Ракурс

Глава 1

Георгий Аркадьевич Суматохин был человеком, без сомнений, активным. Он старался привнести в динамичный мир часть того рукотворного идеала, на который, в конце концов, сбегается вся избыточная энергия. Он понимал своё предназначение, но испытывал большие сомнения, когда доходило до дела.

Труд, по его мнению, делился на полезный и, соответственно, такой, от которого пользы маловато. В свой труд Георгий Аркадьевич верил упорно и непредвзято. Хотя на пути и встречались люди, которые считали его лишним звеном в намотанной на механизм цепи, он стоически выносил их нападки.

В своём деле он был хорошо известен, о нём писали газеты, когда кому-то было дело до газет, и брали интервью, когда того требовала пустота эфира. В целом, даже его коллеги относились к нему довольно неоднозначно. Ведь у Георгия Аркадьевича дело стояло превыше всякого рода мелочей.

Большие сомнения не были виной дела, но были с ним связаны глубоким подводным камнем. Георгий Аркадьевич сталкивался по работе со многими, и проявлялась такая интересная его черта, как человеческая жалость. Следование делу вынуждало его многим отказывать, а далеко не все люди принимают своё поражение молча.

Георгий Аркадьевич выслушивал мольбы, угрозы, насмешки, оскорбления и даже солидные коммерческие предложения, в обмен на которые Георгию Аркадьевичу нужно было бы предать дело. Но дело – это не предмет торга, эта материя, что прочнее стали.

Но вот жалость – да, он испытывал жалость едва ли не к каждому, кто уходил ни с чем. Пусть Георгий Аркадьевич и был нерушимой крепостью в стезе работы, но старался подбодрить, как мог, в вакууме безрыбного общения тет-а-тет. Он уверял пострадавших о возможности переменить флюгер ситуации в сторону попутного ветра, давал им советы, а с некоторыми даже устанавливал дружеские связи.

Это был примерный семьянин, у Георгия Аркадьевича была хозяйственная жена и взрослый сын. Квартирка не хватала звёзд с неба, но это было чудное в своей простоте место: тихий район, узкая лестничка, огибавшая этаж за этажом, дверь, к которой нужен был особый подход, ведь ключ никогда не влезал в гнездо-скважину с первого раза. Особенно хитрых мер требовали моменты, когда приходилось держать в руках бумажные пакеты с покупками. Поиск ключа занимал добрых минут пять при таких обстоятельствах. Но всё же Георгий Аркадьевич был уверен – ключ непременно найдётся и непременно откроет дверь, не подведёт. Так было и с делом – дело его не подводило.

Но вот вне работы и семьи Георгий Аркадьевич был порою нелюдим. Простые и рутинные вещи, вроде поездки на автобусе, вызывали в нём странное чувство взволнованности. Ему казалось каждый раз, что в таком автобусе должно произойти что-то необычное. Вдруг подойдёт какой-нибудь человек, заговорит с ним, а Георгию Аркадьевичу будет нечем ответить. И он обдумывал такие ситуации, думал, что скажет, если произойдёт сей казус, и думал заранее. Или вдруг он выйдет не на той остановке – непременно нужно следить всю поездку за видами из окна, за проскакивающими недавно побеленными тополями – у самого крайнего из них находилось место работы Георгия Аркадьевича. И обязательно лучше переспросить водителя – раз или два, какая остановка следующая.

Это был лишь промежуточный этап между сферами, где Георгий Аркадьевич показывал себя с лучшей стороны, но это был показательный пример недостаточный веры Георгия Аркадьевича в себя.

—<>—

Солнце с боями прорывалось через оконные жалюзи офиса. Кедровый столик, перевязанный в подгнившем месте опытным медиком плотницких войск Петром, напряжённо справлялся с горой бумаги, уложенной в стопку. Стопка по своей грандиозности пыталась повторить успех Вавилонской башни, но это не должно было вызывать удивлений – такие масштабы достигались ежедневно.

Пётр – коллега Георгия Аркадьевича – страдал от тяжкой болезни безделья. Нет, дела-то были, просто Пётр решил отложить их на потом, а значит, по всем внутренним юридическим законам, сейчас у него дел не было. Он усердно пытался провести ровный круг на обратной стороне исписанного листочка, но рука допускала досадные промашки – виновата была или поверхность стола, или карандаш, но винить руку Пётр не посмел бы, это уже сродни ереси.

Наконец он завершил свои угловатые три круга, примерил листочек к стене и закрепил его скотчем. Затем, разметив в кругах числа, он откинулся на кресло и взял целую охапку шариковых ручек. Это была игра на миллион, поэтому, прицелившись, Пётр метнул первую ручку строго в цель, но аэродинамика развернула орудие слова ещё в полёте. Не унывая, Пётр принялся мастерить из ещё одного листка крылья и хвост для своих снарядов.

Георгий Аркадьевич вошёл как раз в момент истины, когда чудо инженерной мысли воткнулось во второй сектор и принесло, судя по цифре, твёрдые сто тысяч реального и мгновенного дохода.

— Решил сменить работу? – беззлобно поинтересовался Георгий Аркадьевич и, чудом увернувшись от перекрёстного огня второго летательного объекта, занял своё место. – Я боюсь, что при такой гиперинфляции твои сто тысяч обернутся грудой бумажек в пакете.

— Я же не совсем дурак, - с улыбкой отметил Пётр, - беру только чистым золотом.

Он порылся в горе бумаг и отыскал интересовавший его образец.

— Посмотри, какая фантастика, - возмутился он, - пишет молодой человек, понимаешь ли, что скоро у всех появится свой личный робот-помощник, тьфу! – Пётр скомкал листок и, атлетически сосредоточившись, попал в самое миллионное яблочко. – Нам бы что-то кроме гречки и макарон в рационы, а он фантазирует мне в самое больное место!

— Да время сейчас такое, Петя. Зря ты парня так, - Георгий Аркадьевич толкнул ручку, и та покатилась по плоскому столу. – Может, не зря надеется.

— Нам бы его надежды, да в карман… А так чертовщина сплошная и ежедневная, - Пётр закинул ноги на стол, отчего горсть бумаг разлетелась, - Скука и ужас, будто нечего больше сказать! Нет, тут ты прав, этот паренёк, это ещё ладно, это я ещё оценил. Было бы, как говорится, хорошо, если бы не было так грустно.

— Рад, что ты ещё не настолько очерствел. Пойми, ведь объективно оценивать – это главное. Хоть и приказано пропускать всех без разбора, но я не согласен. – Георгий Аркадьевич вздохнул и протёр очки. – Не согласен, что можно так халатно относиться к интеллекту потребителя.

— За это тебя и не любят, а я, - он хмыкнул. – А что я, мне всё равно уже. Шёл я сюда, потому что сам больно для такого, как у этого паренька, узколобый. И ведь пустили же! Ты, уверен, всё ещё задаёшься вопросом, как такой остолоп вообще может разбираться в этом, - Пётр ткнул в бумагу. – Но взяли же на волне всеобщего нездорового безразличия. Хотя, мне ли жаловаться: сейчас на заводы и зайти страшно.

— Ты дополняешь мою академическую теорию, - Георгий Аркадьевич усмехнулся. – Дополняешь «футлярного человека».

— А, это из Зощенко?

— Из Чехова, – поправил его коллега.

— Вот тебе и уровень… Да уж.

Пётр молча застыл, глядя на опасно покачивающийся плафон. Георгий Аркадьевич молча делал пометки на полях, где красной, а где чёрной пастой. Солнце понемногу уплеталось в закат, и на комнату наползала темнота.

Резко распахнулась дверь, без стука вошёл запыхавшийся парень с кожаным портфелем в руке. Пётр немедленно убрал ноги со стола и принялся собирать безвольно распластавшиеся листочки с пола.

— Отец, я по делу, - с порога заявил юноша и прошёл к Георгию Аркадьевичу.

Примерно таких ситуаций и опасался Георгий Аркадьевич, когда пытался предугадать свою судьбу наперёд, придумать ответ на ещё не заданный вопрос.

— Садись, - сказал Георгий Аркадьевич, отодвигая кипу бумаг. – Слушаю тебя.

— Вот, - с очень серьёзным видом сказал парень.

— Что «вот»? – строго спросил его отец.

— Моё. Я долго думал, как с этим поступить, но, всё-таки принёс, - он вытащил из портфеля ещё одну стопку бумаг, в довесок ко всем имеющимся на столе, - Всё-таки философия – это не моё, но я так подумал: чего зря терять накопленную в голове гору мусора, дай хоть попробую, как это.

— Это… - Георгий Аркадьевич с остекленевшим взглядом провёл рукой по титульному листу. – Книга?

— Будет обязательно книга, - заверил сын, - я из-за неё недосыпал последний месяц.

Пётр так и застыл под столом, молча наблюдая. А парень поднялся с гордым видом и, выходя, добавил:

— Я пойду пока. Взял нам с Ритой билеты в кино, через десять минут начнётся. Но не волнуйся, зайду через пару часиков.

И дверь вернулась на своё прежнее, законное, консервативное место. Георгий Аркадьевич продолжал разглядывать свой неожиданный презент. Обычно он, поразмыслив над названием, брал свою красную ручку, крутил её какое-то время в руках, а потом начинал работать. Но сегодня он смутно представлял в целом, как приступить к «делу» такого рода.

Пётр выполз из-под рабочего места, взял из кармана куртки незаконченную пачку сигарет и, не говоря ни слова, тоже вышел. Георгий Аркадьевич остался один на один с книгой.

Спустя несколько часов он, дрожащими руками переворачивая последнюю страницу, расставил на полях ещё три крестика. Потом молча вынул из кармана носовой платок и протёр лоб. Красная ручка, пустившаяся в собственное путешествие по глади стола, бесшумно упала на пол.

— Слышишь, Суматохин… - пробасил Пётр, успевший вернуться, - Ты как, живой? Вид у тебя больно нездоровый. Ты это, успокойся и забудь. Ведь, чего там критичного-то? Сам подумай, ну, случается в жизни, да. Заиграло творческое шило у парня, чем он хуже остальных.

— Позор… - тихо сказал Георгий Аркадьевич. – Я… Я полностью уничтожен, как воспитатель. Ничего, понимаешь, ничего не привил! – воскликнул он так досадливо, что Пётр отвернулся. – Это не книга, это просто сборник ошибочных суждений! Это не философия, это… Это чистой воды обман!

— Брось, все с чего-то начинают.

— Нет, проблема не в побочных ошибках, - Георгий Аркадьевич энергично вскочил с кресла и включил свет в кабинете. – Главная ошибка, неисправимая ошибка… Если он так действительно думает, если его так научили думать!.. Ведь его мысли, мысли его – да он в своих мыслях хуже Раскольникова! Как могу я?..

Юноша вновь объявился в кабинете, когда уже совсем стемнело.

— Ну что, отец, как тебе? Оценил?

— Даю тебе шанс сказать, что это шутка.

— Не-а. Давай, не томи, Рита внизу ждёт, - он в нетерпении стал постукивать по двери.

— Я это не принимаю и запрещаю к публикации, - твёрдо сказал Георгий Аркадьевич. – Такой низкосортной книге не бывать.

Сын нахально улыбнулся. Он вырвал свою книгу из рук отца и спрятал её в портфель.

— Ничего, найду, где напечатать. Ты уже давно не можешь контролировать мысли большинства. Молодёжь, знаешь ли, не верит больше в сказки.

— Ты не сын мне больше, - глухим, загробным голосом произнёс Георгий Аркадьевич.

Ухмылка исчезла с лица парня.

— То есть?

— Пошёл вон, - всё ещё тихо сказал Георгий Аркадьевич, не в силах сдерживать дрожь в руках, - Я воспитывал тебя, как достойного человека, жизнь на это положил. А ты оказался идейным инвалидом. То, что ты написал… Оно извратит людей, это ужасное рассуждение, - слёзы навернулись на его глаза, и он сдёрнул очки с носа, - Пошёл вон.

— Во-о-от как, да? Ага, спасибо, папаша, хорошо научил! Дурак ты со своими идеями, вот что! А всё, нет больше твоей цензуры, подавись!

— Пошёл вон! – крикнул Георгий Аркадьевич и ударил по столу. Крепление плафона не выдержало, и он упал посередине комнаты, разлетевшись на сотни осколков.

— Вот так со всем старьём… - бросил уже на ходу парень и хлопнул дверью.

Георгий Аркадьевич совсем обмяк, он повалился на кресло и закрыл глаза. Его тяжёлое неритмичное дыхание расходилось по кабинету. Пётр аккуратно, чтобы не наступить на осколки, подошёл к коллеге. Пары секунд ему хватило, чтобы схватить телефон и набрать скорую.

—<>—

Это был ужасный человек, этот Георгий Аркадьевич Суматохин. У него совершенно не было своей воли, он всё повторял за приказами из прошлого. Он душил на корню тех, кто думал отлично от него, и имел в этом большой успех. Когда доходило до дела, он становился занудой и нытиком, каких надо ещё поискать.

Он считал отчего-то, что есть мифический бесполезный и даже вредный труд. Интеллектуальная собственность, которую можно без раздумий не пускать в печать. Кто он был такой, чтобы решать, что и кому надо? Неужто возомнил себя самым правым? Не зря на него регулярно ополчались люди – таких надо сживать со свету, они как ржавчина.

Конечно, Суматохин был известен. Какой творец не познал от него унижения. Он ставил свои выдуманные законы выше людей. Что ещё про такого можно сказать?

Его было легко запугать, этого Суматохина. Всего лишь наорать – так он уже за очки свои хватается, требует успокоиться, тихо так, неуверенно. С таким невозможно иметь было дело: тряпка, а не человек.

Считал, что делает лучше мир вокруг себя своим контролем, думал, что есть какой-то стандарт, дескать, качества! Надо же, кто же задал эти нормы? Любил он унизить пришедших к нему, ох и любил!

На семью откровенно плевал. Всё пропадал в работе, думал, что те сами как-нибудь справятся. Скучный был и на работе, и в семье. Жил из каких-то аскетичных соображений – в захолустном районе, в дешёвой квартирке, в которой и развернуться негде. Верил, наверное, что, раз сам дурак, то пусть и все кругом живут, как дураки.

Суматохин был высокомерным. С кем-то не из своего окружения он не хотел даже и говорить, его тошнило от мысли о том, чтобы ехать в автобусе с другими людьми. Ему, интеллигенту, окружающие люди явно не доставляли удовольствия. Суматохин, верно, думал про себя, насколько же они глупы.

Только вне своей среды обитания он и был приемлем. Ведь из автобуса или с улицы он точно не мог сделать ровным счётом ничего своему противнику. Самоуверенный фанатик был этот Суматохин.

—<>—

В жизни бывает много правд, каждый раз можно находить новый ракурс. А всё же, будь правд хоть пять, хоть двадцать пять, истина будет одной. Истина двоиться не может, выбирать здесь неуместно.