Русские вопросы

Судьбы русской монархии

Надо же было так случиться, что первый русский царь — Иван Грозный, монарх уже воистину самодержавный, стал одновременно и последним государем прямой линии Рюриковичей. Его сын и преемник, царь Федор Иоаннович, являл собой живое свидетельство того, что династия прервалась. Он мог бы царствовать, и не правя. Кроткий царь–молитвенник, совершенно лишенный способности к управлению, всё же мог стать настоящим царем. На троне порою важнее иметь сильного молитвенника, чем сильного администратора, потому что сакральная составляющая царской власти важнее, чем управленческая. Царь призывает на Русь благословение Божие, а с делами государственными управились бы и бояре. Да, так могло быть, но Господь не благословил это царствование. И всё пошло кувырком. Почему?

У православного монархиста взгляд на историю совсем не такой, как у рационалиста–материалиста. Для последнего сам этот вопрос: «Почему?», абсурден. В том, что династия прервалась, ему достаточно видеть следствие случайного стечения обстоятельств. Дескать, так уж вышло. Конечно, материалисты видят в истории действие исторических законов, но они не видят в ней действия, Высшего Разума. Слабое здоровье царя Федора Иоанновича уж никак не может являться следствием классовой борьбы. И то, что у грозного царя было три сына, но ни один из них не смог продолжить династию, это, конечно, не является следствием действия неумолимых экономических законов. Значит — случайность, и говорить тут не чего, и ни какие «почему» неуместны.

А мы не сомневаемся, что прямая линия Рюриковичей прервалась по Божьей воле. Бог воспрепятствовал тому, чтобы Россией правили наследники Ивана Грозного. Бог этого не хотел. Бог ни одного из них не благословил на царство. И вот два сына погибают, а третий — нежизнеспособен. У этого бесспорно есть некая причина. И нам она неизвестна. Праздное, казалось бы занятие — пытаться постичь Божью волю, но не это ли занятие предписано каждому православному человеку? Как мы сможем жить в согласии с Божьей волей, если не будем пытаться её постичь? И как мы сможем извлечь уроки из ошибок наших предков, если не поймем, в чем эти ошибки заключались?

Конечно, тут надо рассуждать с большой осторожностью, а то иногда слишком самоуверенные люди с такой легкостью называют причины, по которым Бог действовал так или иначе, как будто Господь лично их уполномочил растолковать Свою волю. И всё же рассуждать тут не запрещено и полагаю даже, что предписано.

Первое, что приходит на ум — жестокости и кровопролития царствования Иоанна Васильевича лишили его род благословения. Но тут не всё так однозначно. Как правитель царь делал то, что совершенно необходимо было делать — укреплял государство. Был ли он при этом избыточно жесток? Далеко не факт. Наши представления о «кровавом режиме» Ивана Грозного основаны целиком и полностью на свидетельствах его противников, то есть людей заведомо необъективных. Они вполне могли наговаривать на царя лишнего и охотно верили любой самой нелепой сплетне, выставляющей царя кровопийцей, тут же озвучивая эту сплетню, как факт.

Какие, к примеру, есть доказательства того, что Иван убил своего сына? Ни каких. Кто вообще мог знать, что происходило в дворце без свидетелей? Доказательств не только нет, их и быть не может. А сегодня мы имеем дело с уверенностью, что «Иван Грозный убил своего сына». Так же плохо с доказательствами того, что царь приказал убить митрополита Филиппа или псково–печерского игумена Корнилия.

Конечно, кровь есть на руках любого монарха — приходится выносить смертные приговоры. Но больше ли её на руках Ивана, чем у других царей? Особенно, если учесть сложность эпохи, которая вынуждала срубить некоторое количество голов. Грех был бы на царе, если бы он ради ложного гуманизма позволил стране развалиться.

С опричниной вообще очень сложно. Дело в том, что царь запретил своим слугам какие бы то ни было упоминания об опричнине. А в итоге мы имеем об опричнине свидетельства только врагов царя, отрицательные оценки не с чем сравнить. Как можно в этой ситуации сделать объективные выводы? Причем, речь идет лишь об оценке методов, а что касается целей опричнины, то они бесспорно положительные. Опричнина как принцип есть проявление государственного гения. А опричники, как люди… у нас нет достаточной информации, чтобы судить о них объективно. В своих оценках мы ориентируемся на позднейшую литературу вроде «Князя Серебряного», а это уж совсем наивно. Кстати, до Карамзина ни кто и не догадывался о том, что Иван Грозный был тираном.

Выводы? Государственную политику Ивана Грозного мы оцениваем бесспорно положительно. Личность Ивана Грозного мы не имеем возможности оценить объективно. Лучше вовсе отказаться от оценок, чем поддаться обольщению древней клеветы, которая, к тому же, может оказаться правдой. Итак, суждение о том, что кровавые преступления Ивана Грозного лишили его потомство благословения, представляются нам, как минимум, недостаточно обоснованным.

И всё–таки есть в биографии Ивана Грозного один факт, который мы, как ни странно, считаем куда страшнее, чем пролитую кровь. Кровь любой правитель, особенно в ту эпоху, просто вынужден был лить. Сколько крови в самый раз, а сколько уже через край, где казни были проявлением государственной необходимости, а где — личного зверства, рассуждать очень сложно. А вот то, что царь был семь раз женат — это чудовищно. Причем, это уже объективный факт, а не клевета.

Церковь крайне неохотно допускает второй брак, кстати, исключая такую возможность для священников. Третий брак — в каких–то уже совсем исключительных случаях. А седьмой? Это уже бесспорный грех. Это уже ни при каких обстоятельствах и браком считать нельзя. Это разнузданный и демонстративный блуд. Особенно если учесть, что с двумя из семи жен Иван даже не венчался, попросив «благословения на сожительство». То есть благословение на грех. Это само по себе уже серьезное искажение христианского сознания. Неужели кто–то считает, что достаточно подломить волю священника, вырвав у него кощунственное благословение, и греха уже не будет? В толк не возьму: неужели царь не понимал, что отвечать ему придется перед Богом, и не только за сам блуд, но и за насилие над совестью духовенства? И что самое страшное — отвечать придется не ему одному, а всей России, всему народу.

Блуд — смертный грех, а блуд на троне — грех космический. Монарх, помазанник Божий, всему народу показывал пример демонстративного греховного поведения. Неужели он исходил из принципа: я — царь, мне всё можно? Совсем наоборот. Царю можно гораздо меньше, чем подданным, любой грех царя куда менее простителен, потому что на нём лежит ответственность космического масштаба. Рядовые подданные, совершая грех, разрушают только свою душу, максимум — рискуют духовным благополучием своих потомков. Царский грех разрушает царство.

Всеми силами стараюсь избегать однозначных заключений. Не могу быть уверенным, что вот именно в «семиженстве» царя Ивана кроется причина всех последующих бед России. Ведь не просто прямая линия Рюриковичей прервалась, Россия на многие десятилетия погрузилась в смуту и хаос. Полагаю, тут сложный комплекс взаимосвязанных причин, и все они известны только Богу. Было бы очень легкомысленно, сделав предположение по поводу одной из причин, все только к ней одной и свести. Мне ещё кажется, что, как царь должен быть милостив к народу, так и народ должен быть милостив к царю. Не осуждаю царя Ивана, великого правителя, так много сделавшего для России. Однако, сокрушаюсь…

Бесспорно одно: между царем и народом существует мистическая связь. Как царские грехи могут разрушить царство, так и народ своими грехами может разрушить душу царя примерно с теми же последствиями.

Бесспорно так же следующее: то, что прямая линия Рюриковичей прервалась, и то, что это имело катастрофические последствия для страны имеет причины духовные. Русский народ тогда, видимо, ещё не заслужил безмятежного процветания под скипетром благочестивого монарха. Народ должен был выстрадать монархию. Душа народная должна была очиститься страданиями. Надо было пройти через жуть, чтобы понять, какое это счастье — иметь царя, которого сам Бог благословил на царство.

***

Борис Годунов — одна из самых трагических фигур русской истории. Блестящий правитель и никудышный царь. Человек, наделенный всеми талантами для управления страной, и угробивший страну. Он правил мудро, но даже у полного безумца последствия правления не могли быть хуже. Материалист скажет просто: хороший правитель, но невезучий, все обстоятельства сложились не в его пользу. Православные смотрят глубже. Царствование Бориса сложилось столь неудачно, потому что Бог не благословил его на царство. Почему? Неизвестно.

Потому что Борис приказал убить царевича Димитрия и этим грехом лишил себя Божьего благословения? Возможно. Хотя вина Бориса в гибели царевича вовсе не доказана. Это версия. Мне кажется, тут не надо искать конкретной причины. Бог благословил Бориса быть хорошим канцлером, премьером, правителем. Но не царем. Вот этого ни когда не смогут понять материалисты. Быть правителем и быть царем — далеко не одно и то же. Хороший правитель может быть плохим царем, а царь, совершенно лишенный талантов управленца, всё же может быть замечательным царем, если его Бог благословит. Правление — дело государственных талантов, царствование — дело мистическое. Царь — инструмент в руках Божьих. Если Господь не хочет использовать этот инструмент в Своих целях, ни какие таланты не помогут правителю стать царем.

Годунов делал для нарда куда больше, чем другие цари, а народ его не любил. Народ не видел в нём царя, как будто он был узурпатором. Но ведь его же соборно избрали и венчали на царство, всё было так, как положено в таких случаях, все процедуры восшествия на престол были выполнены неукоснительно, с формальной точки зрения Бориса было не в чем упрекнуть. Но вот пошел на Москву Лжедмитрий и начал побеждать, даже не имея сильного войска, и вошёл в Москву, потому что народ оставил царя. Борис имел хорошего наследника в зрелых летах, что не было дано Ивану Грозному, но и это не помогло, в сыне Бориса не увидели наследника.

Бориса с поразительной легкостью обвиняли в убийстве царевича Димитрия и с такой же легкостью поддержали поход «убитого царевича» на Москву. Про Бориса легко верили плохому, а ни чему хорошему о нём почему–то не верили. И дело тут вовсе не в народной неблагодарности и бессмысленности. Дело в том, что так и не возникло совершенно необходимое для царства мистическое единство между царем и народом. Искра Божия между ними не проскочила. А без этого царства не бывает. Размышления об этом несчастном царствовании убеждают в том, какая это невероятно сложная штука — монархия, как много для неё надо порою совершенно неуловимых условий. Рецепт вроде бы прост, но если по этому рецепту возьмется готовить негодный повар — блюдо получится несъедобным, а повар будет недоумевать: ведь я же все делал, как положено.

Настоящая, состоявшаяся монархия — невероятное счастье для народа, и это счастье Бог дает не всегда. Может быть и не только из–за грехов народных. Иногда кажется, что Бог хочет, чтобы в народе созрела мечта о настоящем царе, чтобы народ единым сердцем и едиными устами вымолил у Бога царя.

Вот ведь и из Василия Шуйского царя совсем не получилось. А когда бояре призвали на царство польского королевича Владислава, это уже было крайнее помрачение национального сознания. Не на высоте была наша аристократия, Рюриковичи грызлись меж собой, как худые собаки и готовы были признать царем хоть черта в ступе, только бы не уступать отечественным соперникам. А какое же царство без сильной аристократии? И какая может быть аристократия, если для неё борьба тщеславий дороже, чем благо Отечества? Своего искали, а не Божьего. В период смуты на аристократию вся надежда, потому что народ ведь не может собраться в одной комнате и обо всем договориться. Народ не может весь разом встать на молитву, если сверху его к этому ни кто не призывает. На самоорганизацию народа требуется немалое время, поэтому и смута была такой длительной.

***

Царя Михаила Романова народ по–настоящему выстрадал, и Бог самым явным, очевидным образом благословил новую династию. Россия узнала два продолжительных, стабильных, благословенных царствования. Всего два. Господи, почему так мало?

Царствование Алексия Михайловича — классическое, образцовое русское царствование. Если бы спросили, что такое русское царство, в пример надо было бы привести царствование Алексея Михайловича. Тишайший государь вполне осознавал своё предназначение, он царствовал во славу Божию, и народ видел в нем настоящего помазанника Божия. Было много тяжелейших проблем, и духовных, прорвавшихся гнойным нарывом раскола, и экономических, взрывавшихся «медными бунтами», но царство дышало Богом, а значит шло по предначертанному пути, и в этом был залог решения всех проблем.

Но почему же с наследниками–то у Алексея Михайловича получилась такая белиберда? Старший ребенок — сильной воли и ума государственного, но это была баба. А двуглавому орлу тогда ещё, подобно французским лилиям, считалось негоже прясть. Второй ребенок — вообще нежизнеспособный, как Федор Иоаннович, но без достоинств боголюбивого Федора. А третий совсем ещё маленький. Государь Петр Алексеевич взошёл на трон в результате длительной борьбы за власть. Это само по себе уже не сулило ни чего хорошего. Если шапку Мономаха не удалось передать спокойно, то и носить её спокойно было не суждено.

Так почему же у царя Алексея был такой неудачный набор детей? Видимо, это блестящее, классическое царствование несло в себе семена собственного разложения, раз уж оно не смогло себя воспроизвести. У Бога нет случайностей. Любые династические проблемы есть признак духовного неблагополучия страны. В том, какие у царя дети выражается итог его царствования, а ведь итог–то получился взрывоопасный.

***

О Петре I написана уже целая библиотека, и в том, чтобы дополнить её несколькими страницами нет никакого смысла. Всё равно нам ни когда не разгадать одну из самых загадочных фигур русской истории. Ограничимся несколькими замечаниями.

Вам не кажется, что с нашими представлениями о Петре совершенно не вяжется слово «царь»? «То мореплаватель, то плотник», но царь ли? Петр — правитель воистину великий. Таких за всю мировую историю насчитываются единицы. И вот этот гениальный правитель царем был неполноценным. Петр дышал Европой, как царю надлежит дышать только Богом. В Петре почти невозможно рассмотреть мистическую фигуру помазанника Божьего. Он и сам не усматривал в своём предназначении ни чего мистического. Петр правил, но не царствовал. Это была аномалия на троне.

Петр вовсе не был безбожником и отнюдь не являлся сознательным врагом Православной Церкви. Он был достаточно религиозен, но православия совершенно не понимал и не чувствовал, а значит не понимал и не чувствовал собственного предназначения.

Первый русский опыт «симфонии властей» — духовной и государственной, получился не слишком удачным. У царя Алексея Михайловича в голове и в душе всё было довольно стройно и гармонично, но безумное властолюбие патриарха Никона не позволило этой гармонии состояться. Мы хорошо двигались к гармоничной модели симфонии, достаточно было следующему царю извлечь уроки из допущенных ошибок. Но следующим на русском троне оказался как бы не совсем царь, а правитель, да ещё на беду — гениальный. Он не стал совершенствовать симфонию, он её попросту уничтожил. Петр заковал Церковь в кандалы и отдал её в рабство государству.

Возможно, это самое катастрофическое деяние Петра в духовной сфере. Он на два века вперед исказил, сделал уродливыми отношения государства и Церкви, а значит не позволил гармонично развиваться ни государству, ни церковным структурам.

Петр всего себя свел к одной задаче — ликвидировать отставание от Европы в военном, техническом, научном отношении. Это была правильно поставленная задача, и потомки Петра всегда будут благодарны ему за прорыв в этой области. Петр фактически создал с нуля регулярную русскую армию и русский флот. Но для этого вовсе не обязательно было крушить патриаршество и отдавать Церковь под надзор государства. Для этого и бороды не обязательно было брить, и парики в военном деле были слабым подспорьем. Конечно, это дело десятое, но тогда зачем было так раздражать народ внешними символами разрушения традиций?

У Европы надо было многое перенять в сфере материальной, полностью сохранив свою самобытность в сфере духовной. А Петр на Европу молился, он перенимал у неё всё. В итоге его правление дало нам как образцы созидательного величия, так и разрушительного убожества.

И опять проблема наследования. Ну нельзя объявить успешным царствование, в недрах которого не вызрел настоящий полноценный наследник. Наследника судили и казнили. Петр первый в истории пролил кровь Романовых. Царь, проливающий царскую кровь — это мистическая катастрофа. Не здесь ли корень всех грядущих бед России? Но мог ли государь поступить иначе, если наследник совершил государственную измену? Измену нельзя не покарать, а царевича невозможно просто заключить в крепость — он станет знаменем для всех возможных бунтарей. Выхода не было. Катастрофа произошла в тот момент, когда царевич встал на путь измены. Вот это и был самый сокрушительный провал петровского правления — сына прозевал. И от этого провала Россия кувыркалась весь XVIII век.

***

На русский трон взошла литовская крестьянка. Русскую монархию трудно было опозорить более красноречиво. Это был даже не позор, а фактическое уничтожение монархии. Не в том беда, что правили временщики, а в том, что скипетр и держава превратились в ювелирные украшения. Когда монархия лишена мистического смысла, её просто нет.

А могли Долгорукие реставрировать монархию, сочетав петрова внука со своей Катькой? А вы думаете случайно Петр II умер накануне свадьбы? Сам Бог не дал Долгоруким продолжить династию, значит ни чего они не могли. Двуглавого орла понемногу приучили прясть. Правление Анны Иоанновны уже не имеет ни какого отношения к истории русской монархии. И каждый раз, возводя на престол бабу, прекрасно понимали, что она не будет иметь прямого наследника, ни какие принцы–консорты на Руси ни когда не прижились бы. И восшествие на престол Елизаветы означало сохранение династического тупика, то есть согласие аристократии на то, что у русской монархии по–прежнему нет будущего.

Ну вот и доигрались в эти игры до того, что на трон взошёл не просто дрянной правитель, а гораздо хуже — государственный изменник — Петр III. Оказалось, что раньше мы ещё и не догадывались, что такое настоящая катастрофа. Этот генерал–майор прусской службы на русском троне успел причинить России огромный вред и явно не намерен был останавливаться. Он гробил страну не по глупости, как другие, и не от безразличия к ней, а из вполне сознательного желания положить Россию к ногам своего германского кумира — Фридриха. Петра надо было остановить, чтобы спасти Россию. Но как? Для императора не предусмотрена процедура импичмента. Ни каких законных способов убрать императора с трона даже теоретически не может существовать. Достоинство монарха неотторжимо, его нельзя «развенчать». Его можно только убить.

Полагаю, заговорщики прекрасно это понимали, и убийство смещенного с трона Петра III отнюдь не было случайным. Иначе было бы что? Внук Петра I сидит в крепости на цепи, а на русском троне — чистокровная немка, не имеющая к роду Романовых вообще ни какого отношения? Монархическое чувство народа ни когда бы этого не позволило. Народу было не объяснить, что чистокровная немка готова честно служить России, а внук Петра Великого продался немцам. Дело ведь не в ограниченности народа, в это и правда невозможно было поверить. К тому же царь, какой ни есть, а царь. Его власть от Бога, а не от людей. И посягнувший на царя, посягнул не на человека, а на Бога.

Ужас был не в том, что дворцовый переворот — дело незаконное. Что такое закон человеческий? Нет сомнений в том, что ради спасения страны закон необходимо преступить, как сделал, например, генерал Пиночет, совершивший переворот и убивший законного президента Альенде. Вполне логично ради блага людей преступать людские законы. Но император — не президент, и цареубийство — не просто нарушение закона, а страшный грех. Это религиозное преступление. Это мистическая катастрофа. Но ни какой человеческий ум не смог бы в этой ситуации найти ни какого выхода, кроме цареубийства, и заговорщиков не поворачивается язык осудить. Ради спасения страны они взяли на себя страшный грех. Но не легла ли тяжесть этого греха не только на них, но и на всю страну? Не расплатился ли весь наш народ за грех цареубийства? Это был такой тупик, из которого нормально было не выбраться.

Предвижу ухмылку демократа: вот она, ваша монархия. У нас на такие случаи предусмотрены законные процедуры, а у вас по вашим же собственным меркам, возникают безвыходные ситуации. На самом деле это говорит только о том, что монархия — форма правления неизмеримо более сложная, чем демократия. Монархия — это тяжело, как и всё хорошее, а демократия — это легко, как и всё плохое. Монархия сложна и тяжела, потому что строится на Божьей воле, а ведь Божья воля ни когда для людей не очевидна, её поиск требует огромного духовного напряжения со стороны всего народа, и даже когда Божья воля ясна, требуются не меньшие духовные усилия для того, чтобы ей следовать. Если народ отрекается от своего, а ищет только Божьего, то Бог даст народу всё необходимое. Если же народ при демократии возводит своеволие в главный принцип — всё тут же становится просто, понятно, логично. Народ с песнями и плясками вступает на путь саморазрушения.

Катастрофический тупик, возникший при Петре III – прямое следствие духовных искажений, допущенных в правление его великого деда. Петр I слишком явно ставил материальное выше духовного, он отнюдь не искал Божьей воли. Укрепляя страну материально, он разрушал её духовно. Тут и были посеяны зерна тупиковой ситуации. Петр I правил, но не царствовал, впрочем, правление его было великим. Петру III уже и в голову не приходило царствовать, да и правление его вышло ничтожным. Петр I преклонялся перед Европой, но ради величия России. Петр III преклонялся перед Европой ради Европы. Петр I исказил духовную природу русской власти, поэтому при Петре III возникла такая ситуация, из которой без страшного греха уже и выбраться оказалось невозможным.

В мире монархии нет безнадежных тупиков. Если весь народ встанет на колени, он всегда вымолит у Бога настоящего царя. Но чем меньше народ думает о Боге, тем больше ослабевает монархия, и тогда тупик следует за тупиком. Именно грех порождает такие ситуации, из которых без греха не выбраться, а совершая теперь уже вынужденный грех, мы создаем новые ситуации, требующие греха. Во всяком случае, если оправдываем себя и не пытаемся вымолить у Бога прощения.

Правление Екатерины II было правлением великим. Она не только искренне пеклась о благе России, но и добилась в этом не малых успехов. Но она не царствовала, потому что совершенно не понимала, не чувствовала православия, а значит не могла осознать природы своей власти. Русское самодержавие выродилось в европейский абсолютизм. Россия всё меньше и меньше чувствовала православие. Взгляните на нелепую церковную архитектуру, убогую иконопись той поры, и вы в этом не усомнитесь. Объевшись гнилыми плодами «просвещения», Россия теряла православие, всё больше искажая его.

Было ли неизбежно убийство Павла I? Думаю, не настолько, насколько Петра III. Но преторианцам, похоже, понравилось играть роль Бога. Кажется, убить императора было им не сложнее, чем прикончить диктатора. В третий раз пролилась кровь Романовых. Во второй раз слуги государевы убили государя.

***

За этим мог последовать полный государственный крах, но пути Господни воистину неисповедимы. За этим последовал золотой век русской монархии. Это настоящее чудо. Без малого век дворцовых переворотов, когда монархия превратилась уже в пародию, и вдруг — словно буря стихла — целый век внятного самодержавия. Ни каких больше баб на троне, ни каких дворцовых переворотов, у царя всегда есть наследник, вполне здоровый, и к моменту наследования он всегда в зрелых летах. Александр I, Николай I, Александр II, Александр III, Николай II — череда замечательных русских монархов, кстати, очень непохожих друг на друга, всегда стремящихся исправить недостатки предыдущего царствования, делать всё по–другому, и это замечательно, потому что в этом и есть развитие.

К XIX веку Бог словно простил Россию за её грех. Словно русские святые у престола Божьего отмолили Россию. Наша страна долго не могла прийти в себя от впрыснутых ей западных ядов, а тут она как будто окончательно их переварила. Многое западное на Руси приобрело уже черты национальные, перестало быть чужим, перестало нас разлагать.

И православие начало понемногу возрождаться. Наша древняя вера начала возвращать себе древние, то есть истинные черты. В России появились преподобный Серафим Саровский и оптинские старцы — прямые духовные наследники преподобного Сергия. Духовная связь времен была восстановлена.

Что же произошло с не очень–то благополучного воцарения Александра I? Государь, взошедший на трон благодаря цареубийству, да к тому же ещё государь–республиканец, положил начало золотому веку русской монархии. Александр I — один из самых загадочных русских царей. Явно не желавший смерти отца и напрямую не причастный к его убийству, он столь же явно всё своё царствование страдал от того, что косвенно, невольно всё же оказался причастен к цареубийству. А, страдая, русский человек молится. Осознавая свой грех — кается. Во многом пребывая в плену республиканских иллюзий, этот царь сохранил православную душу.

Легенда о том, что Александр I не умер, а в образе старца Федора Кузьмича ушёл в народ, чтобы разделить страдания народа и замолить свои грехи — это, может быть, ключ к пониманию духовной сути его царствования. Не знаем, насколько эта легенда соответствует действительности и не станем гадать, но раз уж эта легенда появилась, значит народ понимал духовную суть этого государя именно так — глубоко православно. Может быть, Александр — Федор Кузьмич, человек покаянного настроя, отмолил Россию? В любом случае — не он один. Видимо, на Руси было не мало Кузьмичей, отмоливших свою страну. Кажется, при этом государе было восстановлено мистическое, молитвенное единство царя и народа. Во всяком случае народ, поверив в «Федора Кузьмича», поверил в своё молитвенное единство с царем, а это само по себе уже не мало.

И вот опять всё полетело вверх тормашками. В феврале 1917 года? Нет, когда у царя родились четыре дочери подряд, а пятый ребенок — мальчик — нежизнеспособный. Пятеро детей и ни одного реального наследника. Николай II был хорошим царем. Он вполне осознавал своё предназначение и вполне ему соответствовал. Он царствовал. Россия в его царствование развивалась и экономически, и духовно. Тогда русские словно вновь открыли православие, очищая его от позднейших наслоений, как древнюю бесценную икону. И саму иконопись открыли тогда же, и вдруг начали строить храмы в византийском стиле. Вот когда русская православная мысль развивалась в гармонии с развитием русской тяжелой промышленности. Тогда же созрели до того, чтобы освободить Церковь из государственного рабства — избрать патриарха.

Но Господь самым очевидным образом отнял благословение у династии Романовых. Правление этой династии было прервано не революцией, а Богом. После «мужского» XIX века ни кого в России уже и мысль не посещала, что на русском троне может сидеть женщина, а у царя были только девочки и больной мальчик. Не кому было продолжить династию. А ведь рождение детей, мальчиков или девочек, это то, что целиком зависит от Бога, то в чем наша воля совершенно не участвует. Если бы Бог тогда благословил династию Романовых, он дал бы наследника. Представьте, что вместо первой дочки у царя родился бы сын. В 1917 году ему было бы 22 года. Возраст более, чем достаточный для того, чтобы венчаться на царство. При самом тяжелом стечении обстоятельств было бы кому передать власть. И великая княжна Ольга Николаевна, если бы Бог благословил, могла бы уже принести царю крепких здоровых внуков. Это тоже был бы вариант. У царя могли быть братья, готовые подхватить корону. Но их не было. Великий князь Михаил, в пользу которого государь отрекся, был единственным сколько–нибудь реальным претендентом на трон, но он даже не попытался принять корону, которую передал ему государь.

Надо ослепнуть, чтобы не видеть, что Бог лишил Романовых благословения. Почему? Как всегда — не известно. Но как всегда — причины тому духовные. Век XVIII, век духовных искажений, когда русская монархия превратилась в недостойный фарс, бесследно не прошел. Болезни, оказавшиеся законсервированными на целый век, все же проснулись и убили нашу монархию. Может быть, одна из причин вырождения дома Романовых — германизация русской монархии.

И вот сегодня, когда начинают поговаривать о реставрации русской монархии, рассматривая в качестве основного варианта Романовых, а точнее — Гогенцоллернов, это выглядит как очередной дешевый фарс. Попытаться возвести на русский трон господина Гогенцоллерна только потому, что он имеет гомеопатические дозы романовской крови, можно только с одной целью — дискредитировать идею реставрации монархии. И сами–то Романовы давно и окончательно утратили права на трон, а Гогенцоллерны и ни когда их не имели. Да неужели ещё не наелись германскими принцами и принцессами за XVIII–XIX века? Неужели ни кто не помнит, как это выглядело?

Если же серьезно относиться к вопросу реставрации монархии в России, то вопрос этот надо для начала решить в принципе, ни о каких династиях вообще не вспоминая. Разговор о восстановлении трона не может быть разговором о вручении короны конкретным лицам. Надо говорить о созыве Земского собора и не пытаться преопределять его решения. И по мне так на соборе германо–романовские претенденты должны стоять в самой последней строчке.

Русская монархия, если таковой суждено состояться, должна стать монархией прежде всего русской. А для этого нужна новая династия. И чтобы обрести эту династию, надо не пасьянсы раскладывать, а Богу молиться. Русский народ может вымолить царя у Бога. И тогда вдруг появиться законный претендент на трон, и мы не усомнимся в том, что он законный, потому что Бог явно на него укажет. И вряд ли это будет тот человек, которого подберут политики.

Если мы действительно хотим царя, а не коронованного президента, то должны понимать, что дарование царя может стать только плодом молитвенного напряжения, а ни как не плодом политических интриг. Чтобы Бог даровал России царя, русский народ должен искать Божьего, а не своего. А пока Россия царя не заслужила, поэтому и лезут нам в голову всякие гогенцоллерны.

С чего начинается Родина?

Вы можете объяснить мне, что такое Родина? Если человек защищает Родину, он что защищает? Если человек предал Родину, он что предал?

Годами я задавал эти вопросы всем, кому только мог, и вовсе не для того, чтобы уличить собеседника в непонимании простых вещей, а потом раскрыть своё глубокое понимание. Нет, я и сам не мог понять, что такое Родина с того самого момента, как только задумался об этом. А если честно, то и теперь не понимаю.

Причина этого затруднения, казалось бы, ясна. Нет ничего сложнее, чем объяснить простые вещи. Попробуйте дать точное определение общеизвестному понятию, и у вас тут же возникнут проблемы. Что такое небо? Что такое человек? Что такое культура? Однако, скажу, что моего умственного ресурса всегда хватало на объяснение таких вещей. Ни когда не мучился с формулировкой больше двух минут. А вот что касается «Родины», то мне и многих лет не хватило на то, чтобы выразить, что это такое. И ни один их моих собеседников не дал мне сколько–нибудь удовлетворительного ответа. И ни одна умная книжка не помогла.

А ведь казалось бы, всё просто: Родина — это родная земля. Ну да. Такой ответ вполне достаточен для того, чтобы объяснить, что значит «любить Родину». Россия — это «русские березы», «русское поле», «бескрайние русские просторы». Это «черные избы на белом снегу». «Всё возьми, оставь на век только этот белый снег». Если я всё это люблю, если я жить без всего этого не могу и не хочу — значит я люблю Родину. Без вопросов.

Но вот говорят: «Жить — Родине служить». «Есть такая профессия — Родину защищать». И вопросы тут же появляются.

Вот на нашу Родину напали басурмане. Чего хотят, подлецы? Весь русский снег в свою Басурманию вывезти? Все березы за каким–то хреном вырубить? Русское поле в трубочку свернуть? Нет, ни чего такого басурмане не хотят, да и не могут. Они не лишат нас ни снега, ни берез, ни полей, то есть вообще–то они не посягают на то, что мы любим. Как ни странно, нашей любимой Родине ни что не угрожает, если исходить из того, что Родина — родная земля. А нам говорят, что надо Родину защищать от басурман. Но что защищать–то? Что собственно оказалось под угрозой? На что басурмане претендуют?

Известное дело — они претендуют на власть. То есть они хотят отобрать власть у наших князей и забрать эту самую власть себе. Ой. Нам, кажется, предлагают князей защищать. А не Родину! Это же князь вопит: «Все на защиту Родины!» Оно и понятно, не станет же он вопить: «Все на защиту меня!» Получается, что князь нас обманывает? Говорит высокие слова о защите Родины, а сам хочет, чтобы мы гибли, защищая его власть?

Конечно, свою национальную власть очень даже можно любить, и встать на её защиту, и жизнь отдать, защищая родную власть. Но при чем здесь Родина? Почему нам дурят мозги? Почему нельзя назвать вещи своими именами? Так и скажите: «Все на защиту родной власти». Ведь понятно, что родная земля и родная власть — это разные вещи, даже в том случае, если наша национальная власть горячо нами любима. А то ведь она может и не быть любима.

Нет, конечно, мне приятнее, когда правитель говорит со мной на моем родном языке, а не по–басурмански. Но может быть это не настолько важно для меня, чтобы за это жизнь отдавать? Ну будет мне теперь начальником не русский князь, а басурманский мурза. Родину он у меня не отберет, Родина где была, там и осталась, и я остался на Родине, и любить Родину он мне не запрещает. Тогда мне что важно? Чтобы мурза с меня семь шкур не драл. Но ведь очень может быть, что семь шкур с меня драл как раз свой родной князь, а мурза дерет только три. Даже если мурза дерет всё те же семь, то разницы — ни какой и погибать мне, «защищая Родину», вроде бы не за что.

Мне говорят, что князь — добрый, а мурза — злой. Если так то конечно. А если наоборот? Что если иноземная власть относится к людям человечнее, чем национальная? Мне поют в оба уха: «Жестокий враг на наше счастье поднял руку». Это князь велел такую песенку придумать. Тот самый князь, который известен запредельной жестокостью, а на моё счастье не то что руку поднял, а давно уже его ногами растоптал. Власть всегда демонизирует иноземных врагов, которые зачастую плохи лишь тем, что говорят не по–нашему.

Мне говорят: враг сожжет твой дом и уведёт в рабство твою семью. Хорошо, я буду защищать мой дом и мою семью. А при чем тут Родина? Кстати, мой дом за тысячу километров от границы, враг до него не доберется. Почему я должен погибать за тысячу километров от моего дома? Так надо же Родину защищать. Сказка про белого бычка.

Или иначе — мой дом на самой границе. Но враг его не сожжет, если я не окажу сопротивления, и в рабство давно уже ни кого не угоняют, а военная контрибуция может оказаться меньше, чем привычные налоги. Но даже если контрибуция огромна, да ещё ведь и пограбят, жизнь всё равно дороже.

Тут мне, конечно, скажут, что я мыслю шкурно, а надо мыслить возвышенно. Хорошо, согласен. Но тогда я в сотый раз прошу растолковать мне содержание такого возвышенного понятия, как Родина. И опять не слышу ничего членораздельного. И я начинаю понимать, что иностранное как таковое само по себе не угрожает той самой Родине, которую я люблю. Весь вопрос только в том, будет новая власть хуже или лучше нынешней. Если я понимаю, что наши князья лучше, чем мурзы, я буду защищать князей, а если я понимаю, что мурзы ни сколько не хуже, я подчинюсь мурзам и не возьму в руки оружие для защиты князей. И ни в первом, ни во втором случае Родина здесь совершенно ни при чем.

Мне, конечно, скажут, что это крайне циничные рассуждения. Да, разумеется, если я думаю головой и не позволяю делать из себя дурака, то я циничная сволочь. А если я безмозглый баран, готовый гибнуть за чужие интересы и защищать то, чего нет — я герой, сражающийся за Родину.

Мне говорят, что враг посягает на нашу веру, традиции, ценности. Хорошо, я буду защищать нашу веру, традиции, ценности. А не Родину. Мне скажут: «Родина и есть всё это вместе взятое». Далеко не всегда. Мои ценности могут объединять меня с иностранцами, а с национальной властью как раз разъединять. Тогда я встану на сторону иностранцев. И кем я тогда буду в глазах соотечественников? Предателем Родины.

Вот, скажем, у меня на Родине господствует безбожие, и вот на мою Родину напали верующие, к каковым и я отношусь. Если я, верующий, встану на сторону верующих, то я уже предатель Родины. Или у меня на Родине тоталитарный режим, а я — либерал, и на мою Родину жестоко наезжают иностранные либералы. И я помогаю иностранцам подчинить себе мою Родину ради торжества либерализма. Кто я? Предатель Родины. Но объясните же мне, почему я должен объединяться с идейными противниками, чтобы дать отпор моим единомышленникам? А потому что нельзя предавать Родину. Сказка про белого бычка продолжается.

Самый изощренный довод «защитников Родины» — необходимость защиты национальных интересов. Тут вроде бы не поспоришь. У моей Родины есть интересы, и я, как гражданин, должен эти интересы защищать, и не должен действовать в ущерб национальным интересам. В первом случае я — патриот, во втором — предатель. Но на практике национальные интересы — это интересы национальной буржуазии. Это не есть благо нации, это благо горстки богачей. Значит, предлагая мне сражаться за Родину, мне предлагают умереть за то, чтобы богатые стали ещё богаче.

Итак, власть и Родина — не одно и то же. Вера и Родина — не одно и то же. Выгода той или иной группы населения — тоже ещё не Родина. Эти понятия могут слиться в одно, а могут разделиться на три. Если же взять по отдельности само по себе понятие «Родина», то вдруг окажется, что оно ни чего не значит. «Сражаться за Родину» в собственном смысле невозможно. Можно защищать власть, можно защищать веру, или в широком смысле — убеждения. Можно защищать выгоду, свою или своей группы. В отрыве от этих понятий вся Родина сводится к березам, полям и снегам, на которые ни какой враг ни когда не посягает.

Значит, если я убежден, что власть у меня на Родине — подлая, что идеология у меня на Родине — губительная, а национальные интересы понимаются, как интересы горстки негодяев, у меня нет той Родины, которой я мог бы служить. И единственный для меня способ остаться честным человеком — стать изменником Родины.

Не трудно догадаться, что само понятие «изменник Родины» — абсурдно. Точным и корректным тут было бы понятие «враг государства». А «государство» — это ведь уже нечто преходящее, государство — сегодня одно, а завтра другое, и в том, чтобы ему служить нет ни чего возвышенного, и в том, чтобы быть его врагом, нет ни чего безнравственного. А вот понятие «Родина» претендует на то, чтобы быть понятием абсолютным, вечным. Дескать, государства меняются, а Родина остается, вот ей–то мы и служим. Так вот я и говорю, что «родины» из смыслового ряда вечных ценностей не существует вообще.

Вполне осознаю, насколько цинично и кощунственно это звучит. Однако, учтите, что это говорит человек, который искренне любит свою Родину и считает себя русским патриотом. Но я больше не хочу быть жертвой массового гипноза, не хочу строить своё мировоззрение на иллюзорных понятиях.

Само понятие «Родина», такое, казалось бы, вечное и непреходящее, оказывается, появилось только в буржуазную эпоху. До этого ни кто за Родину не сражался, ни кто Родину не защищал, а соответственно не было и изменников Родины. Сражались за своего сеньора. Верность подданных принадлежала конкретному человеку, и изменить можно было только этому человеку. Всем было понятно, что значит «За короля» (графа, князя, царя) и ни у кого не возникало вопроса, что значит ему изменить. Дал клятву верности — нарушил клятву — стал изменником.

Буржуазия, объявив верность своему суверену смехотворной, готова была посылать людей на смерть только ради приумножения собственных капиталов, но так ведь не скажешь. Вот тогда–то и придумали «Родину», за которую предложили солдату умирать. И вот с тех пор все знают, что «умереть за Родину» — это красиво и возвышенно, но ни кто не может вразумительно объяснить, что же это означает.

Значит ни какого «патриотизма» тоже не существует? Существует. Но «патриотизм» это такое существительное, которое не имеет смысла без прилагательного. Нет и не может быть ни какого абстрактного патриотизма, патриотизма, как такового, патриотизм всегда какой–то, либо это фикция. В России может быть советский патриотизм. Это понятно. Может быть православный патриотизм. Тоже понятно. Либерального патриотизма в России не может быть, но он есть во Франции (Франция — Родина «Марсельезы») В Германии может быть нацистский патриотизм. В США даже нации нет, но патриотизм есть. «Наша страна — лидер демократического мира», и это служит основанием для американского патриотизма.

Сегодня в России развивается движение русских националистов. Любят кричать «Слава России», по поводу и без повода подчеркивают, что они — русские, то есть для них это значимо. Но что значит для них быть русским? Они и сами не понимают. Вот это как раз и есть пример абстрактного патриотизма, то есть патриотизма фиктивного, иллюзорного.

У нас мог бы существовать языческий патриотизм, если бы существовала живая языческая традиция. Но её нет. Впрочем, наших «языческих патриотов» можно понять. Они строят свой патриотизм на иллюзии возрождения в России язычества. Это, во всяком случае, внятно. Но ведь ряды наших националистов формируются отнюдь не только из язычников. Вы там увидите и псевдоправославных, и псевдонацистов. Они ни чем не объединены, кроме абсолютно бессмысленного ощущения: «Я горжусь тем, что я русский, потому что я русский». «Русскость» провозглашается в качестве самодостаточной и самоочевидной ценности. Это самый настоящий театр патриотического абсурда: «Я — лучше всех, потому что это я».

Только идея может быть настоящей Родиной (Не помню, кто сказал, теперь это уже моя мысль) Понятие «Родина» обретает для нас реальный смысл, только в том случае, если Родина для нас — воплощение некой идеи. И тогда, сражаясь за Родину, мы будем сражаться за эту идею. Измена Родине будет означать предательство этой идеи. И тогда в самом понятии «Родина» и смысла больше не будет. «Родина» — как пластиковая бутылка, ценность которой равна ценности содержимого. Если бутылка пуста — она ни чего не стоит.

Старый русский патриотизм был вполне внятным. За что сражались солдаты? «За веру, царя и Отечество». И то здесь одно слово лишнее. Отечество дорого русскому человеку ровно постольку, поскольку были дороги вера и царь. Если бы оставить «За веру, за царя» — не произошло бы ни какого убытка, ни чего бы ровным счетом не изменилось. Так же и с известной триадой: «Православие. Самодержавие. Народность». Наша «народность» это «православие плюс самодержавие», то есть третье слово ни чего не добавляет к первым двум. Оно понадобилось, во–первых, для стройности (три слова звучат лучше, чем два), а, во–вторых, как дань патриотическим иллюзиям, уже очень сильно закрепленным в сознании.

А вспомните первоначальное название оперы «Иван Сусанин» — «Жизнь за царя». Этим ведь уже все сказано, даже слово «православие» не потребовалось, ведь царь наш — православный, так что в слове «царь» сливается всё, что дорого сердцу русского человека, всё, за что готов сражаться и отдать жизнь русский патриот.

Дань патриотическим иллюзиям платили даже большевики, хотя у них–то уж с идеями всё было в порядке. В 1918 году, когда немцы пошли в наступление, Ленин провозгласил: «Социалистическое отечество в опасности». Тут очень четко обозначено содержание понятия «отечество». Оно дорого ровно постольку, поскольку является социалистическим. Русские поля в трубочку не свернут, а вот социализм уничтожат. Таково реальное основание для защиты Отечества. Но вам не кажется, что это слово здесь всё же лишнее? Ведь достаточно было сказать: «Социализм в опасности». Но даже большевики, большие любители разоблачения буржуазных иллюзий, в некоторых случаях считали за благо эксплуатировать патриотическую иллюзию, понимая, насколько крепко она засела в общественном сознании.

Особенно это проявлялось в годы войны. Помните название известного романа: «Они сражались за Родину». Неправда ваша. Правильно было бы сказать: «Они сражались за советскую власть». И ведь такая, более точная, формулировка не содержала бы в себе ни чего неприемлемого для вождей СССР. И тем не менее, иногда они предпочитали поубавить конкретики и подпустить патриотического тумана. «За Родину» небойсь даже враги социализма согласятся сражаться. И соглашались. «За Родину» кричат только тогда, когда хотят скрыть реальный смысл войны.

Для меня и для каждого православного человека Россия — это Дом Пресвятой Богородицы. За это мы любим Россию, поэтому Россия нам дорога. Это единственное для нас основание сражаться и умирать за Родину. Строго говоря, наша Родина — Церковь, а наша страна — её материальная оболочка. В этом суть и предназначения России, и вне этого предназначения никакой ценности в понятии «родина» для нас нет. Россия без православия стоит не дороже пустой пластиковой бутылки. И ценность её может быть только в том, что её ещё удастся наполнить органичным для неё содержимым- православием.

Абстрактные патриоты вопят, как о самом страшном ужасе: «русский народ может исчезнуть». Им в голову не приходит, что надо объяснять, почему так страшно исчезновение русского народа? Многие народы исчезли, нет больше ни половцев, ни печенегов, ни хазар. И какой убыток в этой связи испытало человечество? Да ровным счетом никакого. Почему же исчезновение русских — трагедия? Почему же для меня должно быть страшно, что мой потомок в 10‑м колене будет считать себя не русским, а каким–нибудь еврокитайцем? И почему это для него страшно?

Для кого–то это, может быть, риторические вопросы, но для нас они вполне реальные, и у нас есть ответы. Гибель русского народа означала бы гибель главного хранителя православия, а православие есть вечная истина, его ценность непреходяща. Именно поэтому гибель русского народа была бы катастрофой для всего человечества.

Родина — понятие относительное. Вера — абсолютное. Относительное может иметь ценность лишь до тех пор, пока содержит абсолютное. Если же в России православных будет меньше, чем в США, у нас больше не будет той «Родины», которая хоть что–то стоит.

Великая Отечественная беда

Десятилетиями нас уверяли в том, что агрессивная Германия напала на миролюбивый Советский Союз, чтобы нас поработить, однако весь советский народ поднялся на борьбу с захватчиками и отстоял свою свободу. Таков главный смысл Великой Отечественной войны. Отрицать это могут только предатели Родины, такие, как Резун — Суворов. Это называется фальсификация истории. То есть нам всё про эту войну понятно, и вдруг появляется человек, который говорит, что всё наоборот. Если наш разум успокоился в удобной для себя концепции, то какой же надо быть гнидой, чтобы лишать нас этого покоя. Мысль о том, что Сталин готовил нападение на Германию, кажется нам не только дикой и абсурдной, но и кощунственной. Воистину такое могло придти в голову только предателю.

Отнюдь не имею в виду наниматься к Резуну адвокатом, полагаю, что в его концепции много пререкаемого и уязвимого. С ним можно и должно спорить. Но меня в этом споре более всего задевает не правота или ошибочность взглядов одной из сторон, а сам пафос. Когда любого, кто пытается думать своей головой, объявляют фальсификатором — это гораздо хуже, чем самое большое заблуждение. Нас не с чем поздравить, если наш патриотизм строится на самообмане и паническом страхе перед правдой. Если мы считаем, что правда на нашей стороне, тогда почему мы так боимся её критического осмысления, почему мы впадаем в бешенство, едва только она становится предметом полемики?

Вот евреи ввели уголовную ответственность за отрицание холокоста. Это криминализация мысли. Любой, кто думает иначе, чем мы — преступник. То есть думать — преступно. То же самое и у нас с отношением к Великой Отечественной войне. И весь наш патриотизм строится на принципе: мы хорошие, поэтому мы правы, а враги плохие, поэтому они не правы. А почему мы хорошие? Да потому что это мы. Если в семье один из супругов мыслит подобным образом — семья разваливается. А если сделать этот принцип основой национальной идеологии, вы думаете государство укрепится?

Нам кажется, что всё просто:? Немцы на нас напали, поэтому они не правы, а мы защищались, поэтому мы правы. Но это ущербная логика. В семье, знаете, бывает, что один из супругов получит по лицу, и вроде бы ясно, кто первый напал, но если рассуждать по совести, то надо разбираться, что этому предшествовало. Так попробуем разобраться.

Для начала надо очень четко себе уяснить, что миролюбивых государств не было, нет и даже в теории не может быть. Есть миролюбивые народы, например, чукчи, эскимосы, якуты. Но именно поэтому они и не создали государств. Если же народ создал государство и вошел в соприкосновение с другими государствами — будет война. И совершенно не имеет значения, кто первый её начнет.

Вы думаете, почему Древний Рим непрерывно воевал? Так ведь римляне постоянно отводили от себя угрозу. Если бы они не захватили Галлию, галлы постоянно нападали бы на Рим. Но тогда Рим вошел в соприкосновение с германцами, то есть с угрозой, и был только один способ устранить эту угрозу — покорить Германию, но оказалось, что там очередная угроза — Дакия. А когда Рим больше уже не мог ни чего захватить, варвары захватили Рим. Политика Рима была тупиковой? Да. Но вариантов не было. И это отнюдь не признак дикой фазы в развитии человечества.

Вот в XIX веке русский наместник сидит в Варшаве. Агрессивная Российская Империя захватила Польшу. Зачем? Да затем, что Польша веками была угрозой для России, и угрозой очень серьезной, если вспомнить, как поляки хозяйничали в Москве. И как нам было обезопасить Москву? Без вариантов — захватить Варшаву. А если бы Россия не была агрессивной? Тогда поляки опять пошли бы на Москву. Дорогу знали.

А что сейчас изменилось? Да только методы. Вы думаете, европейские народы духовно усовершенствовались, гуманизировались и наконец поняли, что мир — это хорошо, а война — плохо? Щас. Просто научились покорять другие государства не военными, а политическими и экономическими методами. Это дешевле и эффективней. Но иногда новые методы не срабатывают и всё происходит точно так же, как в древнем мире. Приходят в движение войска, льётся кровь.

В 2013 году мы вдруг стали свидетелями «битвы за Украину» между Евросоюзом и Россией. Как Европа, так и Россия пытаются расширить сферу своего влияния, то есть отодвинуть от себя угрозу. Вариантов нет. Плохих и хороших тоже нет. Это проявление многовекового геополитического соперничества Запада и Востока, то есть следствие объективных противоречий, а не чьей–то злой или доброй воли. Войны ни кто не хочет. И её не будет. Если удастся разрулить ситуацию дипломатическими и экономическими методами. А если не удастся — будет война.

А зачем США воюют по всему миру? Как ни странно — из чувства самосохранения. Мир глобализировался и для мировой державы любая страна — соседняя. Если Штаты не будут пытаться подчинить себе весь мир, через некоторое время они обратно станут колонией. «Иль шах убивает, иль сам он убит». Ни чего не изменилось и ни когда не изменится. Любое государство — хищник по самой своей природе. Травоядное государство станет пищей для соседних государств.

А теперь вернемся в 30‑е годы XX века. В мире было три главных хищника — Великобритания, Германия, СССР. Эти три страны и были главными виновниками второй мировой. Если, конечно, силу считать виной. Сила соседа — это угроза, а угрозу устраняют, если хотят жить. Вот и всё.

Сегодня, как Россия, так и Запад, придерживаются концепции второй мировой, которая и для детского сада слишком наивна. Дескать, жили все страны в мире и согласии, но была среди них одна страна, Германия, которая не хотела жить в мире, а хотела она завоевать всю Европу и стала она нападать на все страны, захватывать их. Тогда другие страны объединились и победили агрессора. То есть союзники хотели мира, одна только Германия хотела войны, ну вот ей и выбили зубы общими усилиями. Почему же Германия была такой злобной? Потому что немцы придумали нацизм — бесчеловечное учение. Вот в этом–то нацизме и была причина второй мировой. Поэтому теперь нацизм запрещен во всем мире.

В любом ином случае я сказал бы, что вряд ли удастся найти хоть одного идиота, который способен поверить в эту слащавую ахинею. Но ведь сейчас в эту ахинею верит весь мир. Воистину, прав был Геббельс: «Чем чудовищнее ложь, тем скорей в неё поверят».

А на самом деле? Если уж надо непременно назвать главного виновника второй мировой, то это Великобритания. Её неистребимое желание ни в коем случае не допустить усиления Германии и стало главной причиной войны. После первой мировой в Лондоне говорили: «Если Германия встанет на ноги, мы снова поставим её на колени». Концепция самой Германии была гораздо более миролюбивой. Гитлер предлагал Лондону разделить сферы влияния: Британия доминирует на морях, а Германия — на континенте. Британцы этого не приняли. Они и на континенте хотели доминировать.

Тогда Гитлер начал решать свои проблемы без Британии. Сохраняя надежду на мир с морским львом. Чего хотел Гитлер? Да пустяка. Поднять Германию с колен. А как это сделать? Объединить всех немцев. Для начала присоединили Австрию. Без войны. Потом решили проблему судетских немцев максимально эффективным способом — ликвидировав суверенитет Чехословакии. Без войны. Вы уже увидели мурло агрессора? А вы ответьте себе на вопрос: какая страна отказалась бы от таких приобретений, если бы они были ей по силам?

И вот — Польша. Маленькая жертва двух монстров, которые разорвали её на части. Какой ужасный цинизм. Но в Германии не забыли, как Варшава диктовала свою волю Берлину, и в России не забыли, как Варшава диктовала свою волю Москве. Трудно представить себе государство более агрессивное, чем Польша. Это не упрек. Агрессивность была условием выживания Польши. Если бы шляхта не размахивала саблями и на Запад, и на Восток, Польша давным–давно исчезла бы с карты. Но это обязательное для Польши условие выживания создавало постоянную угрозу, как для Пруссии, так и для Украины. Вот Польша и исчезла с карты — её соседи всего лишь устранили угрозу.

И тут заревел Британский лев: не позволим малышей обижать. То, что Британии было плевать на Польшу, скучно даже доказывать. Просто Германия усилилась настолько, насколько Британия уже не могла этого допустить. Возникла угроза континентальной гегемонии Британии. Британия и Франция объявили Германии войну. То есть кто у нас начал вторую мировую? Британия. И теперь уже Гитлер вынужден воевать, хотя не хотел этого совершенно.

Гитлер захватил Францию. А что ему оставалось делать, если Франция сама объявила ему войну? Но могла ли Франция не идти в кильватере британской политики и не объявлять войну Германии? Могла ли она таким образом избежать нападения со сторону Германии? Нет. Гитлер поокреп бы немного и обязательно попытался бы оторвать от Франции как минимум Лотарингию. Он создавал вермахт не для парадов, а для того, чтобы аннулировать итоги первой мировой.

Гитлер оккупировал Норвегию и Данию. Зачем? С одной единственной целью — обеспечить безопасность Германии. Для этого же пришлось оккупировать Грецию и Югославию. Просто выхода другого не было. Но ведь это же была тупиковая политика — устраняя угрозы, Германия сама себе создавала новые. Да. Так же как и Рим в своё время. Но Рим простоял тысячу лет. На это же претендовала и Германия.

Когда мы говорим о безумной агрессивной политике Гитлера, мы должны задать себе вопрос: какие у Германии были варианты? Кроме того, о котором известно, только один — оставаться страной слабой, ничтожной, ни на что не имеющей права и во всем слушаться Британию. Только в этом случае в Европе не было бы войны, а Британия продолжала бы править миром. Любое усиление Германии встретило бы противодействие Британии. Разорвать Версальский договор, обрекавший Германию на вечное ничтожество, Германия могла только основательно вооружившись, а это само по себе вызвало бы войну, Британия нашла бы к ней повод.

***

Почему в нашей отечественной истории говорят не про вторую мировую, а про Великую Отечественную? Да потому что, присвоив нашей фазе войны особое название, мы как бы вырываем её из общеевропейского контекста, а это позволяет нам создать удобную для себя концепцию этой войны.

Наша концепция как советского, так и современного периода проста до одури. Вот жил себе не тужил исключительно миролюбивый Советский Союз, где граждане занимались мирным созидательным трудом, а правители думали только о том, чтобы обеспечить своим гражданам условия для мирного труда, и ни на кого, конечно, нападать не собирались. И вдруг враги напали на нашу страну. Зачем? Так чтобы нашу Родину завоевать и наш народ поработить. Что тут непонятного?

Зачем нам нужна эта убогая детсадовская концепция? Да за тем, чтобы полностью переложить всю ответственность за войну на Германию. Это они напали, а мы только защищались. Мы перед ними ни в чем не виноваты, а они перед нами виноваты во всем. Мы вели священную войну, а они вели грабительскую войну.

И вдруг вылезает гнусный Резун и заявляет, что Сталин сам собирался напасть на Германию, поэтому Гитлер был вынужден нанести упреждающий удар (Кстати, ни чего оригинального в этой концепции нет, именно такой была официальная концепция Третьего Рейха). Почему наши историки, ни в какие доказательства не вникая, тут же подняли по поводу этой концепции страшный визг? Да потому что она фактически перекладывает ответственность за эту войну на Советский Союз. Получается, что наша Родина сама во всем виновата. Точил Сталин ножик на соседа, вот по его вине Россию и порезали.

На самом деле обе эти концепции — детсадовские. Не имеет ни малейшего значения, кто напал первый. Так же не имеет ни малейшего значения, кто собирался напасть, а кто не собирался. Перекладывание вины друг на друга — занятие для дурачков. В геополитике понятие вины вообще абсурдно. Все государства хотят выжить и все выживают за счет соседей, потому что иначе соседи будут выживать за счет них. Там где действуют объективные и совершенно неумолимые законы, там бессмысленно искать виноватых.

Представьте себе, что в ночном парке неторопливо движутся друг навстречу другу две вооруженных банды. Ежу понятно, что силовое столкновение между ними абсолютно неизбежно. И вот это столкновение произошло. Неужели имеет хоть какое–нибудь значение, кто ударил первый? Даже самые тупые бандиты и то потом не будут слишком настаивать на том, что дескать это они на нас напали, а не мы на них. Какая нахрен разница? И вторая банда вряд ли будет выть: мы напали первыми только потому, что они собирались на нас напасть. Дураку понятно, что и те и другие собирались, при этом преимущество имеет тот, кто ударит первым. (Ну вот Адольф и подумал: «К чему задаром пропадать, ударил первым я тогда, ударил первым я тогда, так было надо») А почему столкновение в парке неизбежно? Да потому что две банды на один парк — перебор. Вот и всё.

В чем главная причина войны между Третьим Рейхом и Советским Союзом? Да в том, что обе страны почти одновременно вдруг невероятно усилились. Гитлер за какие–то 6 лет вывел растоптанную Версалем Германию в ранг мировой державы. Точно так же Сталин такими же ошеломляющими темпами неожиданно для всего мира вдруг вывел Россию в разряд мировых держав. Обе стороны лихорадочно вооружались. Обе они стали друг для друга слишком серьезной угрозой. И обе прекрасно это понимали. Войны между ними невозможно было избежать ни какими средствами. Любые мирные договора между ними, любые разделы сфер влияния были только отсрочкой. Обе стороны дышали жаждой реванша. Германия много потеряла после Версаля, а Россия заплатила за революцию приличными территориальными потерями. Обе для того и вооружались, чтобы всё вернуть, да ещё и прибавить к этому кой–чего. К тому же, между Россией и Германией существовали вековечные противоречия, и каждая из сторон полагала, что именно сейчас, усилившись, сможет разрешить их в свою пользу.

В такой ситуации не имеет ни малейшего значения, кто на кого напал. Кто–нибудь всё равно бы напал. Конечно, в июне 1941‑го у Гитлера не было ни малейшего резона нападать на Россию. Ох, как это было ему не ко времени. Он не хотел нападать на Россию, пока не разберется с Британией. Представьте себе, что двое дерутся, а третий стоит рядом и не вмешивается в драку. И вдруг один из дерущихся набрасывается на того, кто не дерется. Вам не кажется, что ему это не ко времени? Ни кто не захочет иметь двух противников вместо одного. Даже если оба они ему враги, он сначала разделается с одним и только потом возьмется за другого. И он будет счастлив от того, что они не напали на него одновременно, дав ему возможность разделаться с ними по очереди.

То, что Гитлер, ещё далеко не разделавшись с Британией, вдруг неожиданно напал на СССР, было безусловно действием вынужденным, определенным не его желанием, а крайней необходимостью. Важно даже не то, на самом ли деле Сталин собирался напасть на Германию, важно то, что Гитлер был в этом уверен. А были у него к этому основания? А можно подумать кто–то не знает, что СССР тогда стремительно вооружался. Против кого большевики могли вооружаться, кроме западного соседа?

Ну, допустим СССР являл собой вообще не встречающийся в природе пример абсолютного миролюбия и полного отсутствия территориальных претензий к кому бы то ни было. Допустим. Но мог ли Гитлер, будучи реальным политиком, в это поверить? Совершенно независимо от намерений Сталина, нападение Рейха на Союз было реакцией на угрозу, которая вдруг выросла на восточных рубежах Германии.

Так собирался ли на самом деле Сталин нападать на Германию? Он был бы полным идиотом, если бы не собирался. Представьте себе, что Германия разгромила вооруженные силы всей Европы, и сама при этом едва держится на ногах. Сталин мог не напасть на Германию в этот чрезвычайно удобный момент только в том случае, если бы совершенно не заботился о безопасности СССР. Вопрос вовсе не в том, есть ли у нас доказательства агрессивных замыслов Сталина. Вопрос в том, что неумолимая геополитическая логика просто обязывала Сталина напасть на Германию сразу же после победы Германии над Британией.

Предположим, Сталин решил стать травоядным, ни на кого не точил зубы, а Германию любил всем сердцем и мысли не имел на неё нападать. И что бы тогда было? Гитлер бесспорно раздавил бы Британию, последнего своего врага в Европе. Если учесть, какие материальные ресурсы Гитлер смог задействовать в войне против СССР, то и половины этих ресурсов хватило бы для того, чтобы сломить Британию. Итак, Гитлер добился полного господства в Европе. Сколько–то времени ему надо на восстановление сил, хотя бы на то, чтобы подросли новые солдаты взамен убитых. Тем временем кремлевский горец лезет к нему целоваться и всячески источает миролюбие. Гитлера это очень радует, он получает необходимую передышку. И что тогда?

А тогда, как минимум, встает вопрос о Прибалтике. Веками Россия и Германия спорили за то, что сейчас называется Эстонией, Латвией и Литвой. В 1939 году Гитлер охотно отдал Прибалтику Сталину, чтобы горец, пережевывая её, хоть не надолго успокоился и не мешал бы Гитлеру сражаться с Британией. И вот теперь у Гитлера появляется возможность озаботиться судьбой этих «исконно германских земель». И Гитлер напал бы на Россию хотя бы для того, чтобы оторвать от неё Прибалтику. Потому что он такой злой и жадный? Да нет же. Потому что надо обезопасить Восточную Пруссию. Пока Прибалтика русская — Пруссия под угрозой.

А ведь вопросы возникли бы не только о Прибалтике. Галицию Гитлер уж точно захотел бы оторвать. Мог ли он позволить себе владеть только половиной Польши? А Черное море? Ни о какой европейской гегемонии Гитлер не мог говорить всерьез без контроля над Черным морем. Ему до зарезу нужны были Крым, Новороссийск, Грузино — Абхазское побережье. А нефть Каспия? Без всего этого Германия не смогла бы сохранить европейской гегемонии, а значит не смогла бы выжить.

Итак, после победы над Британией, Гитлер просто вынужден был бы напасть на СССР. Если бы Сталин не сделал это первый. И Гитлер, и Сталин, оба — очень реальные политики, прекрасно всё это понимали. Вполне осознавая неизбежность войны, они оба очень искренне заключили договор о ненападении, потому что тогда им обоим война была не ко времени. Но они понимали, что весь вопрос в том, кто из них первый сумеет выбрать максимально удобный момент для нападения. А вот 22 июня 1941 года начинать войну не было выгодно ни Рейху, ни Союзу. Это было выгодно только Британии. Для неё это было обязательным условием выживания. Не напади Гитлер на Россию 22 июня, Британия накрылась бы медным тазом. А в принципе войны между Германией и Россией всё равно было бы не избежать.

Мы, как дети, со времен «Ледокола» всё спорим о том, собирался ли Сталин нападать на Германию в 41–42 годах? Да какое это имеет значение? К слову сказать, считаю господина предателя Резуна сильным аналитиком, талантливым публицистом и одним из лучших знатоков второй мировой. Поэтому мне искренне жаль, что он потратил столь значительные интеллектуальные, творческие, информационные ресурсы на доказывание того, что вообще значения не имеет.

Во вторую мировую все ведущие игроки делали то, что вынуждены были делать, имея выбор лишь в тактике, в сроках, но отнюдь не в стратегии. И Германия, и Британия, и Россия защищали свои геополитические интересы, боролись с угрозами своей безопасности и не могли этого не делать. Моральная ответственность за войну строго говоря не лежит ни на ком, потому что политика — это вообще не сфера моральной ответственности. В геополитике нет хороших и плохих. Есть сильные и слабые, умные и глупые, понимающие, что происходит, и ни хрена не понимающие.

***

Мы всё ещё радуемся великой победе, взахлеб её отмечаем и рыдаем друг у друга на груди от осознания того, какие же мы всё–таки молодцы — такого страшного зверя победили. Можно подумать, что сами мы были зверем хоть чуть–чуть менее страшным. А мы всё рыдаем от счастья: выстояли! Смогли! Совершили невозможное! Да так ли?

Мы так гордимся своей победой, как будто вышли один на один против ста и всё–таки одолели врага. Как будто Россия — это маленький Давид, а Германия — страшный Голиаф, а мы вот изловчившись, да и завалили великана. На самом деле великаном были именно мы, и победу мы одержали над маленькой страной. Население Германии было раза в три меньше, чем население России, а территория — в десятки раз меньше. Но в первые же три месяца войны немцы захватили территории на которых без тесноты разместились бы несколько Германий, и на которых проживало гораздо больше людей, чем было немцев на всем свете. Немцы фактически победили, причем они совершили невозможное и успехам их оружия можно по сей день поражаться. Россию спасли только её бескрайние просторы.

У нашей страны есть одна особенность: её в принципе невозможно завоевать. Все армии мира вместе взятые не смогут оккупировать нашу страну, не смогут её контролировать. Россия не могла проиграть эту войну, даже сделав для собственного поражения всё что только можно, а так и было. Победе можно радоваться, когда существует хотя бы теоретическая вероятность поражения, а Россия потерпеть поражения не могла, так что и о победе говорить абсурдно.

Представим себе самый худший для нас вариант развития событий. Красная армия отступает от границ вообще не оказывая сопротивления. План «Барбаросса» выполнен точно в срок и на сто процентов. Немцы вышли на линию «Архангельск — Астрахань». Сталин подписывает капитуляцию? А зачем? У него нет к этому ни одной причины. Правительство откатывается за Урал. Под контролем советской власти остаются огромнейшие территории. Зачем Сталину идти к Гитлеру с веревкой на шее, если он фактически остался царем Сибири?

Конечно, в этом случае в войну вступает Япония. Но японцам Сибирь и не нужна и не посильна. Они отрывают от России Дальний Восток, который мы опять же отдаем им без боя. И вот у нас наконец появляется счастливая возможность освоения Сибири, которая может вместить дополнительно десятки миллионов человек и там ещё будет просторно. Имея лишь топор за поясом, в тайге можно поставить дом за месяц, а вокруг — всё необходимое для жизни. Холодновато, конечно, и вообще сурово, но всё приятнее, чем в мясорубке на передовой.

Немцы победу отпраздновали, столицу захватили, сидят довольные. Могут ли они продолжать наступление хотя бы до Урала даже в том случае, если сопротивления им ни кто не оказывает? Не могут. Захватывая огромные территории, армия тает в гарнизонах. В любом сколько–нибудь значительном населенном пункте приходится оставлять роту, батальон, полк. Оставлять гарнизоны в одних только крупных городах недостаточно. Вермахт должна кормить русская деревня, а с хрена ли она будет его кормить, если на крестьянина автомат не наставить?

Итак, даже если бы немецкие солдаты не гибли в боях, до Урала из великой армии вторжения не дошло бы почти ни чего, а перевалить за Урал было бы уже совсем нечему. Вермахт растворился бы на бескрайних, причем — только европейских, русских просторах.

А что дальше? А ни какой перспективы. Ну пограбили, кучу ценностей вывезли в Германию. Ну, качают кавказскую и каспийскую нефть — с бензином в баках танков теперь уже всё нормально. А толку–то теперь от танков? Они вообще не нужны, для того, чтобы держать под контролем огромное население на необъятных просторах. Для этого нужны люди. Для того, чтобы контролировать европейскую Россию, потребовалась бы чуть ли не половина трудоспособного населения Германии.

Тем временем Германия осталась бы опустевшей и беззащитной. А ведь и в Европе надо держать много дивизий для того, чтобы контролировать завоёванные территории (одна Югославия чего стоит), и войну с Британией ни кто не отменял. Гитлер не успел победить Британию, даже не имея войны с Россией, а теперь, когда он пол-Германии загнал в Россию?

И что тем временем в России? Каждый день гибнут немецкие солдаты. Даже если бы и вовсе не было мощного партизанского движения, немцы гибли бы в случайных стычках с местным населением. Тут немцу вилы в бок засадили, там в него разрядили обрез. Немцы, конечно, за это десятерых повесили, и тогда начинается стихийная, хаотичная народная месть. Наши начинают понемногу уходить в леса безо всякой «руководящей и направляющей роли партии».

Вермахт сначала растворяется в гарнизонах, а вскоре понемногу, как лед на солнце, начинают таять гарнизоны. Даже если взять по минимуму, сотни немецких солдат гибнут в России ежедневно. Не только в стычках с русскими — от нервного истощения, от инфекционных болезней, от непривычных морозов, от неправильного питания. Для немцев оккупация России — сплошной непрерывный стресс. Даже самая лучшая армия в мире не выдержит много лет в режиме непрерывного подвига. Воодушевляющих побед больше нет, моральный дух людей падает, армия гниет и разлагается. Буквально через несколько лет оккупации, вермахт, поредевший без войны раза в два и совершенно деморализованный начинает откатываться на запад. И тут из–за Урала неторопливо вылезает «непобедимая Красная армия» миллионов эдак на десять. Солдаты — сытые, хорошо обмундированные, войной не изможденные. В крупные сражения они не вступают, да уже особо и не с кем, они просто бьют по хвостам вермахта, превращая плановое отступление в повальное бегство.

Ведь примерно так и закончилось наполеоновское вторжение. Русская армия не выиграла ни одного сражения, отдала врагу всё, что он хотел взять, а великая армия сгинула в России. Конечно, вермахт был куда сильнее и многочисленнее наполеоновской армии, за одну зиму он бы у нас сгнить не успел, ну так потребовалось бы 2–3 зимы. Несколько миллионов немцев не могли надолго и безнаказанно покинуть Германию. Россия была обречена в этой войне на победу безо всякого Сталинграда, вообще без войны. Кстати, мы сберегли бы миллионы русских жизней, и страна после немцев не лежала бы в руинах. Если бы мы не пытались их выбить, они ушли бы сами, лишь на пару лет позже.

Неужели Гитлер всего этого не понимал? А вы поставьте себя на его место. Даже вполне отдавая себе отчет в том, что с Россией воевать невозможно, на неё пришлось бы напасть, в этом случае был хоть какой–то шанс на успех. А если бы Сталин напал на Германию в 42‑м? В том самом 42‑м Гитлера и закопали бы окончательно. Сталину–то до Берлина было вовсе не так далеко, как Гитлеру до Москвы. Гитлер не мог не использовать свой единственный шанс избежать восточной угрозы. Плюс — легкая потеря адекватности от непрерывных побед. Плюс — европейское мышление, в рамки которого не укладывается русская реальность.

Гитлер собирался за несколько месяцев разгромить нашу армию, посадить в Москве марионеточное правительство и, вернувшись в Европу, продолжить решение британского вопроса. Он прекрасно понимал, что на решение русского вопроса, он имеет лишь месяцы. Завязнув в России, он потеряет всё. Но в России невозможно не завязнуть. Насколько он это понимал? А ему бесполезно было это понимать. Тогда бы можно было вместо приказа о разработке «Барбароссы» сразу принять яд. Но человек действия в самой безвыходной ситуации использует не только один шанс из тысячи, но даже тень шанса. Что он и сделал.

Гитлер проиграл в тот самый момент, когда решил поднять Германию с колен. Единственное, что могло спасти Германию от разгрома — продолжить жить на коленях. Попытка возрождения неизбежно приводила к краху, потому что тогда на большой шахматной доске было не два, а три главных игрока. Он сломал бы Британию, но Россию не мог сломать ни при каких обстоятельствах.

Парадокс в том что в 41‑м году нашей Родине ни что не угрожало. Мы могли воевать хорошо или плохо, а могли вообще не воевать с одним и тем же результатом: сначала вермахт входит в Россию, а потом из неё выходит. Вопрос был только в том, сколько времени прошло бы между этими двумя событиями. Но разница не могла быть больше, чем в пару–тройку лет — не принципиально. Разница могла быть в той цене, которую мы заплатили за уход вермахта. Но мы заплатили цену столь чудовищную, что выше она просто не могла быть. Вообще не защищаясь, мы отделались бы в десять раз дешевле.

Так скажите мне, что мы сегодня празднуем? После зимы всегда приходит весна. Бесплатно. А мы купили эту весну ценой неисчислимых жертв и до сих пор не можем в себя придти от счастья.

Так неужели немцы в 41‑м не несли вообще ни какой угрозы? Нет, угроза, конечно, была, но не для России, а для Советской власти. Немцы, хоть победив, хоть проиграв, из России всё равно бы ушли, и на Москве бы после них по любому остались править не немцы, а русские. Но, возможно, уже не красные. Теперь понятно, что мы празднуем? Не победу России над Германией. А победу большевиков. Над Россией. Именно в мае 1945‑го большевики окончательно закрепили свою победу в гражданской войне. Победу над русским народом.

Любому честному русскому человеку после нападения немцев на СССР предстояло сделать воистину дьявольский выбор. Не говорю про коммунистов, их этот выбор не касался, для них всё было просто: защищать родину — значит защищать завоевания социализма под руководством любимой компартии. А вот русским, в отличие от красных, надо было выбирать. Защищать Родину, тем самым защищая людоедскую советскую власть, идти на бой под руководством извергов–комиссаров и спасать этих извергов от возмездия. Или вместе с немцами, ради свержения советской власти, жечь русскую землю и стрелять в русских людей, среди которых не все ведь комиссары. Вам не кажется, что оба варианта ужасны? А третьего не было.

Не осуждаю ни тех, ни других. Язык не поворачивается. Можно понять как тех, кто вместе с немцами сражался против коммунистов, так и тех, кто вместе с коммунистами сражался против немцев. Этот выбор затронул и белую эмиграцию. Одни белые генералы поддержали пусть советскую, но всё–таки Россию, а другие — пусть германских, но всё–таки врагов большевизма.

Казалось бы, должно быть понятно, что Родину как таковую защищать невозможно, защищать можно только государство, а если государство преступное, то и защищать его преступно. Представьте себе, что к вам в дом ворвалась группа бандитов, надолго у вас поселившаяся. Бьют вас прикладом по зубам, издеваются над женой, морят голодом детей. И так — двадцать лет. Они уже считают этот дом своим и ведут себя, как хозяева. Вы, конечно, ненавидите этих хозяев, но не имеете ни какой возможности от них избавиться. И вдруг на пороге вашего дома появляется банда иностранцев. Ваши тираны говорят вам: «Надо забыть обиды и защищать наш общий дом». Они бросаются к окнам оборону занимать. Может быть не будет удивительно, если вы в этот момент засадите им в спины по ножу, следуя простой логике: иностранцы придут и уйдут, а от внутренней мрази не будет такого хорошего случая избавиться.

Или другой вариант. Вы говорите своим угнетателям: «Да, конечно, это наш общий дом, будем вместе его защищать». И вам удается его защитить. А ваши тираны в благодарность начинают вас угнетать пуще прежнего.

Всё просто, да? Надо было вместе с немцами свергнуть большевиков, а потом уже разбираться с немцами. Но всё не так просто. Ну не могли русские люди вот просто так взять и сложить оружие к ногам вермахта, даже если они ненавидели большевиков. И не только потому, что они находились в плену патриотических иллюзий. Они чувствовали, что великая русская империя в какой–то степени всё же сохраняется в образе Советского союза. Древняя духовная доминанта нашей страны проявляет себя даже в большевиках, а германцы сейчас бьют не столько по большевизму, сколько по нашей исконной русской сути. Сейчас надо сохранить Россию, а с большевиками потом разберемся? Вот ведь вопрос вопросов: в какой степени СССР продолжал оставаться русской империей? В какой–то мере определенно оставался. Парадоксально, но сталинизм нес в себя явные черты имперского мышления, то есть он в определенной мере был защитником исконных русских геополитических интересов.

Самым удивительным было то, что большевиков поддержала Русская Церковь. Православные поддержали безбожников, которые целенаправленно уничтожали православие, и заявили, что будут биться в одном строю с безбожниками против общего врага. Представьте себе, что первые христиане, которых Нерон не успел отдать на растерзание зверям, кричат: «Все под знамена Нерона на защиту Рима».

Некоторое количестве иерархов поддержало «борьбу советского народа» просто из трусости. «Немцы когда–то ещё придут, а большевики сейчас к стенке поставят». Но далеко не всеми двигала трусость. Многие искренне полагали, что, благословляя Красную Армию, встают на защиту России, то есть в конечном итоге и православия. Они верили, что Советский Союз и есть та самая Россия — дом Пресвятой Богородицы, хотя вся советская реальность свидетельствовала об обратном. Они считали, что если сейчас сохранить Россию, то православие ещё может в ней возродиться. Может быть, они были правы?

А генерал Деникин, объявивший среди эмиграции сбор средств на поддержку Красной Армии? Добрейший Антон Иванович… Он поддержал страшного большевитского зверя, с которым сражался не на жизнь, а на смерть. Выходит, зря сражался? Но ведь перед этим он три года бился с немцами, и вот опять германец прет на Россию. Теперь у России нет других защитников, кроме большевиков. Как же их не поддержать?

Помню, как потрясла меня одна, казалось бы, пустяковая история. Вскоре после победы в парижском театре советский атташе Константин Симонов с удивлением увидел, что рядом с ним сидит Бунин. Симонов встал и, поклонившись, сказал:

— Кажется, я имею честь сидеть рядом с писателем Иваном Буниным?

Бунин так же встал и так же поклонившись сказал:

— Я имею ещё большую честь сидеть рядом с русским офицером.

Способны и мы сейчас прочувствовать весь трагический надрыв этого бунинского приветствия? Иван Алексеевич, все силы души отдавший борьбе с большевизмом, говорит, что для него честь сидеть рядом с большевиком. И это очень искренне, не извольте сомневаться. Как хотелось верить ему, что Россия, которую он оставил поруганной и разоренной, теперь воскресла. Да и как же не верить, если он видит русского человека с офицерской выправкой и золотыми погонами на плечах. Этот офицер защищал Россию и победил злобных германцев. В 1920 году офицеры проиграли гражданскую войну, но они непостижимым образом вернулись в Россию, ныне озаряемую блеском их золотых погон.

Прав ли был Бунин? Рядом с ним действительно сидел русский офицер или всего лишь ряженый большевик? А вы думаете, на этот вопрос так легко ответить?

А были и другие русские генералы и офицеры. Они увидели в нападении Германии на СССР шанс продолжить свою борьбу с большевизмом. Краснов, Шкуро, Туркул и многие другие. Они заявили себя союзниками немцев и вместе с ними пошли освобождать Россию от большевиков. Они назвали свою борьбу Второй гражданской войной.

Они пошли против своей Родины, вооруженные и обмундированные немцами? Да не против Родины, а за Родину против большевиков. Последние в своё время не устыдились совершить революцию на деньги германского генерального штаба. Что же плохого в том, чтобы попытаться свергнуть их на деньги германского генерального штаба? Стреляли в своих? А в гражданскую–то что делали? И это большевики–то свои?

А ведь и немцы для них тоже своими не были. Их сердца не раз, наверное, содрогались, когда они видели, как горят русские города и села, а они помогают германцу жечь русскую землю. Это была цена, которую они согласились заплатить за освобождение России от большевиков, но это была чудовищная цена, разрывавшая душу. И свои родные русские люди очень часто встречали их не как освободителей, а как предателей, хотя кого и когда они предали? И в первую гражданскую, и во вторую они сражались за одни и те же идеалы с одним и тем же противником. У них не мушке были всё те же красные командиры. И всё–таки их положение было ужасающие трагично.

А красноармейцы, переходившие на сторону немцев? Ночью рота резала коммунистов и с оружием, со знаменами уходила к немцам. Это были отнюдь не единичные случаи, это было массовое явление. По разным оценкам так поступили от шестисот тысяч до миллиона красноармейцев — примерно столько же насчитывает вся армия современной России. Не из трусости они так поступали, не потому что не хотели воевать. Они как раз очень хотели воевать, но с большевиками. Немцы, конечно, не давали им оружия, но оставляли на передовой, как хозобслугу. Они называли их «свои Иваны». Что было в душе у этих людей? Ад.

Представьте себе простого русского крестьянина, которого во время коллективизации выгнали из дома, отобрали всё имущество. Уморили голодом детей, как собаку, пристрелили отца, схватившегося за вилы, насмерть запытали брата, который ушел в лес, а потом его поймали. Представьте себе, как у крестьян отбирали весь хлеб до зернышка, обрекая их на голодную смерть, а потом рубили их, безоружных, шашками, когда они возмущались. Представьте, как их, словно скотину, грузили в эшелоны, везли на север и там выбрасывали в лесу, предлагая строиться и начинать новую жизнь. И вот крестьянина, всё это пережившего, в 1941 году одели в солдатскую шинель и сказали, что надо Родину защищать. То есть надо защищать власть тех извергов, палачей и садистов, которые уже замучили миллионы русских людей, которые теперь поднимают его в атаку, а сзади стоят с автоматами на тот случай, если он не туда побежит. Если такой солдат слышал слова: «Отродью человечества сколотим крепкий гроб», он не мог иметь ввиду ни кого, кроме большевиков. Вам не кажется, что такому солдату было бы очень странно сражаться за маньяков–коммунистов? И он уходил к немцам, хотя совсем их не любил, но больше ни кто не претендовал на роль его спасителя. Он отнюдь не шкуру свою спасал, он хотел истреблять извергов–большевиков, и его ненависть к большевикам была воистину священной.

Кажется, было бы очень странно, если бы замученный русский крестьянин стал защищать власть своих мучителей, но ведь в нашем сознании всё наоборот: если он вместе с немцами решил свергнуть власть своих мучителей, он — предатель Родины, достойный всяческого презрения. Разбираясь со сталинскими репрессиями, у нас кого только не реабилитировали, включая палачей–садистов, которые сами позднее попали в мясорубку. Но русского мужика в немецкой форме сражавшегося с палачами–большевиками, у нас не реабилитируют ни когда. Их заклеймили презрением на веки вечные. Их не только ни когда не оправдают, но даже не попытаются по человечески понять, хотя бы найти в их действиях смягчающие вину обстоятельства.

В наши головы забито железное клише — власовец. Это слово звучит более мерзко, чем самое грязное ругательство. Власовец — это подлец, который в плену из трусости, спасая свою шкуру, переметнулся к немцам и вместе с ними начал убивать своих. Или решил, что немцы всё равно победят и надо пока не поздно переметнуться к победителям. Ни кто не видит в этих людях идейных борцов с большевизмом, как с величайшим злом на земле.

У нас всегда изображают дело так, что весь народ в едином порыве встал против иноземных захватчиков и только ничтожная горстка предателей–власовцев перешла на сторону немцев. А ведь это были миллионы русских людей, среди которых власовская РОА была довольно незначительной частью. Там были и бывшие белогвардейцы, и казаки–эмигранты, и красноармейцы, ни когда не попадавшие в плен, но развернувшие своё оружие против комиссаров. И ни когда они не переходили на сторону немцев, потому что сражались за Россию. Конечно, там хватало мрази, но её там было не больше, чем в Красной Армии. Если партизаны сжигали крестьянские избы, чтобы там не могли квартировать немцы, а казаки сражались против извергов–партизан, так кто там был хороший, а кто плохой…

И всё–таки я не сомневаюсь, что у самых лучших, искренних, идейных русских людей, надевших немецкую форму, на душе было погано. Вот казаки проводят карательную операцию против партизан и из немецких автоматов убивают русских людей с красными звездами на лбу. Ведь понимают же казаки, что среди этих краснозвездных русских — не все изверги, не все коммунисты, среди партизан полно честных русских людей, которые гибнут сейчас за Россию. И казаки убивают их за Россию. И слышат в свой адрес: «Немецкий холуй». Ведь сердце же от этого разрывается. А что тут скажешь? Ведь и правда у казака на папахе — орел со свастикой. Нужна казаку свастика? Да на хрен она ему не нужна. Но ведь нацепил же он её. Кажется, все мы прокляты.

Атамана Краснова повесили в 1946 году, как немецкого холуя. Петр Краснов был замечательным русским человеком, настоящим патриотом, и никогда он не был немецким холуем. А генерала Карбышева замучили немцы. Не смогли его сломать. И не захотели даже отдать дань его мужеству. Не захотели достойно расстрелять, как честного солдата. Облили водой на морозе. Карбышев совершил настоящий подвиг. А сколько на нем было русской крови, как и на любом красном командире? Кто из красных генералов не был палачем?

В ту войну только для коммунистов всё было просто. Они защищали советскую власть. Они имели возможность быть последовательными. А для нормальных русских людей это была страшная трагедия. Не было бесспорной, безупречной линии поведения. Чью бы сторону ты не принял, а всё равно тебя можно будет назвать мерзавцем.

Сейчас празднуются юбилеи великой победы, и я каждый раз чувствую себя чужим на этих праздниках. А ведь праздники–то и правда всенародные. Но я не могут разделить с моим родным русским народом радость победы. Победы, укрепившей человеконенавистническую власть коммунистов. Могу разделить только скорбь от чудовищных жертв, которые принес русский народ. И если бы немцы тогда свергли советскую власть, и мы сейчас праздновали бы свержение советской власти, я не мог бы разделить этой радости. Как можно было бы праздновать поражение России?

Остается только в знак скорби снять шапку, содрогаясь перед ужасом великой отечественной беды.

А на левой груди — профиль Сталина!..

Кого из советских правителей русские люди до сих пор больше всего уважают? Самого страшного из них — Сталина. Не извольте сомневаться. Это факт, который нет необходимости даже доказывать. И это самый парадоксальный, не поддающийся ни какому рациональному объяснению факт русского сознания.

Если бы Сталина уважали только коммунисты — это было бы понятно, но сегодня сплошь и рядом приходится встречать почтительное отношение к Сталину даже в православной среде, и это не смотря на то, что Сталин организовал и возглавил самые страшные за всю историю человечества гонения на Церковь.

Если бы Сталина любили только те, кто ни чего не знает о чудовищных репрессиях, это тоже было бы понятно. Но о масштабах репрессий сегодня знает любой, кто хотя бы слышал про Сталина. Даже вообще ни чего не читающие люди, уж во всяком случае смотрят телевизор, а у нас сейчас каждый второй исторический сериал — об ужасах сталинизма. По этому вопросу удалось добиться максимально возможной информированности самых широких слоев населения. И от этих ужасов все дружно содрогаются, и почти нет людей, которые считали бы всё это враньем. Но вы спросите среднего, не слишком политизированного русского человека, кого он больше уважает: Сталина или Хрущева? Подавляющие большинство ответов будет в пользу первого персонажа. То есть к Сталину, который устроил репрессии, у нас относятся лучше, чем к Хрущеву, который их прекратил.

Нет, конечно, у нас о Сталине спорят. Но в том–то всё и дело, что мы всё ещё находим о чем спорить. Даже убежденные антикоммунисты спорят о Сталине, хотя, казалось бы, все они должны оценивать эту личность однозначно отрицательно. Поклонники Сталина есть даже среди монархистов, хотя, казалось бы, это совершенно невозможно.

Последовательно ненавидят Сталина и давно уже не спорят о его персоне только либералы. Но либералы составляют в русском народе микроскопическое меньшинство, к тому же они известны ненавистью ко всему русскому. А Сталин — это разве не русский феномен? Как знать… Во всяком случае, наше отношение к нему — это действительно русский феномен. И это отнюдь не феномен рабской души, которая способна любить только тирана. Тут всё сложнее.

Чтобы разобраться с нашим отношением к Сталину, надо сначала разобраться с репрессиями и для начала признать, что за всю историю человечества такого массового смертоубийства не было ни в одной стране мира. Но репрессии — явление внутренне сложное, неоднородное.

Первой волной репрессий было то, что позднее стали называть раскулачиванием, а точнее было бы назвать уничтожением русского крестьянства. Миллионы крестьян были разом лишены имущества и как минимум — высланы на север, чаще всего — на погибель. Уже и доказывать не надо, что это вовсе не были кулаки — эксплуататоры, вместе с которыми по ошибке или от излишнего усердия похватали середняков. Нет, это было вполне сознательное уничтожение крестьянства, как такового. Зачем? Очень даже понятно.

Крестьянин по своей сути- мелкий собственник. Если у него всё отобрать и заставить работать, «на дядю», вы получите саботажника. Значит, пока существует масса людей с психологией мелких собственников, мечтающих работать только на себя, ни какого социализма не построить. Но ведь крестьянство — большинство населения России. Куда его денешь? В таких условиях любой правитель решил бы, что идея построения социализма провалилась. Но только не Сталин. Он тем и отличался от других, что его не пугала ни какая кровь. Если для построения социализма необходимо уничтожить крестьянство, значит оно будет уничтожено. Другой бы на его месте скорее отказался от поставленной задачи, чем согласился бы платить такую цену. Сталина интересовало только одно — возможно ли уничтожить крестьянство с технической точки зрения? Задача была грандиозная, но Сталин нашёл методы, добавив к массовой экспроприации массовую депортацию, по ходу которой большинство крестьян погибнет, а остальные будут деморализованы, мечтая уже не о собственности, а о выживании.

Итак, коллективизация была действием вполне прагматическим и даже совершенно необходимым для построения социализма. Иначе было бы никак. Но это же были миллионы растоптанных судеб. Любой обычный нормальный человек, которому хоть в какой–то мере свойственно сострадание, отказался бы от самой своей любимой идеи, если для её торжества пришлось бы уничтожить миллионы людей. Но Сталин не был обычным человеком.

Это был прагматик и реалист до мозга костей. В основе всех сталинских репрессий начиная от раскулачивания и заканчивая делом врачей лежит абсолютный реализм и полное отсутствие иллюзий. Смысл кровавой мясорубки вытекает из понимания очень простых истин. Первое. Социализм не построить, если не создать нового человека. Второе. Старых традиционных людей не переделать. Третье. Людей традиции необходимо уничтожить физически. Видите, как всё просто. Но ни кто бы не решился. А Сталин решился.

Он методично начал истреблять те группы населения, само существование которых не позволяло утвердить советскую власть. Например, священников, включая бывших, уничтожали только за то, что они были священниками. Шили липовые дела, обвиняя их в несуществующих контрреволюционных заговорах, и ставили к стенке. Так же — бывших царских офицеров, полицейских, дворянство. Эти люди не боролись с советской властью, но они были для неё неблагонадежны, они её не любили и не могли любить. Они были носителями русских традиций, являя собой ту среду из которой неизбежно вырастали бы всё новые и новые люди, покорные советской власти, но не любящие её, не считающие её своей, а потому и не способные с искренней самоотдачей строить социализм.

Такие группы — геморрой для любой власти. Разные типы власти работают с ними по–разному: договариваются, подкупают, дискредитируют, разными способами лишают влияния на общество. Сталин просто уничтожал их физически. Это была высшая форма реализма и прагматизма. Он делал то, что максимально эффективно.

Массовые репрессии среди комсостава Красной Армии — это уже другая тема, но и здесь — голый прагматизм. После уничтожения «ленинской гвардии», то есть политических конкурентов, главным конкурентом Сталина была армия. Во–первых, армия была мощной силой, имеющей реальную возможность совершить государственный переворот. Во–вторых, вожди Красной армии — победители в гражданской войне, обладали большим авторитетом в советском обществе, то есть имели политический вес. Они не были обязаны Сталину своим положением, скорее уж Сталин был им обязан, и сами они это прекрасно понимали. В таких условиях, если бы Сталин не обезглавил Красную Армию, армия обезглавила бы его. Говорят, что Тухачевский действительно готовил заговор, но это даже не имеет значения. Для Сталина было важно только то, что Тухачевский имел такую возможность, а побеждает тот, кто бьет первым. Зачем же было пускать под нож не только маршалов и генералов, но и бесчисленную вереницу полковников? Так ведь и полковники все были порождением гражданской войны, то есть поколением победителей, искренне считавших, что советская власть обязана своим существованием им, а не Сталину, и лично преданными они могли быть своим маршалам или «делу революции», но не Сталину. Добрались и до майоров, и до капитанов, в чем не было прямой необходимости, но товарищ Сталин справедливо полагал, что «безопасности не бывает слишком много».

Было безумием обезглавит армию накануне войны? Нет, отнюдь. Была лишь небольшая ошибка в расчетах, в сроках. Сталин полагал, что у него есть ещё несколько лет, но этих лет не оказалось, и новый генералитет пришлось доучивать уже в ходе войны. Но в принципе, что было запланировано, то и было реализовано: сменить поколение Тухачевского и Блюхера на поколение Жукова и Конева — маршалов, всем обязанных только Сталину и лично преданных только ему.

Репрессии часто производят впечатление полной паранойи, кровавого безумия. Не было ни какого безумия, один только голый расчет. Да, действительно, хватали и сажали всех без разбора, включая фанатичных сталинистов и вообще людей ни сколько не опасных для советской власти. А вот скажите, мог в таких условиях созреть заговор? Когда все только и делают, что строчат друг на друга доносы, а следователей совершенно не интересует виновность обвиняемых, устойчивости власти ни что не может угрожать.

Уничтожив почти всех носителей русской традиции и почти всех носителей ленинской традиции, Сталин невольно создал для себя новую угрозу, вырастив целое поколение кровавых маньяков–палачей. А ведь эти кровавые безумцы были прекрасно организованы и являли собой весьма многочисленную силу. Последовало едва ли не полное уничтожение НКВД, причем, опять же — физическое. Чекистов истребляли массово. Единственный, наверное, фрагмент репрессий, вызывающий моральное удовлетворение. Впрочем, Троцкий и Бухарин, Тухачевский и Блюхер тоже вряд ли стоят хоть одной слезы.

В любой волне сталинских репрессий всегда была железная логика. Это же касается борьбы с «безродными космополитами» и «дела врачей». Уничтожалась еврейская интеллигенция, причем не из животного антисемитизма, а по вполне внятной причине — эти люди ни как не могли сочувствовать укреплению российской государственности. Конечно, ни каких заговоров не было, и никто сознательным вредительством не занимался. Но Сталин ни когда не искал виноватых, он уничтожал неблагонадежных. Поэтому и не было ни каких заговоров.

Итак, Сталин уничтожил миллионы людей ни в чем перед советской властью не провинившихся. Только для захвата и удержания личной власти? Нет. Личная (причем — безграничная) власть интересовала его не сама по себе, не как способ получения удовольствия, а как единственно возможное средство для реализации его идеи — построения социализма. Когда коммунисты критикуют Сталина за «искажение ленинских принципов», это не просто детская наивность, это умственная неполноценность. Ни какими иными методами социализм не мог быть построен. Сталин был максимально адекватен, его методы построения социализма не имели ни какой альтернативы.

Последующие советские правители, руководящие другими более гуманными методами, держались исключительно за счет накопленного Сталиным запаса прочности. Они не приумножали это запас, а только тратили, когда же потратили его весь — социализма не стало. Хрущев и Брежнев могли править без репрессий лишь за счет того, что эти репрессии были. А вообще ни какого иного, кроме репрессивного, социализма существовать не может.

Для меня это самое убедительное доказательство ложности идей социализма. Строй, который может существовать лишь за счет постоянного непрерывного истребления целых групп людей, по природе своей нежизнеспособен. Это уже не просто бесчеловечный, это нечеловеческий строй. Это порождение дьявольского сознания.

Скажите, можно всё это вот просто так простить и забыть? Можно просто отмахнуться от нечеловеческих страданий миллионов ни в чем не повинных людей? Можно не думать об этом, рассуждая о Сталине?

Но в том–то всё и дело, что фигура Сталина не исчерпывается репрессиями. Есть вещи, которые народ может простить, а есть такие, которых он простить не может. Поразительно, но Сталину прощают ГУЛАГ, а вот Хрущеву ни когда не простят его кукурузных фантазий. Сталину простят гибель невиновных, а Брежневу ни когда не простят публичной старческой немощи. Сталину простят те слова, которые обрекали людей на смерть, а Горбачеву не простят пустопорожнего суесловия.

Почему? Да потому что при всех после Сталина правителях страна последовательно слабела, а при Сталине она столь же последовательно укреплялась. Иногда меня поражает неистребимый государственный инстинкт русского народа. Через какие только политические извращения мы не прошли, а государственного инстинкта не утратили. Русские люди могут простить правителю жестокость, но ни когда не простят слабость. Русский народ порою проявляет поразительную готовность к принесению страшных жертв, но ни когда не простит, если жертвы были напрасны.

Сталинская жестокость не была бессмысленной, и у нас это понимают. Жуткими бесчеловечными методами он укреплял государство и за это ему благодарны. Сталин думал не о себе, а о стране. Народ и тогда это чувствовал, и сейчас понимает. Можно поражаться тому, как в грузинском террористе проснулся русский государственный деятель имперского склада. Сталин так последовательно, целенаправленно, талантливо и успешно отстаивал геополитические интересы России, как будто он действительно искренне и всей душой служил русскому народу, хотя порою можно усомниться в том, что у него вообще была душа.

Не надо забывать, что Сталин принял страну не от царя, а от Ленина. Ленин — гений разрушения, в нем совершенно отсутствовало созидательное начало, он оставил страну в руинах. К тому же Ленин ненавидел Россию, он совершенно не понимал и не чувствовал русский народ. Сталин — бесчеловечный гений созидания. Совершенно не считаясь с людьми, он делал то, что было на благо людей, так как он понимал это благо. Как ни странно, Сталин хорошо чувствовал душу русского человека. Он поступал так, как надо было поступать именно в России, как нельзя было поступать ни в одной стране мира, а у нас нельзя было иначе.

Взять хотя бы аграрный вопрос. Крупное помещичье землевладение себя исчерпало совершенно независимо от того, что по этому поводу думали большевики. А Ленин взял да и раздал землю крестьянам, чем окончательно загнал ситуацию в тупик, потому что землевладение в России может быть только крупным, пусть и не помещичьим. Фермеры не могут накормить Россию, в чем мы убедились на собственном опыте. Сталину ни чего другого не оставалось, кроме как обратно укрупнять сельское хозяйство. В рамках советской системы координат это можно было сделать только в форме коллективизации, а с учетом русских национальных особенностей коллективизацию можно было провести только уничтожив крестьянство, заменив его сельхозрабочими. И вот сейчас, содрогаясь от тех нечеловеческих страданий, на которые обрек русское крестьянство Сталин, мы всё же понимаем, что в той ситуации никакого иного выхода не было. В коллективизации было очень много большевизма, омерзительного, как и любое проявление этой идеологии, но в ней так же было не мало русского здравого смысла. И вот в этом — весь Сталин.

Типичный нелюдь–большевик поразительным образом сочетался в нем с русским национальным гением. Когда Сталин уничтожал православное духовенство, он поступал, как бесноватый большевик. Когда он уничтожил Троцкого и последовательно преследовал троцкистов, он поступал, как чисто русский правитель. Какая из этих двух доминант, большевитская или русская, брала в Сталине верх? Так ведь с Церковью он помирился, а «безродных космополитов» травил до последнего вздоха.

Много споров о том, насколько искренне Сталин помирился с Церковью. Конечно, толчком к этому послужила война. В 1937 году была объявлена «безбожная пятилетка» и к 1942 году всё православное духовенство планировали полностью уничтожить. Этот план безусловно был бы выполнен, потому что Сталин всегда выполнял все свои планы, да к 1941 году уже и оставалось–то добить последних. Но война заставила на многое посмотреть иначе, Сталин понял, что Россией нельзя управлять без опоры на Церковь. Сталин кинулся к Церкви со страху? Да. Но и после победы, когда его режим невероятно укрепился и бояться ему было уже не чего, он не только не возобновил гонений на Церковь, но и не отнял у Церкви ни чего, что дал в войну. Стал ли Сталин верующим? Не исключено, хотя, конечно, неизвестно. Легче увидеть в его союзе с Церковью решение чисто политическое, но в том–то и дело, что это была русская политика, основанная на понимании русской реальности и русской души.

А знаменитый тост Сталина на банкете в честь победы: «За великий русский народ». Популизм? А когда это Сталин занимался популизмом? К тому же, какой тут может быть популизм, если по советским меркам это скандал. Ведь предписано было славить советский народ. Зачем же Сталин произнес этот тост? Да просто тогда он уже обладал властью столь неограниченной, что мог изволить себе сказать то, что на самом деле думает. Можно было бы привести множество примеров того, что Сталин, начиная с 1943 года, последовательно и целенаправленно развивал и укреплял русское национальное самосознание.

Теперь вполне понятно, почему сегодня только либералы являются последовательными ненавистниками Сталина. Да потому что для либералов в равной степени ненавистны, как большевизм, так и русское национальное самосознание. Обе доминанты Сталина для них одинаково неприемлемы, поэтому для них Сталин только преступник и ни чего больше. А мы, русские люди, вынуждены относиться к Сталину сложно. Признавая, что Сталин совершил чудовищные преступления, мы так же признаем величие его национальных достижений.

Для либералов любой сильный правитель плох уже тем, что он сильный. Их идеал правителя — ничтожество, которое заискивает перед толпой. Сталин ни когда ни перед кем не заискивал. Поэтому либералы его так ненавидят. Но за это же русские Сталина уважают.

Да, мы не имеем морального права игнорировать факт кровавых репрессий. Полагаю даже безнравственной любую попытку доказать, что не такие уж и страшные были эти репрессии. Увы, они были ещё страшнее, чем многие из нас думают. И ведь не страусы же мы, чтобы прятать голову от правды в песок. Но точно так же мы не можем игнорировать тот факт, что Сталин был правителем великим и даже величайшим. От него шла такая энергетика власти, что перед ним трепетали и Рузвельт, и Черчилль — тоже правители очень не слабые. И вот это величие Сталина русский народ осознавал и до сих пор осознает, как выражение русского величия. Удивительно ли, что русские люди, когда страна впадает в ничтожество, тоскуют по величию и с ностальгией вспоминают о его воплощении?

Подлинно народное выражение отношения к правителю — это анекдоты. Поройтесь в памяти и вы убедитесь, что все анекдоты про Сталина выражают уважительное отношение к нему. В них Сталин мудрый, жестокий, остроумный, всегда немного зловещий, но ни в одном анекдоте нет насмешки над ним, нет попытки его унизить. Такими попытками изобилуют книги либеральных авторов, но ни когда не народные анекдоты.

Народное отношение к Сталину хорошо выразил Высоцкий. Помните «Баньку»:

Ближе к сердцу кололи мы профили

Чтоб он слышал, как рвутся сердца.

Такой вот «привет товарищу Сталину». Ни каких проклятий. Ни какого визга недорезанного интеллигента. Шепот разорванного русского сердца. А потом в «Балладе о детстве»:

Было время и были подвалы,

Было дело и цены снижали,

И текли куда надо каналы,

И в конце куда надо впадали.

Господи, до чего же мы устали от того, что каналы текут не туда, куда надо и в конце вообще ни куда не впадают. Как часто русский человек в сердцах начал шептать «Сталина на вас нет». Это страшные слова. Но искренние.

Отрицательный урок Сталина сегодня вполне внятен: большевизм — это чудовищно. Но так же внятен и положительный урок Сталина: русский человек может простить власти жестокость, но он ни когда не простит власти слабость. Мы многое можем простить власти, если каналы впадают туда, куда надо.

Мы помним о том, что сталинизм — это ужасно. Но мы очень хорошо понимаем, что пугачёвщина – это куда ужаснее. И если суждено нам нечто беспощадное, так хотя бы не бессмысленное.

Еврейский вопрос

В моей жизни был еврей, которого я очень любил, да и сейчас люблю, хотя он давно уже уехал в США. Климентий Леонидович Файнберг. Клим, как мы его звали меж собой. Клим был моим начальником, я уважал его, как блестящего профессионала и многому у него научился. Учил он меня с удовольствием, уважая во мне потенциал, который считал не ниже своего. И человеческие отношения между нами, как ни странно, были очень теплыми.

Странно, потому что мы были идейными противниками, и оба прекрасно это понимали. Клим позиционировал себя, как атеиста, к православию относился с плохо скрываемой враждебностью. Я был православным неофитом, который естественно хотел писать в первую очередь о православии, и непременно с восхищением и взахлеб. Клим не возражал против православной темы, это был вполне адекватный человек, он понимал, что мы не в Тель — Авиве, здесь он не может запретить православие, а то как бы его самого не запретили. Но он очень хотел, чтобы я рассказывал о православии информационно, без агитации и пропаганды, а самое главное — без «мракобесия», каковым он почитал любую мистику. Помню однажды в материале о Прилуцком монастыре я рассказал о чуде исцеления у мощей преподобного Димитрия. Клим этот фрагмент вычеркнул, очень сухо и холодно прокомментировав свои действия:

— Значит так, Сережа. Мне, может быть, уже не долго сидеть в этом кресле, но пока я в нем сижу, вот этого — не будет.

Я ответил ему так же спокойно, но не так сухо:

— Я очень хорошо вас понимаю, Климентий Леонидович. Если бы я сидел на вашем месте, я поступал бы точно так же, но с обратным знаком.

Через несколько месяцев Клим, собиравшийся уезжать, фактически передал мне своё место по наследству, убедив главного редактора, что заместителем должен стать только я и ни кто другой. Прожженный безбожник своей рукой посадил в кресло начальника законченного православного мракобеса. Я лишь позднее понял, какой это был удивительный факт, а тогда отнюдь не считал, что чем–то ему обязан и не испытывал по этому поводу ни малейшей благодарности. Но я был благодарен ему просто за то, что он был в моей жизни, и когда мы прощались, очень тепло сказал ему:

— Климентий Леонидович, вы уж простите, если что было не так.

Он ответил так же тепло и искренне:

— Сережа, тебе не за что просить прощения. Если бы ты мне говорил одно, а потом бежал в монастырь и говорит там прямо обратное, это меня очень огорчило бы. Но ведь ты ни когда так не делал. Так что без обид.

Вот такими мы с ним были идейными противниками. До сих пор приятно вспомнить. В моей жизни было немало единомышленников, к которым я относился куда хуже, чем к Климу. И всё–таки я, если бы это от меня зависело, сказал бы, что он не должен занимать руководящую должность в крупнейшей газете области. А он меня рекомендовал. Почему? Так ведь он понимал, что это Россия, и здесь ни когда не будут рассуждать по–еврейски. Максимум на что можно надеяться — чтобы здесь рулили люди, не испытывающие к евреям животной, рефлекторной ненависти. А такие у нас в редакции были. Они ненавидели Клима только за то, что он — еврей, и я всегда презирал их за это. Клим видел, как тепло я к нему отношусь, и понимал, что я во всяком случае никогда не буду призывать к погромам. Конечно, он был прав.

Но я видел и то, что Клим — еврей до мозга костей, и что все эти его мелкие еврейские черточки принципиально чужды русскому национальному характеру, что такие, как он, постоянно живут в состоянии антагонизма с русскими, всеми силами стараясь доказать, что ни какого антагонизма нет, что они такие же, как мы. А они не такие. Удел евреев на русской земле — высокомерие и страх. Они считают себя гораздо лучше нас, при этом постоянно пытаются доказать, что они не хуже, и бить их не за что.

Ни когда я не испытывал к евреям органической неприязни, животной ненависти, ни одного еврея я ни когда не считал плохим человеком только потому, что он еврей. Даже более того, я очень люблю еврейские национальные песни, у меня душа замирает, когда я их слушаю. И всё–таки я считаю, что еврейский вопрос существует. Евреи — совершенно особый народ, они принципиально не такие, как все, и любая страна, в которой они живут, должна, пусть и неофициально, вырабатывать своё отношение к ним, если не хочет очень серьезных проблем.

В чем корень еврейской уникальности и, соответственно — еврейской проблемы? В религии. Вот это надо очень четко уяснить: еврейская проблема по происхождению — проблема религиозная, а не национальная, она стала национальной ровно постольку, поскольку этот народ сформирован своей религией, как впрочем, и любой другой народ.

Второй очень важный момент — о какой религии речь? Некогда существовала религия Моисея, религия Торы. Эта религия была дана Тем Самым Богом, в которого верят и христиане, и мусульмане. Эту религию исповедовали и Богоматерь, и апостолы, причем, став христианами, они не имели необходимости её отвергать, потому что христианство было лишь развитием религии Моисея. Так вот! Сейчас евреи исповедуют уже другую религию. Её можно назвать талмудизмом. Итак, религия Торы и религия Талмуда — это две очень разных религии.

Конечно, современные евреи так не считают. Они полагают Талмуд органичным развитием Торы, пребывая в уверенности, что со времен Авраама они исповедуют одну и ту же религию. Что дает нам основание считать, что они не правы? Тот факт, что талмудизм принципиально исказил идею богоизбранности еврейского народа.

Евреи были даже не богоизбранным, а богосозданным народом. От Авраама, познавшего Единого Бога, Бог произвел специальный народ со специальной целью — хранение монотеизма. Это была гигантская, причем абсолютно уникальная задача, возложенная Богом на евреев. Они были единственными в мире хранителями истинного богопочитания. От того, насколько добросовестно евреи хранили религию Авраама, зависела судьба человечества. И евреи худо–бедно выполнили эту национальную задачу. Постоянно уклоняясь на кривые пути, они всё же сохранили религию Авраама до Христа.

По самой природе своей евреи ни когда не отличались от других народов, как человек, которому поручено охранять сокровище, это такое же в точности человеческое существо, как и человек, которому ни чего такого не поручено. Он может отличаться по нравственным, волевым, интеллектуальным качествам, не даром же ему доверено выполнение важной задачи, но по природе он такой же человек, как и все, с такими же телом и душой.

Так вот, талмудизм, появившийся уже после Рождества Христова, так лихо развил идею еврейской богоизбарнности, что теперь они уже утверждают качественные отличия евреев от других людей. По суждению талмудистов, только души евреев обладают частицей божественной сущности — шехины. То есть получается, что евреи это не просто один из народов, и даже не просто самый лучший народ, это качественно иные существа по сравнению со всеми остальными людьми- гоями. Евреи — существа высшего порядка. В собственном смысле люди — только евреи, а гои — животные с человеческими лицами. Соответственно, гои обязаны служить евреям, как собака служить человеку.

Этих идей нет в хорошо известном Пятикнижии Моисея, поэтому мы утверждаем, что талмудизм — принципиально иная религия. Остается, конечно, вопрос, а на самом ли деле эти идеи есть в Талмуде? Уж не клевета ли это на евреев? Могу вас заверить, что почерпнул эту информацию не из дешевых антисемитских брошюрок, а из книг достаточно серьезных исследователей, в объективности и непредвзятости которых у меня нет оснований сомневаться.

А вот самого Талмуда не читал. Очень хотел прочитать, десятилетиями искал его на книжных полках магазинов, но не нашел. Мне удалось приобрести и проштудировать первоисточники по всем основным религиям мира в добротных научных переводах на русский язык, но по талмудическому иудаизму первоисточников нет. Я уверен, что полного текста Талмуда на русском языке либо не существует вообще, либо его ни когда не было в свободной продаже, потому что ни кто и ни когда на него не ссылался. Нет сомнений в том, что евреи–талмудисты вполне сознательно скрывают от гоев свой основной вероучительный текст. Значит, у них есть к этому основания.

Казалось бы, что проще: если вам приписывают идеи, которых вы на самом деле не разделяете, так предъявите же полный и подлинный текст вашей главной вероучительной книги и дайте всему миру убедиться в том, что вас оклеветали. Так нет же, вы прячете первоисточник, ведь там может оказаться что–нибудь и похлеще того, о чем нам стало известно.

Вообще, евреи избегают полемики по религиозным вопросом. Они не особо и доказывают, что их оклеветали, приписывая им утверждения, что гои- это животные с человеческими лицами. Они пошли по пути наложения вето на обсуждения этого вопроса. Любая попытка обсуждения ключевых моментов Талмуда встречает с их стороны дикий визг совершенно независимо от содержания того, что вы говорите. Предположим, вы вовсе не хотите их обидеть и уж тем более оклеветать, вы просто хотите разобраться в их религии, но они тут же заткнут вам рот своим визгом. С вами ни кто не будет спорить, вас просто назовут грязным антисемитом, и не потому что вы против евреев, а потому что вы осмелились коснуться еврейской темы.

Нельзя приближаться к их тайне ни с какими, даже самыми добрыми намерениями. А тайна эта заключается в том, что евреи всех остальных людей и за людей не считают. До такого не додумались даже нацисты, которые делили людей на сорта, но даже самых, по их мнению, неполноценных всё же считали людьми, то есть существами, которые качественно не отличаются от остальных людей, а отличаются лишь количественно, по наличию положительных свойств. Талмудизм — это настолько радикальный национализм, что ему вообще нет аналогов в истории человеческой мысли. Тут–то и корень еврейской проблемы.

Общеизвестно, что во все эпохи евреев ненавидели все народы, среди которых они жили. Причина — в безграничном, переходящем все пределы высокомерии евреев. Конечно, они не рассказывали гоям, что не считают их людьми, но по всему еврейскому поведению было заметно, что они презирают всех окружающих. Разумеется, окружающие платили им тем же, даже не пытаясь разбираться в религиозных причинах еврейского высокомерия.

Представьте себе школьника, которого одноклассники не любят и всё время бьют. Его переводят в другой класс — ситуация повторяется. Его ещё три раза переводят — всё то же самое. Можно, конечно, сделать вывод, что все ровесники этого мальчика — редкостные злыдни, но это вряд ли. Любой беспристрастный наблюдатель поймет, что причина — в самом мальчике. И причина эта всегда одна и та же — мальчик считает себя лучше всех, всем себя противопоставляет, пренебрежительно относится к одноклассникам, за что регулярно получает в нос. Вот вам исчерпывающее психологическое объяснение еврейских погромов, которые были у всех народов во все эпохи.

А у христианских народов была ещё и дополнительная причина для ненависти к евреям. Талмудизм вырос из противостояния христианству, это, пожалуй, единственный пример того, что суть религии — в противостоянии другой религии. Талмудизм условно можно определить, как еврейское антихристианство. Для талмудистов Иисус–самозванец, посягнувший на самое святое, что только есть у евреев — роль Мессии. Для них христианство–профанация иудаизма, религия придуманная мошенником. Весь талмудизм от начала до конца дышит ненавистью к христианству. Конечно, евреи не кричали об этом на площадях европейских столиц, но то, что их книги переполнены оскорблениями Христа, всё же становилось известно, да ведь их презрение к христианству и по поведению было заметно, плюс национальная мания величия, которую сколько не скрывай, а всё равно не скроешь.

Отношения европейцев с евреями развивались по принципу снежного кома. Евреи считали европейцев животными с человеческим лицами, а христианство — ублюдочным суеверием. Европейцы платили им ответным презрением, постоянно устраивая погромы. Несколько столетий погромов, и у евреев страх закрепился уже в качестве национальной черты. Они постоянно ждали, что их в любой момент начнут бить, и уже ненавидели окружающие их народы за одно только это. Даже евреи, позабывшие религию своих предков и вовсе не считающие гоев животными, и не имеющие ни какого отрицательного отношения к христианству, всё же ненавидели все окружающие их народы за многовековые погромы, за тот страх, который они испытывали перед новыми погромами. К тому же высокомерие, зародившееся по определенным причинам, сохраняется и тогда, когда этих причин больше нет. Евреи, даже не имеющие о Талмуде ни малейшего представления и совершенно не религиозные, всё же продолжают считать себя лучше всех. Еврейское презрение ко всем провоцирует ответное презрение всех, а с чего всё это началось, уже ни кто не помнит.

Еврейская ментальность окончательно сформировалась в средние века, потому что именно тогда в Европе появились государства, идеологической основой которых было христианство. Христианские государи, разумеется, не могли дать равные с христианами права народу, чья религия была по сути антихристианской. Евреям запрещено было владеть средствами производства, и что же им оставалось, кроме как податься в ростовщичество, а ростовщик — человек, который наживается на чужом горе. Вот так евреи и стали «кровопийцами», ни чего не производящими дармоедами, за что их стали ещё больше презирать.

Крестьянин пахал землю, а еврей только считал деньги, и крестьянин презирал за это еврея, даже не задумываясь о том, что еврею запрещено владеть землей, так что он при всем желании не может её пахать. При этом любой христианин мог безнаказанно оскорбить и унизить еврея, как врага Христова. Что же мы хотели от евреев в ответ? Евреи хитрили, лукавили, изворачивались, сносили любые оскорбления, только бы их не били и, разумеется, копили в своей народной душе огромную глухую ненависть к гоям. Время от времени эту, теперь уже вполне объяснимую, ненависть евреям не удавалось скрыть, и тогда вспыхивали новые погромы, и евреи, конечно, ни чего не забывали, и так — веками.

Евреям искалечили душу. Вы только представьте себе: целый народ с искалеченной национальной душой. Веками они жили в атмосфере всеобщей ненависти и презрения, бесправные, всеми унижаемые, в постоянном страхе. Представьте себе человека, который вырос в таких условиях, это человек тяжело и на всю жизнь травмированный, и ждать от него можно что угодно. А если в таких условиях жили и умирали десятки поколений ваших предков? Тяжелейшая психическая травма закрепляется и передается уже на генетическом уровне, она ещё больше развивается воспитанием в еврейской среде. Ребенок учится ненавидеть и презирать тех, кто ненавидит и презирает его и его народ. Он не сомневается в том, что они, евреи, имеют моральное право причинять страдания всем народам земли, потому что все народы всегда заставляли евреев страдать. Он знает, что евреи — всегда и везде — в окружении врагов. Он учится хитрить, лукавить, обманывать, потому что очень часто нет ни какой другой возможности выжить. Он остается лукавым обманщиком даже тогда, когда ни какой опасности нет, он не верит в то, что опасности нет, да он уже и не умеет жить иначе. Если еврей попадает в условия, когда его ни кто не унижает, он тут же начинает унижать других, он торопится расплатиться за века унижений, которым подвергался его народ.

Еврей вздрагивает при слове «еврей». Он слишком хорошо знает, что одно только произнесение этого слова вслух слишком часто было сигналом к погромам. Еврей меняет фамилию, он привык мимикрировать, всем своим видом изображая, что он такой же, как и все, при этом в глубине души он ни на секунду не забывает, что он не такой, как все.

Кто виноват в том, что среди нас живет народ с искалеченной национальной душой, народ с генетически закрепленной психотравмой? Не надо забывать о том, что корневая причина этой трагедии — религиозное высокомерие евреев. Всё началось с того, что гои были для евреев «животными с человеческим лицами». Если бы евреи не считали себя существами высшего порядка, ни кто бы их не презирал, ни кто бы веками не травмировал их национальную душу.

Но европейские народы — тоже виновники еврейской трагедии. Европейцы виноваты перед евреями страшно, чудовищно. Виноваты прежде всего в том, что были очень плохими христианами. На религиозное высокомерие евреев они отреагировали таким же высокомерием, и что уж совсем омерзительно — попытками придать своему презрению к евреям христианский характер, как будто Христос учил нас кого–то презирать и ненавидеть. На грех гордыни мы ответили грехом гордыни. Мы виноваты даже больше, чем евреи, потому что их с рождения развращал талмудический нацизм, а мы, воспитанные на проповеди любви к ближнему, оказались не лучше этих человеконенавистников. Еврейское высокомерие находило оправдание в Талмуде. Псевдохристианское высокомерие ни какого оправдания в Евангелии не находило. Евреи не считали нас на людей, но вель мы же не евреи. Для нас евреи такие же люди, как и мы, и мы не имеем права на презрение к ним, несмотря на их презрение к нам. Мы, христиане, не исполнили заповеди Христовой, у нас не хватило сил на любовь к врагам. Антисемитизм — зеркальное отражение талмудизма.

Но с чего бы вся эта трагедия не началась, и кто бы ни был в ней виноват, а только сегодня мы имеем дело с фактом — среди нас живет народ с искалеченной душой. Мы можем с большим сочувствием относиться к еврейской трагедии, но мы ни на секунду не должны забывать о том, что еврейский народ генетически враждебен староевропейской христианской цивилизации и культуре. Евреи — это проблема. Евреи — это опасность. Хотя среди них столько замечательных парней, достойных всяческого уважения. Плохо относиться к ним, только потому что они евреи может лишь последняя скотина.

Я помню, как мы общались с Климом. Я не только уважал, но и любил старика. Но я всегда был с ним настороже, всегда ждал от него какой–нибудь чисто еврейской подляны. И он тоже всегда относился ко мне настороженно. По его внутреннему ощущению, в православном человеке всегда может проснуться антисемит. Я ни когда не был антисемитом, но то что я сейчас написал, Клим воспринял бы, как антисемитизм, значит, в каком–то смысле он не ошибался. Эти строки больно поранили бы ему душу, а ведь я этого совсем не хочу. Но что же дать, если мне дорого то, что вызывает у него отторжение, а ему дорого то, что вызывает отторжение у меня. Разве мы оба не знали об этом всегда?

Не знаю, жив ли ещё старик, но мне хотелось бы обратиться к нему, даже если он уже в мире ином: Климентий Леонидович, если бы кто–то когда–то захотел вас ударить только за то, что вы — еврей, мне было бы легче подставить под удар своё лицо, чем стать свидетелем вашего унижения. Поверьте мне.

И вот я слушаю еврейскую песню на иврите. Её мелодия волнует меня до глубины души, а милая еврейка пересказывает на русском основное содержание: «Если ты пашешь землю, и твой плуг натолкнулся на камень, не отбрасывай этот камень, а сохрани его. Может быть, он пригодится для того, чтобы лечь в основание храма». И рефрен: «Храм будет восстановлен! Храм будет восстановлен! Храм будет восстановлен!» Мне кажется, что от волнения у меня сейчас хлынут слезы. Господи, какая возвышенная, трагическая, напряженная мечта! Жив народ, имеющий такую мечту!

Но как же быть с тем, что храм этот ваш будет не просто нехристианским, он будет антихристианским. Он будет попирать всё, что только есть для меня самого дорогого на свете. Я ни когда об этом не забуду. Я понимаю евреев и даже больше, чем просто понимаю. В какие–то моменты я так обостренно чувствую еврейскую боль, как будто я сам еврей. Но мы — враги. И любить я их могу только как врагов.

Евреи постоянно пытаются представить дело так, что антисемитизм — иррационален, абсурден. Дескать, есть такие ненормальные, которые безо всяких причин почему–то ненавидят евреев. А ни кому не приходило в голову, что это просто невозможно? Эта странная нелюбовь к евреям, которая в той или иной степени присутствует у всех народов во все эпохи, обязательно должна иметь причину, и причина должна быть предметом обсуждения. Но евреи наложили на это обсуждение вето, причем им удивительным образом удалось убедить все народы в том, что они имеет право вето.

Итак, обсуждать ни чего нельзя, ни кто ни чего толком не знает, между тем антисемитизм ни куда не исчез, но теперь он и правда стал иррационален. Девять антисемитов из десяти не смогут внятно объяснить, за что они не любят евреев. Не любим и всё! И евреев это положение вполне устраивает, они кивают в сторону наших пещерных антисемитов и с удовольствием говорят: «Вы только посмотрите на этих идиотов, они же способны только мычать». Но эти идиоты способны не только мычать, но и убивать.

Господа евреи, должны же вы наконец понять, что запрет на обсуждение еврейской темы, попытка сделать вид, что этой темы не существует, приводит к тому, что нормальные люди с этой темой не работают, и тогда вы же и становитесь жертвами, потому что сами отдаете эту тему совершенно неадекватным идиотам.

Однажды мне позвонил один еврей, недовольный моими статьями по еврейскому вопросу. При этом он не представился, сказав, что боится известного местного антисемита Жиганова. Еврей указал мне на некоторые фактические ошибки в моих текстах. Я извинился за ошибки, поблагодарил за информацию и спросил:

— А что вы хотите?

— Чтобы вы ни чего не писали по этой теме.

— Вот как… Скажите, а со мной можно разговаривать? Пока не спрашиваю о том, прав я или нет, но хотя бы разговаривать со мной можно?

— Пожалуй, да.

— А с Жигановым?

— Нет, с ним не о чем разговаривать.

— И вы хотите, чтобы я замолчал. Не проблема. Я замолчу. Но тогда говорить будут одни Жигановы. Вы этого хотите?

Он отмолчался, а потом сказал:

— Я, пожалуй, найду возможность встретиться с вами и поговорить.

Он так и не нашёл такой возможности. Не встретился со мной и не поговорил. И если он сейчас это читает, то думаю, он очень недоволен моим текстом. Но пусть он спросит себя, кто виноват в том, что вместо нашего диалога, здесь — мой монолог.

Не это ли еврейское молчание стало причиной буйства нацистского антисемитизма? Ни чего не понимающие дикари в тупой гордыне вдруг решили, что могут окончательно решить еврейский вопрос. У них хватило смелости признать очевидное, то что весь мир боялся признать — еврейский вопрос существует. Но, ни чего в этом вопросе не понимая, они начали действовать, как неандертальцы.

Гитлер принял чисто большевистское решение — уничтожить евреев. Только большевики решали проблемы, связанные с той или иной группой, путем уничтожения этой группы. «Нет человека — нет проблемы». «Триумф воли» тут был, конечно, налицо, так же как и паралич мозга. Нацисты уничтожили огромное количество ни в чем не виновных людей, при этом не только не решив еврейской проблемы, но и обострив её до такой степени, что теперь к ней вообще не знаешь, как прикоснуться.

А ведь Гитлер, проявивший тонкость в разрешении противоречий между трудом и капиталом, кажется доказал свою способность мыслить и действовать сложно, нестандартно, креативно. Но вот в еврейском вопросе он проявил ошеломляюще прямолинейную тупость. Он совершенно не знал этого вопроса. А кто его знал? И почему нацистский антисемитизм был таким вопиюще безнравственным, бесчеловечным? Да потому что немцы окончательно забыли, что значит быть христианами. Ведь для Бога души всех людей, независимо от национальности, обладают равной ценностью, и христианам это хорошо известно.

Итак, господа, надо последовательно признать несколько фактов. Первое. Еврейский вопрос существует и нуждается в решении. Игнорирование еврейского вопроса приводит не к миру между народами, а закладывает основы грядущей катастрофы. Еврейский народ обладает чертами, которые содержат в себе угрозы для любого народа, среди которого евреи проживают. Второе. Еврейский вопрос не есть вопрос национальный, это вопрос религиозный. Талмудическая религия есть идеология человеконенавистническая, расистская, нацистская, причем талмудизм оказал решающее влияние на формирование еврейской ментальности. Третье. Если мы претендуем на то, чтобы оставаться людьми, а уж тем более — быть христианами, мы не имеем права на отрицательное отношение к евреям на том лишь основании, что это евреи. Любая ненависть по национальному признаку невозможна для нас, потому что она безбожна.

Итак, наше отрицательное суждение направлено против идеологии талмудизма, а не против евреев. Талмудизм должен быть осужден, как идеология человеконенавистническая. Любые ограничения в правах должны распространяться на носителей этой идеологии, а не на евреев, как таковых. Мы вполне осознаем тот факт, что на сегодня еврейский национальный характер сформирован талмудизмом, и еврей, независимо от убеждений и характера своей религиозности, зачастую продолжает оставаться носителем человеконенавистнических предрассудков, сформированных религией его предков. Но мы не можем преследовать людей и ограничивать их в правах только за то, что они принадлежать к народу с искалеченной национальной душой.

Еврей христианин — наш брат. Мы понимаем, что вчерашнему талмудисту стать христианином сложнее, чем кому бы то ни было, и у нас есть основания сомневаться в искренности его обращения. Но мы понимаем и то, что сомнение не может быть поводом для обвинения. Пусть Бог разрешит вопрос о том, насколько искренне еврей принял христианство, а для нас он — христианин.

Точно так же евреев атеистов мы должны понимать именно как атеистов, хотя и знаем, что эти атеисты очень часто являются носителями чисто талмудической ненависти к христианству. Но давайте не будем за Бога судить о состоянии человеческой души. Не будем выносит окончательных суждений лишь на основании того, что считаем вероятным.

У нас до сих пор не вполне понимают, что в Российской империи права евреев отнюдь не были ограничены. Черта оседлости разделяла людей не по национальному, а по религиозному признаку. Крещеные евреи не были ограничены в правах, только евреи–талмудисты. Это тоже жестоко? Да, как и любая справедливость. Понимаем ли мы, что справедливость — штука жестокая, она всегда ломает чьи–то судьбы, но иначе — ни как.

Российская государственность идеологически строилась на православии, и как, по–вашему, русский царь должен был относится к религии, враждебной православию? Дело ведь не в том, что талмудисты — имели другие убеждения, к инакомыслию у нас как раз относились достаточно терпимо, не было ведь черты оседлости ни для мусульман, ни для буддистов. Но талмудисты целенаправленно презирали и проклинали всё, что дорого православному человеку, и вот это уже ни как нельзя было оставить без последствий, и то последствия были достаточно гуманными — не на каторгу же отправляли ненавистников Христа, всего лишь ограничивали места проживания.

Был ещё запрет на профессии, еврей не мог, например, стать офицером. Но было бы очень странно, если бы было наоборот. В бой шли за веру, царя и Отечество, а для еврея наша вера — вера обманщика, и русский царь — главный покровитель веры обманщика. Мог ли еврей искренне поднимать солдат в бой за веру и царя? А как он тогда мог быть офицером? Казалось бы, такие ограничения должны были встречать полное понимание со стороны талмудистов. Ведь они, оставаясь честными людьми, и сами не могли принимать те должности, исполнение которых неизбежно влекло измену собственным убеждениям.

Сегодня евреи представляют дело так, что православие враждебно иудаизму. Всё ровным счетом наоборот. Это талмудизм враждебен православию, и в православной стране этот факт невозможно игнорировать. А сегодня евреи могут занимать любую должность. Почему? Да потому что мы предали веру своих предков. Вы уверены, что для нас это очень большое достижение на пути прогресса? Евреям это, конечно, нравится, но хорошо ли это для русского народа, сформированного православием?

Вы посмотрите на этот вопрос с точки зрения простейшей логики: может ли человек, для которого Христос дороже всего на свете, вместе с человеком, который считает Христа мошенником, идти в бой во имя общих ценностей? Только если оба они — беспринципные твари. Кажется, превращение людей в беспринципных тварей и есть толерантность.

А еврейские погромы? Они совершенно однозначно и со всей решительностью должны быть осуждены. Погромщиков царю следовало бы карать самым суровым и беспощадным образом. Ведь участники еврейских погромов — главные разрушители православия, поправшие самую суть веры Христовой.

Как–то один православный сказал мне: «Евреи — это бесы во плоти». Знаете, что он сделал? Он отрекся от православия. Человек, который думает подобный образом — уже не христианин. Он талмудист наоборот. Самое страшное в противостоянии талмудическому нацизму — это соблазн уподобления ему. Конечно, очень трудно считать человеком того, кто не считает человеком тебя. Но, объявляя евреев бесами, мы сами перестаем быть людьми.

Путь Путина

Помню, как впервые увидел его по телевизору. Не пойми откуда взявшийся новый директор ФСБ был невыразительным, блеклым, вообще никаким. Он даже удручающего впечатления не производил, он не производил вообще ни какого впечатления. Ельцин заявил, что этого человека он хотел бы видеть своим преемником, это заставляло сделать вывод о том, что старый алкаш уже окончательно пропил мозги. Было совершенно очевидно, что в России не может быть такого уж совсем–то блеклого президента. И то, что Путин подтвердил: да, разумеется, если ему оказано доверие, он будет выдвигать свою кандидатуру, не вызвало ни чего, кроме презрительной усмешки. Неужели этот странный маленький человечек думает, что у него есть хоть один шанс стать президентом? Как же он наивен.

Прошла пара–тройка месяцев и я (вместе со всей страной!) уже не сомневался, что президентом может быть только Путин и ни кто иной. Без вариантов.

Как же им удалось меня загипнотизировать? Я вообще не гипнабельный. Об этом сказал мне профессиональный гипнотизер, на моих глазах загипнотизировавший десяток человек, а меня — не сумевший. Над жалкими и убогими потугами наших политтехнологов мне всегда было смешно, я слишком хорошо знаю, как это делается. Я сам это делал. И всё–таки мое отношение к Путину в минимальный срок развернулось на 180 градусов. Почему?

Сыграли роль два фактора: данность и личность.

Русский человек воспринимает власть, как данность. Он может не любит власть, но он принимает её, как факт, как некий объективный и не зависящий от него фрагмент реальности. Вот Путин уже исполняет обязанности президента. Он уже имеет власть. Ну так пусть он её и дальше имеет. Мы приняли это, как факт. Получи и распишись. У русского человека нет внутреннего ощущения, что вот сейчас он может выбрать или не выбрать кого–то президентом. Если человек уже на самом верху, его можно только свергнуть. А это бунт. Это вообще–то страшно. Для этого нужны сверхоснования. А их у нас вроде бы нет. Ну так пусть будет Путин.

Второе — личность Путина вдруг неожиданно раскрылась. Оказалось, что у этого человека очень острый ум и бездна личного обаяния. Путин — классический оперативник спецслужбы. Сначала он кажется блеклым и невыразительным. Он таким и должен быть. Умение сливаться с толпой, ничем не выделяясь, ничем не привлекая к себе внимания — это профессиональный навык, а не свойство личности, не признак внутренней бессодержательности. Вот дело доходит до вербовки, то есть индивидуального контакта, и вы видите перед собой совсем другого человека. Классный мужик, думаете вы, вот так бы часами сидел и болтал с ним обо всем на свете. Какой разносторонний человек, как с ним легко, как он деликатен, а какой он простой, и с каким уважением он ко мне относится. Я ему очень интересен, и он, конечно, тоже очень интересен мне. Короче, вы уже завербованы. Вот так Путин и завербовал нас всех.

Значит, он нас всех обманул, обвёл вокруг пальца, этот хитрый опер КГБ? Нет, конечно. Вербовка имеет свою технологию, но хорошая вербовка никогда к технологиям не сводится. Есть качества, которые невозможно имитировать, если ими не обладаешь. Если, к примеру, человек вам совершенно безразличен, а вы пытаетесь показать, насколько он вам интересен, вы будете иметь успех только у полных идиотов, а ведь КГБ вербовал не бомжей и алкашей, а людей, как правило, достаточно развитых. Короче, Путин действительно классный мужик в самом русском смысле этого слова. Его искренность, например, совершенно неподдельна, и она очень подкупает, а без неё он не смог бы стать ни хорошим опером, ни хорошим президентом.

Вот так мы приняли Путина, как правителя, и оценили, как человека. Но очень интересен был вопрос, а какую политическую линию он олицетворяет? Куда Путин поведет Россию? Говоря убогим, но понятным предвыборным языком, какова его программа? Вот тут–то и начались загадки, не разгаданные, доложу я вам, до сих пор.

Первый звоночек прозвучал, когда ещё исполняющий обязанности президента Путин на вопрос журналиста о том, какова его программа, ответил в том смысле, что вот я сейчас расскажу о своей программе, и на неё тут же со всех сторон набросятся, поэтому я не буду этого делать. С одной стороны, это звучало политически грамотно. Зачем раньше времени раскрывать карты? Кого–то ведь придется в этом случае сильно рассердить, а не лучше ли сделать так, чтобы все силы общества видели в нём до времени потенциального союзника? Уходить от прямых ответов, отвечать уклончиво — это в иных ситуациях — оптимальная политическая тактика. Но ведь это может и не быть тактикой. Это может быть признаком внутренней бессодержательности. Если человек не хочет говорить о своей программе, то одно из двух: либо он скрывает свою программу, либо он её попросту не имеет. Дескать, главное — к власти прийти, а там что–нибудь придумаем. Такое, вполне естественное уже на тот момент предположение относительно Путина, слегка напрягало.

Помню, как во время какого–то телеобсуждения один немецкий журналист выразил своё недоумение по этому поводу. Дескать, господин Путин вне всякого сомнения очень симпатичный человек и мне, как немцу, очень симпатично, что он ходит без шапки, как это принято у нас в Германии, по мне этого мало, чтобы оценить Путина, как политика. Очень, конечно, хорошо, что все собравшиеся так единодушно поддерживают Путина, но очень трудно понять, что за этим стоит. Одни говорят: «С Путиным на Восток», другие говорят: «С Путиным на Запад». То есть все с Путиным, но непонятно куда.

Этот немец (почему–то немец, а не русский) максимально точно выразил моё недоумение относительно Путина начального периода его правления. Мы, русские, вообще очень влюбчивы, и влюбиться в своего правителя для нас — дело обычное, и очень часто для нас это достаточное основание для поддержки правителя. Если мы его любим, так чего же нам ещё? На Восток ли, на Запад ли, ему виднее, ведь он такой умный. Я тоже русский, а потому — влюбчивый, но у меня есть одно весьма обременительное свойство — я не привык полагаться на чей бы то ни было ум больше, чем на собственный, и если у меня есть некоторые идеи, то для меня очень важно, совпадают ли они с идеями правителя, и если — да, то насколько. И вот на этот вопрос я всё никак не мог ответить.

Вскоре Путин заметно прояснил вопрос о своей политической ориентации не при помощи заявлений, а при помощи действий. Первое — он дал очень однозначный вооруженный ответ на чеченский вопрос. Ельцин начал чеченскую войну, и Ельцин просрал Чечню. Чечня де–факто получила независимость. Горстка извергов–бандитов праздновала победу над Россией. Большего национального унижения для русских и представить себе было невозможно. Чеченский вопрос зашёл в такой тупик, что трудно было представить, каким должен быть выход из этого тупика. Мы получили на выходе бандитское псевдогосударственное образование, постоянно терзавшее наши южные рубежи, и мы видели, что ельцинская власть тут совершенно беспомощна, она способна только утираться после всё новых и новых плевков. Путин ответил на чеченский вызов предельно адекватно. От ответил войной. И он выиграл эту войну. Тогда уже было вполне понятно, что чеченская проблема далеко ещё не снята, если она вообще когда–либо может быть снята, но Путин дал четкое, однозначное политическое решение этой проблемы: Чечня — это Россия, ничем, кроме России Чечня не может быть и никогда не будет.

А это знаменитое путинское «мочить в сортирах»? Понятно, что эта фраза ровным счетом ничего не добавляла к его политической концепции, но она была чем–то большим, чем популистский выкрик. Эта фраза создавала эмоциональный фон, очень важный для восприятия концепции. Русские люди не просто поняли, а почувствовали, что их правитель — русский человек, более того — настоящий мужик. Демонстративная, вызывающая неинтеллигентность путинского эмоционального всплеска — это уже концептуально. Как важно было тогда для русских убедиться, что их новый правитель — не интеллигент, и он не будет размазывать сопли по тарелке, он им покажет «что значит быть русским сегодня». А ведь Путин со своими «сортирами» просто сорвался. Но мудрый правитель знает, когда, как и по какому поводу он может позволить себе сорваться.

Второе действие Путина было ещё более принципиально, оно было судьбоносно для России. Путин сломал хребты еврейским олигархам. Почему наша «семибанкирщина», фактически правившая страной, была представлена исключительно евреями, это очень интересный вопрос, отвечая на который можно написать книгу. Но независимо от причин, породивших еврейскую олигархию, было очевидно, что власть в России — антинациональная.

Если всё еще есть болваны, полагающие, что национальность еврейских олигархов не имела значения, то я не считаю себя пригодным к полемике с этими людьми, потому что тут потребовался бы уже не аналитик, а психиатр.

Под формальным патронажем не вылезавшего из запоев Ельцина Россию терзала и уничтожала горстка евреев. Они уничтожали нашу страну сознательно, последовательно, целенаправленно. Даже товарищ Троцкий, глядя на эту картину, одобрительно сверкнул бы стеклышками своего пенсне. И вот Путин сначала убрал от власти, потом — из политики, а вскоре и из страны Березовского и Гусинского, посадил Ходорковского и полностью подчинил себе Абрамовича. Способны ли мы сейчас в достаточной мере оценить историческое значение того, что сделал Путин? Он фактически спас Россию, стоявшую на краю пропасти, во всяком случае резко отодвинул Россию от пропасти на относительно безопасное расстояние.

Известно, что Путин был ставленником Березовского, а Березовский, самый сильный из еврейских олигархов, фактически правил Россией. В его распоряжении были неограниченные финансовые возможности и полная возможность принятия любых политических решений. Мог ли отставной подполковник КГБ противостоять могущественному олигарху? Березовскому это во всяком случае и в голову не приходило. А Путин сломал ему хребет. Как такое вообще оказалось возможно? Думаю, по этому вопросу никогда не будет достаточной информации. Понятно, что на верху были силы, заинтересованные в устранении Березовского и, опираясь на них, Путин фактически совершил революцию. То, что происходит наверху — это никогда не война личностей, а война группировок, но в данном случае роль личности трудно переоценить. Во–первых, у него был выбор, он имел полную возможность оставаться верным псом Березовского. Во–вторых, для противостояния Березовскому требовалась железная воля и крепкие мозги. Путин сделал выбор в пользу России, проявив при этому блестящие качества крупного государственного деятеля.

Мы могли тогда поздравить и его, и себя. Казалось, Россия под руководством Путина вернулась на национальный путь развития. С либеральным беспределом 90‑х было покончено. Политическая ориентация нашего президента в полной мере прорисовывалась и без громких деклараций. Путин стал знаменем антилиберальной реакции, и все, кому был ненавистен либерализм, с радостью сплотились под этим знаменем. Путин явно ставил своей задачей укрепление российской государственности по всем направлениям. Это же было понятно? Да вроде бы…

А дальше начались какие–то непонятные вещи. Меня, например, шокировало и продолжает шокировать постоянное заигрывание Путина с советским прошлым. Он собственно не реставрировал ни каких советских институтов и ни какие коммунистические идеи в нашу жизнь отнюдь не начали возвращаться, но власть постоянно спекулировала на стариковской ностальгии по СССР, и источником этой тенденции явно был лично Путин.

Он пробил, наконец, утверждение государственных символов, и сочетание их оказалось очень характерным. С одной стороны — двуглавый орел, со скипетром и державой, с коронами, с другой стороны — советский гимн, пусть и с другими словами, но кто их знает? У меня до сих пор, когда слышу эту музыку, в голове раздаются слова: «Партия Ленина, сила народная нас к торжеству коммунизма ведёт». И я не понимаю, в какой стране мы живём. Заставить двуглавого орла исполнять советский гимн — это не просто цинично. Мне это представляется крайним выражением абсолютной беспринципности. Ну а дальше пошло–поехало: красные знамена, пятиконечные звезды, памятники коммунистическим вождям, празднования советских юбилеев стали непременным атрибутом путинской эпохи.

Абсурдом мне это отнюдь не кажется, с точки зрения политической целесообразности как раз всё понятно. Путин пытается утолить сразу обе ностальгии — и по дореволюционной России, и по советскому периоду. Он делает это для того, чтобы всех удовлетворить и всем понравиться. Но ведь это же дешевка. «И вашим, и нашим за копейку спляшем». Неужели национальному лидеру может сделать честь открытая и демонстративная беспринципность и безыдейность?

Выражением этой тенденции стало очень странное политическое образование под названием «Единая Россия». Язык не поворачивается назвать «Едро» политической партией. Партия — это союз единомышленником, сплотившихся вокруг общих политических идей, а у едросов ни каких идей нет. Они не правые и не левые, они просто красивые.

Когда едрососв спрашивают о том, какая у них идеология, они, кажется, совершенно искренне не понимают, о чем речь. Большинство из них — бывшие функционеры КПСС, вероятнее всего, никогда и ни в какой коммунизм не верившие, так что предать компартию, чтобы остаться у власти, им было легко, и похоже, что их единственная идея — остаться у власти, и ради этого они готовы вступить в какую угодно партию, даже в партию совершенно никакую, это им даже ближе, потому что и сами они никакие. Боюсь, что «Единая Россия» — это групповой портрет Путина, это слепок его политического лица. До сих пор я из последних сил надеюсь на то, что это не так.

С точки зрения политической технологии смысл «Единой России» вполне понятен. Это не политическая партия в принципе, это группа поддержки Путина. Её единственное назначение — обеспечить президенту контроль над законодательной властью. И я ни сколько не возражаю против этого, я вполне осознаю, что, действуя в рамках демократической системы, ни каким иным образом невозможно действовать. Мы очень хорошо помним, к каким трагическим последствиям привел острый конфликт между президентом и парламентом в 1993 году. И если в России на настоящий момент существование парламента неизбежно, то единственный способ спасти страну от краха — поставить парламент под полный контроль президента. С этой задачей «Единая Россия» вполне справляется, и в этом смысле к ней нет ни каких претензий. Но нормальная ситуация должна быть такова: лидер является главным выразителем идеи, и сплотившись вокруг лидера, группа его поддержки тем самым объединяется вокруг этой идеи. Тогда это союз единомышленников. Но Путин никакой идеи не выражает. И тогда группа его поддержки — это просто свора холуев, ни на что не претендующих, кроме объедков с барского стола.

Постепенно я начал чувствовать, что в новой путинской России я такой же чужой, как и в России ельцинской. Тогда, во время разгула либерализма утешением было во всяком случае то, что ельциноиды последовательно отрекались от коммунистической идеологии, в чем я был с ними вполне солидарен, они давали гарантии невозврата в совок. И я был уверен, что отречение от социализма — это навсегда, это окончательно, надо только избавиться от либералов. И вот Путин загнал либералов в угол, но одновременно с этим изо всех щелей повылезали недобитые коммунисты, и я с удивлением заметил, что они возвращают себе былое влияние.

Последовательная критика советской власти стала вдруг решительно невозможна, хотя ещё вчера это было — пожалуйста, сколько угодно. Все 90‑е ваш покорный слуга занимался антикоммунистической пропагандой, то есть идеологической борьбой, цель которой была в том, чтобы предотвратить красный реванш. И вдруг моё время неожиданно кончилось. Большевиков теперь стало можно лишь слегка журить за отдельные перегибы, а восхищаться подвигами красных комиссаров теперь дозволялось открыто и взахлеб.

Может быть мы в 90‑е всё–таки успели сделать своё дело? Да, полагаю, что красный реванш теперь уже невозможен, мы предотвратили его, и в этом смысле путинское заигрывание с совком не несет угрозы. Угроза тут в другом — пока мы четко, последовательно и однозначно не осудили большевизм, Россия не может двигаться вперед. Пока мы не отреклись от большевизма, мы не можем определить, куда нам двигаться. Под руководством Путина мы как–то робко и наощупь пытаемся куда–то продвигаться затылком вперед. Это не радует.

Не раз я спрашивал себя, а вот ему Путину лично, что всё–таки ближе: советский период иди дореволюционная Россия? Он ведь как всегда ни чего вразумительного не скажет ни поэтому, ни по какому иному идеологическому вопросу. Он отвечает своими действиями. Государство отказалось от празднования 400-летия дома Романовых, это не его праздник. Но то же самое государство со слезами бессмысленного умиления поддерживает празднования юбилеев комсомола. Неужели ещё не всё понятно?

Нет, по–прежнему не всё. На наших глазах Путин вырос из просто президента в настоящего национального лидера. Он навсегда вписал своё имя не только в историю России, но и в мировую историю. И это отнюдь не преувеличение. Посмотрите на самых заметных мировых лидеров современности, и вы поймете, что Путин — самый сильный из них. Господа! Вдумайтесь! Сегодня Россией правит самый сильный в мире лидер.

Путин начал понемногу восстанавливать геополитические позиции России, которые Ельцин полностью сдал, а Путину удалось добиться пусть и не грандиозных, но всё же впечатляющих результатов. Только что на наших глазах Путин выиграл битву за Сирию. Это ещё не победа в войне, но после первого сражения поле битвы осталось за Путиным. Путин уже много лет ведет войну за Иран, и пока он ещё во всяком случае не проиграл. Путин начал войну за Украину и вернул Крым. Это ошеломляющая победа! Впрочем, война ещё не закончилась. Тут дело даже не в успехах международной политики Путина, а в самом векторе этой политики. Это безусловно национальный вектор. Это вектор возрождения. Под руководством Путина Россия перестала быть вассалом США, каким она стала в 90‑е. Путин во всяком случае пытается проводить политику независимую, направленную на благо России, а не на исполнение американских прихотей.

У меня накопилось к Путина много неприятных вопросов, но, когда он баллотировался на третий срок, я однозначно его поддержал по очень простой причине. Я увидел, какой лютой ненавистью полыхает к нему вся наша российская либерастия, самым явным образом направляемая из США. Тогда я подумал: если враги России так ненавидят Путина, то, кажется, и Бог велел его поддержать.

К тому же Путин время от времени подтверждает свою репутацию политика консервативного, то есть национального, то есть русского. Хотя бы тот же антигейский закон, не настолько важный сам по себе, всё же важен, как политическая декларация о том, что Россия идет по своему национальному пути, и никто нам не указ.

В силу всего этого неприятные вопросы к Путину оказываются на время отложенными, но никуда не исчезают. Сказать, что при Путине коррупция достигла огромных размеров, значит ничего не сказать. Коррупция стала государственнообразующим фактором путинской власти. Коррупция — не есть болезнь путинского государства, это государство и есть воплощенная коррупция. Вирус гриппа не может быть болен гриппом, грипп — это природа вируса. С этой точки зрения любые рассуждения о том, достаточно или недостаточно активно Путин борется с коррупцией просто абсурдны. У этого государства есть только один способ борьбы с коррупцией — самоликвидация.

Теперь попробуйте поверить, что человек, который возглавляет власть воров сам вором не является и осуществляет политику отнюдь не в интересах воров. Поверить в это трудно, но при желании — возможно. Поставьте себя на место Путина и вы это поймете. Предположим, честный человек, совершенно не думающий о личном обогащении, стал главой государства. И что он должен сделать? Лечить это государство бесполезно. Заменить? А как? Уволить всех чиновников и набрать новых? Придут такие же воры, даже ещё более остервенелые, потому что голодные. Изменить саму природу государства посложнее, чем Березовского с трона свергнуть.

Значит, Путин, может быть, и не виноват? Он виноват в любом случае, только смотря в чем. Полагаю, главная причина, породившая коррупционное государство — это опять же безыдейность. Даже у честных по натуре людей сейчас нет мотива оставаться честными. В нормальной ситуации человек выбирает: набивать ли ему кошелек, или служить высокой идее. А если никакой высокой идеи нет, то и выбора нет.

В связи с Путиным вопрос о его личных убеждениях возникал с самого начала. Тогда можно было предполагать, что он темнит, скрывает свою суть из тактических соображений. Для того, чтобы сейчас, по прошествии 13 лет, сделать такое предположение, надо быть уж слишком большим оптимистом. Путин, когда ему надо, заигрывает с коммунистами и разыгрывает карту советской ностальгии, когда надо — изображает покровителя православия, когда надо — защитника прав человека и первостатейного либерала. До поры до времени всё это можно было списывать на политическую тактику, на вынужденное лавирование, но ведь давно уже встал вопрос о том, а кто же он на самом деле? Путин по очереди надевает разные идеологические маски, фактически все, какие может предоставить российское идеологическое пространство. Каково же его лицо без маски? Но кажется, давно уже уместен другой вопрос: а есть ли у него лицо? Есть ли у него убеждения?

В любой стране большинство людей — безыдейные. В этом нет ни чего странного и ни чего страшного. Обывательская масса озабочена, как правило, только уровнем материального потребления, и не надо осуждать её за это, не надо спрашивать с простых людей слишком много. Это ведомые. В зависимости от ситуации, от того, что говорят сверху, они могут быть и православными, и коммунистами, и либералами, и фашистами, и всем этим сразу, не замечая ни каких противоречий, и ничем из этого вообще, что гораздо чаще. Это нормально. Но если такой безыдейный человек становится главой государства? Если у него нет никакой собственной идеи, значит у него нет цели, и он не знает, куда вести страну. Он шарахается из сторону в сторону, тактически реагируя на сиюминутные раздражители, стратегии у него не может быть.

У иного человека нет убеждений просто потому, что он не успел их наработать, или потому, что его мировоззрение рухнуло, а нового он ещё не выстроил. Но есть люди, у которых не только нет, но и не может быть убеждений. Это люди безыдейные по натуре, по самой своей сути. Если такого человека спросить, каковы его основные идеи, он совершенно искренне не может понять, о чем вообще идет речь. Это не проблема с формулировками. Проблема в том, что человек никогда не жил в мире идей, его спрашивают о той реальности, в существование которой он вряд ли даже верит, во всяком случае — это не его реальность. Достаточно ли обоснованно предположение, что Путин — именно такой человек?

Когда представители путинской власти делают «заказ на разработку национальной идеи», они, похоже, вообще не чувствуют, что сам факт этого заказа разоблачает их, как людей безыдейных. Им просто не дано понять, как жалко и нелепо они выглядят в этот момент. И лидер их в этот момент напоминает человека, который всех убедил в том, что богат, а потом публично, открыто просит в долг, даже не замечая, что в его действиях что–то не так, потому что если бы он осознавал, как нелепо выглядит, то просил бы в долг втихаря и заботился бы о том, чтобы об этом никто не узнал. Ведь, когда Путин говорит: «Нам нужна идея», он тем самым признается: «У меня идеи нет. Пожалуйста, придумайте что–нибудь».

В нормальном варианте должно быть так: у человека есть идея, и он приходит к власти, чтобы реализовать её на практике. А если он сначала приходит к власти, а через 10 лет говорит: «Нужна идея», то становится непонятно, зачем он брал власть и о чем думал 10 лет? Нормально так: «Я поведу вас вот туда. Если вы согласны со мной, поддержите меня». А у Путина сначала «поддержите меня», а потом «куда вы хотите»? Да люди разного хотят. Ну вот он им и предлагает всякое разное по очереди. Но возникает же вопрос: а ты сам–то чего хочешь? Ты, как личность, какой путь считаешь правильным? Ты кто? Ты какой? Ты, мил человек, из чьих будешь? Ответ в виде загадочный улыбки не плохо смотрелся во время первого президентского срока, но во время третьего поневоле приходишь к выводу, что у капитана просто нет ни малейшего представления о курсе корабля. Мы 10 лет плыли, пытаясь догадаться, куда ведет нас капитан, а капитан вдруг спрашивает: «Как вы думаете, куда нам плыть?».

А кто–то всё ещё надеется на то, что Путин вдруг сделает нечто неожиданное и грандиозное, и тогда станет понятна его внутренняя суть, а пока ему всё ещё не время открывать карты, всё ещё, дескать, есть причины, по которым он не может действовать прямо и открыто. А кто–то уже сделал вывод: «Путину нечего сказать, поэтому он делает вид, что ему есть, о чем молчать».

Путин — дитя своей эпохи. Мы выросли в условиях обязательной для всех идеологии, но при Брежневе уже только клинические идиоты способны были верить в коммунизм. А умники? А они ни во что не верили. Так мы привыкли к тому, что ни один вменяемый человек ни во что верить не может. Слово «идеология» мы привыкли встречать только в сочетании «коммунистическая идеология» и начали с презрением относиться к идеологии, как таковой. Не иметь ни каких идей — шарм брежневской эпохи, а Путин — порождение именной этой эпохи. Сегодня Путин — это максимум того, что может дать нам постсоветская эпоха, предельный, пожалуй, максимум. Для нашей эпохи лучшего президента, чем Путин и представить себе невозможно, то есть представить, конечно, возможно, но только в идеальном пространстве. А как посмотришь вокруг себя, так и поймешь: неча на Путина кивать коли рожа крива.

Между плохими и ужасными

У меня спрашивают:

- Как ты можешь поддерживать эту власть? Неужели она тебе нравится?

- Нет, - говорю, - не нравится. Власть воровата, туповата, склонна к издевательству над людьми, а я пока ещё не ослеп, чтобы всего этого не видеть. И всё-таки я поддерживаю нашу власть. Не хочу, чтобы стало гораздо хуже.

Всё дело в том, что человеку в этой жизни почти ни когда не приходится выбирать между плохим и хорошим. Выбирать нам в реальности приходится между плохим и ужасным. Только очень наивные мечтатели думают, что вот мы сейчас переизберем плохую власть, и всё у нас будет хорошо. А не будет. Хорошей власти вообще не бывает. Потому и надо поддерживать эту власть, что она плохая. Иначе придет ужасная.

Была ли хорошей царская власть? Нет, конечно, она была плохой. И перед подданными Российской Империи встал тогда выбор: либо улучшать ту власть, какая есть, либо вовсе с этой властью расстаться и заменить её на другую. А царизм надоел, от него устали, хотелось чего-нибудь новенького. И получили в итоге такой ужас, какого раньше и представить себе не могли. А всего-то и надо было совершенствовать ту власть, какая есть, и терпеть её недостатки до тех пор, пока они кропотливыми и постепенными усилиями не будут исправлены. Так ведь хотелось же свободы. Вот только на деле получилась такая лютая тирания, по сравнению с которой империя была образом свободного государства. Ушли от плохого, а пришли к ужасному.

Но вот уж, воистину, история учит только тому, что она ни чему не учит. Сто лет спустя в среде российской интеллигенции срабатывает та же психологическая модель: путинское правление длится бесконечно долго, от него морально устали, хорошо бы власть поменять. Как сказал журналист Красовский: «С Путиным скучно». Веселухи захотелось. Сами либералы объяснили то, что на последних протестных акциях было много совсем юной молодежи, именно этим «скучно». Дескать, они и в школу пошли при Путине, и закончили школу при Путине – надоело, им бы чего-нибудь новенького. Так ведь это же дети. Они не только истории не знают, они даже 90-е фактически не застали. Но мы-то должны понимать, как выглядит на самом деле это «новенькое» и «свеженькое». Кто в зрелом возрасте пережил 90-е от начала до конца, сохранив здравый рассудок, неужели захочет повторения? Да, сейчас всё плохо, но тогда было ужасно. А ведь тогда у власти были те самые либералы, которые рвутся к власти сейчас.

Только маньяк может хотеть повторения этого ужаса, лишь бы не было скучно.

Помню как-то разговаривал с одним оппозиционером. Он говорит: «Ненавижу чиновников». Я отвечаю: «Да кто ж их любит? Кому могут нравиться эти тупые рожи с воровато бегающими глазками? Но что изменится, когда твоя либерасня к власти придет? Ты будешь видеть перед собой всё те же рожи, и воровать они будут не меньше, а больше, чем сейчас, только вместе с ними Россию будут грабить ещё и американцы». Ни в чем я его тогда не убедил. А ведь умный, искренний человек. Что же развело нас по разные стороны баррикад? Ненависть к вороватой бюрократии? Нет, я отношусь к этим людям не лучше, чем он. Но у него эмоции парализуют разум. А я пока ещё стараюсь держать свои эмоции под контролем разума. Надо учиться воспринимать действительность сложно и понимать, что правда порою бывает на стороне тех людей, которые нам не нравятся, даже если им самим наплевать на правду, но они объективно делают то, что полезно для страны, хотя одновременно могут делать много пакостного. Я готов поддерживать тех, кто мне неприятен, и выступать против тех, кто мне в общем-то симпатичен. Потому что я знаю: если эти «борцы с бюрократией» придут к власти, они ослабят государство, и тогда наступит всеобщий трендец по типу 90-х.

Впрочем, мои симпатии могут принадлежать массе рядовой интеллигенции – прекраснодушной и простодушной до полной наивности, а вот лидеры протестов вызывают ещё меньше уважения, чем чинуши. То, против чего протестует Навальный и правда отвратительно, но сам он куда отвратительнее того, против чего протестует. Это мелкое вороватое существо, окажись он у власти, хапал бы в десять раз больше, чем персонажи его разоблачений. Неужели это не ясно?

И неужели ни кто не понимает, что с коррупцией невозможно бороться при помощи уличных акций? Коррупция не может исчезнуть «по требованию возмущенных граждан». По требованию кого-то можно уволить, кого-то посадить, а система останется прежней. Что делать с этой системой – разговор отдельный, и я бы к этому разговору Навального даже не приглашал – не того калибра человек.

Сегодня тот, кто поддерживает власть, оказывается в положении неприятном, куда эффектнее и героичнее провозгласить себя «борцом за свободу». Но либо мы будем, скрепя сердце, поддерживать ту власть, которая не вызывает у нас восторга, с тем, чтобы постепенно эту власть улучшить, либо будем любоваться собой, производить эффекты, расшатывать государственные устои, и тогда все слезами умоемся.

Почему власть такая?

Российская власть – жесткая, неласковая, склонная к самодурству и не расположенная слишком много думать о конкретном человеке. Но она не может быть другой. Россией нельзя управлять иначе. Если иначе – начнется хаос и распад. Это мы сейчас слезами умываемся, а если власть у нас станет мягкой и деликатной – умоемся кровью.

Характер русской власти выкован за тысячу лет совершенно особыми, уникальными условиями, каких Европа ни когда не знала. Главное из этих условий – наши громадные пространства. Уже при втором русском князе, Олеге, Русь объединяла Новгород и Киев, север и юг. В Европе тогда и помыслить не могли о создании такого огромного государства. Рыхлая империя Карла Великого развалилась уже при его сыновьях, а вот Русь не только не развалилась, но и век за веком прирастала всё новыми землями. «И на Тихом океане свой закончили поход». Как, по-вашему, было управлять такой огромной территорией? Без вариантов – только железной рукой. А это значит – не считаясь с судьбами конкретных людей.

Даже во времена феодальной раздробленности Русь не развалилась на отдельные государства, и правил единым государством один род - Рюриковичи. Но раздробленность ослабляла страну, а усиливать её пришлось опять железом и кровью. В ХIV веке, когда Москва гребла под себя всё новые и новые земли, это был конечно «прогрессивный процесс», но не надо забывать, что этот «процесс» колесами проехал по человеческим судьбам. Вспомните хотя бы житие преподобного Сергия Радонежского. В дом его родителей, ростовских бояр, нагло вломились москвичи и фактически разорили родовое гнездо. Вот только Сергий потом всю жизнь поддерживал московского князя. Потому что мудрый был человек. Он понимал, что московская жестокость – ничто по сравнению с теми бедами, которые принесут междуусобные войны.

А уж сколько у нас про жестокость опричнины, начиная с Карамзина, наговорили, каким бесчеловечным тираном и до сих пор Ивана Грозного в фильмах показывают. Да, опричнина – это было жестоко и бесчеловечно, да Иван рубил головы боярам без всякой жалости. Но ослабление центральной власти и боярское своеволие обернулись бы куда большими человеческими жертвами. Иван лил малую кровь, чтобы избежать большой. Во время смуты всегда гибнет больше людей, чем от железной царской руки, в чем русские вскоре убедились.

Русь не могла не брать под себя огромные территории, которые сами шли ей в руки фактически без покорения других народов. Но для удержания контроля над необъятными землями пришлось «покорять» собственный народ. Опять же не было выхода, иначе страна распалась бы на несколько государств, которые тут же вступили бы в войну между собой, а это обернулось бы в тысячу раз большими жертвами, чем «покорение» собственного народа.

Русская власть была вынуждена проявлять силу и жестокость для поддержания стабильности. Но народ в массе своей редко может оценить благие устремления власти, он видит только жестокость, в итоге власть у нас не любили никогда. Любая сильная жестко централизованная власть порождает, как неизбежное следствие, мощную разветвленную бюрократию, а это штука неприятная, хоть и совершенно необходимая. Бюрократия – это руки царя, которому во все стороны собственными руками не дотянуться. Чтобы власть оставалась сильной, бюрократия должна получить большие права, а человек-то несовершенен и без злоупотребления этими правами ни как не обойдется. Те же самые опричники, вершившие благое дело усиления вертикали власти, порою безобразничали и беспредельничали, попросту измываясь над людишками, чтобы своё тщеславие потешить. Но если урезать права опричников, чтобы они не безобразничали, так они и свою главную задачу выполнить не смогут – власть ослабнет. Тут надо золотую середину искать, но на практике найти её весьма затруднительно. Вот перед этой проблемой мы сейчас и стоим.

Но даже если мы найдем золотую середину между жесткой силой власти и властным беспределом, либералов это не устроит. Они всё равно будут говорить, что нам надо гораздо больше гражданских прав и свобод, но вот уж тут мы ни чего, кроме эмиграции, им предложить не сможем. Власть-то ещё можно кое-как поменять, на более ласковую и деликатную, но народ-то вы как поменяете? Наш народ, точно так же, как и власть – это продукт тысячелетнего развития. Народу у нас совершенно не близки представления об «общественном договоре», о наемном характере власти, ни какого «гражданского общества» у нас ни когда не будет. Либералы говорят, что народ надо перевоспитать, но на это потребуется ещё тысяча лет, а результат проблематичен.

Русские традиционно не любят власть, как силу вечно на них давящую, но одновременно с этим русские не выносят, когда какие-то клоуны потешаются над властью. По мнению народа, власть обязана давить этих клоунов, иначе мы перестанем эту власть уважать, как слабую, и перестаем её слушаться, но приведет это не к формированию гражданского общества, а к бунту, а в России бунт заканчивается не рассветом свободы, а установлением жесточайшей диктатуры, чего мы не хотим.

Да, мы не любим опричнину, её вообще невозможно любить. Разговаривая с опричниками, мы всегда будем держать кукиш в кармане. И челобитные царю на опричников мы обязательно будем строчить. Но в глубине души мы всегда помним, что пугачевщина страшнее опричнины. В России «цветных революций» не бывает, в России бывают только бунты, и если где-то искры начали сыпаться, так их надо давить сапогами, пока всё на хрен не полыхнуло.

Власть в России вынуждена, а потому обязана, быть гораздо более жестокой, чем в Европе. Таков результат нашего исторического развития. Такова наша русская реальность. И русский народ способен уважать только сильную, жестокую власть, которая не будет лебезить и оправдываться перед каждым встречным клоуном.

Почему либералы такие?

Внимательно слушаю либералов, стараюсь их понять. Что это за люди, почему они такие? Кто-то скажет: так они просто на Госдеп пашут, американское бабло отрабатывают. Да, есть среди них откровенно продажные существа, но явно не все, и полагаю даже, что не большинство. Кому-то удобно считать, что либералы – народ не сильно умный, потому и несут всякую чушь. Да, порой они не блещут интеллектом, но откровенно говоря, среди «патриотов» людей неумных больше, чем среди либералов. Можно ещё назвать их зомби, но они так же считают своих оппонентов зомбированными, и эта полемика по типу «зомби – сам зомби» мало что объясняет.

Надо откровенно признать, что среди либералов немало людей искренних и честных, неглупых и способных мыслить самостоятельно. Но они приняли в качестве аксиомы одно утверждение, которое аксиомой не является и вообще не соответствует действительности. Итак, либеральная аксиома: западная политическая модель универсальна. Приняв на веру это ложное утверждение, они могут мыслить сколь угодно качественно, это им уже не помогает, потому что самые красивые теоремы рассыпаются прахом, если они строятся на ложных аксиомах.

Либералы считают, что западные ценности и основанная на них политическая модель подходят любому народу, любой цивилизации, которые могут быть лишь в разной степени готовы их принять. То есть все народы должны жить так, как это придумали в Западной Европе. Откровенно говоря, это очень странное утверждение. Настолько странное, что его впору считать абсурдным. Ценности народов Европы должны считаться ценностями всех народов земли? Этого просто не может быть.

Народы, или группы народов, составляющие самостоятельные цивилизации, очень не похожи друг на друга. У каждой цивилизации своя историческая судьба, свои ментальные особенности, в соответствии с которыми она вырабатывает свою политическую модель, пригодную только для неё и ни для кого больше. Другую цивилизацию чужая политическая модель просто погубит, потому что она для неё неорганична и не вписывается в её ментальные особенности. Японцами нельзя управлять по-арабски, арабами нельзя управлять по-русски, русскими нельзя управлять по-китайски. Это что, такая сложная мысль? И вдруг неожиданно либералы решили, что всеми странами надо управлять по-европейски. У всех должно быть «гражданское общество» и «права человека» в их европейском понимании. Но это всё западные ценности, порождение европейской ментальности и органичны они могут быть только для Запада и ни для кого больше. У других народов не больше или меньше «прав человека», они просто мыслят в другой политической парадигме.

Если ключевое понятие европейского политического мышления – «свобода», то в русском политическом мышлении ключевое понятие – «порядок». Не потому что мы не любим свободу, а потому что по-другому её понимаем. Для японцев ключевое понятие – «долг». Европейское политическое мышление делает акцент на правах человека, японское – на его обязанностях. Ключевое понятие политического мышления исламских народов – «покорность», само слово «ислам» переводится как «покорность». Если для европейца это понятие содержит в себе нечто унизительное, то для араба оно ни сколько не противоречит его человеческому достоинству, потому что имеется ввиду покорность воле Аллаха. И воле старших. Араб принадлежит не себе, а семье. Так же, как чечен принадлежит своему тейпу, а понятие «государство» для него очень абстрактно и не вполне понятно. Чечней нельзя управлять ни по-европейски, ни по-русски. Народы Северного Кавказа столетиями жили в условиях фактического отсутствия государства и вырабатывали такие механизмы общественного саморегулирования, которые лучше не трогать руками. Там государству во многие сферы лучше не лезть, главы тейпов всё разрулят по-чеченски. Когда европейцы рассуждают о «ситуации с правами человека в Чечне», традиционный чечен просто не поймет, о чем речь, это понятие чуждо его мышлению. Но неужели вы думаете чечены не дорожат свободой? Хотя это чеченское понимание свободы.

Разнообразие существующих в мире политических моделей – тема огромная и чрезвычайно интересная. Но не думаю, что эта тема интересна для среднего либерала. Для либералов существует только одна правильная политическая модель – западноевропейская, а все остальные модели – не другие, а просто плохие. Ситуацию в любой стране мира они оценивают по единственному критерию: «Много демократии – мало демократии», «Хорошо с правами человека – плохо с правами человека». Это не качественный, а исключительно количественный критерий: «больше – меньше». Все их ценности расположены на одной западной линейке, по которой можно двигаться только взад-вперед, ни вправо, ни влево нельзя. А в мире этих линеек столько, что не пересчитать. Мир полон самых разнообразных красок, а политическое мышление либералов – черно-белое.

Белый цвет означает торжество гражданских свобод, черный – их отсутствие, а между ними – только оттенки серого. Не слишком ли это примитивно?

Русскоязычные либералы оценивают политическую ситуацию в России, прикладывая к ней западноевропейскую линейку ценностей, а этого нельзя делать, как нельзя измерять время в километрах, а расстояние в часах. Тут вводит в заблуждение то, что Россия во многом похожа на Европу, и мы многому научились у Европы, в том числе и в плане политическом. Но цивилизационно Россия к Европе не принадлежит. Японцы тоже многому научились у китайцев, но китайцами не стали, это очень разные народы. И как невозможно оценивать ситуацию в Японии, исходя из китайских ценностей, так невозможно оценивать ситуацию в России, исходя из европейских ценностей.

Россией нельзя управлять по-европейски. Почему наши либералы не понимают такой простой мысли? По причине, которая вообще не имеет отношения к качеству мышления. Российские либералы – носители европейской ментальности. Они не просто думают по-европейски, у них душа европейская. То есть не русская. При этом они говорят на языке народа, политическое мышление которого лежит в совершенно иной парадигме. Не позавидуешь.

Как бороться с коррупцией?

Помню, как раньше вся борьба с коррупцией сводилась к тому, что хватали какого-нибудь лесника или педагога на взятке в пару-тройку тысяч, а потом бодро рапортовали об успехах в этой неравной борьбе. Теперь полетели головы совсем другого калибра – министры и губернаторы один за другим приземляются в сизо за «преступления коррупционной направленности». Значит с коррупцией у нас теперь борются по-настоящему, на самом деле поставив задачу искоренить это зло? Не факт. Может быть, но не факт.

Дело в том, что все эти громкие посадки можно объяснить причинами, которые вообще не имеют отношения к борьбе с коррупцией. Во-первых, это может быть проявлением конкурентной борьбы между чиновничьими кланами – вор на вора компромат сливает, чтобы занять его место. Во-вторых, это может быть дешевый популизм – власть имитирует борьбу с коррупцией, чтобы поднять свой рейтинг и перехватить повестку у оппозиции. В-третьих, это может быть санкционированная сверху смена элит. И так далее. Не говорю, что это так и есть, потому что не знаю, но считаю весьма вероятным, что мы имеем дело с имитацией.

Рубить головы – это вообще не решение проблемы. Мы можем пересажать хоть половину министров и губернаторов, но уровень коррупции ниже не станет, потому что на их место придут в точности такие же воры. Мы как бы боремся с сорняками, обрывая листья, но не вырывая корни.

Главная причина, порождающая коррупцию в современной России – отсутствие идеологии. Если у человека нет ни какой высокой идеи, которой он служит, за которую не жалко и жизнь отдать, единственной мотивацией его деятельности становится личное обогащение. Поставьте себя на место чиновника и подумайте: какие у вас причины отказываться от взяток? Во имя чего вы должны побрезговать хорошими деньгами? Только потому что нарушать закон нехорошо? Но если нарушать закон выгодно и относительно безопасно, его обязательно будут нарушать. Обыватель ненавидит взяточника просто потому что ему завидует, а если в его собственный карман чуть ли не насильно начнут заталкивать лимон за лимоном, вы думаете, он будет остервенело отбиваться? Чиновник – обычный человек, такой же, как все.

Когда в 1992 году пришла новая власть, мы не услышали ни какого внятного призыва, кроме одного: «Обогащайтесь». А почему чиновник не должен обогащаться, когда с вершин власти ни к чему иному не призывают? Если ни оппозиция, ни власть ни о чем другом не говорят, кроме повышения уровня жизни, почему чиновники должны отказываться от взяток, которые являются столь эффективным способом решения этой проблемы? Надо быть честным? А почему, если это не выгодно? Почему?!

Только идейные причины могут заставить человека отказаться от шальных денег. Коммунисты это понимали, предложив жертвовать личными интересами ради «светлого будущего». Коммунистическая идея была дерьмовой, но даже эта дерьмовая идея и то работала, объясняя человеку, почему надо быть честным. Реальнее идея религиозная. Если человек верит в Бога, он знает, что воровство – грех, за который придется отвечать перед Богом, и это его останавливает. Религиозный человек имеет мотивации куда более сильные, чем личное обогащение. Только не надо кивать на жадных попов, вся корпорация целиком ни когда не сможет удержаться на высоте своих идей, но всреднем люди религиозные гораздо бескорыстнее.

Есть ещё ценности элитных корпораций. Когда-то высшей ценностью дворянства вообще и офицерства в частности была честь. Сейчас уже и слово такое забыли. А зря. Офицер, проигравший в карты полковую кассу, мог запросто застрелиться. Ему и грозила-то, может быть, пара лет каторги, а он стрелялся, потому что, утратив честь, не мог жить. Если в некоторых современных корпорациях серьезно и вдумчиво развивать представления о чести (которая больше, чем заурядная честность) это безусловно найдет отклик. Не у всех, конечно, но у многих.

Есть ещё люди, одержимые сверхзадачами и в силу этого довольно равнодушные к деньгам. Если человек, к примеру, грезит мыслью построить «лучший в мире самолет», воровать ему просто скучно и неинтересно. Такие люди есть во всех сферах деятельности, их надо целенаправленно искать и ставить на ключевые посты. Да, было бы ещё кому их искать.

Пока хоть кто-нибудь на самом верху не продемонстрирует полного равнодушия к материальным благам, говорить вообще не о чем. Надо найти хоть одного какого-нибудь вице-премьера, у которого есть только скромная квартира, скромная дача, скромная машина, а больше вообще ни чего нет. Надо снять фильм про этого аскета от власти и сказать: «Вот так жить правильно, а стремление к роскоши – ублюдочное стремление». Надо вводить моду на ограниченное потребление, но сделать это могут только представители высшей власти.

Это огромная кропотливая работа с человеческой психологией, с ценностями, с мотивациями. Если будет желание, лет через 20 она может дать очень хорошие результаты. Но есть вещи, которые можно сделать за одни день. Кто-то из власти уже сказал, что надо создать атмосферу нетерпимости вокруг взяточников, но для меня эти слова останутся демагогией до тех пор, пока взяточников не начнут наказывать не просто сурово - свирепо. Изменив уголовное законодательство и сажая взяточников сразу лет на 20, власть даст доказательство того, что взяточники для неё – чужие, подлежащие искоренению, а пока взяточникам дают по паре лет условно, мы видим, что они для власти свои, родные, их жалко наказывать.

Принципиальная порочность нашей системы в том, что деньги и власть у нас сливаются в экстазе. Деньги дают доступ к власти, власть дает доступ к деньгам. А коррупция – это технический способ взаимодействия между деньгами и властью. В рамках этой системы коррупцию нельзя устранить. Это всё равно что выдернуть шестеренку из двигателя – машина встанет. В условиях этой реальности все разговоры о борьбе с коррупцией рассчитаны только на дурачков.

Правильная система предполагает, что деньги и власть должны принадлежать разным группам. У тебя есть власть, значит у тебя нет денег. У тебя есть деньги, значит у тебя нет власти. В рамках такой системы коррупция не исчезнет, но она перестанет быть системообразующим фактором, и вот тогда с ней действительно можно будет бороться.

Почему мы бедно живем?

А кто сказал, что мы бедно живём? Так вроде все это говорят. Кризис, обнищание, убогие пенсии, народ балансирует на грани выживания, вымирает, нет больше сил терпеть. Если сказать, что мы уже сейчас живём хорошо, так ведь на части разорвут. Но я не политик, мне собственно наплевать, поэтому могу позволить себе роскошь сказать то, что я думаю на самом деле. Нормально мы живём. Совсем даже не плохо. Грех жаловаться.

Под словами «как мы живём» обычно понимают «как мы жрем». Для очень большого числа людей слова «жить» и «жрать» синонимы. Под уровнем жизни как правило понимают уровень материального потребления. По мне так это не одно и то же, но готов поговорить именно об уровне материального потребления.

Так вот за последние лет сто Россия ни когда так хорошо не жила, как сейчас. Ни кто не голодает, все едят до сыта. Практически ни кто не знает, что такое постоянное недоедание. Если кто и не доедает, так либо по собственной вине, либо в силу сложных жизненных обстоятельств, которые не часто случаются и не характеризуют общий уровень жизни. Поколения, жившие до нас, наши отцы, деды и прадеды, по несколько раз хлебнули настоящего голода, а потом десятилетиями жили, очень редко обнаруживая на своём столе мясо-молочные продукты. Для нас всё это в прошлом. Сейчас при самом убогом доходе, около десятки на человека (обычная пенсия больше), можно достаточно регулярно есть и мясо, и колбасу, и сыр, и сметану. Не по многу, конечно, но по многу-то и ни к чему. И что-то не видно радости на лицах.

Что же мы имеем ввиду, когда говорим, что народ сейчас обнищал? Китай плюс Индия это примерно треть населения планеты. Вот там – нищета, которой у нас и близко нет. У нас принято восхищаться темпами экономического роста в Китае, только забывают рассказать сколько миллионов крестьян вкалывают там от зари до зари за горсть риса. А в Индии кромешную нищету и проблемой не считают, другого ни когда не видели. А возьмите Латинскую Америку. В любой из её стран люди живут гораздо беднее, чем в России. Про Африку вообще молчу, там дети от голода умирают. А бывшие союзные республики, ныне независимые государства? В любом из них живут беднее, чем в России. В благодатнейшей Украине, где люди должны, казалось бы, как сыр в масле кататься, по сравнению с Россией весьма хреново. В России постоянно находится около двух миллионов трудовых мигрантов с Украины. Бегут всегда оттуда, где плохо, туда, где лучше. Даже в некоторых странах Европы, например, в Испании и Греции, живут уж во всяком случае не богаче нас, если не беднее.

Итак, в большинстве стран мира живут гораздо беднее, чем в России и нашему уровню жизни откровенно завидуют. Так с чего мы взяли, что мы какие-то невыносимо бедные и нестерпимо нищие? Так мы ж имеем странную прихоть сравнивать себя с богатейшими странами мира, таковых едва ли два десятка наберется. Там действительно живут гораздо богаче нас. Но объясните с точки зрения элементарной логики: почему мы сравниваем себя с самыми богатыми, а не с самыми бедными? Почему мы не радуемся, что в большинстве стран мира живут беднее, чем в России? Почему мы готовы рыдать от мысли, что в горстке богатых стран живут лучше нас?

Бедность – понятие очень условное и относительное. Предположим, у крестьянина есть корова, а у его земляков нет. Такой крестьянин чувствует себя богатым. А если у его земляков по две-три коровы, а у кого-то и целое стадо? Тогда он чувствует себя бедным. Но ведь в его жизни ни чего не меняется, у него всё та же самая корова, но он готов либо радоваться своему богатству, либо рыдать от своей нищеты при одном и том же уровне жизни. Проблема этого крестьянина – не бедность, а зависть. Мы сравниваем свой уровень жизни не только с богатейшими странами мира, но и с богатыми земляками. Просто «жаба душит». Это проблема психологическая, вовсе не материальная.

Сейчас многие старики говорят, что при советской власти жили лучше. Это враньё, они уже не помнят ни чего. Точнее – они выдают свои психологические ощущения за факты. При советской власти не кому было завидовать, все вокруг были нищими, поэтому ни кто не чувствовал себя нищим. К тому же нам не рассказывали, что на Западе живут богаче нас, напротив, регулярно извещая, что там – кромешный ад, так что и богатым странам мы тоже не могли завидовать. Вот и весь секрет психологического комфорта.

Современный психологический дискомфорт тоже имеет свои секреты. То, что людям свойственно лопаться от зависти – это лишь часть проблемы. То что люди любят поскулить и пожалеть себя – тоже лишь часть проблемы. Основная проблема в том, что недовольство в людях распаляют искусственно. Оппозиция с утра до вечера внушает людям, что они живут плохо. Это логично, ведь если говорить людям, что они живут хорошо, тогда получится, что оппозиция просто не нужна. И вот эти откормленные морды за очень большие зарплаты непрерывно внушают землякам, что они обнищали, и во всем виновата власть. Решая свои политические задачи, они формируют у простодушных обывателей негативное самоощущение. А власть ещё и подыгрывает оппозиции: «Мы день и ночь работаем, чтобы вы жили лучше». То есть власть соглашается с тем, что люди живут плохо. В итоге люди, вообще не знающие что такое нищета, совершенно искренне начинают считать себя нищими.

Известно, что богат не тот, у кого много, а тот, кому хватает. А нам и оппозиция, и власть чуть ли не хором внушают, что нам не хватает, и не должно хватать, и нельзя с этим мириться. Люди вообще очень легко верят в то, что им не додано. И у людей создается субъективное ощущение того, что они несчастны. А это гораздо хуже, чем преступление. Это ошибка.

Политические заключенные?

Раньше я любил отдыхать с книгами Акунина, а теперь уже никогда не возьму в руки ни одной его книги. Одна только сказанная им фраза полностью перечеркнула в моём сознании всё, что этот человек написал или ещё может написать. А изрек он следующее: «Я не могу присутствовать на встрече с президентом, пока в России есть политические заключенные». Дело не в том, что Акунин думает иначе, чем я, у меня довольно терпимое отношение к идеологическим противникам, а некоторых из них я даже очень люблю послушать, если они умные. Дело в том, что эта фраза Акунина с безжалостной неопровержимостью высветила одно прискорбное обстоятельство: это глупый человек. А читать книги, написанные глупым автором, я уже не могу.

Возмущаться наличием в стране политических заключенных, это всё равно, что возмущаться самим фактом существования государства. Возьмите в руки уголовный кодекс, и вы найдете там целый пакет политических статей. Это преступления против государства, против установленного порядка управления. То есть сам факт существования государства, уже предполагает преследование за политические преступления.

Представьте себе, что в демократической стране кто-то решил уничтожить демократию и установить диктатуру. Это политическое преступление. И если кто-то создал неонацистскую партию и во всю пропагандирует идеалы национал-социализма – это политическое преступление. И продажа сведений, составляющих государственную тайну, иностранному государству – это политическое преступление. А люди, которые отбывают наказание за политические преступления – это политические заключенные (осужденные). То есть сам по себе факт наличия в стране политических заключенных говорит только о том, что уголовный кодекс иногда приходится применять по назначению. Например, Удальцов был осужден по политической статье. Правомерно ли он был осужден – это вопрос о законности приговора. Кто-то может считать этот приговор незаконным, чему придется приводить юридические доказательства, но возмущаться самим фактом того, что Удальцов «отсидел за политику» может только совсем глупый человек.

Сейчас Павликову обвиняют по политической статье. Она либо виновата, либо нет, и в зависимости от этого мы можем по-разному оценить действия правоохранительных органов, но возмущаться тем, что девушка «пострадала за политику» - это предельный абсурд.

Либералы, конечно, не это имеют ввиду? А что они имеют ввиду? Слушая «Эхо Москвы», я по несколько раз в день слышу словосочетание «политические заключенные», но я ни разу (вообще ни разу!) не слышал о том, кого надо понимать под «политическими заключенными». Разве это не странно? Видимо, они не хотят дать четкое определение, чтобы под политическими заключенными можно было понимать кого угодно.

Вот Синцов голодал, требуя освободить всех украинских политических заключенных. Он о ком? Об украинцах, осужденных в России по политическим статьям? Но их, очевидно, надо освободить только в том случае, если они осужден незаконно. А это надо доказать. Или он требует освободить всех уголовников украинцев, потому что «они на самом деле сидят за политику»? Но это, очевидно, можно сделать лишь в том случае, если они не совершали уголовных преступлений. А это опять надо доказывать. Так, может быть, он требует освобождения всех незаконно осужденных украинцев? Полностью согласен, но я бы добавил сюда ещё и незаконно осужденных русских, иначе получается дискриминация по национальному признаку. То есть надо просто пересмотреть все приговоры, вынесенные в России хотя бы за последние 10 лет? Этот человек вообще вменяемый?

Не раз приходилось слышать: «Его осудили за уголовку, но на самом деле – за политику». Предположим, что так, но ведь тут имеет значение только одно: он на самом деле совершил уголовное преступление, или обвинение сфальсифицировано? То есть он осужден либо законно, либо не законно, а говорить «за политику», значит вступать в сферу мотиваций, а эта сфера никакому объективному описанию по определению не поддается.

Вот режиссера Серебреникова обвиняют в хищениях. Он либо что-то похитил, либо нет. Это единственный интересный вопрос, но ведь у нас начинают рассуждать о том, почему это уголовное дело было возбуждено? А может потому что он и правда виноват. А может потому что опера и адвокаты по-разному трактуют некоторые нормы права. А может потому что у кого-то при слове «культура» рука ложится на уголовный кодекс. А может потому что когда-то обвиняемый чью-то жену соблазнил. А может потому что когда-то кому-то в бесплатных билетах отказал. А может за политику. Правда, режиссер не был оппозиционером, но вот это-то и удивляет либералов. Они никак не могут понять: почему в хищениях обвиняют человека, который не выступал против власти? Действительно – парадокс.

Вот Аюба Тетиева обвиняют в совершении наркопреступления. Для либералов он свой, поэтому все они как один уверены, что дело политическое. А если бы Тетиев был членом «Единой России»? Сейчас вся эта либерасня таким же дружным хором вопила бы, что «Единая Россия» - партия наркоторговцев.

Что надо сделать для того, что бы либералы согласились, что в России нет политических заключенных? Нужен пустяк: чтобы среди осужденных ненароком не оказалось ни одного либерала.

Что такое пропаганда?

Слово «пропаганда» окончательно превратилось в ругательство. Заниматься пропагандой теперь считается чем-то постыдным. Это аксиома либерального сознания. А мне вот что интересно: почему никому не стыдно работать в рекламном бизнесе? Почему изготовление рекламы считается занятием респектабельным и едва ли не почетным? Очевидно потому что без рекламы не может существовать торговля, а без торговли не может существовать экономика, то есть существование рекламы – жизненная необходимость. Но без государственной пропаганды не может существовать государство, это такая же жизненная необходимость. И в принципе реклама от пропаганды отличается только объектами.

Стоит какому-нибудь слову стать ругательством, как люди перестают воспринимать его значение, при помощи этого слова они не пытаются выразить никакого смысла, они этим словом матюгаются. Но, может быть, стоит наконец задуматься, что такое пропаганда? Это информационное обеспечение государственной политики. Вот, собственно, и всё. И что в этом плохого?

Логика либералов понятна: государство у нас плохое, и все, кто его хвалит – плохие, а потому и пропаганда – мерзость. А если государство, по их мнению, станет хорошим? Тогда они дружно ринутся в пропагандисты? Значит бывает всё-таки хорошая пропаганда? И зачем тогда этим словом ругаться?

Всем так же понятно, что пропаганда – сплошное враньё. А реклама? А древний принцип: «Не обманешь – не продашь»? Говорят, что есть ложь, есть большая ложь, есть чудовищная ложь, а есть реклама. Или это говорят про статистику? Справедливым может быть и то, и другое. Любая профессия, в основе которой лежит работа с информацией, предполагает, что некоторые носители этой профессии могут врать. Пропаганда в этом смысле не лучше и не хуже.

Но как реклама может быть честной, так и государственная пропаганда может строиться исключительно на правде. Рекламщик может рассказывать о положительных качествах товаров, которыми этот товар действительно обладает. Пропагандист может рассказывать чистую правду о том хорошем, что власть сделала для людей, и это будет самая качественная пропаганда, какая только может быть. Теоретически пропаганда может (и должна!) строиться на чистой правде. Ну а практически – слаб человек.

Но когда какой-то прыщ с пафосом заявляет: «Я – журналист, я пропагандой не занимаюсь» - его просто жалко. Он хочет убедить нас, что его интересует только правда и ничего, кроме правды. Но ведь кто-то же платит ему зарплату. И если это не государство, значит это толстосум, отечественный или зарубежный. Кто-то думает, что государство от своих журналистов требует обязательно вранья, а богачи своим журналистам говорят: «Пиши, что хочешь, лишь бы это было правдой»? Найдите клоуна, который так считает. А мы почему-то уверены: ругать государство – значит говорить правду, а хвалить государство – значит врать. Но я привел бы тысячу примеров, когда всё наоборот.

Если журналист принципиально не хочет врать, ему всегда легче договориться с чиновником, чем с бизнесменом. Чиновника теоретически можно убедить, что правды для пропагандистских целей вполне достаточно, а с бизнесменом сам разговор на эту тему невозможен. Там отношения строятся по другому: я тебе плачу, молчи и делай, что велено.

Представим себе двух журналистов, оппозиционного и государственного. Оба могут быть честными людьми и говорить только правду, но оба вынуждены недоговаривать, то есть говорить только ту часть правды, которая выгодна их нанимателям. Если сложить две эти половинки правды, то получится почти вся правда. Но это теоретически. А практически врут и те, и другие. И оппозиционные СМИ врут порою куда более бесстыдно, чем государственные. Когда профессиональный лжец говорит, что он не занимается пропагандой и с презрением смотрит на пропагандистов – это комедия.

Вывод простой: и оппозиционной журналистикой, и официальной пропагандой можно заниматься честно, но и то и другое можно делать нечестно, то есть одна работа не хуже другой. Те, для кого власть всегда виновата, ни чуть не лучше тех, для кого власть всегда права. А в основе своей государственная пропаганда – это нормальная работа, без которой ни одно государство существовать не может.

Зачем нужны «демократические институты»?

Почему на Западе, особенно в Штатах, начинают так сильно нервничать и беспокоиться, если обнаружат в какой-нибудь стране авторитарный режим? Официальное объяснение сводится к тому, что просвещенные люди Запада не могут спать спокойно до тех пор, пока хоть в одной стране мира власть не принадлежит народу. Это настолько наивное и нелепое объяснение, что его и опровергать лень.

Западные лидеры, имея множество нерешенных проблем в своих странах, вдруг начинают тратить деньги своих налогоплательщиков в огромных количествах только ради того, чтобы в какую-нибудь далекую страну пришло демократическое счастье? Кто-то считает, что это всё из-за нефти. Где есть нефть, там тут же обнаруживается недостаток демократии и страну начинают демократизировать при помощи бомбовых ударов. Версия куда более реалистичная, но факты очень часто её опровергают. Например, в Сербии нет нефти, а её бомбили с таким остервенением, какого и на долю Ливии не досталось.

Почему же американцев так пугает авторитаризм на другом конце планеты? Причина в том, что США пытаются править миром, они бомбят или тиранят санкциями тех, кто им не подчиняется. Но в большинстве случаев Штаты могут спокойно командовать только демократическими странами.

Последнее время наши либералы непрерывно воют о том, что в России авторитарный режим, всё зависит от воли одного человека, а вот в Штатах всё зависит от демократических институтов. Отчасти это так и есть, но с одной существенной оговоркой. Демократия – это не власть народа. Власть не может принадлежать народу даже теоретически и на практике ни когда не принадлежала народу ни в одной стране мира. Демократия – это власть богатых. За деньги можно выбрать президентом кого угодно, и представлять он будет не интересы избирателей, а интересы тех, кто вложил в него деньги.

Иногда случаются сбои и чья-то харизма оказывается сильнее денег, которые вложили в оппонента реальные хозяева положения. Тогда начинают работать «демократические институты». Парламент, депутаты всех уровней, политические партии, свободные СМИ, неправительственные организации и ещё множество интереснейших изобретений составляющих «систему сдержек и противовесов». Всё это инструменты давления на власть, при помощи которых реальные хозяева страны вынуждают президента делать не то, что он считает правильным, а то, что от него хотят.

Трамп – ярчайший тому пример. Казалось бы, система дала сбой, к власти пришёл не тот, кто был нужен, и деньги не помогли, потому что у Трампа собственных денег не меряно. Но ни какого сбоя не произошло, при помощи «демократических институтов» Трампа быстро подравняли, не позволив ему сделать ни чего из того, что он хотел. И вот Дональд на глазах становится покорным и перпендикулярным самому себе. Неужели кто-то думает, что это народ США смирил своего президента? Нет, это сделала группа богачей, реальных хозяев Америки, при помощи тех самых пресловутых «институтов».

Итак, демократические институты – набор инструментов, при помощи которых богачи управляют страной. Не имея формальной власти, они могут осуществлять свою реальную власть при помощи этих удивительных изобретений.

Те же принципы действуют в международной политике. Штаты могут управлять любой демократической страной через систему институтов, которую сами же развивают в этой стране руками своих «друзей». Авторитарными режимами они управлять не могут. Упрется какой-нибудь Каддафи во что-нибудь своё, и ни через какие институты на него не повлияешь, потому что их там нет. Политику определяет воля лидера, а он несговорчив. И тогда приходится метать в него «томагавки», потому что иначе эту страну под себя не подмять. А за ливийский народ в этой ситуации если кто-то и переживает, так это как раз Каддафи, а уж никак не заокеанские любители народовластия.

По тем же самым причинам наши «западные партнеры» так сильно переживают по поводу того, что в России установился авторитарный режим. На самом деле правление Путина не особо авторитарно, но некоторые черты авторитаризма у нас есть, то есть от воли лидера многое зависит. И этот лидер что-то пытается делать для России, не спрашивая разрешения в Вашингтоне. И «томагавками» его не напугаешь, у него ядерное оружие. Тогда идут в ход санкции, но это жест отчаяния, потому что на Западе прекрасно понимают: при помощи санкций изменить политику России невозможно.

И что тогда остается нашим заокеанским друзьям? Пытаться развивать демократические институты. Они у нас вроде бы как и есть, но дистрофичны, а потому Штаты хоть и пытаются проводить через них свою политику, но не весьма успешно.

Итак, Россия с развитыми демократическими институтами – это Россия, полностью покорная воле США. Поэтому Штаты так сокрушаются по поводу «авторитаризма» Путина. А русскоязычные дурачки, ратующие за развитие у нас демократических институтов, думают, что в этом случае власть перейдет от «диктатора» к народу. Нет, власть перейдет к Штатам. При этом именно «авторитарный» Путин сегодня максимально адекватно выражает волю подавляющего большинства граждан России. Вот такие парадоксы народовластия.

Мировое правительство?

Если кто-то заговорит о мировом правительстве, то в ответ, как правило, раздается ехидное хихиканье. Слово «конспирология» мало кому удается произнести без кривой усмешки. Но усмешка ни когда ещё не была признаком интеллекта, а вопрос, согласитесь, интересный: существует ли такая группа людей, которая реально правит миром?

Казалось бы, на эту тему невозможно рассуждать, потому что средний человек не может иметь для этого достаточной информации. Но можно попробовать выстроить общедоступные факты в логическую цепочку, которая если и не приведет нас к раскрытию страшных мировых тайн, то во всяком случае кое-что в этом вопросе прояснит.

Итак, первое и самое главное. Любое состояние, превышающее миллиард долларов, с обычной точки зрения абсурдно. Для нас деньги это то, на что приобретают товары и услуги. Но, имея хотя бы один миллиард, человек уже может получить все материальные блага, какие только существуют, и доставить себе все мыслимые и немыслимые удовольствия. Второй и третий миллиард ни чего не могут к этому добавить. Имея всё, невозможно иметь больше. Но мы же видим, что люди, чьи состояния уверенно переваливают за десять миллиардов, продолжают вкалывать, как проклятые, хотя деньги для них давно уже не являются эквивалентом стоимости товара. Чего же они добиваются, пытаясь бесконечно умножать свои и так уже абсурдные состояния?

Мы, конечно, можем предположить, что они – идиоты, которые из кожи вон лезут, зарабатывая все новые и новые деньги, которые давно уже ни зачем им не нужны. Но согласитесь, что считать самых богатых людей самыми глупыми было бы несколько наивно. Тут мы вынуждены сделать немного даже банальный вывод: с определенного уровня деньги дают уже не материальные блага, а власть. Вывод неизбежный, потому что на 10 млрд ни чего, кроме власти не купить.

Теперь дальше. В мире есть ну скажем 20 самых богатых людей. Ведь они же в любом случае есть, это факт, а не предположение. Хотя их имена вряд ли могут быть нам известны. На таком уровне уже не хвастаются, во всяком случае, не перед нами. Совокупное состояние этих людей – основная часть всех материальных ресурсов земли. А теперь задайте себе очень простой вопрос: может такое быть, что эти люди не контактируют и ни чего не обсуждают? Этого не может быть. Богатейшие люди земли просто вынуждены между собой взаимодействовать, согласовывать решения, делить сферы влияния, улаживать конфликты интересов. Они вынуждены иметь как минимум постоянную площадку для консультаций. Ну так вот это фактически и есть мировое правительство. Его просто не может не быть. Это люди, совокупная мощь которых позволяет контролировать практически все мировые процессы. В известном смысле можно сказать, что их гигантские состояния дают им власть над миром.

Как это работает, мы ни когда не узнаем в деталях, а фантазировать не хотелось бы. Вряд ли там есть свои министры и вице-премьеры, хотя как знать, но вероятнее всего это больше напоминает воровской сходняк – сумма независимых боссов, которые фактически не могут существовать, не согласовывая своих действий. Формально все боссы независимы, но у сходняка есть реальная власть над любым из боссов, потому что если все объединяются против одного из своей среды, то раздавят его, как таракана.

Детализировать эту схему не стоит. Их может быть не 20, а 100, это могут быть не конкретные люди, а корпорации, кланы, группы. Они могут ни когда не встречаться лично, а могут и встречаться. Насколько плотно они взаимодействуют, трудно судить. Мировое правительство – это может быть просто площадка для консультаций, а может быть группа в той или иной степени сплоченная.

Не думаю, что это работает линейно, во всяком случае, самый богатый человек в мире не является тайным президентом планеты. При этом можно иметь много миллиардов, но обладать лишь локальной властью, не имея отношения к власти глобальной. Так бывает. Удочку приобрел, а на рыбалку не позвали. Вспомните о Трампе.

Среди людей или кланов, фактически имеющих власть над миром, со всей неизбежностью есть самые могущественные. Мажоритарии большого сходняка. И вот этих-то долго искать не надо. Кто у нас осуществляет эмиссию денежной единицы, которая фактически является мировой валютой? Федеральная резервная система. А это сеть частных банков. Директора этих банков это конечно не члены мирового правительства, это просто менеджеры, шестерки. А вот люди, которые за ними стоят, имеют очень жирный кусок власти над миром.

Когда мы говорим, что США стремятся к мировому господству и в значительной мере этим господством уже обладают, это некоторая условность. На самом деле миром правят не США, для хозяев мира Штаты – не более, чем база. К реальной власти над миром ФРС имеет куда больше отношения, чем США, хотя и ФРС – не более, чем инструмент.

Теперь остается просто спросить: находясь в здравом уме, можно ли хоть на минуту предположить, что мирового правительства не существует?

Международного права не существует

Когда я слышу рассуждения о международном праве, в очередной раз не могу понять: как такое могло произойти, что весь мир позволил себя обмануть? Международного права не только не существует, но даже теоретически не может существовать.

Сравним с уголовным правом. Там четко перечислены преступления и предусмотренные за них наказания. Субъектом уголовного права является физическое лицо, то есть попросту говоря человек. Если человек совершает преступление, его наказание обеспечивает правоохранительная система государства. Сила любого государства на много порядков превосходит силу конкретного человека, только этим и обеспечено то, что уголовное право работает. А в международном праве субъектами являются государства. Для того, чтобы это право работало, должна существовать международная полиция, мощь которой многократно превышает мощь любого государства, только в этом случае все государства будут равны перед законом. Но такой международной полиции нет и быть не может. Иногда говорят, что Штаты выполняют «полицейские функции». А вы не в курсе, кто их на это уполномочил? С точки зрения международного права, США – не более чем один из субъектов, и ни когда мировое сообщество не выдавало этому государству значок всемирного шерифа.

Уголовное право обеспечено тем, что над каждым гражданином нависает мощь государства. Но над государством мощь более высокого порядка не нависает. Её юридически не существует. И тогда получается, что сильным государствам можно всё, а слабым нельзя ни чего. А это и есть отсутствие права. Однажды Михаил Борщевский сказал: «Нормы международного права работают только тогда, когда они поддержаны силой», то есть сильным государством или группой государств. Но это как раз и означает, что международного права не существует, поскольку его применение зависит от благосклонного согласия одного из субъектов. Представьте себе, что Васю можно наказать за убийство только в том случае, если Петя согласен, потому что Петя – боксер. Это будет означать, что закона нет, а есть только воля Пети, как самого сильного.

Меня тошнит, когда я в очередной раз слышу про «двойные стандарты». Это когда одно государство обвиняет другое: «Вы говорите, что мы нарушаем нормы международного права, а сами их нарушаете. К нашим действиям вы применяете один стандарт, а к своим действиям - другой». Нет ни каких двойных стандартов. В международной политике есть только один стандарт – право сильного делать всё, что он захочет, потому что над ним никого нет.

А договора? В гражданском праве всё просто: если фирма А нарушила договор с фирмой Б, то фирма Б идет в арбитражный суд, который наказывает фирму А, и решение суда обеспечено мощью государства. А если одно государство нарушает договор с другим государством? Конечно, можно подать в международный суд, но его решения ни чем не обеспечены, а потому фиктивны. Представьте себе, что международный суд оштрафовал США на сто миллиардов долларов, например, за агрессию в отношении Сербии, совершенную в нарушение всех норм международного права. В Вашингтоне просто посмеются и никаких иных последствий это иметь не будет. А попробуйте наказать Россию за аннексию Крыма. Пытаются, конечно, но это только потому, что у России сил поменьше, чем у Штатов, но всё же у России достаточно сил для того, чтобы никогда не вернуть Крым.

Любой международный договор действует лишь до тех пор, пока его соблюдение выгодно обеим сторонам, а если не выгодно, то до тех пор пока ни одна из сторон не имеет реальной возможности нарушить этот договор. Как только одна из сторон сочтет себя имеющей достаточно сил для нарушения невыгодного договора, этот договор тут же будет нарушен. Так было всегда и везде на протяжении многих тысяч лет и ни чего не изменилось. Россия взяла Крым себе потому что хотела и потому что могла. Этих двух условий всегда достаточно любому государству для совершения любых действий на международной арене. Вопить в этой связи о незаконности действий России могут или демагоги, или дурачки, которые принимают эту демагогию всерьёз.

Идея создать международное право была прекрасной и возвышенной, жаль только очень глупой. Дескать, если раньше отношения между государствами строились на варварском праве сильного, то теперь, в просвещенную эпоху, эти отношения будут регулироваться законом. Но если исполнение закона ничем не обеспечено, так и продолжает действовать право сильного, меняется только характер демагогии, а суть остается той же, что и в варварскую эпоху.

Международное право никогда не было правом в юридическом смысле, но оно могло иметь характер джентльменских соглашений. Это когда джентльмены договорились, не имея возможности предложить никакого обеспечения, кроме честного слова, но все дружно согласились принять это обеспечение. Так можно, но лишь до тех пор, пока все это соглашение соблюдают, потому что тут обязательства имеют чисто моральный характер.

Если же хоть один нарушил договоренность, все остальные автоматически освобождаются от моральных обязательств.

Так и было с международной договоренностью о нерушимости послевоенных границ. Это держалось, пока соблюдалось всеми. Но когда Штаты со своими шестерками оторвали кусок от суверенной Сербии и сказали, что это теперь суверенное Косово, джентльменское соглашение рухнуло, взаимные моральные обязательства утратили свою силу и с ними теперь ни кто не обязан считаться.

Когда понтийский царь Митридат сказал римскому полководцу Гаю Марию, что Рим ведет себя по отношению к его государству не справедливо, Марий ответил просто: «Или накопи сил побольше, чем у Рима, или молчи и делай то, что тебе скажут». И в наше время эти слова Мария являются единственным принципом, на котором строятся международные отношения.

Если понимать, как устроен наш мир на самом деле, то сразу начинаешь чувствовать себя гораздо спокойнее, пропуская демагогию мимо ушей и убеждаясь, что в международных делах всё идет так, как оно всегда и шло.

Власть неподотчетна перед людьми?

Либералы любят сетовать: «Беда в том, что власть у нас неподотчетна перед народом». Иногда они мечтательно добавляют: «Если бы на Западе такое произошло, там мгновенно поснимали бы всех начальников». Всё так. Если на Западе происходит какая-нибудь крупная трагедия: катастрофа, пожар, наводнение, там мгновенно срезают всю верхушку руководителей, а многие сами подают в отставку. И это отвратительно.

Представьте себе какого-нибудь начальника, проработавшего на своей должности много лет, грамотного и ответственного профессионала, уважаемого человека. И вдруг у него на работе происходит что-нибудь такое, чего он не мог ни предвидеть, ни предотвратить, например, гибнет несколько человек по собственной дурости, либо в силу невообразимого стечения обстоятельств. Родственники погибших готовы разорвать его на части, им ведь наплевать, что он ни в чем не виноват. И вот этого начальника зовет его начальник и говорит: «Знаю, что твоей вины здесь нет, но ты должен уйти, сам не уверен, что могу усидеть». И вот прекрасного профессионала выгоняют с работы. И это то самое, чему мы так завидуем.

Вы уверены, что власть в стране должна принадлежать тупой и злобной толпе? А толпа всегда тупая и злобная, сколько бы умных и добрых людей посреди неё не оказалось, им и рта не дадут раскрыть. Толпа всегда жаждет человеческих жертвоприношений. На Западе привыкли приносить ритуальные жертвы, вообще не думая ни о справедливости, ни о здравом смысле.

В сериале «Карточный домик» есть показательный эпизод. Молодая девушка едет по шоссе, видит на обочине гигантскую скульптуру персика, тут же решает настучать про этот «персик» СМС-ку, отвлекшись на телефон, не справляется с управлением и гибнет. А это значит, что карьере сенатора, который когда-то велел установить этот «персик» пришел конец. Сенатор оказался не промах: грамотно поскорбел, нашел проникновенные слова, изящно сунул денег и всё разрулил. Но если бы его линия поведения оказалась чуть менее технологична, так не долго бы оставаться ему сенатором. А что, собственно, произошло? Девушка за рулем вела себя, как безмозглая курица и только поэтому погибла. А родственникам и журналистам надо по этому поводу кого-нибудь сожрать. Это же просто омерзительно. И это та самая «подотчетность власти перед народом», которой мы хотим?

Трагедия в «Зимней вишне» - характернейший пример. Все сразу захотели порвать на части губернатора Тулеева. А при каких он тут делах? Может быть, он был плохим губернатором, но в данном конкретном случае в чем была его вина? Может быть тут и была его доля вины, но чтобы это установить, требуется длительное, детальное расследование, а его хотели порвать на части сразу. И проклинали за то, что он не приехал на место трагедии. А зачем там нужен был губернатор? Он, конечно, мог подъехать на пепелище, сидя на сраной козе и в рубище. Это бы всем понравилось, но не оживило бы мертвых. Он мог тут же вылететь из своего кресла – опять всем понравилось бы. Когда расправляются с невиновными, толпа удовлетворительно урчит. Говорят, губернатор отвечает за всё, что происходит в области. А если завтра кому-то метеорит по лбу вдарит? Потом кто-то из местной власти встал на колени. Это оценили. Но ведь это отвратительно, когда ни в чем не виновный человек встает на колени.

На Западе по поводу трагедий научились грамотно разыгрывать популистские фарсы с человеческими жертвоприношениями, отработав до деталей «механизмы скорби». Эти фарсы рассчитаны на потакание низменным инстинктам толпы, подогреваемой бесстыжими журналистами. На Западе власть подотчетна перед гражданами не больше чем у нас, просто там умеют при помощи нехитрых технологий пускать толпе пыль в глаза и обводить её вокруг пальца.

А мне, например, отвратителен дешевый популизм. Я хочу, чтобы власть была честной и справедливой, но я никогда не смогу уважать власть, которая заискивает перед тупой и злобной толпой.

Русское хамство?

Вопрос о русском хамстве – больной вопрос. Ведь и правда на Западе люди гораздо более вежливы, доброжелательны, улыбчивы. Попадает русский человек «туда» и думает о том, какие приятные люди его окружают, и как должно быть замечательно жить среди таких людей. А потом возвращается на Родину и тут же погружается в атмосферу тотального хамства. Хамят все от кондуктора до чиновника, от продавца до политика. Тот же Жириновский – это ведь просто воплощение торжествующего хамства. Он очень умный человек, но в большую политику пробился не при помощи интеллекта, а благодаря изощренному, максимально циничному хамству. И он не смог бы пробиться, если бы в нашем обществе не было запроса на хамство. По сей день люди воспринимают его эпатаж без брезгливости и отторжения, напротив, с веселым задором рассказывая друг другу: «Ты слышал, как он её?»

У нас как-то не принято быть любезными. Люди, если и не хамят друг другу, они всё равно остаются угрюмо недоброжелательными. Это уже не везде и не всегда так, но согласитесь, что этого хватает и примеров у каждого достаточно.

Мне кажется, наше хамство – черта вовсе не русская, а советская. Как пришел в 1917 году к власти наглый тупой хам, так он никуда и не уходил. Разрушить нормы поведения гораздо легче, чем их потом восстановить. Если простейшую бытовую вежливость у нас принято было считать подозрительными «буржуйскими штучками», если в высоких кабинетах засело откровенное быдло, так вы думаете достаточно отменить советскую власть, чтобы всё стало по-прежнему? Как, если сословия, которые были носителями норм приличного поведения, великий хам уничтожил физически?

Но сейчас не об этом. С некоторых пор я начал понимать, что склонность к хамству не только не основная характеристика, но и вообще не сильно существенная. То, что касается модели поведения, это внешнее, это пустяки по сравнению с тем, что внутри человека. Я знал много людей хамоватых, откровенно не умеющих себя вести, которые, когда доходило до дела, проявляли такую человечность, такую самоотверженную готовность придти на помощь ближнему, что оставалось только брать с них пример. А знал немало и других людей, умеющих себя вести безупречно, но абсолютно безразличных ко всему, что не касается их персоны. Хотя и хам, конечно, может быть злым, и безупречная вежливость не всегда скрывает холодный эгоизм, эти понятия вообще не находятся ни в каких отношениях. Хочу лишь сказать, что внутреннее важнее внешнего, и тот, кто видит в русском народе только хамство, тот не многое способен видеть. Русские люди разучились себя вести, но убить русскую душу великий хам не смог, а душа русского человека в среднем гораздо более отзывчива и человечна, чем душа среднего европейца.

Поэтому такое удручающее впечатление произвели слова Алексея Серебрякова о том, что русская национальная идея – это сила, наглость и хамство. Во-первых, он сказал глупость, потому что перечисленное им – это человеческие качества, а не идея, это из разных смысловых рядов. А, во-вторых, неужели никаких иных качеств он в своём народе не увидел? Неужели наглость и хамство, по его мнению, настолько исчерпывающе характеризуют русских, что об этих качествах применительно к нашему народу надо говорить в первую очередь, а можно этим и ограничиться? Высказывание Серебрякова характеризует вовсе не русский народ, а его самого, причем, как человека неумного, поверхностного, мелкого. Всегда уважал Серебрякова, как актера, а теперь уже не смогу всерьёз воспринимать то, что он делает на экране. Трудно будет забыть, что вижу лицо мелкого человека. Не говоря уже о том, что Серебряков, оказывается, эмигрировал в Канаду. Если ему там лучше, чем в России, значит у него душа не русская.

С русским хамством примерно то же самое, что и с грязью на улицах наших городов. Приезжают соотечественники из Европы и начинают умиляться: «Ах, как там всё чистенько, ах какая у нас грязища». Каждый раз хочется закричать: «Неужели вы у себя на Родине не способны увидеть ни чего, кроме грязи?» Да, хватает у нас грязищи, и это во многом из-за того самого бескультурья. Но это десятое дело. В России есть много замечательного, чего нет нигде в мире.

Русские люди в среднем гораздо глубже и сложнее европейцев, русские мыслят гораздо свободнее, то есть не на столько клишированно, заданно. Русские гораздо духовнее, то есть не на столько ещё погрязли в мыслях исключительно о материальном, как европейцы. Русские гораздо более естественны, натуральны, в нас меньше искусственности, фальши. Русский народ – носитель великого множества абсолютно уникальных качеств, перечисление которых заняло бы целую книгу. Пушкин сказал, что не хотел бы родиться среди другого народа. И я тоже.

Но то, что есть в нашем народе хорошего, надо уметь чувствовать, это не на поверхности, для того, чтобы оценить русский народ по достоинству, надо обладать определенной личностной глубиной. При этом у нас есть много плохого, но оно не настолько значительно, как хорошее, хотя порою сильно раздражает. А умиляться на ритуальную европейскую вежливость, на их фальшивые приклеенные улыбочки, на эти стандартные выражения пластиковых лиц, да ещё и завидовать им, ещё и хотеть жить среди них, могут только люди неразвитые и примитивные.

Левая-правая где сторона?

Левая-правая где сторона?

Улица, улица, ты, брат, пьяна.

Из песни

Почему у нас в политике нет правых? Вот уже третий десяток лет они всё никак не могут появиться. Даже более того, у нас уже и представления нет о том, что значит быть правым в политике. Правыми настойчиво называют себя либералы («Союз правых сил», «Правое дело» и т.д.) Но это же смешно. По традиционному раскладу либералы это классические левые. Но они, конечно, ничего не перепутали и далеко не случайно называют себя правыми. Дело в том, что в политическом спектре либералы находятся правее коммунистов. Либералы занимают правый сегмент левой части политического спектра. Если ещё проще: либералы самые правые среди левых. Спор между коммунистами и либералами нам пытаются презентовать, как спор между левыми и правыми. На самом деле это спор между ультралевыми и левыми.

Называя себя правыми, либералы как бы пытаются нам внушить, что правее них уже ничего нет, что направо от либерализма сразу начинается фашизм, а он у нас запрещен, так и говорить не о чем. Но фашисты – это ультраправые. В нормальном политическом спектре между левыми и ультраправыми должны находиться правые. Вот их-то у нас и нет. Во всяком случае, их нет в реальной политике.

Попытки занять правую часть спектра у нас, конечно, есть, не я же первый заметил эту дыру. ЛДПР как раз и пытается поселиться на правой половине. Но Жириновский – человек абсолютно беспринципный. Не случайно ведь он сначала назвал свою партию либеральной, а вскоре уже начал говорить нечто откровенно антилиберальное. Он просто просчитал, что занять пустующую нишу будет выгоднее, чем самоутверждаться на переполненной площадке. Он изображает из себя правого, но не является вообще никаким. Не говоря уже о том, что избранная им политическая стилистика дискредитирует всё, что он говорит. Жириновский как будто специально создан для того, чтобы выставить правые идеи в комичном виде и лишить их привлекательности. Когда лицо неустановленной национальности говорит: «Мы за русских», все просто ржут.

Ещё у нас пытаются топтаться на правой половине ничтожные группы убогих националистов, которые проводят «русские марши» - своего рода параолимпиады для политиков с ограниченными умственными возможностями. У этих нет за душой ничего, кроме примитивной ненависти к кавказцам и таджикам. Тут нечего обсуждать. Вроде есть ещё какие-то правые партии? Но они не участвуют в политической борьбе, так считай, что их и нет. Отдельные люди умеренно правых убеждений есть, их фамилии известны, но они не объединены в рамках сколько-нибудь заметной политической силы.

Кого я понимаю под правыми, которых нет? Тех, кто отстаивает традиционные национальные ценности. Правые – это патриоты, которые не имеют ничего общего с националистами. Ваш покорный слуга считает себя правым. Для меня одинаково неприемлем ни марксизм, ни либерализм, ни фашизм, то есть ни ультралевые, ни левые, ни ультраправые. И я не вижу вокруг себя ни одной политической силы, которую мог бы безусловно поддерживать.

Сейчас сама власть пытается играть на правой части спектра. «Патриотизм» у официальных пропагандистов с языка не сходит. Но если бы они ещё понимали, о чем говорят. Штатные «патриоты» имеют очень смутные и расплывчатые представления о традиционных русских ценностях, а потому их патриотизм начинает приобретать левый уклон. Наши «патриоты» так гордятся достижениями СССР, что это по сути уже право-левая сила, то есть то, чего не может быть. Впрочем, я условно поддерживаю власть, потому что она противостоит либерализму, а это на сегодня наиболее опасное из всех политических извращений.

Так почему же у нас нет правых? Почему вменяемые, адекватные, нормальные монархисты бесконечно далеки от того, чтобы являть собой сплоченную, значительную политическую силу? И всегда ли так будет?

«Викинг», «Коловрат», «Василиса»

Больше всего на свете я люблю исторические фильмы. Если появляется что-то новое, радостное предвкушение охватывает душу. Но за последнее время меня постигло столько разочарований, что я уже не жду ничего хорошего. Во что превратилось российское историческое кино?

Взять хотя бы «Викинга». В чью больную голову пришло так назвать фильм о князе Владимире? Он не был викингом, потому что это не национальность, а образ жизни. Викинг – морской разбойник, а это не про князя Владимира. Даже если иметь ввиду национальность, и то стоило бы вспомнить, что Владимир был пятым князем из династии Рюриковичей, которые правили Русью уже целый век. Они к тому времени совершенно ославянились, Владимир – славянское имя. Если кто-то имел прихоть доказать, что в душе Рюриковичи оставались викингами, тогда об этом и надо было снимать, но фильм не об этом. Он о крещении Руси.

И вот тут главное. Можно считать, что Владимир принял христианство из политических соображений, можно утверждать, что это было результатом духовного перерождения. Авторы фильма избрали второй вариант. Это замечательно. Но показать духовную эволюцию человека – задача очень сложная. А как это делается? Вот князь Владимир приказывает откопать кровавого отцовского идола. Мы видим образцового язычника. А вот во время поединка Владимир бросает меч и подставляет шею под удар. Мы видим образцового христианина. Между этими двумя моментами – кардинальное перерождение человека. И как оно показано? А никак. Нет никакого процесса преобразования души. Просто Владимир сначала был плохим, а потом стал хорошим, как в дурном мексиканском сериале. Фильм получился ни о чем.

Потом «Коловрат». Здесь задача была проще: показать русского национального героя. Герой должен быть героическим, психологических тонкостей тут не надо. Надо только, чтобы мороз пробегал по коже. Но нам показывают Коловрата больным на всю голову, страдающим такой странной формой амнезии, какая вряд ли вообще встречалась в истории психиатрии. С этого момента главную задачу фильма можно считать проваленной, потому что происходит дегероизация героя. Потом мы видим Батыя в образе какой-то китайской куклы в шелковом халате и с причудливым макияжем. Батый был великим воином, такие люди правят с коня и редко снимают кольчугу на ночь, а эта размалеванная кукла за весь фильм кольчуги так и не одела. Как бы такой «Батый» завоевал Русь – представить невозможно. Смотришь, и на каждом шагу смеёшься, вместо того, чтобы восхищаться потрясающим подвигом русского героя.

Окончательно добили меня сани, бегущие под парусом по заснеженному льду реки. Сани не могут бежать под парусом, это понятно и пятилетнему ребенку. И сценарист с режиссером, я полагаю, не клинические идиоты, они просто не уважают зрителя: «пиплы схавают».

Ещё была «Василиса». История Василисы Кожиной, которая руководила партизанским отрядом во время вторжения Наполеона – великолепный сюжет для фильма. На счету отряда Кожиной было немало славных дел. Василиса была известна своей силой, храбростью, жестокостью и … способностью к милосердию. Она так прославилась, что сам государь наградил её после войны. Но ничего этого в фильме нет. Героиня весь фильм просидела в лесу рядом со своей деревней и ничего достойного внимания не совершила. Весь сюжет крутится вокруг того, что у Василисы любовь с молодым барином. Вместо героического эпоса нам предложили пошленькую мелодраму, вместо сложного образа народной воительницы показали влюбленную дурочку.

Почему так слабо русское патриотическое кино? Да потому что режиссерам совершенно наплевать на то, что они снимают. Эти люди «занимаются патриотизмом», то есть просто зарабатывают на нем. Похоже, они считают свою главную задачу выполненной, когда удается выбить деньги на фильм, а потом чего-нибудь там снимают, лишь бы было чем отчитаться за потраченное бабло. Им же самим смешно над тем, что они делают. Их сердце не разрывается и душа не горит при взгляде на трагическое величие русской истории. Они не любят Россию, они на ней зарабатывают.

Вот ведь удивительно: среди нашей творческой интеллигенции много искренних либералов, но искренних патриотов что-то совсем не видно. Уверен, что они есть, но где? Надо найти творческих людей, которые хорошо знают и искренне любят русскую историю, которые чувствуют душу русского народа. Но кто их будет искать, если эта задача сегодня в руках у тех людей, для которых «патриотизм» - это просто работа.

Что значит быть монархистами сегодня?

При царе монархистам было легко, потому что было вполне понятно, что значит быть монархистом. Царь на троне, мы его поддерживаем и считаем, что в нашей стране действует наилучшая система управления. В годы гражданской войны тоже не сложно было придерживаться монархических убеждений. Монархисты тогда имели возможность с оружием в руках бороться за реставрацию монархии, и всем было понятно, чего они хотят. И сами они знали что делать: надо выиграть войну и созвать земский собор.

А вот что значит быть монархистом в постсоветской России? Что человек должен делать, если он монархист? Монархическая традиция в нашей стране прервалась. Русские люди в подавляющем большинстве не имеют ни малейшего понятия о том, что такое монархия, представляя себе монархическое правление, как нечто декоративно-архаичное. Русский народ сегодня не может хотеть царя, потому что в головах у наших людей вообще отсутствует тот понятийный ряд, опираясь на который можно было бы им объяснить, зачем нужен царь. Демократическая иллюзия стала для нас политической аксиомой. Люди мыслят исключительно в демократической парадигме, включая немногочисленных и потешных монархистов. В таких условиях чистое монархическое чувство не может овладеть сколько-нибудь значительной частью русского народа, ему просто не на что будет опереться.

А это значит, что добиваться наискорейшей реставрации монархии было бы преступно, потому что под видом монархии сейчас может восторжествовать только цирк с коронами – нелепая имитация некоторых внешних форм начисто лишенная реального внутреннего содержания. Именно настоящие монархисты сегодня должны быть против немедленной реставрации монархии.

Архимандрит Тихон (Шевкунов) рассказывал, как к одному архиерею пришли казаки и потребовали добиваться реставрации монархии, а владыка им ответил: «Дай вам сейчас царя, так вы же его через две недели опять расстреляете». Вот об этом и речь.

Так что же тогда должен делать современный русский монархист? За свои убеждения надо бороться. А как бороться? Создать монархическую партию? Но политические партии – это изобретение врагов монархии, это вообще не из монархического смыслового ряда. Партии существуют для участия в выборах, в результатах которых, по демократическим убеждениям, должна восторжествовать воля народа, а монархист хочет иного: торжества Божьей воли. Тут партии бессильны.

Тем более нелепо было бы призывать к монархическому перевороту. В результате переворота можно привести к власти диктатора, а никак не царя. Нам надо «перевернуть» не Кремль, а души русских людей, но это невозможно сделать силовыми методами.

Поскольку монархисты не считают правильной современную форму правления, то восприниматься, как оппозиция. Но это не совсем так. Оппозиция – игрушка наших идейных противников. Любая оппозиция, по определению, добивается «торжества подлинной демократии», а мы хотим совсем не этого. Мы не станем пазгаться на выборах с либералами и коммунистами и уж тем более не будем бороться с «режимом Путина». Всё это не наши игры, участие в них не может дать того результата, к которому мы стремимся.

Монархизм – политическое мировоззрение, но если у меня нет программы политических действий, тогда в каком смысле я монархист? В смысле верности монархической идее. (Подробно свой взгляд на суть и смысл монархии ваш покорный слуга изложил в книге «Священная русская империя») Я считаю монархию единственной легитимной формой правления и не могу считать иначе совершенно независимо от перспектив реставрации. Монархизм – это истина, и моё убеждение в этом никак не может быть связано с тем, какое количество людей разделяют эту истину, и каковы перспективы её торжества. Если я знаю, что дважды два четыре, то ничего ровным счетом не измениться от того, что никто вокруг меня не будет так считать.

Песков как-то сказал, что Путин относится к идее реставрации монархии «без оптимизма». Так ведь и я по этому поводу большого оптимизма не испытываю, но мои убеждения никак не зависят от моего оптимизма. Это же не скачки, где ставят на фаворита. Я не стану ни коммунистом, ни либералом, даже если полностью разуверюсь в вероятности русской реставрации. (Пока не разуверился). Пусть люди без убеждений думают о том к кому примкнуть, прикидывая, кто победит, а мы сохраним верность истине, даже если будем уверены, что проиграем.

У Зюганова как-то спросили, как он относится к идее реставрации монархии, а обер-коммунист ответил: «Если вы про Гошу Гогенцоллерна, то, согласитесь, это несерьёзно». Согласен с тем, что это несерьёзно, но Геннадий Андреевич, очевидно, понимает, что и после его смерти коммунисты не исчезнут, то есть верность идее никак не связана с верностью персоне. Так же и наша верность монархической идее ни как не связана с отношением к принцу Георгию Гогенцоллерну, в жилах которого можно обнаружить микродозы крови Романовых. Если этот принц (или великий князь) называет себя наследником русского престола, так мало ли что ещё он может заявить. Дом Романовых насчитывает не одну сотню человек, там есть люди, у которых куда побольше прав на престол, чем у Гоши, просто они не устраивают клоунаду, объявляя себя наследниками, а Гоша не боится смешить людей.

Впрочем, я считаю, что русским царем не может быть не только Георгий Гогенцоллерн, но и ни кто из дома Романовых. Полагаю, что династия Романовых утратила право на престол, хотя это моё частное мнение. Не думаю, что русским царем может стать человек, который говорит по-русски с акцентом, а Романовы слишком давно живут за границей, и не знаю, много ли в них осталось русского. Хотя, конечно всё будет не так, как я думаю, а так, как решит Бог.

Очень жаль, что вопрос о монархии связывают с вопросом о наследнике. Когда я говорю, что являюсь монархистом, у меня спрашивают: «А кто царем будет?» Я представления не имею о том, кто будет царем. Я стал монархистом не потому что подыскал приятного мне претендента. На настоящее время я считаю вопрос о претенденте праздным и не имеющим пока значения. Вопрос о реставрации монархии надо сначала решить в принципе, а потом уже и о претенденте говорить. Когда будет созван Земский Собор, претенденты появятся, не извольте беспокоиться. В моём понимании, претендент на русский трон должен принадлежать к одному из древних русских аристократических родов, пусть и «захудалых», пусть и малоизвестных, он должен быть человеком воцерковленным, а не просто православным по названию, он должен быть глубоко русским человеком. Перечень требований можно было бы ещё долго продолжать, но это занятие праздное. Ни на секунду не сомневаюсь, что когда русский народ дозреет до монархии, Бог укажет нам царя таким способом, который развеет все сомнения.

Пока нам до этого, как до звезд. Русский народ должен выстрадать царя, вымолить его, народ должен едиными устами и единым сердцем просить Бога о даровании царя. Надо ли объяснять, что сейчас наш народ к этому не готов?

Значит, роль монархиста в современной России неизбежно пассивна? Это не так. Первое, совершенно необходимое условие реставрации монархии – воцерковление гораздо большего количества русских людей, чем сейчас. Ведь Земский Собор – это не демократическая процедура, это по сути своей процедура религиозная. Там люди должны не своё мнение выражать, а просить Бога указать на того, кто должен стать царем. То есть для начала надо ещё понимать, что такое Собор. Для этого народ должен иметь определенный уровень религиозного развития, иначе Собор превратят в парламент. А без религиозной составляющей монархия превратится либо в диктатуру, либо в декорацию.

Так вот сейчас, как ни странно, время работает на русский трон. В России открываются всё новые храмы, они наполняются всё новыми людьми. Духовное развитие русского народа постепенно приближается к тому уровню, который сделает возможным реставрацию монархии. Будет ли этот уровень достигнут? Не факт. Тут есть над чем трудиться. Вот вам и активная роль монархиста сегодня. Хотите способствовать грядущей реставрации? Способствуйте по мере сил и возможностей воцерковлению русского народа. Начните с себя, со своих близких, воспитывайте детей в православии. Личным примером покажите, что настоящий русский человек – это человек православный. Это и будет нашим служением вакантному русскому трону. Это работа незаметная и негероическая. Но это строительство фундамента, на котором может быть воздвигнут трон. Монархия не рождается на митингах и протестных акциях. Нельзя ратовать за монархию, а вести себя, как демократы.

Остается вопрос: может ли монархист сотрудничать с демократической (то есть по сути – олигархической) властью? Для меня, как для монархиста, легитимна только монархическая форма правления, а любое иное правление я понимаю, как узурпацию. Но что толку кричать о незаконности действующей власти, если законную власть мы сами ещё не готовы утвердить? Поэтому я готов сотрудничать с действующей властью по ряду направлений.

Если государство сегодня поддерживает Церковь, то в этом я поддерживаю государство. (Только под Церковью не надо понимать «попов на Мерседесах». Церковь – это христиане во главе со Христом). Если государство Российское противостоит западной постхристианской цивилизации (именно в том, что делает её постхристианской) я поддерживаю наше государство. Если власть не дает разгуляться разрушителям государства, либералам, я и в этом поддерживаю власть. Но когда наше государство всё больше сближается с коммунистами, в этом я его никогда не поддержу. Покраснению нашего государства я считаю своим долгом по мере сил противостоять. То есть и в политике монархист может быть активен, не принадлежа ни к каким партиям и не участвуя в бесстыжих олигархических игрищах, но твердо отстаивая те принципы, которые могут быть совместимы с монархией.

Ещё надо понимать, что монархия – это не рай на земле, это не способ решения экономических проблем. Аятола Хомени в своё время сказал: «Мы совершили исламскую революцию не для того, чтобы снизить цены на дыни». И мы стремимся к монархии не для того, чтобы снизить расценки ЖКХ. Надо бы, конечно, эти расценки обуздать, но когда мы говорим о монархии, мы говорим не об этом. Сейчас почти вся политика – это об уровне материального потребления и механизмах распределения. Не то чтобы это не имело значение, но это не самое главное. Для меня, как для монархиста, важно, чтобы государственное устройство было основано на правде, а любая немонархическая форма правления основана на фундаментальной лжи. И материальных проблем не решить, если нам каждый день врут, что власть может принадлежать народу. То есть начинать надо не с материальных проблем, а с утверждения на государственном уровне правды о том, что источником власти является Бог, а не народ. И в этом случае у власти могут оказаться отъявленные негодяи, которые будут провозглашать правду, а жить по лжи. Но в этом случае появится хотя бы возможность жить по правде. А когда в самих принципах государственного устройства зафиксированы лживые измышления, так и говорить не о чем.

Сегодня очень трудно быть монархистом. Ощущение того, что тебя хронически не понимают, очень тягостно. Ещё более тягостно понимание того, что торжество твоих идеалов в ближайшее время не возможно, а возможно ли оно в будущем – не известно. Я не принадлежу к тем розовым монархистам, которые твердо уверены в том, что в России ещё обязательно будет царь. Они ссылаются на некие пророчества, весьма, на мой взгляд, сомнительные и способные в чем-то убедить только тех, кто склонен выдавать желаемое за действительное. Но я вовсе не исключаю того, что в России ещё будет царь. Если исходить из сегодняшнего состояния умов – это кажется невозможным. Для реставрации русского трона потребовалось бы чудо. Но чудеса случаются. И переворот в умах порою происходит весьма стремительно, когда накопятся незаметные на первый взгляд к тому предпосылки.

От русского монархиста сегодня требуются прежде всего трезвость, выдержка, терпение. Мы должны реально смотреть на вещи и спокойно делать незаметную подготовительную работу, не впадая в отчаяние и не поддаваясь приступам нездорового оптимизма. Надо ещё осаживать опереточных псевдомонархистов, способных только дискредитировать идею монархии. Надо и собственную душу уметь осаживать, когда она зовет на баррикады, а разум предостерегает от дурной и пагубной активности.

Царя надо заслужить. А мы ещё не заслужили.

Россия после Путина

Путин – великий правитель. Из всех современных правителей планеты ни одного рядом не поставишь. Путин остановил Россию на краю пропасти, вывел её из-под внешнего управления США, разгромил семибанкирщину, спас страну от распада, стабилизировал экономику, обеспечил тот уровень жизни, которого Россия не знала за последние сто лет. Если перечислять, что Путин сделал для страны, получится объемная монография. Но мы сейчас не об этом.

Самое великое правление всегда имеет свои недостатки, потому что никому не дано сделать всё. Главный недостаток путинского правления в его идеологической невнятности. На Западе идеология, между прочим, есть, а у России её нет. Путин принципиально отказался делать выбор в пользу одной из идеологических сил, какие есть в стране. Он последовательно раздает «всем сестрам по серьгам», делает что-либо в пользу то коммунистов, то либералов, то православных. Ещё некоторое время назад можно было думать о том, что он пока ещё себя не проявил, но вот-вот станет понятно, на чей стороне он сам. Сейчас уже можно сделать окончательный вывод о том, что никакого идеологического выбора Путин делать не будет. Это и есть его выбор.

Может быть, он и прав. Может быть, в этот период именно так и надо было: никакой идеологии не отдавать предпочтение ради сохранения стабильности. Поспешность в этом вопросе могла бы привести к слишком болезненным последствиям. Страна должна созреть для того, чтобы сделать ценностный выбор. Не уверен, что надо было так долго тянуть, но готов это допустить: всему своё время. Но теперь уже точно время идеологического выбора приближается с абсолютной неотвратимостью. Мы стоим на пороге постпутинской эпохи. Путин – фигура переходного периода, но ведь до сих пор не понятно, к чему конкретно будет этот переход.

Конечно, для большинства людей отсутствие в стране идеологии не имеет никакого значения, они этого совершенно не замечают. Поэтому, когда речь идет о перспективах, говорят исключительно об экономике, то есть об уровне материального потребления. Это вполне естественно. Так устроен мир. По самым разным прикидкам, людей идейных среди любого народа что-то около 15%. Может, меньше, вряд ли больше. Жить можно безо всяких идей, что подавляющее большинство граждан и делает. Но управлять страной «без идей» невозможно, во всяком случае, слишком долго. Правящая элита рекрутируется, как правило, вот из тех самых идейных 15-ти процентов.

Сейчас много говорят о том, что Путин, может быть ещё останется у власти в той или иной форме по окончании четвертого срока. Но это не имеет принципиального значения. Плюс-минус ещё сколько-то лет, и мы всё равно упрёмся лбом в постпутинскую эпоху. А Путин символизирует отложенный выбор. И после него мы этот выбор должны будем сделать. Потому что дальше тянуть уже некуда.

Какие в этом смысле перспективы? Самые хреновые. Проблема в том, что сознание нашего народа всё никак не может вырваться из выбора вчерашнего дня: за советскую власть или против? Этот выбор был актуален в 1991 году, но в 2024 году нам стоило бы выбирать уже из другого набора, а наше сознание бьется в плену устаревшего вопроса: возвращаться во что-то примерно похожее на Советский Союз или не надо? Поэтому идеологический выбор будет совершаться лишь между двумя силами: неолибералами и неокоммунистами. И тем и другим хотелось бы сказать: «Чума на оба ваши дома». Но мы сейчас о том, что имеем, а не о том, что хотелось бы.

Рейтинг либералов у нас примерно 2%, но надо уточнить, что 2% следует не от общего числа граждан, а от тех самых идейных 15%. Рейтинг получается уже не столь ничтожный, но для победы всё равно не достаточный. А вот неокоммунисты вполне могут получить 7 – 10%. И это уже контрольный пакет. Этого достаточно, чтобы повести за собой безыдейное большинство.

Идеологическая физиономия неокоммунистов ещё не вполне прорисовалась, но основное уже понятно. Они будут ритмично отбивать поклоны перед трухлявой мумией своего вождя, при этом делать нечто прямо противоположное тому, чему он учил. Они уже за многоукладную экономику, а не за отмену частной собственности. Они уже за дружбу с Церквью, а не за её уничтожение. Они теперь патриоты, а не интернационалисты. Но их идеал – это модернизированный Советский Союз. То есть идеал неокоммунистов такой же антирусский, как и идеал неолибералов.

Итак, при сохранении существующей тенденции приход к власти в России неокоммунистов неизбежен. Можно ли переломить тенденцию? Теоретически можно. Для этого и нужен-то пустячок: гений политического творчества, который выразит правую (православную) идею в новых привлекательных и жизнеспособных формах.

Для того, чтобы понять, о чем речь, вспомним Наполеона. Не как полководца и завоевателя, а именно как гения политического творчества. Задушив революцию, он оказался перед задачей, которая выглядела неразрешимой. Тогда тоже было только две силы, каждая из которых тянула страну в пропасть. Якобинцы и роялисты. Он отверг оба эти проекта и создал третий. «Завоевания революции» оказались мерзостью, а дореволюционное прошлое тоже было мерзостью, которая и породила мерзость революции. Что тут было делать? У Наполеона не было ни одного живого образа для подражания. И тогда он создал этот образ.

Империей невозможно управлять без аристократии, но старая роялисткая аристократия прогнила насквозь, на неё можно было опираться лишь в незначительной части. Тогда он создал новую имперскую аристократию, какой ещё никогда не бывало. Слово «герцог» вернулось в обиход, но означало оно теперь нечто совсем другое.

Он положил предел уничтожению церкви, но не вернул христианству статус государственной религии, он нашел новую форму, объявив католицизм «религией подавляющего большинства французов» и заключил с церковью конкордат – соглашение ранее не имевшее аналогов.

Он выбросил на помойку революционное законодательство, но королевское законодательство он не стал возвращать с помойки. Он создал принципиально новый гражданский кодекс на основе древнего образца – римского права. Так он действовал во многих случаях: отвергал новое, не возвращаясь к старому, он опирался на древнее, при этом придавал ему столь современные формы, что это великолепно приживалось.

Результаты его политического творчества оказались потрясающе жизнеспособны. Бурбоны, вернувшись, при всей своей ненависти к «корсиканскому чудовищу» сохранили и гражданский кодекс, и конкордат с церковью, и орден почетного легиона, и много чего ещё. Потому что оно работало.

Задачи политического творчества, которые сегодня стоят перед Россией, во многом сходны с теми, которые стояли перед Наполеоном. Например, отношения церкви и государства не могут быть такими, какие были при царе, а те, которые предлагают либералы, тоже неприемлемы, потому что антинациональны. Надо искать новую модель отношений и закреплять её законодательно.

Если мы говорим о реставрации в России монархии, то она не должна быть похожа ни на ту, которая была до революции, ни на ту, которая есть в Великобритании, ни на ту, которая была при Наполеоне. Это должна быть принципиально новая современная политическая модель с сохранением в её основе древнего монархического принципа. Не дай Бог, русская реставрация станет похожей на реставрацию Бурбонов, которые «ничего не забыли, но ни чему не научились».

Первая идеологическая задача, которая встанет перед новой властью в России, это выражение четкого и однозначного отношения к неолиберализму, без уверток и недоговорок, как сейчас. Либо мы принимаем западную политическую модель и строим Российское государство по западным образцам, либо мы эту модель отвергаем, и тогда меняем конституцию, которая полностью построена на идеологии неолиберализма.

Вторая задача – такое же четкое и однозначное выражение отношения к Советскому государству, без вялотекущего блекотания по типу: «Было, конечно, плохое, но ведь было же и хорошее». Либо мы имеем СССР в качестве образца для подражания, что-то исправив и модернизировав, либо мы этот образец отвергаем в принципе, даже не пытаясь его осовременить. Одно из двух. Время уверток и недоговорок закончится вместе с Путиным.

Нынешняя власть никак не формулирует своего отношения к неолиберализму и неокоммунизму. Они не знают, что предложить вместо них. Они не имеют ни малейшего представления ни о каком третьем пути. Эти люди много сделали для России, но идеология – не их тема. Нужен гений политического творчества, чтобы выразить в чеканных формах основные принципы пути собственно русского, современного по форме и древнего по глубинному содержанию.

Конечно, сидеть и ждать появления гения – задача малодостойная. Надо что-то делать. Мне уже не раз приходилось формулировать основные принципы третьего пути и, Бог даст, я ещё не раз это сделаю. Но сейчас речь не о том, что могу предложить лично я. Для начала надо понять одну простую вещь: после Путина у России должна появиться внятная идеология. Тянуть с этим вопросом уже невозможно. Либо мы предлагаем формулу третьего пути, либо безмолвно наблюдаем за тем, как Россия плавно сползает в болото неокоммунизма. Мы будем бесконечно смотреть, как грызутся меж собой левые и ультралевые. А правые так и не появятся.

Существует ли украинский народ?

В 1982 году я работал в пионерском лагере вожатым и однажды стал свидетелем удивительной сцены. Иду по территории, смотрю, вокруг физрука собралась стайка детей, он им что-то читает из маленькой книжечки, а они просто взахлеб смеются. Я вообще ни когда не видел, чтобы наши дети от чего-нибудь так сильно смеялись. Оказалось, физрук где-то откопал сборник текстов украинских песен и читал их детям безо всяких комментариев. Детей рассмешил сам украинский язык, то есть собственно русский язык, так потешно исковерканный, как это не смог бы сделать ни один юморист. «Смеяться, право, не грешно, над тем, что кажется смешно».

Тогда в этом детском смехе не могло быть никакой политики. Мы жили в единой стране, ни о каких противоречиях между народами нашей страны вообще не догадывались и ни к одному народу не испытывали ни малейшей неприязни, а дети тем более не могли относиться к украинцам предвзято. Просто и правда слова знакомых песен на украинском языке звучали предельно комично. Почему-то русское сознание реагирует на украинскую мову, как на комедию, совершенно независимо ни от чего, на уровне рефлекса. И позднее мне не раз приходилось слышать, как смеются русские, узнав, как звучат по-украински некоторые привычные фразы. Сейчас не хочу даже примеры приводить, потому что понимаю: за этим русским смехом стоит страшная трагедия украинцев. За смехом вообще очень часто стоят трагедии.

Но смех не обманывает. Невозможно смеяться над тем, что не смешно. А если над человеком смеются, то у него два варианта: либо смертельно обидеться, либо перестать смешить людей. Но что может быть смешного в самом языке, независимо от содержания речи? Может быть, комический эффект возникает от того, что мы слышим привычные слова в других вариантах? Нет, само по себе это не рассмешило бы. Ни сербский, ни болгарский, ни польский языки для русского слуха смешно не звучат, хотя вроде бы то же самое: почти по-нашему, но всё же по-другому. Так что же с украинским-то языком? Ведь в языке – душа народа. Не может же душа народа быть смешной. Можно предположить, что украинский язык отражает вовсе не душу народа, а потуги некоторых русских сделать вид, что они являются совсем другим народом – украинским. И вот эти-то потуги выглядят весьма комично, они и отражаются в украинской мове, делая её смешной.

С украинским народом всё не так, как с другими славянскими народами. Нет и не может быть таких людей, которые считали бы, что сербского, или болгарского, или польского народа не существует. Даже их заклятые враги в существовании им все же не откажут. Всем понятно, что это вполне самобытные народы, каждый со своей исторической судьбой, которая и отражается в их языках. С украинцами всё по-другому. (Здесь и далее под «украинцами» я понимаю людей, населяющих территорию, сейчас именуемую Украиной). О существовании украинского народа, имеющего претензию быть древнейшим, мир впервые услышал лет сто назад. И, разумеется, встретил эту претензию хохотом.

Когда в 1918 году гетман Павел Скоропадский предпринял первую попытку создать при помощи немцев украинское государство, поэт Мятлев написал:

«Из хохлов создав чудом нацию,

Пан Павло кроит федерацию».

Таково было всеобщее мнение: хохлы – это южнорусские люди, создать из них нацию можно разве что чудом. Князь Жевахов высказывался ещё радикальнее: «Никакого украинского народа не существует, существует только уродливый жаргон окраинных земель России».

В созданной немцами независимой Украине было что-то опереточное, комичное. Так же комично выглядели попытки заставить украинцев говорить по-украински. Вспомните «Белую гвардию» Булгакова, где гетман Скоропадский заставляет своего адьютанта говорить по-украински, но тот мовы не разумеет, и гетман машет рукой: «Говори по-русски».

Эта немецко-скоропадская оперетта так и не имела бы никаких последствий, кроме всеобщего смеха, но тут произошло нечто совершенно неожиданное: большевики федерализировали бывшую Российскую империю, создав искусственные, выдуманные союзные республики, включая Украинскую ССР. И под это дело уже не Киев, а Москва объявила украинцев народом, то есть стало не смешно. Мы в СССР росли с уверенностью, что украинцы и русские – два братских народа, то есть всё-таки два разных народа. А когда Украина стала суверенной, тем более не появилось оснований сомневаться, что украинский народ существует. Но такие большие вопросы так легко не исчезают. В общественном сознании можно посеять какую угодно иллюзию, и она станет всеобщим убеждением, но не станет правдой.

Итак, существует ли украинский народ? Сразу скажу, что я в этом вопросе совершенно не предубежден. Я бы легко согласился с тем, что он существует, если бы понял, что так оно и есть – мне от этого хуже не станет. Но для начала я вынужден констатировать прискорбный факт: вопрос о существовании украинского народа есть вопрос полемический. По этому вопросу есть разные точки зрения. Никто не сомневается в существовании англичан, немцев или русских. По вопросу об украинцах есть, как минимум, сомнения. А ведь это, наверное, очень горько, принадлежать к народу, в существовании которого не все уверены. Хотя прецеденты есть. Например, австрийцы или хорваты – это либо самостоятельные народы, либо вариации на тему немцев и сербов. Так и очевидно, что эта неопределенность добавляет трагическую нотку в национальное самоощущение австрийцев и хорватов.

Теперь заглянем в историю. С IX по XIII век ничто не намекало на грядущее появление украинцев. Но в XII веке князь Андрей Боголюбский перенес столицу из Киева во Владимир, потом Батый выжег Русь, а потом Киевская Русь попала под влияние Польши, просто потому, что у русских князей, оказавшихся под татарами, не было сил удержать южные земли Руси. Вот всего лишь два факта: Русь сначала перенесла столицу, а потом временно утратила свои южные территории. Факты значительные, но не достаточные для того, чтобы появился новый народ. Поляки во всяком случае именно так и считали. То, что мы сейчас называем Украиной, в составе Речи Посполитой называлось «княжество Русское», населенное, соответственно русскими. То есть за всё то время, пока поляки владели этими землями, у них не возникло подозрений, что существуют какие-то украинцы.

И вот в XVII веке Русь вернула свои исконные южные земли. Но народ, эти земли населявший, вернулся с очень сильно испорченной национальной физиономией. Разумеется, за 300 лет украинцы испытали на себе сильнейшее польское влияние, хотя это влияние никогда не было ассимилирующим, поляки вовсе не пытались их ополячить, потому что относились к украинцам как к быдлу. В Речи Посполитой украинцы пребывали на правах людей третьего сорта, из-за чего собственно гетман Хмельницкий и отшатнулся от поляков – они его не уважали.

Суммируем два факта. Первый. В любой большой стране северяне отличаются от южан: другой темперамент, немного другие традиции, наличие диалекта. И киевляне, разумеется, отличались бы от москвичей, даже если бы никогда не жили вне России. И сегодня русский из Архангельска заметно отличается от русского из Сочи, но этого отличия не достаточно, чтобы говорить о разных народах. Но на этот факт внутреннего отличия наложился второй факт: длительное польское влияние. Сумма этих фактов уже создала намек на появление нового народа. К тому же русская власть никогда не была ласковой, украинцы попали из-под польских сабель прямо под русские кнуты. Кнут, конечно, лучше сабли, но школа польского гонора не прошла для украинцев бесследно, они не хотели терпеть ничего.

Тогда у них появился очень сильный соблазн объявить себя отдельным ото всех народом. «Мы не стали поляками, мы не хотим быть русскими, мы – украинцы». Претензия психологически вполне объяснимая, вопрос лишь, насколько она адекватна. Мало хотеть быть самостоятельным народом, надо ещё им быть. А до народа-то они не дотягивали, продолжая оставаться пусть и сильно измененной, но все же частью русского народа. И вот тут зарождается украинский национализм, в глупом своем варианте выдающий желаемое за действительное, а в умном своем варианте стремящийся желаемое сделать действительным. Начинается возня с украинским языком, который появился на базе южнорусского диалекта, плюс польское влияние, плюс искусственное моделирование. Вот в чем отличие украинского языка от других славянских языков – он во многом искусственный, выдуманный. Это не только отражение народной жизни, но и отражение мучительных потуг украинских интеллектуалов-националистов.

Что-то у них получилось: язык существует, и на нем говорят. И хотя порою очень трудно бывает провести грань между диалектом и самостоятельным языком, но в украинском случае надо признать: это уже самостоятельный язык, а не диалект русского языка. Только вот ведь какая штука: украинцам практически не нужен украинский язык, а потому вряд ли у него есть будущее.

В 1995 году я три дня гулял по Киеву и ни разу не слышал украинской речи. Слышал разговоры бесчисленного множества людей, и все они говорили по-русски. Украинский язык звучал только через динамики метро и вокзала. Можно ли считать естественной ситуацию, когда люди говорят на одном языке, а официально к ним обращаются на другом языке? Киев – русский город, потому что это город русскоязычный. Но в Киеве украинская власть, поэтому она обращается к киевлянам по-украински. Очень похоже на иностранную оккупацию, когда власть говорит на одном языке, а народ на другом. Хотя это, конечно, не оккупация, потому что любой представитель украинской власти свободно говорит по-русски, а украинский язык использует исключительно из политических соображений. Так вот это очень неустойчивая ситуация, когда политические соображения расходятся с реальностью.

Язык – живой организм, причем организм куда более свободный, чем любой человек. Язык дышит, где хочет, его нельзя запретить или ввести указом, то есть можно, конечно, попытаться, но это будет борьба с самой жизнью. Это всё равно что бороться с законами физики.

Вполне допускаю, что на Украине есть населенные пункты, где говорят преимущественно по-украински, а где-то и только по-украински, не испытывая потребности в русском языке. Но много ли там таких населенных пунктов? И какая часть населения Украины в них живет? 10-20 % ? В любом случае – меньше половины. Но даже на этой совсем маленькой «украинской Украине» русский язык безусловно всем понятен, то есть без украинского языка можно обойтись по всей Украине, а язык, который практически не нужен, не будет жить и развиваться.

К тому же не настолько важно, на каком языке говорят в Бердичеве и Конотопе, куда важнее, что Киев говорит по-русски. Столица – сердце страны, а Киев для Украины – естественная, единственно возможная столица. Сердце Украины чувствует и думает по-русски. Если ваша столица не говорит на вашем языке, так ваша ли это столица? И что тогда являет собой ваше государство?

За последние годы посмотрел несколько украинских сериалов. Все они – на русском языке. Лишь в одном из них пара персонажей говорит исключительно по-украински, а все остальные – по-русски. Тоже выглядит довольно комично: начальник обращается к подчиненному только по-русски, а тот отвечает ему только по-украински. В жизни ведь так не бывает, людям для общения достаточно одного языка. Не с чем поздравить украинцев, если их попытки проявить хоть чуточку патриотизма создают явный комический эффект. Но в других сериалах глупостями вообще не занимались и полностью говорили по-русски. А знаете почему? Потому что сериалы – это бизнес. Если снять сериал на украинском, его аудитория упадет в разы, и реклама внутри сериала ничего не будет стоить. А когда речь идет о деньгах, то тут уж, извините, не до патриотизма. Когда патриотизм входит в противоречие с реальностью, он всегда летит нафиг.

Таков грустный закон жизни: экономика всегда забодает политику. Что не выгодно, того не будет. Если, как изволил выразиться Порошенко, «Украина идет в Европу», тогда украинцам надо учить английский, потому что в Европе без английского делать не чего. А миллионам украинских гастарбайтеров, которые зарабатывают в России, никак не обойтись без русского, и значительная часть украинского бизнеса без России выжить не сможет. То есть при любом раскладе украинцам не обойтись без английского и русского языков. И где тут остается место для украинского языка? Зачем он вообще нужен украинцам? Только для того, чтобы покричать в раде да на майдане, а это актуально лишь для горстки горлопанов.

Так существует ли украинский народ? Когда я смотрел украинские сериалы, в голове постоянно вертелась одна мысль: они такие же, как мы. Смотришь, к примеру, американское, или французское, или скандинавское кино и всей душой чувствуешь: они другие, они не похожи на нас, у них в головах всё иначе. Что для них норма, то для русских ужас, что для русских свято, то для них пустяк. А вот смотрю на украинцев и вижу, что они не просто похожи на нас, это и есть мы. Украинцы, то есть жители Украины, это русские люди, пусть с некоторыми особенностями, но этих особенностей недостаточно, чтобы уже не считать их русскими. Русский из средней полосы отличается от сибиряка, русские из Калининграда и Владивостока имеют свои особенности, но никто из них не считает, что они принадлежат к разным народам. Так же отличия украинца из Киева и русского из Владимира не столь уж существенны, а украинец из Одессы и русский из Новороссийска вряд ли вообще хоть чем-то отличаются, кроме чисто личных, но не национальных особенностей.

Мы спрашиваем, существуют ли украинцы, а может быть спросить, существует ли французы? Северян из Нормандии и южан из Прованса отличают множество культурных, ментальных, языковых особенностей, но давно уже никто не спорит с тем, что и те, и другие – французы. Уж молчу про бретонцев и бургунцев, у которых сама этническая основа другая, чем, например, у шампанцев, но и они французы, и считались французами задолго до того, как стали называть французами арабов, проживающих во Франции. И если жители Анжу несколько столетий прожили под англичанами (как украинцы под поляками) то они, конечно, анжуйцы, но совсем не в том смысле, что они не французы. Так почему же украинцы – не русские? Между русскими и украинцами куда меньше разницы, чем между нормандцами и провансальцами. Если существует земля, которую называют Украиной, то там, конечно, живут украинцы, но это ещё не значит, что они не русские.

А существуют ли грузины? Или есть на свете только карталанцы, кахетинцы, имеретинцы, сваны, мегрелы и так далее? У них у всех свои особенности, но все они считают себя грузинами (картвелами). Посложнее, может быть, с мегрелами, у них и язык свой, хотя и принадлежащий к картвельской группе, и ментальных особенностей побольше, чем у других, но и мегрелы – грузины, потому что разделяют судьбу Грузии, понимая, что вне Грузии у мегрелов никакой судьбы нет. Хотя между мегрелами и карталанцами разница может быть куда побольше, чем между украинцами и русскими.

Эти примеры можно множить до бесконечности, но и без того понятно, что если некоторые части одного народа имеют свои особенности, пусть даже существенные, это ещё не значит, что мы имеем дело с двумя разными народами.

Так народ ли всё-таки украинцы? Народ – это прежде всего язык, культура, общность исторической судьбы. Язык у украинцев есть, но если они в значительной мере предпочитают говорить на языке другого народа, так поневоле возникает вопрос: другой ли этот народ? А нельзя ли считать ареалом обитания собственно украинского народа те совсем небольшие территории, где предпочитают говорить по-украински? Но тогда встанет вопрос о культуре, а собственно украинской культуры как бы почти и нет. Есть, конечно, поэт Шевченко, философ Сковорода и композитор Сметана. Кое-что. Но маловато. Сравните с великой польской культурой или с великой русской культурой и станет понятно, что украинцам должно быть неловко предъявлять то, что они в этом смысле имеют. Понятно, что Н.В.Гоголь, до самозабвения влюбленный в родную Малороссию и творчеством своим не мало её прославивший, всё же не имеет ни малейшего отношения к украинской культуре просто потому, что писал по-русски и вообще был носителем русской культуры, так что украинским писателем его ни по какому не назовешь. И Шевчук с Макаревичем, не смотря на украинские фамилии и даже на то, что за Украину они стоят горой, это всё же русский рок, а не украинский.

Конечно, культура это не только искусство, но и много чего ещё. Так что ещё? Гопак, борщ, вышиванки. Больше, чем ничего. Но опять маловато. Про украинскую архитектуру лучше не говорите, на чудовищные самовары, которые вместо куполов громоздятся на украинских храмах, без слез смотреть невозможно. Это не часть культуры, это часть бескультурья.

А вот когда мы задумаемся об исторической судьбе украинского народа, станет совсем грустно. Приходилось слышать украинские недоумения: «Почему вы приписываете себе нашу историю?» Это они о том, что история Киевской Руси – это история Украины, а не России. Комики. Повторяю ещё раз: если русский князь перенес столицу, отсюда ещё не следует, что земли вокруг бывшей столицы перестали быть русскими. И это была Киевская Русь, а не Киевская Украина. И в составе Речи Посполитой это было княжество русское, а не княжество украинское. А потом ребята вернулись в Россию и назывались малороссами, а не украинцами, потому что украйнами у нас называли любые окраины. Например, дальневосточная украйна. Так когда же начинается история собственно Украины? Самое раннее – с оперетты, которую поставил на киевской сцене гетман Скоропадский, а это было всего сто лет назад, по историческим меркам – вчера. Хотя, если судить построже, исходя из того, что попытка Скоропадского была лишь формой немецкой оккупации, государства фактически не возникло, а в составе СССР Украина не была суверенной, тогда получается, что история Украины началась в 1992 году, то есть Украина не имеет истории. Украинскому национальному самосознанию не на что опереться.

Сейчас украинцы любят поорать: «Слава Украине – героям слава». А кого можно считать собственно украинскими героями? Мазепу, Петлюру, Бендеру. Весьма сомнительные персонажи. Но даже если их считать потрясающими героями, так всё равно список очень короткий. Нет истории – нет героев. И рады бы кого-нибудь прославить, да особо-то и не кого.

Впрочем, речь тут идет об истории государства, а не об истории народа. Например, русская государственность зародилась в IX веке, а словосочетание «русский народ» впервыебыло употреблено в XII веке. До этого говорили про «землю русскую», про «князей русских», но эти определения, по-видимому, не имели этнического смысла, а в XII веке исходный этнический материалуже образовал органическое целое. Когда же появился украинский народ? Так не факт ещё, что он вообще появился. Но когда хотя бы заговорили об украинском народе? Не меж собой, горилки перебрав, а так, чтобы все услышали? Как раз лет сто назад. Чем вызвали бурный русский смех. Нам сейчас трудно даже представить, насколько комично это тогда звучало: хохлы решили, что они – народ.

Может ли так вообще быть: люди живут на своей земле испокон веков и через тысячу лет вдруг понимают, что они не тот народ, к которому всегда принадлежали, а совсем другой народ? Прямо скажем, нестандартная ситуация. Что бы доказать самим себе собственное существование, украинцы изобрели даже древнее племя укров. Опять всеобщий смех. А ведь это трагедия.

Если спокойно и беспристрастно попытаться ответить на вопрос о существовании украинского народа, то вывод получится следующий: эта общность действительно обладает некоторыми чертами самостоятельного народа. Это и правда уже не вполне русские. Но количество признаков самобытности не позволяет уверенно говорить о существовании самостоятельного народа. Это уже не русский народ, но ещё не украинский народ. Это недонарод. Слово страшное, но оно лучше всего отражает реальность. Если мы каждый раз будем бояться кого-то обидеть, нам всегда придется врать, и никогда не придется говорить правду. Если во всем следовать соображениям толерантности, придется рисоватьложные карты действительности. И куда мы придем по этим картам?

А могло такое быть, что украинцы стали бы вполне самостоятельным народом, чьё существование ни у кого не вызывает сомнений? Теоретически – могло. Представим себе, что в XVII веке Украина не вернулась бы в Россию, продолжая оставаться частью Польши, и в 1992 году получила бы независимость не от России, а от Польши. Полагаю, к тому времени украинцы были бы вполне самостоятельным народом. Поляками украинцы не стали бы никогда, слишком велика между ними ментальная разница, да поляки и сами не захотели бы делать из «русского быдла» поляков. Хотя украинцы волей-неволей набрались бы от своих жестоких угнетателей манер и обычаев, и украинский язык становился бы всё больше похож на польский. А вот по-русски украинцы перестали бы говорить совершенно, просто потому что не имели бы в этом необходимости и, будучи изолированными от русской культуры, утратили бы с ней всякую связь.

И вот эти-то вполне самобытные украинцы, не имеющие ничего общего с русскими и не желающие быть поляками, сейчас относились бы к ляхам так же, как они относятся к москалям. Их тошнило бы от слова «Европа», и ни о чем, кроме союза с Россией они не мечтали бы. То есть, может быть, оно и вышло бы даже лучше. Но не вышло. Украинцы не стали самостоятельным народом. Это недонарод. Недорусские. Бывшие русские. Почти русские.

Но если украинцы уже начали движение к тому, чтобы стать самостоятельным славянским народом, преодолев в этом направлении значительную часть пути, так может быть им ещё удастся завершить этот путь, став самостоятельным народом? Нет, не удастся. Окно возможностей закрылось. Процесс формирования новых народов уже завершён. Та самая европейская цивилизация, частью которой так невротически пытаются ощутить себя украинцы, уже движется в обратном направлении, старательно стирая национальные различия и утверждая «общечеловеческие ценности». Европе не нужны новые народы, ей и старые уже ни к чему. Слово «француз» уже означает только гражданина Франции. А ведь это попытка убить даже память о том, что когда то существовал великий французский народ.

Может быть, когда-нибудь мог бы возникнуть лотарингский народ, находящийся между французами и германцами так же, как украинцы между поляками и русскими. Но лотарингцев, как народа, теперь уже никогда не будет. Теперь уже не имеет значения даже то, частью Германии или Франции является Лотарингия, важно только то, что она является частью Европы. У лотарингцев нет больше вопроса, надо ли им учить французский или немецкий? Им надо учить английский, то есть общеевропейский язык. В таких условиях самосознание развиваться не может, и украинцы не получат шанса стать полноценным народом.

Но если украинцы считают себя народом, так может быть и пусть себе считают, и нам лучше с ними согласиться, хотя бы для того, чтобы их не обижать? Ну, народ так народ, жалко нам что ли? Мне лично ни сколько не жалко. Пусть украинцы считают себя, кем хотят, хоть потомками древних укров, в моей жизни от этого ни чего не изменится. От этого много изменится в жизни самих украинцев. Я затрагиваю всегда болезненную национальную тему не для того, чтобы причинить кому-то боль, а потому что вижу, что Украина совершает сейчас выбор, который обернётся для неё страшной трагедией. Для России выбор Украины тоже обернется тяжелыми последствиями, но далеко не настолько тяжелыми, как для самой Украины. Если человеку отрезать ногу, ему сначала будет очень больно, а потом весьма неудобно, но к этому можно привыкнуть и жить дальше. А что будет с отрезанной ногой? Она просто сгниет. Вот так же точно сгниет Украина, отрезанная от России, потому что без России она не самодостаточна.

Суть проблемы в следующем. Есть европейская, в основе своей – романо-германская цивилизация, а есть другая цивилизация, которую можно условно назвать русским миром. Всё нарастающий антагонизм между этими цивилизациями вызван не политическими случайностями, а сущностными различиями, ценностными и ментальными, порождающими разные исторические судьбы. Так вот Украина – это органическая часть русского мира, приятно это кому-то или неприятно. Цэ факт. Нельзя отрезать часть у одного организма и приставить её к другому организму. Не прирастет, а просто сгниет между двумя мирами.

Если Украина посмотрит правде в глаза и осознает себя частью русского мира, сразу исчезнет болезненность поставленных нами вопросов. Если Украина – это органическая часть русской цивилизации, то уже не имеет принципиального значения, украинцы народ или не народ, по любому мы часть общего целого. А вот если украинцы и русские два разных народа с разными судьбами, тогда почему бы украинцам и не прильнуть к Европе с польского бока? Да вот потому и не прильнуть, что ментально у поляков и украинцев почти совсем ни чего общего, а у русских и украинцев, не смотря на все различия, общего – две трети.

Если Украина – это часть русского мира, тогда исчезает вопрос о том, чьей историей является история Киевской Руси – украинской или русской? Это наша общая история, и украинская, и русская, потому что мы – части одного целого. А вот если украинцы считают себя чем-то совсем отдельным от русских, тогда они начинают возводить историю Украины к истории Киевской Руси, к которой москали отношения не имеют, и в очередной раз ставят себя в смешное и нелепое положение. Все же просто ржут.

Если Украина и Россия – одно, тогда не надо решать, чей писатель Н.В.Гоголь. Он русский в том смысле, в каком и украинцы тоже русские, то есть он и украинский писатель тоже.

Если украинцы осознают общую с русскими судьбу, тогда не надо будет проводить насильственную украинизацию Украины, ни к чему будет ломать русскоязычных через колено, вынуждая их использовать во всех официальных случаях чуждую им мову. Пусть украинский язык на Украине занимает столько пространства, сколько сможет заполнить естественным путем, а заставлять людей использовать чужую речь, это во-первых издевательство, а во-вторых всё равно ничего не даст. Язык невозможно насадить насильно, разве что предельно жестокими методами, на которые украинцы всё равно не способны.

Украина и Россия могут быть самостоятельными государствами, в мире есть много арабских государств или тюркских, почему бы не быть нескольким русским государствам, но если эти русские государства признают свою принадлежность к единой цивилизации, то вопросы по Крыму и Новороссии отпадут сами по себе. Не надо будет больше выяснять, украинские это земли или русские. Этонаши с вами общие земли. Пусть бы хоть и они стали суверенными, ничего бы не изменилось, потому что это в любом случае часть русского мира. Только украинский «поход в Европу» обострил вопрос о принадлежности этих земель. Одно только это говорит о том, что Украина сделала противоестественный выбор, пытаясь уйти из родного мира и примкнуть к миру для себя совершенно чуждому.

Украинцы, как самостоятельный народ, успели развиться до той точки, находясь в которой, можно в равной степени обоснованно утверждать, как то, что они русские, так и то, что они не русские. Украинец имеет возможность выбирать, считать ему себя русским в каком бы то ни было смысле или нет. И вот от этого выбора зависит судьба Украины.

Россиянские патриоты очень любят говорить про укрофашизм, на что Юрий Шевчук резонно заметил, что на майдане доминировали либеральные идеи, а они несовместимы с фашизмом. Тут мы сталкиваемся с реальными противоречиями современного украинского общественного сознания. Украинцы совершенно нелиберальный народ, точно так же, как и русские, в этом мы едины. Либеральные речевки майдана для них – это всего лишь пропуск в Европу. Если быЕвропа сейчас не была либеральной, вы не услышали бы на майдане ни одного либерального лозунга. Украинский либерализм – это неискренне, не от души, а насилие над собственной ментальностью никого до добра не доведет. При этом, хоть украинцы, конечно, и не фашисты, но склонность с национализму у них безусловно ярко выражена, и этим они отличаются от русских, которые в основной своей массе совершенно чужды национализма. Национализм всегда и везде есть следствие комплекса национальной неполноценности. И отдельные люди, и народы, только если очень не уверены в себе, начинают сами себя превозносить до небес. Национализм украинцев отличает их от русских, но это отличие не глубокое, не существенное, оно скорее результат политической случайности. Если бы украинцам не ударило в голову противопоставить себя русским, так они бы никогда не стали националистами, потому что никогда бы не испытывали комплекса национальной неполноценности, ощущая себя частью великого могучего народа. Украинский национализм носит исключительно антирусский характер, им уже с XVII века было не на кого зубы скалить, кроме Москвы. То есть украинский национализм так же случаен, как и украинский либерализм, оба они не вырастают из украинской души, являясь следствием всего лишь политического решения, которое могло быть и другим.

Украинский либерализм и украинский национализм, идеологии взаимоиключающие, растут на самом деле из одного корня – из антирусских настроений, из желания отмежеваться от России. Но с таким багажом невозможно идти в Европу. Европа непотерпит украинского национализма, а Украина не потерпит европейского либерализма, когда от деклараций дело дойдет до его внедрения в жизнь.

Казалось бы, Украину и Европу связывает русофобия, но это только видимость. Если европейская русофобия имеет глубинный, сущностный характер, то украинская русофобия относительно случайна: они устали от русских, а от поляков успели отдохнуть. Когда-то было наоборот, а возможно ещё и будет наоборот: от поляков они устанут, а от русских отдохнут. Сейчас Европа легко терпит украинский национализм только потому, что он антирусский, стоит ему стать антипольским, как уже не россиянские патриоты, а европейские либералы завопят про укрофашизм.

Сейчас Украина при поддержке Европы добивается автокефалии Украинской Церкви, казалось бы, их цели совпадают. Но они совпадают лишь пока речь идет о том, чтобы разорвать последнюю ниточку, которая связывает Украину с Россией. Как только это будет достигнуто, вдруг окажется, что Европа ни при каких условиях не позволит украинскому православию развиваться, и вся эта автокефалия нужна была Европе не для укрепления Украинской Церкви, а для того, чтобы спокойно и без помех заняться её разложением. Украинцы насмотрятся в Церквитакого, от чего сейчас пришли бы в ужас. И вот тогда станет понятно, что Европа и Украина на самом деле хотели разного.

Украинцы, так же, как и русские, люди ментально православные. Не даром ведь инициатива блудливого старикашки, называющего себя киевским патриархом, почти не встретила на Украине поддержки, хотя казалось бы самостийнее и незалежнее Филарета уже и быть никого не может. Но подавляющему большинству православных украинцев мерзко смотреть на то, что творят филаретовцы. А когда придет долгожданная автокефалия, Украинскую Церковь начнут разлагать с такой интенсивностью, что даже Филарет покажется им столпом истины. Либерализм и вообще-то мерзок, а церковный либерализм мерзок вдвойне. И тогда украинцы поймут, что их обманули, что никакая истина им из натовского Стамбула не воссияет.

Тогда украинцы, может быть, поймут и то, что они на самом-то деле русские, хотя и очень особенные русские, но, несмотря на эти особенности, русский мир им куда ближе, роднее, понятнее, чем тот совершенно чужой мир, в который они сегодня так стремятся, и в котором никогда не станут своими. И что не стоило городить огород ни с украинским национализмом, ни с украинским либерализмом, которые и нужны-то были только для того, чтобы отмежеваться от России, а это обернулось бедой.

Психологические истоки украинской трагедии вполне понятны. Украинцы хотели доказать всему миру и в первую очередь самим себе свою самобытностьи самодостаточность, а в составе России или в союзе с Россией это почти невозможно сделать, потому что постоянное великорусское влияние мешает развитию самобытности. Украинцы не хотели быть малороссами, потому что не хотели быть малыми. Союз России и Украины не может быть равноправен, в этом союзе Украине всегда будет отведена подчиненная роль. Но стоит придти в Европу, как Украина уже равна по достоинству Польше. В Европе никому не надо доказывать, что украинцы – самобытный народ, там это и так для всех очевидно, в Европе украинцев ни с кем не перепутаешь. Для тех, кто не знает русского языка, в украинском языке нет ни чего смешного.

Эта логика, казалась бы, логична, но она ведет Украину к трагедии. Ради утверждения своей самобытности, Украина идет туда, где её самобытность ни для кого не имеет значения, где и в собственной самобытности уже ценности не видят. В Европе на украинцев посмотрят не как на украинцев, а как на неполноценных европейцев, и начнут очень жестокими методами прививать украинцам совершенно чуждый им образ мышления.

Русские могут быть жестокими, но могут быть и дружелюбными, и бескорыстными. Европейцы жестоки совершенно хладнокровно и прагматически. Если Россия давала Украине газ по льготным ценам, это была реальная помощь. А Европа вместо этого будет давать льготные кредиты, то есть под видом помощи просто будет затягивать экономическую удавку на шее Украины. Европе не нужны украинцы, нужен экономический потенциал Украины, который сами украинцы не могут использовать, вот Европа и будет его использовать в своих романо-германских целях.

Украина не смогла создать своё полноценное государство, в стране нарастает хаос, и, похоже, Европу это ни сколько не смущает. Когда украинский хаос достигнет критической отметки, Европа просто введет на Украину миротворческие силы, взяв эту территорию под внешнее управление. Вот что ждет Украину вместо равноправного членства в братской семье европейских народов. Евросоюз – это клуб сильных. Слабые государства туда рвутся, полагая, что, попав в этот клуб, станут сильными. Но вместо этого, оставаясь слабыми, они будут вынуждены жить по правилам сильных. Разумеется, они этого не смогут, и жалеть их никто не станет, вместо этого из них будут выжимать все соки.

Почему Украина не может использовать свой богатейший экономический потенциал? Да потому что экономика Украины органически связана с Россией тысячами нитей. Экономика Украины не самодостаточна, без России она никуда не поедет, как колесо без машины.

Почему украинскоегосударство получилось таким шокирующее слабым? Да потому что для этой территории органична русская власть, без которой она сама собой управлять не может. Попробуйте из Сибири создать суверенное государство и так же точно ничего не получится, потому что это органичная часть России.

Так же точно Украинская Церковь, если отделится от Русской, сразу начнет гнить, потому что УПЦ – органичная часть РПЦ. И ведь Русская Церковь вполне учитывала самобытность Украинской, предоставив ей автономию, то есть почти полное самоуправление. Стамбульскому папе Варфоломею ваша самобытность не интересна, он тут же начнет подтягивать украинцев к целованию туфли папы римского, чем сам уже давно и усердно занимается. А ведь униатство (греко-католичество) не получило сколько-нибудь серьезного развития на Украине вне западных областей. Но поведут-то Украину именно по униатскому пути, то есть по пути для неё чуждому.

Украину связывает с Россией огромное количество экономических, культурных, религиозных, исторических, ментальных связей. С Западом Украину почти ничто не связывает. Неужели сами украинцы этого не понимают? Не хотят понимать. Они руководствуются не здравым смыслом, а сильными эмоциями. Это психологическая усталость от русской власти, от русского давления. А русская власть действительно не сахар, и лучше всего об этом знают сами русские. И в союзе Украины с Россией Украина всегда будет младшей, а Россия старшей, потому что равноправие между ними было бы противоестественно. Но лучше в родном доме быть на вторых ролях, чем в чужом доме оказаться на положении прислуги. Лучше признать великоросса старшим братом, чем чистить сапоги тевтону. Старший брат может и затрещину влепить, и его повелительный тон сильно раздражает, но ведь он и поможет, и выручит, брат всё-таки, родная кровь. И никто не будет любить украинцев больше, чем старший брат. В русской душе никогда не было даже намека на негатив к украинцам. Несмотря на то, что Украина вот уже четверть века ведет себя по отношению к России совершенно по-хамски, в России так и не появилось антиукраинских настроений. А вот тевтон по отношению к украинцу никогда не будет братом, только господином. Конечно, тевтон нынче уже не тот, подразмяк, но тевтону по-прежнему непонятно, что такое жалость к славянину.

Вот о чем идет речь, когда мы говорим о том, существует ли украинский народ. Попытка утверждения своей полной самобытности без достаточных на то оснований на наших глазах оборачивается трагедией десятков миллионов людей.

Сейчас предостерегать наших братьев бесполезно, они нас не услышат. Могу представить себе украинца, который мыслит, как я, но группу украинцев, которая публично отстаивает эту позицию представить невозможно. Пребывающие в непрерывном восторге от собственного великолепия украинские националисты на части порвут тех украинцев, которые считают, что у них с Россией общая судьба.

Но что будет через некоторое время, когда украинцы реально наплачутся от последствий сближения с Европой, когда успеют отдохнуть от русского давления, а от европейского давления успеют устать? Может быть вновь прозвучат слова, ставшие девизом Переяславской Рады: «Навеки с Москвой, навеки с русским народом».

P.S. Этот текст был написан в 2019 году, а сейчас на календаре 18 марта 2022 года. Сейчас на Украине идут боевые действия. Прогнозы стали невозможны. Но, перечитав текст, написанный тогда, я не поправил ни одного слова. Ранее сделанные выводы стали ещё актуальнее.