Разбор текста песни Я. Дягилевой "Про чертиков"

Глава 1

“Про чертиков” - кольцевое стихотворение, которое заканчивается практически теми же строками, что и начинается. Это подчеркивает безвыходность ситуации героя стихотворения. Герой, несмотря на полное отсутствие каких-либо прямых указаний на себя, здесь существует, но является пассивным наблюдателем. Этот герой подобен оператору видеокамеры, который иногда позволяет себе некоторые высказывания от себя, например: А ребеночек в больнице помирает ведь, помрет.

Первый куплет песни описывает мир с высоты птичьего полета: Райский сад, в который невозможно попасть, не преодолев боль, и Босховская суета чертей и людей вокруг. Черти и люди смешаны, и заняты приблизительно одним и тем же - они строят котлован. Образ котлована, я предполагаю, заимствован из одноименного романа Платонова, который Янка скорее всего либо читала сама, либо знала о нем от своих друзей и знакомых.

Образ котлована у Платонова можно с некоторой натяжкой упростить до антитезы Вавилонской Башни. Платонова интересовали люди, копающие Котлован, у Янки же дьявольская структура организации копателей удалена от взора настолько, что распадается на детали, очень напоминающие картины Босха. Эти детали и описываются в последующих куплетах.

Во втором куплете описывается сопротивление, работа и отчаяние. Сопротивление черта, пытающегося убежать, проломив рогами ворота, не приводит ни к чему и кончается избиением его, лежащего, ногами.

Работа послушных людей, пытающихся сотворить молочные реки и кисельные берега, являющиеся синонимами рая, ведущими начало из дохристианских славянских сказок, тоже ни к чему не приводит - хлеб и соль гниют в болотах, кисель на берегах смешан с грязью.

Остается одно - пойти в винный магазин и пить без меры. Философия русского андеграундного алкоголизма достаточно подробно описана, например, у Шинкарева, поэтому ограничимся лишь ее упоминанием.

Образы второго куплета гораздо менее очевидны, что приводит к множественности толкований. Очевидцу-слушателю предлагается найти у себя монетку в две копейки (напомню, что монета в две копейки в СССР была универсально известна, как монетка для разговоров по телефону-автомату), бросить ее куда глаза глядят и удостовериться в том, что монетка упадет “орлом”. Подброшенная монетка, символ случайности, показывает, словно черная метка, что судьба всех живущих предопределена. Я не могу сказать, смотрела ли Янка фильм по пьесе Стоппарда “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”, который в то время посмотрела по-моему, вся Новосибирская тусовка, или этот образ был ею открыт параллельно.

С именно этой точки зрения - полной предопределенности происходящего - следует разбирать остальной текст.

Тут же взор рассказчика переходит к новой сцене - куры, клюющие двух орлов, очень прозрачный намек на то, что все вокруг есть продукт распада огромной системы (двуглавый орел был на гербе Российской Империи и символизм здесь очевиден), ее внутренности, бесстыдно вываленные и открытые взору. И чтобы полностью завершить образ - как гвоздем прибить - рассказчик говорит нам, что именно так здесь решают все заботы и все проблемы. Что мы все здесь лишь червячки, найденные на капусте. Или в капусте? (Детям в России рассказывают, что их нашли в капусте.)

А глаза рассказчика тем временем перепрыгивают под воду, где по дну ползает пароходик. Выбор слов уже говорит о том, что пароходик затонул, а люди, глазеющие на чаек и рыбок в иллюминаторы об этом узнают, когда будет слишком поздно и голова уже будет кружиться из-за недостатка кислорода. А дальше будет еще больше разрушений и трансформаций. В этом куплете Янка использует ерническое построение фраз, чтобы подчеркнуть полное равнодушие мира и лирического героя к трагедии.

Четвертый куплет - трансформативный, он сужает всю вселенную до абсолютного минимума - не подохнуть. И тогда якобы будет новое рождение мира. И тут же эта фальшивая надежда рушится в пятом куплете, где женщина несет игрушки в больницу сыну, который умирает или уже умер.Тут опять очень точный, библейской чеканности образ: «Он объелся белым светом». Вобрать в себя весь мир - и умереть, улыбаясь. Это Иисус, Будда, и другие боги-искупители. (Из современной медиа, в котором это образ достигает такого максимума силы, я могу припомнить только сюжет Blackwell Epiphany, где главная героиня вбирает в себя всю вселенную, чтобы умереть, но не допустить гибели родного города.)

Чтобы не допустить в этих строках ни капли пафоса, Янка опять использует ерническую интонацию. Это высмеивание всего и вся нам уже известно - это классическая черта архетипических христианских бесов и чертей - ничего своего не создать и высмеять все чужое. Я думаю, вы уже догадались, кто такой лирический герой этой песни. Именно поэтому ему «все очень хорошо».

В последнем куплете рассказчик опять возвращается к некоему «отрезанному ломтю» со сломанными зубами - не тот ли это черт, что пытался рогами вышибить ворота и был жестоко избит? И теперь этот бродяга никуда не может приткнуться. Он стоит на распутье, потому что все возможные выборы одинаково плохи, а судьба его, как мы помним, уже полностью написана. Так вместе с песней мы совершили полный круг и опять вернулись к началу.

В заключение я хочу описать образ, присутствующий в начале и конце песни (Аз есмь Альфа и Омега) - райский сад.

В старой азиатской притче повествуется, что один художник нарисовал картину ада для заказчиков. Когда заказчики повесили эту картину дома, черти из ада начали выходить из нее по ночам и безобразничать. Художник не знал, что делать. Тогда его учитель взял картину и в пустом месте нарисовал Будду. С тех пор черти не безобразничали.

Райский сад в этом тексте - образ тяжелый, двуличный и лицемерный. Он здесь одновременно символизирует освобождение через боль - и всю систему, СПЕЦИАЛЬНО устроенную для людей (и чертей, что одно и тоже), чтобы их страшной, невыносимой, описанной в стольких куплетах болью украсить сады Эдема. Не забудем. Не простим.