Размышление о патриотизме

Глава 1

Введение

Точно не известно, что именно заставило меня взяться за эту, если позволите, «работу». Но точно известно одно: сам я нуждался в ней как в некой отдушине — чтобы выплеснуть самые безумные и глупые мысли уже не случайному собеседнику за стойкой бара, который волей случая оказался рядом в момент моего «припадка», а хотя бы самому себе или случайному читателю, который наткнётся на этот монолог.

Научный стиль, который так любят вдалбливать юным студентам-первокурсникам в различных институтах нашей Необъятной, всегда крайне сковывал меня. Не давал разгуляться. Я всегда любил в своих курсовых, лабораторных, дипломных работах «полить воды», причём в таких масштабах, что и Чёрное море покажется мелкой лужицей. Меня ограничивал лишь тот факт, что сам по себе я был (да, возможно, есть и буду, чего греха таить?) крайне ленивым, любящим минимализм человеком, с достаточно средней, если не с низкой, грамотностью письма. Краткость, как чуткая сестра таланта, всегда будет сдерживать этот безумный поток слов, по крайней мере пока сама в этих потоках не захлебнётся. Поэтому стиль моего повествования будет своенравным. Уж простите.

Но при этом, слава богам, я не забыл все шесть лет обучения на крайне интересную и познавательную профессию политолога и прекрасно помню, что любой высказанный тезис должен иметь под собой не просто набор эмоциональных рычагов, но и поддерживающую его хоть какую-то теоретическую базу. За сим, по мере развития этой работы, постараюсь ссылаться хоть на какие-то источники, хотя предупреждаю сразу: подавляющее большинство тезисов и выводов будут взяты только из моей головы. Моя задача как автора — хоть как-то логически связать этот монолог, приведя дедуктивный метод анализа в царство хаотичной мысли.

Где-то на этом моменте мои коллеги-политологи обычно пишут об актуальности исследования. В моей работе это будет называться просто «причина».

«Да, тема действительно серьёзная и, по сути, стоящая долгих рассуждений, — скажет мой дорогой читатель. — Но сама по себе она рассматривалась уже бесчисленное множество раз: и левыми, и правыми, и центристами, и радикалами, и всеми, всеми, всеми! Какой смысл опять сбивать с неё пыль, мусолить одни и те же тезисы, поднимать повторяющиеся высказывания, будто жуя одну и ту же жвачку?» — справедливо возразит он.

Что же, на этот закономерный вопрос я могу дать вполне закономерный ответ: потому что я так захотел. Да, довольно эгоистично, но ещё раз прошу простить: это мой текст — что хочу, то и делаю.

Но есть и другая причина. Она заключается в том, что правые, левые, центристы, радикалы и прочие обитатели политического спектра всегда смотрели на патриотизм как на инструмент или, если угодно, механизм. Неважно для чего — сдерживания, скрепления, провокации или нападения. Мне глупо видеть, как всякие высокопарные и не очень моралисты пытаются обвинять их в том, что те осмелились использовать этот инструмент по своему усмотрению. Как будто сами бы они не воспользовались соблазном его применения, а оставили бы его лежать мёртвым грузом.

В таких рассуждениях вообще нет места простым категориям «хорошо» или «плохо». Я это говорю не из вредности по отношению к дуалистическому видению мира товарищами моралистами, а прежде всего из-за реалий, которые царит в большой политике уже не первый век. Там применимы только слова «приемлемо» и «не приемлемо», «полезно» и «деструктивно», «возможно» и «невозможно». Остальное — простая лирика.

Но вернёмся к нашим политическим аборигенам. Их главная проблема всегда была в том, что они смотрели на патриотизм как на инструмент для достижения своей цели (какой именно — уточнять не требуется) и просто-напросто, чуть ли не степлером по мясу, прикрепляли его поверх своей идеологии. Коммунисты, когда надо и не надо, спекулировали на тему русской культуры и имперского наследия; монархисты, когда действительно припекало, резко вспоминали о национальном единении, хотя сами создали непреодолимую пропасть между слоями населения; либералы девяностых, прозрев, вдруг заговорили о «национальных интересах» — и так далее. Но никто из них никогда не смотрел в суть патриотизма. Они даже не представляли, что он может быть не просто инструментом, а вполне самостоятельным политическим явлением. Именно этот момент я собираюсь рассмотреть подробнее.

Моё размышление выстроилось в пять глав, и каждая из них — шаг на пути к пониманию того, чем патриотизм может стать, если перестать использовать его как чужую вещь и начать относиться к нему как к собственному осознанному выбору.

В первой главе я пытаюсь заглянуть внутрь патриота. Того самого, который не кричит о любви к Родине по заказу, а тихо, а иногда мучительно, разбирается в себе: кто я, где моё место, что я готов отдать, а что — никогда. Это глава об эгоизме патриота, потому что настоящий патриотизм начинается не с государства и не с общества, а с личного, почти эгоистичного вопроса к самому себе. Там же я развожу три понятия, которые обычно сваливают в одну кучу: Родина, государство, общество. Без этого различения любой разговор о патриотизме превращается в путаницу, где критика чиновников объявляется «нелюбовью к стране», а преданность государству выдаётся за любовь к Родине.

Вторая глава — это экскурс в то, во что превращается патриотизм, когда им начинают пользоваться. Политические силы, радикалы, обыватели, «серые кардиналы» — у каждого свой рецепт, но результат один: патриотизм становится ритуалом, пропагандой, фанатизмом или циничной манипуляцией. Он перестаёт быть живым чувством и превращается в инструмент. А инструмент, как известно, можно использовать, а можно выбросить, когда он больше не нужен. Именно поэтому современный патриотизм так часто оказывается бессилен перед лицом реальных вызовов.

Третья глава посвящена государству. Не как идолу, а как механизму. Я не анархист, я прекрасно понимаю, что без государства в современном мире не выжить. Но это не значит, что государству можно всё прощать. Патриот обязан требовать от государства эффективности, справедливости, ответственности элит, стратегического мышления. Государство — это инструмент защиты Родины, а не самоцель. И если оно перестаёт справляться со своей задачей, патриотический долг — не молчать, а требовать перемен.

Четвёртая глава — попытка ответить на самый трудный вопрос: как перейти от слов к делу? Как построить институты, которые не позволят элитам прятаться за неприкосновенностью, сделают общество субъектом, а не объектом управления, соединят компетенции с культурной укоренённостью? Я не предлагаю готовых рецептов, но пытаюсь наметить направления — элиты без брони, контроль снизу, технократию с душой, экономический суверенитет и механизмы постоянного обновления. Это не архитектурный чертёж, а скорее компас.

И наконец, пятая глава — кульминация. В ней я отвечаю на вопрос, мучивший меня с самого начала: может ли патриотизм стать основой политической системы? Я называю этот возможный строй Патриократией — властью патриотов. Не в смысле диктатуры «самых преданных» с флагами и парадами, а в смысле системы, где патриотизм становится единственным легитимным основанием для власти, а элиты отвечают за свои действия перед законом и обществом. Где государство служит Родине, а не само себе. Где нет места утопиям — только реализм, только готовность к кризисам, только честная работа.

Это не политическая программа, не манифест и не призыв к созданию партии. Это попытка нащупать слова для того, что давно уже зреет в воздухе, но никак не обретёт формы. Я не знаю, случится ли это. Я не знаю, доживу ли. Но я знаю, что это возможно. И пока есть хотя бы один человек, который не променял Родину на уютное рабство, который готов задавать себе неудобные вопросы и отвечать на них честно — у нас есть шанс.

А теперь — давайте попытаемся узнать, что есть патриотизм и во что он может превратиться.

Глава 1. Природа патриотизма: между чувством и инструментом

1.1. Эгоизм патриота

Любой дурак, даже не залезая в толковый словарь, вам скажет: патриотизм — это про любовь к своей Родине. Любовь, из-за которой ты готов пойти на определённые жертвы, лишь бы наш маленький остров в океане не затопило цунами. Качественность и количественность этой жертвы по идее должен определять ты сам.

Бросить ли своё бездыханное тело под ноги соотечественникам, чтобы они смогли перейти брод? Отдать ли последнюю рубаху, если босая Родина попросит? Убьёшь ли ты, в конце концов, неприятеля, если Родина будет в опасности? По сути своей, сын своего Отечества должен найти в душе эти вопросы и дать ответ не государству, не Родине и не близким, а прежде всего самому себе. С этого «эгоизма» и начинается путь настоящего патриота, а не лицемера, который в последний момент возьмёт свои пылкие слова назад.

Жан-Жак Руссо, например, утверждал, что первое, что должен видеть человек после своего рождения, — это свою Родину, и видеть он её обязан на протяжении всей жизни. Я позволю себе не согласиться и дополнить: человек должен научиться видеть ещё и себя на фоне своей Родины. Родина — это не просто территория или паспорт. Это совокупность представлений о земле, на которой ты родился и рос; общность людей, тебя окружавших; культура и язык, которым ты дышал с раннего детства. Ты ничего не должен Родине, но окутан этой связью до конца своих дней — подобно тому, как сын связан с матерью ещё в утробе. И только ты сам по-настоящему решаешь, будешь ли укреплять эту связь или самолично сожжёшь собственные корни.

Эгоизм молодого патриота начинается не с желания материального обогащения ради безбедного будущего только для себя. Он прорастает из желания познания — духовного, внутреннего. Это путь через тернистые дебри самопознания, а не через дверь минутной слабости, которую принесла та или иная эмоция. На какой стадии патриот позволит себе остановиться? Где окончит этот тернистый путь? Будет ли он в конце концов верблюдом, львом или вообще станет ребёнком, для которого и Родина, и самосознание превратятся лишь в игрушку, способ убить время? И самое главное — нужны ли ему враги?

Враги бывают разные — внутренние или внешние. С внешними всё ясно: их можно представить как орду, которая хочет захватить твои ресурсы или уничтожить тебя и всё, что тебе дорого. С врагами «внутренними» сложнее. Зачастую большинство из них — такие же отчаянные патриоты, как и ты. Просто они, по ошибке или намеренно, забрели в другой лагерь, где другой идеалист поёт им другую песню о Родине. И естественно, тебя, как патриота «истинного», это раздражает!

Вы все любите свою родину. Правый — потому что это земля его предков, которые эту самую Родину и создавали, чьи кости наверняка до сих пор лежат под столичным асфальтом. Русский левый (пусть этот оксюморон мне простят) — потому что эта земля является матерью идеи о народной революции и живым памятником утопической мечты, которая может возникнуть снова. Что заставляло одних стрелять по Белому дому в октябре 1993-го, а других — оборонять его? Какая идеология по-настоящему патриотична в своей сути, а какая — наоборот? И как определить эту разницу? В чём измерять — в годах, в достижениях, в словах или в жертвах?

Плюрализм идей изначально задумывался как инструмент регулировки общества, но в итоге он сбесился и стал главным фактором радикализации. Рынок идей, менявшийся под воздействием внешних факторов, перенасытился и выпустил на свободу радикалов. К сожалению, этот процесс продолжается до сих пор. Радикалы были и будут всегда. И нам остаётся лишь принимать их как постоянных участников политического процесса.

Что меня в них восхищает — так это безумная честность. Они, в большинстве своём, фанатики, которыми легко манипулировать: достаточно прикинуться таким же или надавить на эмоции. Этим всю жизнь пользовались и пользуются большие дяди в просторных кабинетах. Но я не об этом. Фанатизм для радикалов — истинное проявление любви. Настолько наивной, настолько честной, что любой роман не стоит и рядом. Безумная честность, которая отвергает само устройство общества или даже целого мира, позволяет во вред себе, во вред любой морали, кроме своей собственной, одинаково искренне любить и ненавидеть.

Мы уже никогда не станем такими «фанатами». Мы боимся сказать прямо, боимся даже для самого себя обозначить то, что всем сердцем любим, что всем сердцем ненавидим. Нам для этого нужна рациональная причина. Мы уже не звери, но и свою человечность стали попросту терять. Застряли на обрывке каната, который называется «человек».

Мир давно это осознал. Все страны приспособились, а те, кто не смог, уже лежат на кладбище истории. Даже сами радикалы поняли, что стали пушечным мясом, инструментом для перераспределения сфер влияния. И, к удивлению, достаточно легко это приняли. Ведь если в новом мире не получается искренне и честно жить, надо найти хотя бы честную и искреннюю смерть. Лишь иногда, когда нас настигают природные катаклизмы, экономические, социальные и политические кризисы, мир приоткрывает эту честную сторону себя.

Но вернёмся к нашему патриоту. Тот самый вопрос «а патриотизм ли это?» для него — вопрос жизни и смерти. Если не бренного тела, то хотя бы собственного духа. Можно сколько угодно пополнять список врагов внешних и внутренних, но тяжелее всего всегда справиться с врагом в отражении. Он искуснее других давит на твои слабые стороны: от страха осознания величины своего «маленького человека» до страха осознания утопичности и никчёмности собственных взглядов.

А тут ещё и общество. Вечный палач и вечный судья нашей истории. Как много оно говорит, но как мало видит. Общество всегда патриотично, даже когда его чувство самосохранения заставляет наплевать и на страну, и на ближнего. Оно уверено в своём прошлом и будущем, но настоящее, с его бесконечными испытаниями и вызовами, всегда стоит под большим знаком вопроса. Да, обществу иногда хватает даже призрака стабильности, чтобы остыть и смело шагать вперёд. Но что оно будет делать, когда придёт момент остановиться? Сможет ли это общество постмодерна, которое существует без идеи, без веры и без идеологии, поступить как предки и сплотиться перед угрозой?

Никто не сможет заставить человека любить Родину просто так. Он всегда будет в сомнениях и даже задастся вопросом: «А выгоден ли мне самому этот шаг?» Смотреть на всё со стороны выгоды — отныне объективная часть нашего существования. Коллективисты часто об этом забывают, когда по старым советским методичкам впаривают и молодым, и старым свой дешёвый, собранный по кускам «патриотизм». Этот «патриотизм» не нужно даже осознавать — просто бери и пользуйся. Готовый паттерн поведения для разговоров в курилке: «Ох, братцы, душа за Родину болит!». Естественно, он разбивается о реалии, в которых живёт индивидуум, в которых живёт общество.

Так послушай же меня, человек обыкновенный! Ты можешь не быть патриотом, можешь постоянно всего бояться, зависеть от мнения других, быть настолько «маленьким человеком», что тебе не хватит высоты даже осознать это. Но одно в тебе будет неизменно — твой эгоизм быть самим собой. Молодой патриот и начинается с этого вопроса к себе: кто я такой? Где я нахожусь? Кто рядом? Чего я хочу для них и для себя? Это и есть его мир. Бесконечные вопросы и ответы, злость или любовь, а может, даже безразличие. Может, он так и не возьмёт на себя ответственность выбирать и просто будет ютиться в своей хате с краю, лишь изредка смотря в окно. Но всегда есть шанс, что он встанет, посмотрит вокруг и скажет: «Я люблю свою родину! И я хочу, чтобы моя Родина жила и процветала!»

1.2. Родина, государство, общество: разграничение понятий

Итак, перед нами патриот. Он стоит на фоне своего Отечества, на фоне бурно развивающегося на ветру флага, на фоне более чем тысячелетней истории. Всё как положено. Не надо даже искать знамя — государство заботливо даст его в руки, прямо как ребёнку. Мол, маши на здоровье, сынок! Но что будет, если завтра некому будет дать это знамя? Что будет, если самого государства завтра не станет?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо развести три понятия, которые в обывательском сознании слиплись в один ком: Родина, государство, общество. Без этого различения патриотические рассуждения обречены на путаницу, где критика чиновников превращается в «нелюбовь к стране», а преданность государству выдается за любовь к Родине.

Родина — первичная, экзистенциальная категория. Это земля, где ты родился и рос; язык, на котором думаешь; запахи, звуки, лица, которые формировали твой внутренний мир. Это память предков, культурная ткань, которую невозможно переписать по указу. Родина не выбирается, как не выбираются родители. От неё можно отречься, но нельзя перестать быть её порождением. Родина — данность, которую мы либо принимаем и лелеем, либо отрицаем, но от этого она не перестаёт быть нашей.

Государство — институт. Механизм, созданный людьми для управления, защиты, распределения ресурсов. У государства есть границы, законы, армия, налоги, бюрократия. Государство можно критиковать, реформировать, даже ненавидеть — и при этом оставаться патриотом Родины. Государство — инструмент. Как любой инструмент, оно может работать хорошо, плохо, может ржаветь или ломаться. Но без него в современном мире не выжить. Как писалось выше, это хилый домишко, который отнимает на свой ремонт столько сил, что порой кажется — не нужен он и даром. Однако, когда поднимается метель и ветер вырывает деревья с корнем, мы рады, что этот домик, на который были потрачены пот и кровь, выдержал непогоду.

Общество — совокупность людей, живущих на одной территории, объединённых не только формальными связями, но и горизонтальными взаимодействиями: экономическими, культурными, соседскими. Общество — носитель традиций, источник солидарности, но оно же — поле конфликтов, предрассудков и коллективных страхов. Общество может быть патриотичным, равнодушным, расколотым. Оно редко бывает единым в своих чувствах, и именно это часто разбивает идеалистические представления о «народе как едином целом».

Почему важно их различать? Потому что патриот — это человек, который любит Родину. Но он не обязан любить государство как набор чиновников и законов; он может требовать от государства эффективности и справедливости. Он не обязан поддакивать обществу, если общество скатывается в равнодушие или агрессию. Более того, патриотизм иногда требует идти против общественного мнения, если это мнение противоречит долгосрочным интересам страны.

Мы не можем существовать без государства. Как бы мы ни пытались его убить в себе, как бы ни представляли мир без его участия, в конце концов, мы построили этот домик лишь для того, чтобы спастись самим. Современный человек живёт без идеологии, без веры, а иногда и без морали — зачем, если ему это даст государство? Он не обязан более идти и охотиться ради пропитания, ведь может заработать и купить еду в магазине. Гражданин может и хочет убить в себе государство, но убить в себе потребляющего паразита он практически не в состоянии. Паразит вполне справедливо хочет получать блага от государства, ведь он является частью его суверенитета; если же он этих благ не получает, то тоже справедливо топает ножкой и начинает хмуриться. Даже не понятно, кто кому раньше сел на шею — государство на общество или общество на государство.

Этот запутанный клубок необходимо распутывать, если мы хотим говорить о патриотизме осмысленно. Смешивая Родину, государство и общество в одну кучу, мы получаем либо оголтелый этатизм (государство всегда право, ибо оно — воплощение Родины), либо анархический нигилизм (государство — враг, значит, и Родина не нужна). Ни то, ни другое к настоящему патриотизму отношения не имеет.

Что же нам, как патриотам, нужно от государства? В первую очередь — защиты нашей Родины. И общества, конечно, хотя если раньше общество ещё могло себя защитить, отстаивая интересы большинства и истребляя возмущение меньшинства, то сейчас общество не имеет интересов вовсе, если, конечно, за «интересы» не считать тягу к «хате с краю». Никто не винит его за эту тягу: жажда спокойной жизни всегда была частью человека, а когда она стала частью всеобщего сознания, то превратилась в «житейский минимум». Как будто уже мало кто помнит, зачем мы вообще защищаем эту Родину.

Но сама защита — это не всегда глухая оборона. Это ещё и атака. Да, я знаю, что это звучит как дешёвый способ оправдать войну, но в действительности война в глобальном смысле не нуждается в оправдании, являясь таким же древним социальным институтом, как, например, семья. Войны будут продолжаться не из-за того, что их развязывают безумные диктаторы да кардиналы-политики (хотя из-за них тоже, но в меньшей степени), а из-за того, что сам этот мир не может без войны как таковой. Поверьте мне: я часто бываю пессимистично настроен к этому миру и его устройству, но написанное выше — реализм. Мне в принципе плевать, наполовину полон или наполовину пуст мой стакан; мне важен сам факт, что стакан содержит воду.

Государство, как инструмент, обязано быть готовым к любым вызовам. И здесь мы подходим к важному рубежу: патриот не должен сливать Родину и государство в экстазе ура-патриотизма, но он обязан требовать от государства такого качества работы, чтобы Родина была защищена, общество — целостно, а будущее — обеспечено.

Глава 2. Кризис инструментального патриотизма

2.1. Патриотизм как идеологическая накидка

Политические силы всех мастей обожали набрасывать патриотизм на себя, как дождевик в непогоду. Удобно: и от критики защищает, и придаёт солидности. Коммунисты, когда надо и не надо, спекулировали на тему русской культуры и имперского наследия, хотя ещё недавно клеймили всё это как «проклятое прошлое». Монархисты, когда действительно припекало, резко вспоминали о национальном единении — при том, что сами десятилетиями создавали непреодолимую пропасть между слоями населения. Либералы девяностых кричали о возвращении в «семью цивилизованных народов», а оказавшись у разбитого корыта, вдруг заговорили о «национальных интересах» и «особом пути». И так далее, и так далее.

Никто из них не смотрел в суть патриотизма. Патриотизм для них был инструментом — рычагом, который можно нажать в нужный момент, чтобы получить поддержку, оправдать непопулярные решения или демонизировать оппонента. А когда надобность отпадала — инструмент отправлялся пылиться в угол политического сарая.

Этот сарай, к слову, вообще не знает слов «хорошо» и «плохо». Там применимы только «приемлемо» и «не приемлемо», «полезно» и «деструктивно», «возможно» и «невозможно». Остальное — лирика для тех, кто всё ещё верит, что политика может быть нравственной в бытовом смысле. Но я не моралист. Я не собираюсь обвинять правых или левых в том, что они использовали патриотизм. Я обвиняю их в том, что они использовали его как чужое, не задумываясь, чем он является сам по себе.

Возьмите любую идеологию. Для коммуниста патриотизм — лишь форма национальной гордости, которая должна отмереть с победой мировой революции. Для либерала — это немного неловкое чувство, которое хорошо бы заменить космополитической лояльностью. Для консерватора — скрепа, но скрепа второстепенная, важнее порядок и традиция. Патриотизм везде оказывается приложением, придатком, чем-то, что можно пристегнуть к основной доктрине, когда потребуется, а потом отстегнуть. Отсюда и его девальвация: когда одно и то же слово обозначает и готовность умереть за страну, и участие в пропагандистском митинге по разнарядке, и покупку флага наклейкой на машину — оно перестаёт что-либо значить.

Хуже того: инструментальное использование патриотизма создаёт иммунитет к нему. Люди чувствуют фальшь. Когда государство или политическая партия в сотый раз кричат «Мы — патриоты!», обыватель уже не слышит слов. Он видит очередную попытку его мобилизовать, а не искреннюю заботу о стране. И это одна из главных причин, почему современный патриотизм так часто оказывается бессилен перед лицом реальных вызовов: он превратился в ритуал, в котором никто уже не участвует сердцем.

Но есть и ещё одна сторона. Инструментальное отношение к патриотизму неизбежно ведёт к тому, что патриотизм начинают измерять. В годах (кто дольше служил?), в достижениях (чей вклад весомее?), в словах (кто громче кричит?), в жертвах (чьих больше?). А измерение — это всегда соревнование. А соревнование — это всегда деление на «истинных» патриотов и «недостаточно истинных», на «своих» и «чужих». И тут до «врагов внутренних» — рукой подать.

Внутренние враги, о которых я уже упоминал в первой главе, оказываются порождением именно этой логики. Когда у тебя есть идеологическая доктрина, и ты навесил на неё патриотизм, то всякий, кто придерживается иной доктрины, автоматически оказывается врагом Родины. Коммунист считает либерала агентом Запада, либерал — коммуниста могильщиком России, консерватор — ненавидит обоих. А все трое при этом искренне считают себя патриотами. И готовы доказывать это с оружием в руках.

Я не зря вспомнил события октября 1993 года. Что это было, как не столкновение двух патриотизмов? Одни защищали Белый дом под советскими и чёрно-жёлтыми знамёнами, считая себя хранителями Конституции и законной власти. Другие штурмовали его с именем Ельцина на устах и под государственным триколором, будучи уверенными, что спасают Россию от хаоса и распада. Патриотами были и те, и другие. Но их патриотизм был упакован в разные идеологические обёртки, и это привело к братоубийству.

Можно ли это предотвратить? Можно, если перестать использовать патриотизм как приложение к идеологии и начать воспринимать его как самостоятельное начало. Если патриотизм — это не то, что вы добавляете к своим политическим взглядам, чтобы придать им легитимность, а то, что стоит над ними. Если любовь к Родине оказывается важнее партийной принадлежности, важнее экономической доктрины, важнее внешнеполитических ориентиров. Но для этого надо сначала ответить на вопрос: что же такое эта Родина, которую мы ставим во главу угла? И чем она отличается от государства, которое мы привыкли отождествлять со страной?

2.2. Радикалы, обыватели и «серые кардиналы»

Но политические силы — это одно. А есть ещё те, кто доводит логику инструментального патриотизма до крайности. И тут мы выходим на три фигуры, которые сегодня определяют облик патриотического дискурса: радикалы, обыватели и «серые кардиналы».

Начну с радикалов. О них я уже говорил в первой главе, но теперь скажу жёстче. Радикалы — самые искренние из всех. Они действительно готовы умереть за свои убеждения. И в этом их сила и их трагедия. Они не видят полутонов. Для них патриотизм — это либо абсолютная преданность (своему лагерю, своей идее, своей «настоящей» Родине), либо измена. Они легко переходят от слов к действию, и их действия всегда крайние.

Но что делает радикалов одновременно и опасными, и уязвимыми? Они — идеальный инструмент в руках тех, кто стоит над схваткой. Достаточно сказать радикалу: «Вот враги, они хотят уничтожить Родину» — и он пойдёт. Достаточно пообещать ему, что после победы наступит справедливость, — и он будет верить. Радикалы не задают вопросов, потому что вопросы — это сомнения, а сомнения — это слабость. Они хотят быть сильными. И их используют. Использовали большевиков в 1917-м, использовали националистов в 1990-е, используют сейчас. За ними тянется длинный след из трупов, но сами они — лишь пушечное мясо для больших дядей в просторных кабинетах.

Я не оправдываю их грехи. Но я не могу не признать: в их безумной честности есть что-то, что заставляет задуматься. Они не лукавят. Они действительно любят или ненавидят — всем сердцем. В мире, где всё стало симулякром, радикалы — единственные, кто сохранил способность к подлинному чувству. Искажённому, разрушительному, но подлинному.

Теперь об обывателе. Обыватель — это не ругательство. Это большая часть любого общества. Человек, который хочет спокойной жизни, чтобы дети были сыты, чтобы завтра было как сегодня, только чуть лучше. Обыватель не строит грандиозных теорий, не идёт на баррикады. Он хочет, чтобы его оставили в покое.

И для обывателя патриотизм — это, как правило, чувство, которое включается по праздникам. 9 Мая — вышел на парад, всплакнул под «Катюшу». Чемпионат мира — порадовался за наших. Обострение с «недружественными странами» — повозмущался в курилке. А в остальное время — работа, семья, кредиты, дача. И это нормально.

Проблема в том, что обывательский патриотизм сегодня стал единственной признаваемой формой патриотизма. Государству такой патриотизм удобен: он не требует действий, не требует жертв, не требует даже особого осмысления. Достаточно транслировать правильные образы, и обыватель будет чувствовать себя патриотом, не меняя ничего в своей жизни.

Но когда наступает реальный кризис, этот праздничный патриотизм испаряется. Потому что он не укоренён в личности. Он — как ёлочная игрушка: повесил на время, потом снял и убрал в коробку до следующего праздника. А настоящая любовь к Родине не бывает сезонной. Она или есть всегда, или её нет вовсе.

Государство, кстати, отлично понимает эту особенность обывателя. Оно не требует от него многого. Ему нужно, чтобы обыватель не бунтовал, платил налоги и иногда выходил на выборы. И для этого достаточно дать ему «житейский минимум» — стабильность, пусть даже иллюзорную. А патриотизм пусть остаётся декорацией.

И тут мы подходим к третьей фигуре — «серым кардиналам». Это те, кто стоит за кулисами. Политические менеджеры, крупные бюрократы, олигархи, которые не афишируют себя, но определяют правила игры. Они не произносят патриотических речей — для этого есть нанятые спикеры. Они не участвуют в ритуалах — для этого есть массовка. Они просто управляют.

Для «серых кардиналов» патриотизм — это ресурс. Его можно конвертировать в лояльность населения, в оправдание своих действий, в легитимацию власти. Они знают, как включить «патриотическую повестку», когда нужно отвлечь внимание от внутренних проблем. Знают, как использовать радикалов для грязной работы, а обывателей — для массовки. Сами они при этом остаются в тени, защищённые от закона, от общественного мнения, от ответственности.

Их никогда не мучает вопрос «а патриотизм ли это?». Они не испытывают душевных мук, не копаются в себе. Они знают, что патриотизм — это всего лишь инструмент, и обращаются с ним соответственно. Можно сколько угодно возмущаться их цинизмом, но факт остаётся фактом: система устроена так, что именно эти люди, а не искренние патриоты, определяют судьбу страны.

Вот такая получается картина. Радикалы — искренние, но опасные и легко управляемые. Обыватели — добросовестные, но пассивные и не готовые к серьёзным испытаниям. «Серые кардиналы» — циничные, но эффективные и безнаказанные. Каждый из них по-своему участвует в патриотическом дискурсе, но ни один не представляет подлинного, зрелого, ответственного патриотизма.

Подлинный патриотизм, о котором я говорю, — это не фанатизм радикала, не праздничная эстетика обывателя и не циничное управление «серого кардинала». Это осознанный выбор человека, который понимает, что такое Родина, что такое государство, что такое общество, и готов брать на себя ответственность за все три сферы. Не перекладывать её на других. Не ждать, что кто-то придёт и наведёт порядок. А самому — в меру своих сил, своего положения, своего понимания — действовать.

Но возможно ли это в условиях, когда политическая система построена на манипуляции и когда элиты заинтересованы в сохранении статус-кво? Возможно ли воспитать такого патриота, если сама среда обитания делает из человека либо радикала, либо обывателя? И как должна быть устроена власть, чтобы патриотизм перестал быть игрушкой в руках «серых кардиналов»?

Глава 3. Государство как механизм выживания и развития

3.1. Зачем нам государство?

Анархисты на этом месте обычно потирают ладони в предвкушении. Мол, сейчас автор скажет: «Государство нам не нужно, оно — зло, долой его!» Не дождётесь. Я не анархист. И любой, кто хоть раз видел, что происходит в пространстве, освобождённом от государства, — будь то «лихие девяностые» в нашей стране или современные «серые зоны» на карте мира, — понимает: без государства выживают только те, кто способен сам себя защитить с оружием в руках. Остальные — становятся жертвами.

Как я уже сказал ранее, государство — это хилый, захудалый домишко. Оно отнимает на свой капитальный ремонт столько сил, времени и денег, что порой кажется: не нужен он и даром. Крыша протекает — давай налоги. Фундамент трещит — давай ещё. Стены гниют — а ну, поднажми, гражданин! И в хорошие, тёплые дни, когда солнце светит и ветер не злится, этот домик выглядит лишь обузой. Кажется, что без него жилось бы легче, свободнее, проще.

Но когда поднимается метель, когда ветер вырывает деревья с корнем, когда тьма сгущается и враг у ворот — мы молимся, чтобы этот домик выстоял. И радуемся, что на его ремонт были потрачены пот и кровь, что он не развалился под напором стихии. Мы построили его не для красоты. Мы построили его, чтобы выжить.

Теория общественного договора — красивая штука. Руссо, Локк, Гоббс — все они по-своему описывали момент, когда люди договорились передать часть своей свободы государству в обмен на безопасность. И все они, в сущности, говорили об одном: государство — это не божественное установление и не естественное состояние, а соглашение. Утилитарное, прагматичное, необходимое. Великая французская революция попыталась воплотить эту теорию в жизнь: общество, мол, больше не нуждается в хозяине, отныне монарх должен погрузиться в тень общества. А если не согласится — вон та окровавленная гильотина всё объяснит лучше любых слов.

Но свято место пусто не бывает. Робеспьер со товарищи доказали это на собственном примере: диктатура революционного правительства оказалась ничуть не лучше монархии. И сколько потом было этих диктаторов — не счесть, всех пальцев не хватит. Но разве Робеспьер стал бы диктатором, если бы общество ему не позволило? Если бы общество не нуждалось в диктатуре, всякий диктатор потерял бы свою работу.

И это не мазохистская тяга к удару кнута. Это скорее садистская тяга к порядку. Общество любит порядок, как бы ни воспевало абстрактную свободу. Потому что у порядка больше шансов остановить чуму и голод, чем у той свободы, что воспевают поэты. Эдмунд Бёрк, отец консерватизма, осуждал Французскую революцию именно за утопичность и оторванность от реальности. Я предпочитаю думать, что под «реальностью» Бёрк имел в виду тягу общества к порядку, а за сим — к сильной, по сути своей авторитарной власти. Сама судьба первой французской республики этот тезис подтверждает.

Мы имеем то, что имеем. Несмотря на смерть большинства авторитарных режимов и всеобщую демократическую модернизацию (иногда и принудительную), мы вроде бы должны жить в абсолютно либеральном обществе. Либеральные и демократические идеи должны властвовать в умах. И так бы и было, если бы эти идеи смогли адаптироваться к политическим и социальным кризисам, при этом оставаясь неизменными в своей сути. Но, как показало время, их реакция на эти кризисы стала происходить абсолютно банальными и авторитарными методами.

Контроль мнений, контроль масс, контроль денежного оборота, позиция силы по отношению к нежелательным социальным и политическим элементам — всё это сегодня можно наблюдать не только в России или других странах СНГ. В просвещённой Европе маятник тоже качнулся в сторону жёсткости. Общество увидело, как с кризисами справляется государство, затребовало изменений. Изменения не помогли. И тогда политическая структура просто достала с антресоли старую пыльную коробку с надписью «XX век». Там, по сути, и лежало решение, и одна простая истина: кто сильнее, тот и прав.

Пресловутый Realpolitik в своей сути — не только форма геополитических отношений, но и форма внутреннего устройства государства. Общество всегда живёт реакцией, и, конечно, оно не могло не отреагировать на внешнюю политику и её преображения. Радикализация определённых прослоек населения — лишь часть последствий этой реакции. Демократический механизм плюрализма мнений, который создаёт площадку для бесконечных споров и разногласий внутри социума, одновременно способствует появлению новых течений — как антигосударственных, анархических, так и прогосударственных, авторитарных. Проще говоря, демократия и либеральная идея не смогли осилить этот бурный поток, и чтобы хоть как-то удержать государство от распада, начали использовать авторитарные методы контроля.

Надо подчеркнуть: это НЕ означает смерть демократической системы управления. Многие демократические институты уже стали нормой и неотъемлемой частью социума. Их отмена либо невозможна, либо слишком опасна. Поэтому даже если на обломках демократической страны и возникнет авторитарная крепость, старые привычки никуда не уйдут — свободный рынок, право на ассоциацию, свобода передвижения и выбора места жительства, всё это сохранится.

Но давайте вернёмся к нашей теме. Зачем нам, как патриотам, нужно государство? Ответ, на первый взгляд, очевиден: чтобы защищать Родину. Но это слишком просто. Государство нужно не только для защиты от внешнего врага. Оно нужно для того, чтобы общество не сожрало само себя. Чтобы внутренние конфликты не перерастали в гражданскую войну. Чтобы ресурсы не расхищались горсткой проходимцев. Чтобы будущее существовало не только как абстрактная идея, но как план, который кто-то реализует.

Вынужден повториться - войны, увы, будут продолжаться. Не из-за того, что их развязывают безумные диктаторы да кардиналы-политики (хотя из-за них тоже, но в меньшей степени), а из-за того, что сам этот мир не может жить без войны как таковой. Война — следствие политических, экономических, социальных кризисов. Она — реакция на исчерпание мирных способов разрешения противоречий. Государство, как инструмент, обязано быть готово к ней, в том числе и в рамках атаки. Не потому, что я милитарист, а потому что быть готовым — значит, возможно, избежать худшего. Слабое государство провоцирует агрессию. Сильное — предотвращает её или, если уж довелось, побеждает.

Я не призываю жить в предчувствии войны. Я призываю держать в уме мысль: если сейчас всё спокойно, то через год или два в каком-то уголке мира вновь вспыхнет пламя. И мы должны быть готовы не только к войне, но и к другим кризисам, которые возникают неожиданно и часто трудно предсказуемы. Русская поговорка о палке, которая стреляет раз в год, содержит в себе больший смысл, чем просто «всё может случиться». Я верю, что она содержит призыв: будь готов ко всему.

3.2. Требования патриота к государству

Если государство — механизм, то и винтики этого механизма должны быть легко заменяемы. Государственные служащие, даже те, кого избрало само общество, — всего лишь винтики и шестерёнки в системе. Они не должны быть вознаграждены за свою работу сверх необходимого, особенно если они действительно понимают свою роль и считают себя патриотами. Эти винтики в принципе не могут позволить себе не быть патриотами. В идеале, они должны быть стоиками, которые понимают, что работают на благо Родины, должны быть образованы и компетентны, лишены удобств и, самое главное, лишены любой защиты перед законом.

Ошибка современной политической системы — в том, что она даёт тем, кто и так имеет доступ к политическим и материальным ресурсам, защиту перед законом. Должно быть совершенно наоборот: необходимо полностью изменить подход к контролю за политическими элитами, сделать их «голыми» — и перед обществом, и перед контролирующими органами. Задача эта не простая. На деле пока не существует подобных механизмов контроля, и при современной системе государственного управления они могут не появиться вовсе.

Стремление к изменениям означает перераспределение ресурсов, а это по объективным причинам не выгодно прежде всего для тех, кто эти ресурсы либо удерживает, либо сам перераспределяет. Поэтому нам необходимо бороться с политическим и экономическим элитаризмом, пытаться его ограничить, хотя уничтожить его государство физически не в состоянии. Образование политических элит — совершенно естественный процесс, свойственный любому строю и любому государству. Да что говорить о государстве, когда зачатки политических элит были и в различных анархических коммунах по всему миру. Это доказывает простую вещь: власть может существовать вне государственного аппарата, может основываться на экономическом превосходстве одних над другими, может строиться на монополии на насилие. Но она всегда будет образовывать вокруг себя клуб приближённых, который мы совершенно справедливо можем назвать «политической элитой».

Вопрос не в том, как избавиться от элит. Это невозможно. Вопрос в том, как сделать элиты функциональными, ответственными и открытыми. Как превратить их из замкнутой касты, защищённой от закона, в группу людей, которые понимают: их привилегия — не право на безнаказанность, а возможность служить стране с максимальной эффективностью.

Вот чего патриот вправе требовать от государства.

Первое: стратегическое мышление. Государство должно жить не ради «вчера», а ради «сегодня» и «завтра», а в идеале — и «послезавтра». Накопление ресурсов для преодоления кризисов, развитие промышленности, науки, образования — не ради галочки, а ради того, чтобы страна могла пережить любую бурю. Более того, сверхзадача состоит в том, чтобы развиваться во время кризисов, пока конкуренты стагнируют. Это требует от власти дальновидности, которой сегодня часто не хватает.

Второе: ответственность элит. Никакой иммунитет для чиновников и депутатов. Равенство всех перед законом — не декларация, а железный принцип. Если ты управляешь государственными ресурсами, ты отвечаешь за это не только словом, но и имуществом, и свободой. Прозрачность доходов, публичность решений, реальная возможность общественного контроля — без этого разговоры о патриотизме элит остаются лицемерием.

Третье: рациональность и компетентность. Государство не должно быть кормушкой для «своих». Оно должно быть устроено так, чтобы на ключевых постах оказывались люди, способные решать задачи, а не те, у кого нужные связи. Технократический подход, соединённый с пониманием культурного и исторического контекста, — вот что нужно. Одно без другого не работает: технократия без корней превращается в бездушную машину, а культурная риторика без компетенций — в пустую болтовню.

Четвёртое: связь с культурой и историей. Социализация индивидуума, его осознание себя как части общности невозможны без корней. Государство, которое игнорирует культуру и историю, растит поколения «Иванов, не помнящих родства». А такие Иваны не станут патриотами — им нечего будет защищать, кроме своего кошелька. Поэтому сохранение культурного наследия, преподавание истории (не мифологизированной, а честной), поддержка языка — это не «расходы на культуру», а инвестиции в будущее.

Пятое: отказ от утопий. Любая утопия опасна. Коммунизм с его «светлым будущим», либерализм с «концом истории», любые обещания рая на земле — это ловушки. Политика всегда будет строиться на борьбе за ресурсы, на конфликте интересов, на неизбежных компромиссах. Государство, которое обещает идеальный мир, либо обманывает, либо ведёт страну в пропасть, пытаясь насильно построить этот рай. Патриот должен быть реалистом. Он должен понимать: совершенного государства нет и не будет. Но можно стремиться к тому, чтобы оно было достаточно хорошим — сильным, справедливым, способным защитить и обеспечить развитие.

Если вы не можете жить без идеологии и чувствуете себя вечным узником политических координат, примите свой патриотизм как идеологию. Не как приложение к чему-то другому, а как основу. А власть и политический строй государства, где патриотизм становится главным принципом, я предлагаю назвать Патриократией.

Патриократия — это не утопия. Это необходимость. Необходимость, продиктованная нашим временем, когда старые идеологии исчерпали себя, когда либерализм и социализм предлагают решения, не работающие в кризисных условиях, когда национальное государство вновь становится главным актором мировой политики. Патриократия — это власть патриотов, но не в смысле «самых преданных», а в смысле тех, кто способен поставить интересы Родины выше личных и групповых. И построить такую систему можно только на реализме, а не на вере в чудо.

Глава 4. Институты служения: как перестроить систему

Мы уже разобрались, что патриотизм — не инструмент в чужих руках, а личный выбор. Поняли, почему государство не должно быть идолом, а общество — равнодушной массой. Увидели, к чему приводит инструментальное использование любви к Родине. И, наконец, осознали: государство обязано быть эффективным механизмом выживания и развития, а элиты — нести ответственность, а не прятаться за иммунитетами.

Но остаётся самый трудный, самый мучительный вопрос. Мы можем сколько угодно рассуждать о том, каким должно быть государство, но как сделать так, чтобы оно таким стало? Как перейти от слов к делу? Как построить систему, где патриотизм будет не риторикой, а реальным принципом управления? И главное — как не скатиться при этом в очередную утопию, не создать новую номенклатуру под красивым флагом?

Ответов на эти вопросы нет в учебниках политологии. Или, точнее, они есть, но каждый раз разбивались о живую, несовершенную реальность. Я не наивен. Я понимаю, что любые институты, созданные людьми, имеют свойство гнить. Но если мы не попытаемся их перестроить, то так и останемся в мире, где патриотизм — это либо пропагандистский штамп, либо фанатизм, либо уютная обывательская декорация.

Я предлагаю не план построения рая на земле, а направление движения. Несколько принципов, которые, если их удастся воплотить хотя бы отчасти, способны изменить саму ткань политической жизни. Пусть это будет не архитектурный чертёж, а компас. А уж по какому маршруту идти — решат те, кто возьмёт на себя смелость и ответственность.

4.1. Элиты без брони

Первое и самое главное: никакой неприкосновенности для тех, кто управляет. Я не устану это повторять, потому что здесь — корень всех зол.

В нынешней системе, какой бы строй ни стоял за этими словами, чиновник, депутат, министр, судья — это каста. У них свои законы, свои правила, своя защита. Они могут ошибаться, воровать, принимать преступные решения — и в девяти случаях из десяти останутся безнаказанными. Их уволят? Может быть. Но под суд пойдёт единицы. А зачем тогда вообще нужны законы, если одни обязаны их соблюдать, а другие — нет?

Патриократия, если она вообще имеет право на существование, начинается с простого, почти банального требования: все равны перед законом. Президент, премьер, губернатор, депутат, судья — никто не должен иметь иммунитета. Их доходы, их имущество, их связи — всё под контролем. И не формальным, а реальным. Если чиновник нарушил закон — он отвечает. Если его родственники разбогатели непонятно как — пусть докажут законность происхождения средств. Если не могут — извините, государственная служба не для того, чтобы делать состояние.

Я слышу возражения: «Но ведь это создаст нестабильность! Чиновники будут бояться принимать решения, если за каждым шагом последует уголовное преследование». Не согласен. Ответственность не равна произволу. Речь не о том, чтобы сажать за каждую ошибку. Речь о том, чтобы убрать безнаказанность. Если решение принято в интересах страны, даже если оно оказалось ошибочным, — это политическая ответственность, а не уголовная. Но если чиновник сознательно нарушил закон, украл, продал интересы страны — он должен сидеть. Как и любой другой гражданин.

Более того: я считаю, что государственный служащий не должен быть богаче квалифицированного рабочего или врача. Это не социалистическая уравниловка, это прагматизм. Человек, который имеет многомиллиардное состояние, неизбежно начинает защищать не страну, а свои капиталы. Он становится заложником своих активов. А это прямой путь к превращению государства в холдинг по обслуживанию частных интересов.

Значит, нужны жёсткие ограничения: на занятие бизнесом для чиновников, на вывод капитала за рубеж, на совмещение государственной службы с деятельностью в олигархических структурах. Неприкосновенность должна быть отменена. Суды — действительно независимы. Прокуратура — не карман власти, а реальный надзорный орган.

Я понимаю, что в нынешней России это звучит как насмешка. Но мы же говорим о том, какой должна быть система, а не о том, что есть сейчас. Если мы не можем даже представить себе государство, где власть служит, а не грабит — значит, мы уже смирились с тем, что государство обречено.

4.2. Контроль снизу: общество не объект, а субъект

Но одних жёстких ограничений сверху недостаточно. Система, где элиты контролируются только другими элитами, неизбежно превращается в заговор. Нужен контроль снизу.

Общество должно быть не объектом управления, а субъектом. Это означает: сильное местное самоуправление, реальная независимость профсоюзов, общественный контроль за бюджетом, за госзакупками, за работой полиции и судов. Люди должны иметь право знать, на что тратятся их налоги, и иметь инструменты, чтобы влиять на это.

Здесь возникает резонный страх: а не приведёт ли это к хаосу? Не начнут ли местные «патриоты» душить друг друга, как это бывало в лихие девяностые? Приведёт, если не будет вертикали ответственности. Но не той, где Москва решает всё, а такой, где полномочия чётко разделены. Местная власть отвечает за местные вопросы, и за их качество — перед жителями, а не перед начальником. Федеральный центр вмешивается только тогда, когда местная власть нарушает закон, угрожает целостности страны или не справляется с критической ситуацией. В остальном — самостоятельность, но с полной ответственностью.

Я не идеализирую народные массы. Общество может быть инертным, эгоистичным, иногда жестоким. Но оно не бывает всегда таким. И единственный способ вырастить зрелое, ответственное общество — дать ему реальные рычаги влияния, а не кормить обещаниями. Люди учатся ответственности, когда видят, что их мнение что-то решает. Если же всё решается без них — они привыкают к роли пассивных наблюдателей. И в момент опасности такие наблюдатели либо разбегаются, либо ждут, что кто-то придёт и спасёт. Патриотами они становятся только на праздниках.

Поэтому Патриократия предполагает реальное расширение участия. Не фиктивные выборы, где всё решено заранее, а конкурентные. Не общественные советы при министерствах, которые ничего не решают, а механизмы прямой демократии — референдумы по ключевым вопросам, право отзыва депутатов, публичные слушания с обязательным учётом результатов. Это сложно, это требует культуры, это может давать сбои. Но без этого любая власть, даже самая патриотическая, быстро превратится в замкнутую касту.

4.3. Технократия с душой

Третье направление — компетенции. Государство не может быть эффективным, если им управляют случайные люди, назначенные по принципу личной преданности или партийной принадлежности. На ключевых постах должны быть профессионалы.

Но здесь есть опасность. Чистая технократия, власть «эффективных менеджеров», быстро теряет связь с живой тканью общества. Можно построить идеально работающую машину управления, которая будет выполнять все показатели, но при этом люди будут чувствовать себя винтиками. А чувство Родины не возникает из графиков и отчётов.

Значит, компетенции должны сочетаться с укорененностью. Человек, управляющий страной, должен её чувствовать. Понимать историю, культуру, язык. Не только просчитывать, но и переживать. Это не про национальность — это про связь. Можно быть патриотом, не имея русской крови, если ты эту страну принял, впитал, сделал своей. И нельзя быть патриотом, имея самую «правильную» родословную, если ты презираешь её культуру, не знаешь её истории, живёшь в изоляции от её проблем.

Как этого добиться? Не через идеологические проверки, а через систему отбора, воспитания, ротации. Государственная служба должна быть служением, а не карьерой в привычном смысле. Это значит: прежде чем попасть на высокий пост, человек должен пройти через разные уровни — от местного самоуправления до регионального управления, от реальной работы с людьми до ответственности за сложные проекты. И на каждом этапе — оценка не по лояльности, а по результату. И возможность потерять всё, если результат плохой.

Такая система не строится за год и не вводится указом. Но если мы не начнём её строить, мы так и будем получать либо продажных чиновников, либо идеологических фанатиков, либо бездушных менеджеров. Ни те, ни другие, ни третьи не способны создать государство, которое будет служить Родине.

4.4. Экономика как условие суверенитета

Экономика в Патриократии — не самоцель и не «священная корова», которую нельзя трогать. Это инструмент суверенитета. Страна, которая не может прокормить себя, защитить свои ресурсы, развивать технологии, — не суверенна. Она — сырьевой придаток, рынок сбыта, зона интересов чужих государств.

Это не значит, что нужно закрываться от мира. Автаркия — тоже утопия, и опасная. Но это значит, что стратегические сектора — энергетика, оборонка, продовольствие, инфраструктура, связь — должны быть под государственным контролем. Не в смысле «всё национализировать и раздать партийным», а в смысле: эти сферы не могут быть игрушкой в руках частных интересов, которые готовы продать всё ради сиюминутной выгоды.

Частная инициатива — важна. Предпринимательство — двигатель развития. Но свобода предпринимательства не должна означать свободу выводить капиталы из страны, уходить от налогов, строить офшорные империи. Если бизнес хочет работать в России — пожалуйста, но будь добр: инвестируй здесь, плати налоги здесь, создавай рабочие места здесь. Если же твоя цель — заработать и увести всё за кордон — извини, ты не партнёр, ты паразит. И государство, которое называет себя патриотическим, должно таких паразитов либо жёстко ограничивать, либо выдворять из экономики.

Я не экономист, я не буду рисовать детальные схемы. Но я твёрдо знаю: экономический суверенитет — это не лозунг, а вопрос выживания. В мире, где санкции стали обычным делом, а торговая война — продолжением политики, нельзя полагаться на «добрую волю» партнёров. Нужно иметь свои технологии, свою базу, свои ресурсы. И это требует от государства не либерального «невмешательства», а умной, жёсткой, долгосрочной промышленной политики.

4.5. Как не превратиться в новую номенклатуру?

И самый трудный вопрос. Допустим, мы построили систему, где власть принадлежит патриотам, элиты подконтрольны, общество активно, экономика суверенна. Что помешает этой системе через двадцать лет выродиться в ту же самую номенклатуру, только с другими флагами и лозунгами?

Ответ: никакой гарантии. Вечных конструкций нет. Любая система, если её не обновлять, не критиковать, не реформировать, начинает гнить. Поэтому Патриократия — это не здание, которое построил раз и навсегда. Это процесс. Постоянное движение, постоянная борьба за свои принципы.

Что может замедлить вырождение?

Во-первых, ротация. Никаких пожизненных должностей, никакого «незаменимых нет». Человек должен занимать пост не более определённого срока, после чего — либо на другую работу, либо в частную жизнь. Исключения могут быть, но они должны быть редкими и прозрачными.

Во-вторых, открытость. Вся информация о доходах, расходах, решениях, контрактах — в открытом доступе. Журналисты, общественные активисты, простые граждане имеют право знать всё, что касается использования государственных ресурсов. Исключение — только вопросы национальной безопасности, но и здесь должен быть независимый контроль, чтобы «секретность» не прикрывала коррупцию.

В-третьих, конкуренция. Не только экономическая, но и политическая. Даже в рамках патриотической системы должно быть место разным мнениям, разным подходам. Если есть только одна «правильная» точка зрения, это значит, что система заболела. Спор, дискуссия, критика — не враги патриотизма, а его условие. Потому что только через спор рождается истина, а через критику — здоровое развитие.

В-четвёртых, механизмы обновления элит. Элиты неизбежны, но они должны быть открыты для талантливых, ответственных, патриотически настроенных людей снизу. Не через кумовство и блат, а через реальные достижения, через систему государственной службы, где каждый может проявить себя. Если элита превращается в закрытый клуб, она обречена.

И наконец, культура ответственности. Это самое сложное. Законы, институты, механизмы — всё это важно, но без внутреннего чувства долга, без понимания, что ты служишь не себе, а стране, любая система рухнет. Культуру ответственности нельзя ввести указом. Её можно только воспитывать — школой, примером, общественным мнением, традицией. И это, пожалуй, самая долгая, самая тяжёлая, но и самая важная работа.

4.6. Не утопия, а вызов

Всё, что я здесь написал, может показаться идеализмом. Слишком много «должно», слишком мало «как». Я это признаю. Я не могу предложить пошаговую инструкцию. Я не могу гарантировать, что, если мы создадим такие институты, всё пойдёт как по маслу. Я не знаю, смогут ли эти механизмы пережить первое же серьёзное испытание.

Но я знаю другое. Если мы не попытаемся, мы точно останемся в том мире, где патриотизм — это ритуал, элиты — безнаказанная каста, а государство — кормушка. А этот мир, как бы его ни украшали флагами и парадами, ведёт в пропасть.

Патриократия — это не утопия. Утопии обещают лёгкое счастье. Я не обещаю ничего лёгкого. Я предлагаю тяжёлую, но честную работу. Работу над собой, работу над институтами, работу над будущим. Никто не сделает её за нас. Никакой «вождь» не приведёт нас к идеальному государству. Только мы сами, если захотим быть не объектами управления, а субъектами своей судьбы.

Мы стоим на перепутье. Старые системы трещат по швам, новые ещё не родились. У нас есть шанс создать не очередную догму, а живой организм — систему, где каждый, от президента до школьника, понимает: мы — одно целое. Не потому, что нас заставили, а потому что иначе не выжить. И потому что это правильно.

В следующей главе я попытаюсь собрать всё сказанное воедино и ответить на главный вопрос: может ли патриотизм стать основой политической системы, и как эта система — Патриократия — может выглядеть в своём законченном, хотя и не идеальном, виде.

Глава 5. Патриократия: власть служения

Мы прошёл долгий путь. В первой главе я пытался заглянуть внутрь патриота — того, кто не кричит о любви к Родине по заказу, а мучительно разбирается в себе, задавая главные вопросы: кто я, где моё место, что я готов отдать? Там же я развёл три понятия, которые обычно сваливают в одну кучу: Родина как экзистенциальная данность, государство как механизм защиты и развития, общество как живая, противоречивая среда.

Во второй главе мы увидели, во что превращается патриотизм, когда им начинают пользоваться. Политические силы, радикалы, обыватели, «серые кардиналы» — у каждого свой рецепт, но результат один: патриотизм становится ритуалом, пропагандой, фанатизмом или циничной манипуляцией. Он перестаёт быть живым чувством.

Третья глава была о государстве. Не как об идоле, а как об инструменте, который должен быть эффективным, ответственным, дальновидным. И о требованиях, которые патриот вправе предъявлять к этому инструменту.

В четвёртой главе я попытался ответить на самый трудный вопрос: как перейти от слов к делу? Как построить институты, которые не дадут элитам спрятаться за неприкосновенностью, как сделать общество субъектом, а не объектом управления, как соединить компетенции с культурной укоренённостью?

И вот теперь, пройдя через все эти круги, я должен ответить на главный вопрос, который мучил меня с самого начала: а может ли патриотизм стать основой политической системы? Не идеологической накидкой, не риторическим прикрытием, а фундаментом? И если да — то как эта система может выглядеть?

5.1. Что такое Патриократия?

Слово, возможно, звучит напыщенно. Простите мне эту слабость — политологи любят конструировать термины. Но за ним стоит не кабинетная выдумка, а попытка назвать то, что давно зреет в воздухе, но никак не обретёт форму.

Патриократия (от лат. patria — отечество и др.-греч. κράτος — власть) — это система, где патриотизм перестаёт быть придатком идеологий и становится единственным легитимным основанием для власти.

Звучит радикально. Но давайте разбираться.

Всю вторую главу я твердил: беда современной политики — в инструментализации патриотизма. Левые набрасывают его на себя, когда нужно мобилизовать народ против «внешних врагов». Правые — когда требуется прикрыть социальное неравенство риторикой о «национальном единстве». Центристы — когда нужно создать видимость надпартийной солидарности. Патриотизм везде — средство, а не цель. И пока это так, он будет девальвироваться, а страна — оставаться заложницей идеологических склок.

Патриократия предлагает перевернуть эту пирамиду. Не патриотизм служит идеологии, а идеология (если она вообще нужна) служит патриотизму. Не государство — высшая ценность, а Родина. Не партийная программа — критерий отбора, а реальная способность и желание служить стране.

Вы спросите: а чем это отличается от простого национализма? От фашизма? От этатизма? Отличается, и принципиально.

От национализма — тем, что Родина для Патриократии не столько этническая общность, сколько культурно-исторический и гражданский проект. В нём могут участвовать люди разной крови, если они разделяют ответственность за судьбу этой земли и готовы вписать свою судьбу в её историю.

От фашизма — тем, что Патриократия не обожествляет государство и не растворяет личность в коллективе. Фашизм требует тотальной мобилизации и единомыслия. Я же исхожу из того, что государство — инструмент, а не идол. Свобода совести, свобода слова, право на частную жизнь — всё это не отменяется, а становится важным условием: только свободный человек способен на искреннюю любовь к Родине. Раб может лишь имитировать её.

От этатизма — тем, что для Патриократии укрепление государства — не самоцель, а средство защиты Родины и благополучия общества. Если государство превращается в самодовлеющую машину, которая жрёт ресурсы и давит всё живое — оно должно быть реформировано или даже разобрано до основания. Патриот не обязан любить чиновничий аппарат. Патриот обязан требовать, чтобы этот аппарат работал на страну, а не на себя.

И наконец, от утопий всех мастей — тем, что Патриократия не обещает рая на земле. Никакого «светлого будущего», никакого «конца истории». Есть бесконечная борьба за ресурсы, есть кризисы, есть войны, есть неизбежные компромиссы. Государство должно быть готово к самому худшему и стремиться к лучшему, но без иллюзий. Утопии опасны, потому что требуют жертв во имя несуществующего идеала. Патриократия же требует жертв только во имя реальной Родины и реального будущего — не идеального, а просто более безопасного и справедливого, чем настоящее.

5.2. Принципы Патриократии

Патриократия — не идеология в привычном смысле, у неё нет и не будет священного текста, нет партийного билета, нет «генеральной линии». У неё есть принципы.

Первый принцип: суверенитет как абсолют. Внешнеполитическая независимость, защита культурного, экономического и технологического суверенитета — не предмет торга. Страна, которая не может сама себя прокормить, защитить и развивать, не имеет права называться Родиной — она становится сырьевым придатком, рынком сбыта, зоной интересов чужих государств. Патриократия не приемлет колониальной зависимости в любых её формах.

Второй принцип: ответственность элит. Те, кто управляет, не имеют права на иммунитет. Никто не должен быть выше закона — ни президент, ни депутат, ни олигарх. Более того, публичная должность — это не привилегия, а бремя. Если ты взялся управлять, будь готов отвечать: за свои решения, за свои доходы, за свои связи. Не нравится — иди в бизнес, иди в частную жизнь.

Третий принцип: меритократия, укоренённая в культуре. Власть должна принадлежать не самым богатым, не самым громким, не самым хитрым, а самым компетентным и преданным. Преданным — не лидеру партии, не клану, а Родине. Компетентным — не в риторике, а в деле. При этом чистая технократия без души опасна: можно построить эффективный концлагерь, но это не будет патриотизмом. Поэтому компетенции обязательно сочетаются с пониманием истории, языка, культурного кода. Человек, управляющий страной, должен её чувствовать, а не только просчитывать.

Четвёртый принцип: справедливость как условие солидарности. Общество не может быть патриотичным, если оно разорвано пропастью между богатыми и бедными, если талант и труд не вознаграждаются, если коррупция стала нормой. Справедливость — не левацкий лозунг, а техническое условие выживания. Неравенство, переходящее определённую черту, разрушает доверие, а без доверия нет солидарности, а без солидарности нет защиты Родины. Поэтому Патриократия предполагает сильную социальную политику, ограничение олигархического паразитизма, доступное образование и медицину.

Пятый принцип: реализм против утопии. Как уже было сказано - никаких рая на земле. Есть бесконечная борьба за ресурсы, есть кризисы, есть войны, есть неизбежные компромиссы. Государство должно быть готово к самому худшему и стремиться к лучшему, но без иллюзий. Патриократия требует жертв только во имя реальной Родины и реального будущего — не идеального, а просто более безопасного и справедливого.

5.3. Как Патриократия отвечает на вызовы, о которых мы говорили

Вернёмся к тому, с чего мы начинали. Помните «эгоизм патриота» из первой главы? Тот внутренний вопрос, с которого начинается подлинная любовь к Родине? Патриократия не отменяет этого вопроса. Напротив, она делает его основой. В ней нет места патриотизму по принуждению, потому что принуждение порождает только лицемерие. Каждый сам решает, быть ему патриотом или нет. Но если ты хочешь управлять — ты обязан доказать, что твой патриотизм не ритуальный, а подлинный. И доказывается это не лозунгами, а делами и — что важнее — готовностью отвечать за эти дела.

Помните инструментальное использование патриотизма, о котором шла речь во второй главе? Патриократия лишает этот инструмент смысла. Потому что, когда патриотизм становится основанием, а не приложением, его нельзя использовать как ширму. Нельзя быть «патриотом» сегодня, а завтра выводить капиталы в офшор. Нельзя кричать о Родине, а самому жить по законам чужих государств. Нельзя прикрываться флагом, чтобы грабить страну. Система, построенная на принципах открытости, ответственности и контроля, делает такое лицемерие слишком рискованным.

Помните требования к государству из третьей главы? Патриократия пытается воплотить их в институты. Стратегическое мышление, ответственность элит, рациональность, связь с культурой — всё это не просто пожелания, а конструктивные принципы устройства власти. Государство в Патриократии не может позволить себе жить одним днём, потому что его легитимность держится не на пропаганде, а на реальной способности защищать и развивать.

И наконец, помните четвёртую главу, где я мучительно искал ответ на вопрос «как это построить, чтобы не сгнило»? Патриократия — это и есть направление движения, которое я там намечал. Элиты без брони, контроль снизу, технократия с душой, экономический суверенитет, механизмы постоянного обновления — всё это не отдельные реформы, а единая логика системы, где патриотизм перестаёт быть риторикой и становится реальностью.

5.4. Главное возражение

Конечно, у этой концепции найдутся критики. Я попробую предвидеть самый острый вопрос.

«Кто определит, кто настоящий патриот, а кто нет?»

Никто. В Патриократии нет «патриотических удостоверений», нет инквизиции, нет партийных комитетов, решающих, достаточно ли ты любишь Родину. Это был бы путь к тоталитаризму, и я его не приемлю.

Как тогда отличить патриота от лицемера? Не по проверке, а по результату. Есть объективные критерии: если человек, занимающий пост, работает на страну, не ворует, не саботирует, не ведёт страну к пропасти — он патриот, даже если критикует правительство. Если же он прикрывается пафосными речами, но разворовывает бюджет, продаёт национальные интересы, уводит активы за рубеж — он не патриот, сколько бы флагов ни носил.

Механизм — не идеологическая чистка, а реальная подотчётность. Открытость доходов, независимые суды, право общества на отзыв, уголовная ответственность за должностные преступления. Если система работает, лицемеры либо вынуждены вести себя честно, либо вылетают. Если система не работает — никакие «проверки на патриотизм» не помогут, потому что проверяющие сами будут частью системы лжи.

5.5. Патриократия — не утопия

Я не наивен. Я понимаю, что любые институты, созданные людьми, имеют свойство гнить. Вечных конструкций нет. Патриократия — не здание, которое можно построить раз и навсегда. Это процесс. Постоянное движение, постоянная борьба за свои принципы.

Что может замедлить вырождение? Ротация, открытость, конкуренция, механизмы обновления элит. И главное — культура ответственности. Законы и институты важны, но без внутреннего чувства долга, без понимания, что ты служишь не себе, а стране, любая система рухнет. Культуру ответственности нельзя ввести указом. Её можно только воспитывать — школой, примером, общественным мнением, традицией. И это, пожалуй, самая долгая, самая тяжёлая, но и самая важная работа.

Патриократия — это не утопия. Утопии обещают лёгкое счастье. Я не обещаю ничего лёгкого. Я предлагаю тяжёлую, но честную работу. Работу над собой, работу над институтами, работу над будущим. Никто не сделает её за нас. Никакой «вождь» не приведёт нас к идеальному государству. Только мы сами, если захотим быть не объектами управления, а субъектами своей судьбы.

5.6. Возвращение к началу

Я начал это эссе с признания: мне нужно было выплеснуть мысли, чтобы самому понять, во что я верю. Я говорил о «безумных и глупых мыслях», которые выливались случайным собеседникам за стойкой бара. Но теперь, после всех этих глав, я вижу, что это были не просто эмоции. Это были попытки нащупать нечто важное.

Патриотизм не может быть инструментом в чужих руках. Он должен стать основой — основой личного выбора, основой государственной политики, основой общественной солидарности. Государство, которое не служит Родине, не имеет права на существование. Элиты, которые не отвечают за страну, должны быть лишены привилегий. Общество, которое равнодушно к своей судьбе, обречено быть рабом.

Мы стоим на перепутье. Старые идеологии умирают, новые ещё не родились. У нас есть шанс создать не очередную догму, а живой организм — систему, где каждый, от президента до школьника, понимает: мы — одно целое. Не потому, что нас заставили, а потому что иначе не выжить. И потому что это правильно.

Я не знаю, случится ли это. Я не знаю, доживу ли. Но я знаю, что это возможно. И пока есть хотя бы один человек, который не променял Родину на уютное рабство, который готов задавать себе неудобные вопросы и отвечать на них честно — у нас есть шанс.

Патриократия. Необходимость, но никогда утопия.

Вместо заключения

Я редко пишу выводы. Не потому, что лень (хотя и лень тоже), а потому, что любая попытка подвести черту кажется мне самонадеянной. Мысль не стоит на месте, мир меняется, и то, что сегодня кажется истиной, завтра может потребовать уточнений. Но монолог, даже самый безумный, требует хотя бы видимости завершённости. Поэтому — позвольте.

Я начал это размышление с эгоизма. С того самого вопроса, который патриот должен задать себе, прежде чем кричать о любви к Родине: кто я, где моё место, что я готов отдать, а что — никогда? И закончил я — Патриократией. Системой, где патриотизм перестаёт быть придатком идеологий и становится единственным легитимным основанием власти. Может показаться, что я ушёл слишком далеко от начала. Что между «спроси себя» и «построй новую систему» — пропасть. Но это не так.

Потому что любой строй, любая власть, любые институты держатся в конечном счёте на людях. На их способности быть честными с собой. На их готовности отвечать за свои слова и поступки. Если патриотизм для человека — лишь ритуал, если он не прошёл через мучительное «кто я?», то никакие законы, никакие проверки, никакие «патриотические удостоверения» не сделают его надёжным. Он будет имитировать. А имитация, как известно, рано или поздно рушится.

Поэтому моя Патриократия — это не инструкция по сборке идеального государства. Это приглашение. Приглашение начать с себя. Перестать ждать, что кто-то придёт и наведёт порядок. Перестать верить, что существует идеология, которая сама по себе сделает всех патриотами. Перестать искать врагов вовне, когда главный враг — в собственном равнодушии, лени, привычке перекладывать ответственность на других.

Я не питаю иллюзий. Я знаю, что большинство не прочитает этот текст. А те, кто прочитает, скорее всего, забудут его через неделю. Я знаю, что слово «Патриократия» в лучшем случае вызовет улыбку, в худшем — подозрение. Я знаю, что любые институты, созданные людьми, имеют свойство гнить, и моя система не исключение. Но я также знаю, что если мы вообще перестанем пытаться — если махнём рукой на всё и решим, что «всё пропало» или «всё и так хорошо» — то точно ничего не изменится.

Я вспоминаю слова одного философа (кажется, это был Руссо, но могу ошибаться): человек рождается свободным, но повсюду он в оковах. Я бы как патриот перефразировал так: человек рождается способным любить Родину, но повсюду его учат либо ненавидеть, либо имитировать. Моя работа — попытка напомнить, что есть третий путь. Тяжёлый, неудобный, не дающий гарантий, но честный.

Я не знаю, случится ли Патриократия в моей стране. Не знаю, доживу ли я до того дня, когда элиты перестанут быть неприкасаемыми, общество — равнодушной массой, а государство — кормушкой. Но я знаю одно: пока есть хотя бы один человек, который задаёт себе неудобные вопросы и не боится на них отвечать; который не путает Родину с чиновниками; который готов требовать, а не просить; который понимает, что свобода без ответственности — это просто красивое слово, — у нас есть шанс.

А шанс — это уже не ноль. А когда есть шанс, есть и смысл продолжать.

Спасибо тем, кто дочитал до конца. Надеюсь, я не зря потратил ваше время. Или зря — но хотя бы не скучно.