием дела, ибо сама таким же эгоистичным способом, и даже дважды, реализовала собственное материнское счастье. Страх при мысли о том, что я могу остаться бездетной, преследовал меня чуть ли не с 16 лет. Возможно, моя озабоченность данным вопросом несколько превышала среднюю по популяции; но в то же время никто ведь не станет считать сумасшедшими женщин среднего возраста, глубоко страдающих от бездетности? Таким образом, мое единственное от них отличие состояло в том, что я умела страдать заблаговременно. Собственно, какая разница, когда начинать? Зато синдром Умной Эльзы помог мне заранее застраховаться от самых нежелательных сценариев. Я не была первой красавицей. Учитывая количественное соотношение полов (как известно, неблагоприятное для женщин), я заключила, что для среднестатистической женщины, не обладающей выдающимися достоинствами, вероятность создать крепкую семью, пригодную для деторождения, не превышает 70%. Если же она по ошибке родилась чересчур взыскательной и ей требуется такое редкое явление, как взаимная любовь, то ее шансы на женскую самореализацию сразу падают до 15-20%. Таким образом, реалистичная жизненная программа для моего случая выглядела так: примерно с 70%-ой вероятностью мне выпадет удача всю жизнь терпеть рядом с собой нелюбимого, но хорошего человека, благодаря которому я смогу стать матерью. В 15% случаев меня ждал бонус в виде временного счастья взаимной любви (иного и не бывает; удача состоит в том, чтобы было, что вспоминать). А с 30%-й вероятностью я должна была остаться одинокой и бездетной. Если вы сочтете мой тогдашний юношеский прогноз чересчур пессимистичным, то знайте, что примерно четверть моих знакомых ровесниц к нашему нынешнему возрасту (42 года) остаются одинокими. Другое дело, что эти жизнерадостные старые девы вовсе не обязательно страдают сильным родительским инстинктом, и потому не факт, что особенно переживают. Но я хорошо знала\знаю себя: такой исход был бы для меня трагедией. Без вариантов. Оставалось уповать на компромиссный путь. Тот, который с 70%-й вероятностью.

Признаться, осознавая все это, я уже тогда ловила себя на недостойном желании осудить свою мать: зачем было заведомо производить на свет этот будущий комок разочарований? Заведомо – потому что у людей с заурядной внешностью (как все женщины в нашей семье) редко рождаются красавицы. Заранее заказывать пол будущего ребенка мы пока не умеем (а то бы уж конечно не стали рисковать счастьем дочерей, и рожали бы исключительно более перспективных в этом плане сыновей), поэтому шансы, что мы произведем на свет повторение себя и своей судьбы, очень велики. Сейчас, конечно, я далека от осуждения, потому что сама сделала то же самое. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что я осознавала риски и просила судьбу послать мне в обоих случаях мальчиков; но повезло только один раз. К счастью, чувство вины за то, что я дала жизнь еще одной женщине, в последнее время перестало меня мучить: пока моей дочери везет в жизни. Однако общего принципа это не меняет. Я родила детей исключительно ради собственного удовольствия. То, что они получают\получат какое-либо удовольствие от своей жизни, является побочным результатом моего материнского счастья. Конечно, я выполняю свой родительский долг, создавая им базовые условия для шансов прожить хорошую жизнь; это – моя плата им за то, что они дали мне возможность не быть одинокой и несчастной. Таким образом, родительский долг – совершенно нормальное и логичное явление. А вот логики в существовании сыновьего долга я, признаться, не нахожу.

Произвести на свет человека, который далеко не факт, что будет счастливым, а потом еще и требовать от него выполнения каких-то обязательств по отношению к себе – это же абсурд. Он и так уже дал мне все, что мог, даже не желая этого. Увы, я не утверждаю, что, став беспомощной старухой, я сохраню в себе достаточно душевных сил, чтобы держаться той же позиции и не предъявлять сомнительных моральных счетов своим детям и внукам. К сожалению, немощь (пусть даже только физическая) делает людей малодушными. Но, даже если я буду вести себя так же, как и многие (к сожалению) старухи – то есть буду видеть в потомках своих должников – я буду глубоко не права. Как бы грубо не звучала фраза из лексикона молодых «мы не просили нас рожать» - юридически она корректная.

Старость – в политтренде

И уж тем более нелепо предъявлять молодежи в целом некий «сыновий долг» по отношению ко всему старшему поколению. Последнее в большинстве своем уже не является военным, а значит, о нем нельзя сказать, что оно пострадало ради нас. Нынешние пенсионеры росли и взрослели в мирные 50-60-е. Они ходили на работу, иногда даже ездили в отпуска, покупали с получки одежду, отмечали праздники и рожали детей – вобщем, вели жизнь, в целом похожую на нашу. Да, в те времена были иные стандарты труда и отдыха, доходов и потребления. Да, они не бывали за границей и не имели автомобилей. Но все равно это были мирные обыватели, которые жили для себя, а не для нас.

Возможно, мне просто исключительно «везло» встречать особенно злобных и ворчливых старух (впрочем, этот опыт выпадал всем, кто посещал муниципальные поликлиники, ездил в муниципальных автобусах и т.д.), но я всегда задавалась вопросом, почему довольно много пожилых людей считают всех тех, кто моложе, своими должниками? На мой взгляд, причина здесь лежит отчасти в политической плоскости. Она – в несоответствии маленьких пенсий и огромной роли, которую старики играют в государстве как электорат. При всем несовершенстве социального и медобслуживания продолжительность жизни все-таки растет, а с ней растет и доля пожилых в обществе. Сегодня это - целая армия пенсионеров. Фактически, они превратились в «опорное сословие» власти; известно, что большая часть пенсионеров на выборах поддерживает именно проправительственных кандидатов. Конечно, власти понимают, какие опасные масштабы может иметь недовольство в этой среде; многие помнят пенсионные протесты 2005 года. Поэтому, насколько это возможно, пенсионерам стараются угождать. Да, именно так! Несмотря на отсутствие реальных денежных донатов, старики в нашей стране окружены атмосферой ритуально-символической заботы. Государство дарит им мелочные подарки на праздники, обеспечивает льготными билетами в театр, но самое главное – постоянно напоминает им о том, какие они важные и что вообще-то они имеют право на большее. То есть вместо реальных денег выдает своеобразные долговые расписки в виде чувства вины. Гораздо лучше было бы наоборот. Потому что в результате формируется крайне неприятный психотип заведомо недовольного старика, который считает, что государство и все вокруг перед ним виноваты. Озлобленные пенсионеры, которые лезут без очереди даже вперед женщин с детьми; старухи, которые ходят в поликлинику, как в свой «клуб по интересам» и искренне недоумевают, что там делают больные помоложе (да как они вообще могут болеть, симулянты!) – плоды этой противоречивой политики. Расплачиваясь за собственные финансовые косяки всеобщим чувством долга, государство таким образом перекладывает свои обязательства на наши плечи.

Мне возразят, что «сыновий долг» обеспечивает духовную связь поколений: мол, сейчас мы должны старикам, а завтра дети будут должны нам. Но с юридической точки зрения это странно: нельзя быть должным тому, у кого не занимал, и нельзя требовать долга с того, кому не одалживал сам. В капиталистическом государстве, где мы все волей-неволей оказались, смысл имеют только конкретные обязательства конкретного лица. Какой смысл в абстрактном долге поколения, если он дает право только обиженно требовать места в электричке? Думаю, пенсионерам гораздо важнее была бы финансовая независимость; они бы охотно променяли на нее ритуальные привилегии. В западных странах это давно реализовано, и даже шокирующая нас традиция не уступать старикам места в транспорте означает лишь одно: они сполна получают свою ренту в материальном виде и считают долговые обязательства молодых перед собою закрытыми.

Я не призываю к черствости. Напротив, я очень уважаю тех молодых в Европе и США, которые, несмотря ни на что, уступают места пожилым людям. Это особенно здорово потому, что они делают это не из соображений долга, а из сочувствия. Согласитесь, всем нам хотелось бы, чтобы люди ценили нас ради нас самих, а не потому, что так положено. Если мне повезет в старости иметь рядом таких людей – это будет замечательно. Если не повезет – значит, не судьба. Я также сделаю все возможное, чтобы в старости быть финансовой независимой от своих детей, чтобы в их чувства ко мне не примешивался ракурс долга. Я уже взяла у них все, что могла. А мое поколение в целом уже взяло от жизни положенную ему долю молодости. Надеюсь, в старости оно не будет предъявлять молодежи никаких моральных счетов.

Прекрасное большинство некуда девать

или Новое решение «женского вопроса»

В Индии, после широкого распространения УЗИ-диагностики, появилась массовая тенденция к абортированию плодов женского пола. Таким негуманным способом семьи заранее избавляются от обременительной обязанности выплачивать большое приданое будущему жениху своей дочери. А заодно вносят лепту в борьбу с перепроизводством женщин, от которого последние страдают больше всего.

Институт приданого, без которого «пристройство» женщины в традиционном социуме практически невозможно, представляет собой наиболее честную монетизацию истиной стоимости женского пола на рынке людей. Можно сколько угодно говорить о «прекрасной половине человечества», о том, как мы их любим и как они нам нужны, однако если семья не может заплатить за право твоей традиционной женской самореализации, то, выходит, все было напрасно: и твоя подготовка к благородному уделу жены и матери, и твои сладостные детско-подростковые мечты, и самое твое рождение.

В современном социуме о таком говорить не принято, разве что в шутливом формате погони за мужчинами в женских сериалах. Серьезная постановка вопроса подразумевала бы признание неравенства людей от рождения, а при нашем высоком правосознании это немыслимо. Но говоря строго, без эмоций, стоимость и спрос на женщину в цивилизованном мире тоже намного ниже, чем на мужчину – просто по причине количественного соотношения тех и других.

Вполне возможно, было бы честней объявить девочкам еще в подростковом возрасте: «Уважаемые будущие женщины! К сожалению, вам немного не повезло. Вас рна 16% процентов больше, чем мужчин. Даже в период вашего наивысшего товарного качества (до 30 лет) вас будет уже немного больше, чем надо, а к 40 годам невыгодный вам разрыв достигнет 8%. И дальше он будет только увеличиваться, становясь фатальным для тех, кто не успел пристроиться до 35. Примерно с 25 лет вы будете существовать в ситуации пассивной конкуренции друг с другом, и в бессознательном страхе, что вы в ней проиграете. Лишь очень немногие из вас смогут выбирать себе спутника жизни так, как это делают большинство мужчин – то есть из нескольких претендентов. Всех остальных будут выбирать другие (если будут). Удачей в вашем случае будет принять то единственное предложение, которое вам сделают. Если вы не слишком привлекательны и харизматичны, если ваша семья не очень богата (аналог приданого), если к тому же вы – интроверт, не умеющий в лучшем виде показать «товар лицом», то готовьтесь вскоре после 30 пополнить ряды тех, кто печально ждет удачи у мониторов компьютеров на сайтах знакомств. Да, как это не печально, но вы – лишние. Вы родились на свет специально для сайтов знакомств».

Большинство публики такая постановка вопроса возмутит. Разве традиционная женская самореализация – единственно возможная в жизни? - воскликнут они. Разве не существует других дорог? Разве не глупо пытаться во что бы то ни стало реализовать жизненную программу, которую навязали тебе другие (в основном, женское окружение)? Все это верно, и многочисленные благородные пути без варианта «простое женское счастье» существуют. Но, как правило, они требуют или выдающегося самопожертвования, или выдающегося таланта. Однако не только поэтому они подходят очень немногим. Не будем забывать, какую колоссальную роль в нашей жизни играют биологические инстинкты. Возможно, пресловутая «женскость» как раз и локализуется в сильнейшем родительском инстинкте – у женщин от природы намного более сильным, чем у мужчин. Если женщине не удается выполнить генетическую программу размножения - стать матерью, она страдает несравнимо сильнее, чем бездетный мужчина. Многие ощущают это как потерю смысла жизни. И пенять за это, право, грешно: крайне трудно пойти наперекор своей генетической задаче.

В свою очередь, поиск постоянного партнера для женщины является важной «подпрограммой» общей программы размножения. Без партнера она не только не сможет стать матерью, но и вырастить потомство ей будет значительно труднее. У мужчин программа размножения, как известно, не так сильно привязана к постоянным брачным отношениям. Их задача – просто передать потомству свои гены. У большинства животных самец в воспитании потомства вообще не участвует. Таким образом, мужская программа относительно независима, а женская – наоборот.

В человеческой культуре реализация женской программы – то есть обретение партнера и совместное воспитание детей - полунасмешливо называется «простым женским счастьем». Однако насмешек она заслуживает не более, чем восход солнца или иное явление природы. Женщины не виноваты, что так зависят от мужского спроса на них. Они – заложницы своей природы. Природа запрограммировала их на определенную функцию, а теперь, выходит, сама же не дает (?) им возможность эту функцию выполнить. Почему-то те, кто является условием ее выполнения, созданы природой в гораздо меньших количествах. И потому оказываются в привилегированном положении. В странах третьего мира они имеют возможность его монетизировать, получая плату с родственников женщин за их право выполнить свою программу. Представьте, если бы пчелы платили за право делать мед. Можно было бы возопить о несправедливости, если бы такие категории, как справедливость, в биологии были бы уместны.

Однако ни справедливости, ни этики, ни лирики у природы нет. Зато есть железная логика. Для реализации программы размножения (в ее природной, а не культурной форме) равного количества самцов и самок вовсе не требуется. А то, что женщины так усложнили простую программу, подставив в нее невыполнимые условия – так это не проблемы природы. Строгая моногамия, и тем более «любовь до гроба» – относительно недавнее изобретение человечества. У многих стадных млекопитающих самок в популяции больше, чем самцов. В таких условиях пресловутое «женское счастье» сводится к потребности лишь получить свою долю генетического материала. Никакой неудовлетворенности оттого, что затем ее «бросили», самка, понятно, не испытывает. Любовная подпрограмма общей программы размножения заканчивается очень быстро.

Напротив, человеческие женщины желают реализовывать любовную программу всегда, чуть ли не до старости. Неудивительно, что природа не дает им такой возможности: предусмотренное ею количество «мужского внимания» рассчитано только на кратковременное «женское счастье» и при условии очередности. Ненужных излишеств природа не любит. Более-менее уравновесить диспропорцию гендеров помогали традиционные полигамные браки, существовавшие у многих народов. Однако в нашем мире, с его культом прав личности такое исключено. В результате нам приходится врать: вслух твердить о святом праве каждого человека на самореализацию и счастье, а про себя осознавать, что на некоторую часть людей этого права точно не хватит.

В Индии, где отношение к человеку проще и жестче, само общество вышеупомянутым способом голосует за радикальное решение проблемы: не дать родиться заведомо лишним. Для меня и моих знакомых, воспитанных в гуманистической традиции, такой метод неприемлем. Вместе с тем нужно признать, что социальный спрос на решение вопроса есть. Большинство семей при рождении детей хотело бы иметь мальчиков. И это не дремучие идиоты. Просто они инстинктивно хотели бы дать своим детям больше шанса на счастье. Решение вопроса лежит в плоскости генетики. Пол ребенка зависит от того, какой тип сперматозоида (несущий Х- или Y-хромосому) первым достигнет своей цели при оплодотворении. Мы уже знаем, что у некоторых мужчин Y-сперматозоидов почему-то больше, и в таких семьях шанс иметь мальчиков выше. Задача ученых – выяснить, от каких факторов зависит преобладание Y-клеток и научиться стимулировать его искусственно. И это задача поважней аттракционов с воссозданием мамонта. Ведь речь идет о достижении, наконец-то, давно взлееянного равноправия между людьми.

Женский путь воина

Считается, что мучительно голодающий человек не довольствуется мечтами просто о куске хлеба. Вместо этого его больное воображение рисует десятки изысканных блюд. Во всяком случае, так говорят. Правда, когда мне один раз случалось голодать, я с наслаждением воображала и корочки хлеба, и остатки подгоревшей каши, которые в эти дни обретали для меня привлекательность самых дивных яств. Впрочем, и о деликатесах я тоже мечтала. Что верно, то верно.

Целью этой гастрономической аналогии было горько усмехнуться тому, что женщина, привыкшая к жадным любовным мечтаниям, по мере своего старения (и, соответственно, уменьшения шансов на доступ ко «вкусному») почему-то не снижает, если можно так выразиться, уровень своих грез. Смешно и грустно, но стареющие женщины также интенсивно грезят о молодых красавцах-киноактерах и знаменитых музыкантах, как и юные, хотя в любовном меню им не перепадает и корочки хлеба. Понятно, что 16-ти летняя мечтательница имеет почти столь же мало шансов сподобиться любви прекрасного принца, как и ее пятидесятилетняя коллега по несчастью. Но это «почти» все-таки существенно. У 16-летней есть такой актив, как юность. Правда, это преимущество в данных обстоятельствах означает лишь дополнительный запас многих лет несбыточных надежд, тогда как у стареющей женщины они вроде как должны скоро закончиться, уступив место смирению (во всяком случае, так принято считать). Но юность в глазах публики является столь непреложной ценностью (потому что, в отличие от прочих мирских благ, его удержать в руках невозможно), что она с великодушной усмешкой все же дает молодым право лелеять заведомо нереальные мечты о любви того или иного недосягаемого мужчины. В свою очередь, пожилых женщин публика этого права лишает (хотя, казалось бы, в чем разница между двумя иллюзиями?) Старушка, грезящая о внимании молодого красавца-киноактера, вызывает жалость, граничащую с омерзением. Пожалуй, если бы она мечтала влюбить в себя пенсионера из соседней парадной, и даже если бы это было бы столь же безнадежно, как и в случае с рок-звездой, мы были бы к ней более снисходительны. Почему? Потому что публика разумно рассуждает, что, если шансы молоденькой мечтательницы приблизиться к желанному предмету близки к нулю, они все-таки больше, чем у пожилой женщины. Шанс пожилой – это чисто математическая условность, определяемая десятитысячными долями от единицы. Что ж, я с горечью признаю, что публика права. Ее суровый приговор гласит: «Ты больше не имеешь права грезить». И это хуже, чем услышать, что тебя больше никто никогда не полюбит. Потому что запрет на мечты женщина выносит себе сама, становясь с этот момент заодно с безличным общественным судом. А от собственного приговора не спрятаться. Напрасно стареющая женщина призывает на помощь жалкие утешения из книжек по практической психологии, предлагающие благоглупости вроде уверенности в себе и внутренней гармонии. Ведь на самом деле ей нужно только одно – право мечтать о несбыточном. Не получить, нет. Мечтать! И именно в этом она обязана себе отказать, чтобы не показаться самой себе безумной.

Какая гармония с окружающим миром? Какая «радость от встречи с каждым новым днем»? Какой «мир в душе»? Зачем эти пустые слова, если доподлинно известно, что на свете нет ничего прекраснее красивого молодого мужчины? Точнее, мысли о нем. И чем более он привлекателен для других, чем большим ореолом «звездности» он окружен, тем более желанным он будет и для тебя. Глупо отрицать правду, даже если она постыдна. Именно поэтому да – стареющие, увядшие, не имеющие шансов сподобиться даже менее недосягаемых особей мужского пола женщины нередко по-прежнему мечтают о поп-королях и киноактерах. И запретить себе это никак нельзя. Конечно, для приличия они сопровождают свои признания самоиронией (если вообще осмеливаются в подобном признаться), но это не уменьшает накала их чувств.

Трагичность жизни человека в том, что, родившись не по своей воле, он вынужден сам и только сам искать смысл своей жизни. И если в мужском варианте такового женщины фигурируют лишь как приятный бонус, то в жизненной программе женщины мужчина – центральная часть, без которой невозможно самореализоваться. Как минимум, он нужен для материнства. Как максимум – для счастья. Такими нас создала природа, и в этом никто не виноват – ни мужчины, ни женщины. Выполняя свое природное предназначение, женщина вынуждена влюбляться, и опять-таки по естественным причинам она выбирает самые привлекательные объекты. Поверьте, женщина, которая «разумно» влюбляется в скучных лысых менеджеров, просто не знает, что такое любовь. Любовь по определению должна устремляться лишь к совершенству, высокомерно игнорируя рациональную оценку собственных шансов. Существует даже мнение, что настоящая любовь может быть только «односторонней», потому что только в этом случае она будет свободна от унизительных бытовых примесей.

К сожалению, на силу женской страсти к недосягаемому не влияют даже климактерические изменения в организме. Увядшая женщина может тайком, но при этом серьезно опасаться, что, например, именно в тот момент, когда она удалит себе оставшиеся зубы перед установкой зубных протезов, ей как назло и встретится желанный Кину Ривз. Что, конечно, будет очень досадно, потому что существенно уменьшит ее шансы вызвать его любовь. Она осознает абсурдность этих соображений, но… все равно старается максимально оттянуть момент посещения стоматолога. Подчеркиваю: те, кто диагностируют эти чувства как безумие, как минимум, слишком упрощенно смотрят на вещи. Безумным является человек, который утратил способность видеть себя глазами окружающих. Если же женщина принимает их в расчет, старательно придумывая разумные объяснения своим нелепым поступкам, и опасается, что ее постыдную тайну могут раскрыть (в чем она неправа, так это в том, что окружающие способны предположить подобное), то она не безумна, а просто несчастна. Пропасть между разумом и чувством в ее душе слишком велика. Я уверена, что такие случаи – далеко не единичны.

Радикальные феминистки призывают к ожесточенной борьбе с женской «любовной повинностью», уговаривая своих невезучих сестер предпочесть страданиям (как по реальным, так и «символическим» персонажам) выбор «веселых старых дев». Старыми девами стать нетрудно, но только вот вряд ли веселыми. Феминистские взбадривания – это, безусловно, благородный, но бессильный протест против обреченности женского бытия. Относясь с большим уважением к этим попыткам, я вынуждена констатировать, что путь воина доступен не каждому. Чтобы заставить себя вырвать из сердца несбыточные мечты, нужно сперва ампутировать душу.

Хотя… разве готовность мучиться остаток дней, распаляя сердце абсурдными грезами – это не путь воина? Способность терпеть страдания, по идее, должна котироваться выше, чем малодушные попытки их уменьшить, разве не так? Следовать до конца женскому естеству (в части способности безнадежно влюбляться) – разве это не менее достойно, чем смирение? Миру не холодно, не жарко от тайной старушечьей страсти: вся боль надежно укрыта в ее душе. Так должна ли она стыдиться того, что внутри презренной дряблой оболочки она осталась 16-летней девушкой? Дерзну сказать, что нелепых, абсурдных, «не по возрасту» мечтаний не существует. Мечтать допустимо обо всем, что угодно, и всем, кому угодно. Если разница между шансами на осуществление так называемых «реалистичных» мечтаний (например, о пенсионере из соседней парадной) и сумасбродными зачастую несущественна, то зачем соглашаться на меньшее? Не разумней ли будет мечтать только о самом невероятном и самом сладостном? Мечта по определению должна быть нереалистичной. Мечты, имеющие в материальном мире хоть какие-то шансы на реализацию – это не мечты, а бухгалтерские расчеты. Мечта всецело относится к измерению чудесного. Лишаясь с возрастом обнадеживающих материальных кондиций, мы больше не можем рассчитывать на собственные силы. Значит, у нас больше нет выбора – остается надеяться на чудо.

Но мы не будем превращаться в экзальтированных престарелых дам, которые изображают безумных мечтательниц, потому так модно (это другая рекомендация из книжек по практической психологии). Эти существа на самом деле гиперразумны и не верят в мечту. Нет, с виду мы должны ничем не привлекать к себе внимание, старательно оберегая свой тайный вход в иной мир. Делай то, что должно, и будь что будет в мире грез – это должно стать нашим руководством. Ничем не выдавая того, что мы на самом деле служим мечте, а не презренным приличиям, мы должны подготовить все для того, чтобы Кину Ривзу или кому-нибудь другому (вставить нужное имя) было удобнее встретить нас, и чтобы ничего не помешало ему в нас влюбиться. В смысле, чтобы все зубы были на месте, седина хорошо закрашена и одежда, в которую обернуто наше жалкое тело, была относительно сносной. Это будет единственная наша уступка реальности. Никто и не догадается об истинном назначении наших усилий! И кто скажет, что мы неправы? Ах да, нас ждет горькое разочарование? Ерунда. Разочарование случается лишь тогда, кода мы изменяем мечте. Падение со всего размаха на серый асфальт действительности и впрямь болезненно. Но путь воина в том и состоит, чтобы быть верным ему до конца.

Ошибки культа молодости

Многие наверняка замечали одну забавную несуразность голливудского кастинга (впрочем, не только голливудского). С одной стороны, возрастные рамки исполнителей главных ролей расширяются почти до невозможности. Бодрых молодых одиночек, готовых к романтическим приключениям, могут играть актеры вплоть до 40 лет. При этом актеры для второстепенных ролей «зрелого» диапазона нередко подбираются настолько юными, что образ старшего поколения на экране оказывается моложе героев-любовников.

Так, отцов и матерей детей-подростков могут играть актеры, едва достигшие 30 лет. Будь они реальными людьми, то производить на свет своих детей им пришлось бы в 17-18 лет, что сейчас для реального европейского и американского (да и не только) обывателя считается признаком чуть ли не социального неблагополучия. Сегодня стандартный детородный возраст в среде миддл-класса - 32-37 и более лет, и родителями подростков эти люди станут в лучшем случае к полтиннику. До возраста дедушек и бабушек они, возможно, и вовсе не доживут. Ведь их благополучные чада тоже пожелают до 35 лет жить «для себя», не имея досадных обременений в виде детей. Однако посмотрите на моложавых кинобабушек и кинодедушек! Им, имеющих по сценарию внуков-подростков, на вид не более 55-60 лет! Получается, что киноидеал – это вечно молодой человек, который каким-то образом проскочил стадию раннего родительства и воплотился уже в окружении подросших детей, а то и внуков. Вобщем, как олимпийский бог.

С точки зрения кинобизнеса, конечно, все объяснимо. На главные роли продюсеры стремятся привлекать «звезд», а чтобы достичь этого уровня, актеру требуется время. Отсюда – 35-летние и более главные герои и героини. Напротив, для второстепенных ролей суперзвездность не нужна, и тут уже в абсолют возводится критерий молодости. Чем моложе актер, тем лучше, и не страшно, если мама подростка выглядит его старшей сестрой, а «бабушка» - чуть старше мамы. Старение – однозначно порок, показывать в кино стареющих и увядающих людей - неприлично, если только это не оправдывается звездным статусом актера. Особенно ярко это проявляется в рекламе, где звезд обычно нет (точнее, есть, но тогда это отдельный жанр, где звезды как бы «играют» самих себя). Так, в рекламе детских и семейных товаров фигурируют нереально молодые родители, которым под стать изображать юношей. Аудитория спокойно проглатывает эту условность, ничуть не смущаясь, что сама она в своей массе не пожелала бы обременяться потомством столь рано. При этом, если в рекламе покажут реальное соотношение возрастов в статистической семье (например, 45-летние родители и 10-летние дети), это вызовет отторжение.

Старение молодости и омоложение старости

Однако это противоречие характерно не только для шоу-пространства. Люди желают быть молодыми родителями, однако не намерены платить за это тяготами раннего деторождения. Как же так? Все просто: молодость настолько притягательна, что человек не желает с ней расставаться. Оттого-то и пытается максимально продлить ее, по возможности оттягивая переход в зрелую фазу. Если раньше 35-40-летние пары, впервые вступающие в брак, были редкостью, и объяснялось это сложными жизненными обстоятельствами, то сегодня это стандартная статистика. Подборки свадебных фото полны увядающих невест и лысеющих/полнеющих женихов (что поделаешь , 35 лет – это не 20). Однако, намеренно отказываясь от юношеского брака, брачные партнеры стараются стилизовать юность. Популярная эстетика подвенечных нарядов по-прежнему – бальное платье а ля принцесса и девичья фата, которая нелепо смотрится на явно поживших женщинах. Рекламные фото свадебных коллекций представляют красавцы-модели обоих полов, пышущие юностью, хотя зрителю очевидно, что в жизни такие ранние союзы (во всяком случае, в благополучной среде) почти не встречаются. Даже браки 20-летних, наверное, скоро будут смотреться девиантно. «Мы должны сначала встать на ноги», «мы должны быть уверены друг в друге», хором твердят пары, уже несколько лет перед тем живущие вместе, причем во вполне комфортабельных условиях. Какой же еще «уверенности» они ждут?

Причина тут, очевидно, в ином. Средняя продолжительность жизни в благополучных странах пока что неуклонно растет. В итоге, чтобы как-то занять «лишние» 30-40 лет (оставшиеся после того, как дети выросли), людям волей-неволей приходится растягивать во времени все жизненные этапы. Сначала продлевается лет на 10-15, аж до 35 лет, фаза беззаботной юности. Потом, если все идет хорошо и паре стареющих юнцов удается создать семью, то у них, наконец, рождаются дети. К 55-60 годам дети вырастают, но до внуков по вышеописанной причине еще очень далеко. Достичь статуса бабушек-дедушек паре обычно удается не раньше 70 лет. Впрочем, в нуклеарных семьях (состоящих только из двух поколений – родители + дети) этот статус – чисто символический: бабушки и внуки встречаются лишь по праздникам. Ничего не поделаешь: экономической основы, которая некогда делала эти узы органичными (необходимость ухаживать за внуками, пока работают их родители, или, наоборот, необходимость ухаживать за престарелыми родственниками в отсутствие пенсионной системы), больше нет, а искусственно их не воссоздать.

В результате большинству людей после достижения их детьми совершеннолетия оказывается просто нечем заняться. Нет, не то чтобы совсем нечем... Они продолжают работать, зарабатывают деньги на свои путешествия и хобби, затем они предаются своим путешествиям и хобби и т.д.. То есть, миновав фазу родительства, вновь пытаются вернуться к фазе юности, только теперь уже навсегда. Это отчасти удается. Благо, медицина в богатых странах (или в бедных странах, но для богатых людей) действительно позволяет сохранить здоровье надолго. И вот веселые пенсионеры с безупречными вставными зубами выкладывают в соцсети фото из своих многочисленных турпоездок. Кино с готовностью обслуживает этот запрос. Например, появляется типаж оригинальной, восторженной и наивной старушки, которая ведет себя, как капризный ребенок. В пару ей выводится смешной и милый старичок, который, несмотря на морщины и седины, готов заводить романы, как мальчишка. Предполагается, что зритель должен умиляться. Смотрите-де - старики, несмотря на годы, чувствуют себя молодыми, полны оптимизма, жизнелюбия и т.д. Ого, да они еще и молодым жару зададут! Все верно, и все же… можете мне возразить, но эта вторая, «вечная» юность выглядит немного странно. Почему? Потому что настоящая юность прекрасна именно ожиданием перехода в следующую, важнейшую для человека стадию, а именно стадию продолжения рода. Ее беззаботность, смешная наивность, простодушная вера, готовность отдаться любовному чувству суть ни что иное, как подготовка к грядущему отцовству и материнству. Именно затем природа и наделила нас этими дарами, чтобы с их помощью мы успешнее находили брачных партнеров, а значит – реализовывали ее волю к размножению. Вместе с ожиданием родительства из юности уходит ее главное, сакральное содержание. Стариковская «искусственная юность» выглядит как нелепый эрзац, как фата на перезрелой невесте.

Старость как трагедия

Старость – это всегда несчастье для человека, неизбежное, но оттого не менее горькое. Единственная возможность скрасить печальный удел, единственный шанс старику оправдать свое существование – это возможность передать свой опыт молодым, стать удобрением, которое сделает молодые всходы сильнее. Значит, старость может украсить только старость – но честная, без шутовской попытки прикидываться молодым. В патриархальном обществе старость была «эстетичнее» (если так можно выразиться), чем сегодня. У престарелого главы большого семейства, у старухи, рассказывающей своим внукам сказки, даже у нищего дряхлого отшельника, который одет в лохмотья и во рту у которого не осталось ни единого зуба – у всех этих архетипов есть своеобразная красота, не говоря уж о величии старых правителей или жрецов. Однако она ушла в прошлое вместе с традиционным укладом, вослед всех его достоинств и недостатков. Нет больше отцов семейств с их правом повелевать своими чадами. А значит, сколь бы длинные бороды не отращивали модники, их притязания на толику патриархальной эстетики (а она таки привлекательна для молодых!) выглядят фарсом. У стариков больше нет ценного статуса хранителя устоев, традиций или, на худой конец, хотя бы семейной казны, которую так вожделеют наследники. Доходы и уровень жизни молодых сейчас куда выше, и нет смысла пресмыкаться перед пожилыми родственниками. Безусловно, в демократическом укладе масса плюсов, сейчас он – единственно возможный по экономическим причинам, его выбирает сама жизнь и т.д.. Но есть и минусы. И один из них – он отнимает смысл жизни у старшего поколения.

При том, что он-то и продлевает им самую жизнь! Продлевает своим вниманием к человеку, заботой о его правах и жалостью к его слабостям. Он содержит, кормит и лечит стариков, но уже не как гордых патриархов, а как жалких полудетей. Но в отличие от настоящих детей, они никогда не станут взрослыми и сильными. Вот старикам и приходится вести себя, как детям, чтобы соответствовать социальной роли. Им приходится дурачиться, молодиться, наряжаться в модные аксессуары, чтобы насмешить внуков, вступать в браки с соседями по дому престарелых, восходить на Эверест, ставить мировые рекорды и т.п. – а все для того, чтобы строгая молодежь, которая их содержит, умильно воскликнула: ах, какие молодцы! Им умирать пора, а они вон как стараются! Мне возразят, что 80-летние парашютистки и горновосходительницы безусловно заслуживают уважения. Да, это так. И все же в глазах патриархального общества подобное самоутверждение стариков показалось бы нелепым ребячеством. Ведь это, по сути, попытка отрицать свою старость, борьба с судьбой, с вековечными жизненными принципами. Старости оно отводило другие радости. Скупые, но они все же были: наслаждение общения с многочисленными внуками, возможность передать им свой опыт. Но теперь нет многочисленных внуков, а жизненный опыт бессмыслен, потому что в условиях стремительно меняющегося мира всякое старое знание быстро обесценивается. Сегодня молодежь учит стариков (например, пользоваться оргтехникой, смартфонами или банковскими продуктами), а не наоборот.

Молодость как смысл

Это значит, что сегодня старость – действительно трагедия, без прикрас. Медицина продлевает старику жизнь, но это лишь растянутое на 20-30 лет состояние безвольного потребителя еды, лекарств и телевизионных ток-шоу. Чисто экономически, кстати, старость небесполезна: ведь такой огромный слой потребителей обеспечивает работой молодых. Опять же, это целая армия избирателей, выдающих «правильное» голосование за партию власти, которая их кормит. Но даже в этом случае отдельно взятому старику или старухе трудно убедить себя в том, что он/она действительно нужны обществу. Как статистический слой – да. Но ведь это то же, что быть органическим ботом. Человеку нужно экзистенциальное ощущение нужности, и его неоткуда взять. Если старик еще не совсем потерял разум (в этом случае проблема снимается), то он прекрасно понимает, что смысл имеет только молодость. Поэтому вся совокупность дискурса вокруг геронтологической темы сводится именно к тому, чтобы помочь старикам почувствовать себя молодыми. Во всевозможных социальных кружках их учат подражать чему-либо из мира молодости, совсем как в прежние времена цивилизованные люди учили дикарей читать. И восхищаются ими в той мере, в какой им это удается. В сети пользуются популярностью истории про стариков и старушек-блогеров, геймеров, рокеров, байкеров, любителей татуировок и т.д.. Среди подростков модно делиться фотографиями своих бабушек и дедушек, которые ради лояльности капризного внучка нарядились в какой-нибудь экстравагантный костюм и делают в камеру смелый «молодежный» жест. Право, они выглядят, как обряженные по-европейски пленные индейские вожди, и вызывают лишь жалость. Пользователи соцсетей ставят тысячи лайков «жизнеутверждающим» фото со свадеб престарелых: она – в фате, он – в элегантном костюме, и они так трогательно целуются! Увы, это фальшь. Да - любящие престарелые пары встречаются. Но гормоны у них все равно уже не те, и они никогда не станут целоваться, как молодые, а тем более - напоказ. И стала бы невеста одевать фату в 80 лет, если бы об этом не попросили, хайпа ради, ее молодые родственницы?

Впрочем, согласимся: старики-спортсмены действительно выбиваются из этого комического жанра. Особенно, если речь идет об опасных для жизни видах типа рискованных прыжков, покорении гор или переплывании Ла-Манша в холодную погоду. Седовласые бунтари, которые им предаются, тоже презирают старость и поют славу молодости, но они не пытаются ее униженно продлить, а уж тем более – вкусить от этого ничтожной славы. Скорее, в ненависти к своему печальному уделу они желают умереть смело и красиво, как полководец на поле боя, капитан на тонущем корабле или поверженный рыцарь у ног своей возлюбленной, в последний раз выкрикнув ее имя – Молодость!