Португалия. Всё, чем я не стал

1. Зонтик

У океана сегодня хорошо. В городе хочется набросить джинсовку, а здесь припекает. И вода очень красивая: бирюзовая, с бликами солнца на волнах. Волны невысокие, почти что тихие. Людей на пляже уже мало: рабочий день, полдень, ветрено, да к тому же двадцать градусов в прогнозе.

На самом деле, купаться сегодня вполне приятно — вода прохладная, но не ледяная, нет большого контраста с воздухом. В основном на пляже семьи с детьми. Оно и понятно: вне зависимости от возраста, есть шансы, что они нагуляются, поедят и лягут спать дома. Ренату, как всегда, от воды не отогнать. Любит она этот холод и ветер. Я тоже люблю, но что взять с меня? Мне умнеть уже поздно. А она, надеюсь, не заболеет.

У соседей унесло в океан зонтик. Трагично. Они пробовали его догнать, но какой там. Так он и уплыл. Яркий, жёлтый, непокоренный в тумане моря голубом. Ни берега ему, ни дна.

Красивая женщина удивительно благородного вида предлагает выпечку. Даже жаль, что мы не взяли денег. Есть такие люди, у которых хочется что-то взять. У нее — хочется.

2. Три пальмы

Есть такая песня, «18 берёз». Она мне не нравится, но все же откликается: «за окном моим 18 берёз, я их сам считал, как считают ворон…»

У меня за окном — три пальмы. Когда дует ветер, их зелень играет на солнце, точно океанские волны, отливая лёгким, сияющим золотом. И вот стою я, смотрю на них. Пью кофе. И хочу на океан.

Хочу смотреть на толстых чаек и коптиться под солнцем, тщетно пытаясь сравнять загар с оттенками местных. Это оттенки шоколада — роскошные, глубокие. Я же, со своей русской бледностью, загораю в цвет подгоревшей маслины — и дальше никак. А теперь вот и вовсе пропускаю подходы к снаряду. Всё почему? Дочка температурит. Лежит то на диване, то на кровати, то на полу — и даже не шкодит. Тихая такая, розовая от жара. Ест иногда конфеты, да и то редко.

Какой уж тут пляж.

А хочется. Ой, как хочется.

Но приходится терпеть. А ведь это — не женское дело. Не для нас.

Для нас— оттенки океана. Виды шоколада. Ароматы садов.

А терпеть… Нет. Не люблю. Не моё.

Впрочем, не повод ли это вернуться мыслью к оппозициям? Может ли быть такое, что счастье океана постигается вдали от него? Через три пальмы за окном, игры с ребенком, чашку черного кофе и сыр?

Возможно. Но всё равно хочется полевых наблюдений. Не взамен — вдобавок.

3. Ароматы неоднозначного характера

Мне не даёт покоя клумба у соседнего дома. У нее настолько манящий аромат, что каждый раз, проходя мимо — неважно, из дома или домой — я забываю всё и думаю лишь об одном. О стейках. Сочных, горячих стейках с кровинкой. Пахнущих травами, чесноком и гастрономическим счастьем.

Мысли эти такие настойчивые, такие привычные, что начинаются ещё до того, как я эту клумбу увижу. Эту клумбу. Усаженную чесноком. Да, натурально чесноком, только высаженным с претензией. Изящные шарообразные соцветия на высоких стеблях распространяют запах на весь переулок.

Сначала я даже не поверила, что это от них. Потом пригляделась — да нет, точно, чеснок же. Задумалась, но замысла понять не смогла. Неужели действительно для красоты его высадили? Посажен он цивильно, рядками, как сажают тюльпаны или розы. И клумба — ну, явно не личная грядка. Мне подумалось, может, насекомых от цокольного этажа отпугивают? Но опять же, клумба не впритык к дому.

В общем, объяснить я это явление никак не могу. Остаётся только наслаждаться, пусть и с изрядной долей страдания, каждый раз, когда ее вижу или вспоминаю. А какое, в самом деле, наслаждение без страдания? Суть вещей лучше всего познается в оппозиции. Во всяком случае, мне так кажется.

4. Самолечение

Понервничала вчера почти до паники. Сегодня лечусь с самого утра. Или, сказать вернее, занимаюсь самолечением за неимением внимательного доктора рядом.

Сначала неспешный завтрак и лёгкая уборка. Потом пошли к океану. Бросали камни, искали ракушки, ползали по валунам. Ни разу не упали. Вернулись домой.

Рената есть отказалась. С неё уже штанишки падают, а она всё — только по фрукту в день. Ну что ж, её право. Я же решила, что благородной сеньоре можно позволить себе немного пошалить.

Подогрела бакаляу с бататом и цеболой. Batata и cebola — вот они, бонусы изучения языков. Даже португальский знать не надо, чтобы узнать картошку с луком.

Налила невероятного вина. Четыре евро за бутылку. Сижу, наслаждаюсь. Сейчас ещё сыра отрежу — прямо от кругляшка. Снаружи твёрдый, внутри — нежный, тающий. Так и подмывает слизнуть прямо с ножа.

Читала где-то: если тебя не кормили любовью с золотой ложечки, учишься слизывать её с лезвия. Звучит как красивое оправдание для собственных девиаций. А чего их оправдывать? Можно просто наслаждаться. Главное, найти такого же урода с фантазией.

Кстати, вечером муж приедет. Может, ещё вина привезёт. И начнётся моё благородное пьянство — по четыре евро за бутылку.

Вино всё же великолепное. Яркое, но без гадкого послевкусия. Я даже не поверила, что так недорого. Надо будет пробовать ещё — что тут скажешь.

Я же взрослая женщина. Могу себе позволить вино вместо феназепама.

5. Просто глядя по сторонам

Гуляла сегодня, смотрела по сторонам и думала.

Вот чего больше всего в Сербии? Кафан и аптек. В Португалии — фитнес-центров, суши-шопов и салонов красоты. По крайней мере, в нашем районе. Кафаны тут тоже есть, но совсем другие. Напоминают скорее аккуратную столовую из России: скатерти на квадратных столах, четыре стула, пластиковый цветок в вазочке. И кофе совершенно не российский, почти издевательски маленький. Очень крепкий. От него встряхивает, как после первой сигареты: мир ярче, мысли быстрее, углы острее. И никаких изысков, никакого латте. Только чёрная чернота, разлитая по объёму водочной рюмки.

Видела ещё каких-то ребят в форме. Не знаю, школьной или университетской. Парни — в чёрных костюмах и, неожиданно, плащах, развевающихся на ветру. Девочки — просто в костюмах с юбкой и удлинённым пиджаком, тоже чёрных. Они вроде что-то скандировали, я не разобрала. После Сербии я перестала понимать, когда здесь шумят, митингуют, а когда нет. Серьёзно. Видела в центре школьные оркестры — пели, играли, самые бодрые танцевали с прохожими и собирали деньги. Но их почти не слышно. Клянусь, почти не слышно. Хочешь слушать — стой в метре. Дальше только шум ветра в листве. Я в растерянности. Пятнадцать подростков собрались — и не визжат, не воют, не плюются, не оставляют мусор. Пишу это и сама дивлюсь, что удивляюсь.

И думаю всё: зачем им плащи такого странного покроя? И трость у девушки, ведущей шествие? Нечисто что-то, конечно.

Студенты. Наверное, магической академии. Наверное, колдуны.

Серьёзно, плащи не дают покоя. Такая нефункциональная деталь поверх костюма-тройки. Накидка, занавеска. На улице днём и так жарко, а мальчишек ещё в ткань заворачивают. Но смотрится — эффектно. Трогательно даже, если честно. Романтично. Символы, традиции, обряды — это хорошо. Это продление себя через преемственность, через бесконечный круг и наследование — не плащей, но ценностей. В моем студенчестве такого не было, к сожалению. А может, было, но прошло мимо меня. Сейчас уже не узнать.

Но эти плащи под кленами Лиссабона… Это хороший символ. И совсем не функциональная деталь гардероба.

6. Осень

Почувствовала сегодня запах осени. Поскольку температура за окном опустилась только вчера и уже завтра снова будет 28+, осень я не ощущаю. Река сияет под солнцем, цветы цветут, ничего плотнее футболки не надеть — и какая это осень? И всё же. Сегодня я пошла в супермаркет.

Вообще, поход в новый супермаркет — это всегда немного вызов, потому что ничего ещё не знаешь, что как организовано непонятно, и вообще на полках неизвестные товары. А когда ещё не говоришь на языке страны… А страна для тебя тоже новая… А магазин огромный… В общем, было сложно и избыточно долго. И половину нужных вещей я не нашла — зато и ненужных не купила. Пыталась просто сориентироваться и запомнить, что вообще есть и где оно лежит. Вот, например, соусы так и не нашла. Мало их тут и прячут их куда-то постоянно. Специй тоже немного обычно, но! Когда дома их открываешь, аромат на всю кухню даже через закрытый шкаф.

Так вот. Аромат. Проходя через отдел свежих фруктов и овощей, я вдруг почувствовала… Что-то. Вот бывает, упадет так свет, и кажется, будто это не просто свет, а кусочек другого мира — старого, любимого, знакомого мира из детства, где все было хорошо и за углом ждала сказка. Может, это даже свет солнца прямиком из той самой сказки. Я, например, все жду свой свет из Страны Чудес.

Но сегодня был не свет. Было сначала чувство. Где-то внутри, в груди. Оно поднялось мягким спазмом выше и наконец сформировалось в понимание: пахнет осенью. Я осмотрелась. Откуда бы? С чего бы? И заметила.

Айва. Свежая, красивая, молоденькая айва. Прямо передо мной. Marmalo, из которой готовят… мармелад. Да, айвовый мармелад, традиционная португальская сладость, дала имя всем остальным подобным десертам в мире. И вот лежит эта мармало и благоухает. Я ее потрогала — жёсткая. Хотела просто для запаха взять, но не решилась. Грызть такой фрукт не станешь, варить варенье некогда, а просто так выбрасывать еду я не люблю.

Но запах такой был… Молодой осенью пахло. Солнечным днём после дождя. Первыми прелыми листьями. Сказкой. И когда я вышла из магазина, показалось, что и солнце уже иначе светит. Золотится. И клены как будто желтее. И ветер не такой жаркий.

7. Тежу

Спешу сообщить, что мы сегодня-таки нашли фламинго. Они топтались по мелководью (или, вернее сказать, по илу) почти у самого моста Да Гамы, собирая что-то под ногами. Очень интересное зрелище — и очень неожиданное. Мы ведь в большом городе. По мосту грохочут машины. По берегу гуляют люди. И — пожалуйста. Фламинго. Красивые птицы. Своеобразные, конечно, немного… дискомфортно красивые, я бы сказала. Мощные клювы, шеи, гнущиеся во всех направлениях. Есть в них что-то тревожное. Эти лапы… Они их так неочевидно выгибают. Очень интересно их наблюдать.

Но на фламинго открытия не закончились. Мы нашли медуз. Среди черных камней, у самой воды, лежали их свежие, ещё не потемневшие тела. Я сначала глазам не поверила: всю жизнь я была уверена, что медузы живут исключительно в солёной воде и перемещение в пресную их убивает. Оказывается, бывают пресноводные медузы.

Но это, однако, не наш случай. Наш же случай заключается в том, что у нас тут Тежу представляет собой уже не столько реку, сколько эстуарий — широкое устье реки, впадающее в океан. Солёность воды здесь переменная, но вполне достаточная для некоторых видов медуз. Более того, есть даже Медуза-Тежу, Catostylus Tagi или Medusa do Tejo, которая буквально процветает именно в этом районе в такой вот слабосолёной воде.

Это всё потрясающе интересно — каждый день я здесь узнаю что-то новое и часто это новое обнаруживается буквально на дохват руки.

8. Булочки как благословения божьи

Есть в Португалии одна вещь, или даже вернее сказать «явление», которое не даёт мне покоя. Это их выпечка. Господь их благослови за то, что они научились делать с помощью муки и прочих ингредиентов, потому что это прекрасно.

В первую очередь меня, конечно, заинтересовала выпечка сдобная, но и более сытные варианты здесь есть и они хороши. Тем мне менее, чтобы не быть голословной, хочу продемонстрировать одну из прекрасных представительниц кулинарного богатства Португалии — pão de Deus или, по-русски говоря, хлеб Бога. Я пишу «Бога» с большой буквы, но, говоря честно, подозреваю, что традиция выпекать воздушный хлеб с кокосовой шапочкой уходит во времена, далёкие от христианства.

Насколько я понимаю источники, сами португальцы неуверены, какие именно корни у этой традиции, однако несомненно то, что она существовала уже в 15 веке, когда на 1е ноября дети ходили по домам, пели песенки, благославляющие щедрых хозяев, и просили хлеб — хлеб для Бога, или, как стали говорить позже, хлеб Бога. И им давали те самые воздушные булочки с шапочкой из масла и кокосовой стружки, которые сейчас можно круглый год купить в любом супермаркете — и совершенно роскошно употребить с сыром и кофе.

Интересно, что эта традиция не связана собственно с Хэллоуином, но существовала параллельно ему. И, насколько я опять же поняла источники, сами португальцы их не смешивают в одно. Также есть мнение, что особенно укрепилась она после чудовищного землетрясения 1755 года, которое случилось как раз 1 ноября и снесло большую часть Лиссабона, отстроенного замечательным маркизом, маркизом, маркизом Кара… де Помбалем. В честь него даже назвали архитектурный стиль, но это уже другой разговор. Говорят, что после этого обнищавшие жители ходили по домам и просили хлеб, но прямых указаний на то, что именно та катастрофа закрепила в народе традицию нет. Да и звучит это нелогично: хлеб Бога пекут и просят по всей стране, а землетрясение затронуло лишь Лиссабон.

Так или иначе, сегодня начался октябрь, spooky season входит в свой зенит, и я не могла не отметить его этой замечательной булочкой в прекрасной шапочке.

Всех с осенью.

Be the reason why your local woods are haunted.

9. Замок святого Георгия

Гуляли сегодня по замку Святого Георгия. У него любопытная история, которая уходит корнями в века ещё до нашей эры. Сначала там селились мирные племена, потом пришли римляне, вестготы, мусульмане, их победили Крестоносцы — большой тут был хоровод сквозь века.

А замок рос, его укрепляли, отбирая друг у друга, руша, собирая заново, и он всё же дорос, дожил — до нашего времени, до того, что пережил землетрясение, до того, что теперь потомки мавров и вестготов покупают входные билеты онлайн и вместе пьют кофе с видом на Лиссабон.

Мы бродили по нему вслед за детьми мавров и вестготов, залазили на стены (так я узнала, что я боюсь высоты даже в отсутствии высоты: лестницы узкие и часто без перил), смотрели по сторонам, дразнили павлинов.

А потом устали. Сели на какой-то древний камень среди останков королевского сада, достали печенье со смешным названием «Оленьи язычки» и стали отдыхать. Почти что пикник на обочине истории.

Перед нами ходили люди. Немцы, американцы, французы, итальянцы, русские. И все останавливались в одном и том же месте, перед тремя молодыми деревьями. Они росли над давно засохшим фонтаном, у которого, наверное, какая-то сеньора когда-то ждала домой своего морехода, тосковала и горького плакала, как плакали женщины во все века.

И люди теперь стояли там, смотрели и гадали: что это за деревья? Лайм или лимон? Апельсин или мандарин? На английском гадали, на немецком, португальском, русском — остальные языки я не понимаю, но видела, как люди стоят и тыкают пальцами в эти три дерева. И на лицах интерес и радость. У всех, вне зависимости от возраста, пола, языка, религии и культуры.

Один мальчик забрался на остатки стены и посмотрел поближе. Сообщил своему подслеповатому отцу в очках, что там, конечно, лайм, а вот тут мандарин и лимон. Хотел сорвать, но отец не разрешил. Мальчик слез и все равно был счастлив.

Я ела «язычки», удивлялась, что на вкус они как хорошо припеченая корочка у домашней шарлотки, и смотрела на лимоны, и лаймы, и мандарины. И мне подумалось. А кто-то смотрел на кровь готов, мавров, крестоносцев с таким же лёгким, человеческим счастьем, когда она заливала эти камни? Кто-то ходил на их могилы, радуясь светлому воскресному дню, как радуются люди сейчас, гуляя по замку, который они, желая того или нет, но все же отстроили совместными усилиями — через века войны и ненависти, которые не смогли помешать красоте и жизни случиться?

И если никто никогда не был так счастлив от вида очередного трупа у стен крепости, то, может, эти три цитрусовых дерева на самом деле важнее убийства? И замок построить можно было бы и быстрее? И красивее, и надёжнее — если бы его строили, а не завоёвывали?

Печенье мы не доели. Ребенку тоже захотелось куда-нибудь залезть и куда-нибудь упасть — возраст такой, три года с небольшим. Пошли потихоньку на выход. Посмотрели на океан, на город, на церковь.

А кто-то, наверное, стоял опять под теми деревьями и пытался понять, лайм там или лимон? Апельсин или мандарин? И есть ли какая-то принципиальная причина не сажать деревья, а убивать то, что сажали другие?

10. Наверное, о людях

Местные вызывают у меня нежное обожание. Им настолько плевать, есть ты рядом или нет, что это покоряет.

Лежат прямо в центре города на газоне двое, из одежды — плавки и футболки на глазах, чтобы солнце не слепило. Загорают. Рядом мужчина, явно только из офиса, ещё в рубашке и брюках, выгуливает радостного ретривера. Тот носится за мячом, скачет прямо в паре метров от загорающих — всем хорошо, никого ничего не смущает.

Посреди торгового зала хрупкая чернокожая девушка примеряет джинсы, не сняв юбку. Никто не смотрит. Под ногами же не путается — и ладно. По аллее у церкви идёт парень в наушниках, подпевает — ни громко, ни тихо, но достаточно, чтобы прохожие слышали. Слышат — даже не улыбаются в ответ, у них свои дела.

В сфере обслуживания примерно так же: улыбаются слегка, намеком, не напрягаясь и не вовлекаясь. Оказывают услугу, прощаются — никакого смолл тока, никакого «о, а вы откуда?». Красиво. Красиво, просторно, легко. Меня зачаровывает то, насколько ты здесь отсутствуешь для чужих — приятных и вежливых при контакте.

Например, их собаки очень любят детей. Моя дочь пугается немного, когда чужая собака кидается целоваться и обниматься. Она прячется за меня — и вся собачья любовь достается мне. А я и не против. Хозяева с нулевым уровнем заинтересованности в таких случаях улыбаются вежливо, объясняют, что «Это Спайс/Жаклин/мой пёсель, он очень дружелюбный, сейчас он вам сделает кисс», а взгляд — куда-то в горизонт, мимо тебя, собаки, города. Куда-то, где его предки ещё прокладывают путь в Индию или ловят треску в бушующем океане. Где стонут волны и аккордеон, где льётся вино и кровь.

И я себя чувствую дура дурой со своей выученной за три года улыбкой и готовностью выслушать про предков до седьмого колена, про особенности внешней политики Америки и того, где теперь учатся чьи-то внуки и почему им нравится гребля. И ухожу потом зацелованная очередным ретривером с неловкостью и трепетным теплом в груди: ещё один человек, у которого своя жизнь. Ещё один человек, которому все равно, как зовут твою бабушку. Ещё одни ясные границы в пространстве человеческих связей.

И так хорошо потом на душе, так легко.

11. О белье и способах сушения его

Кажется, осень таки началась: уже второй день (не подряд) идёт дождь. И это подводит меня к одному интересному моменту. Задние ряды уже начинают догадываться.

Каждая страна и даже зачастую город обладают какими-то бытовыми особенностями. Например, в Белграде главным атрибутом любого прямоходящего была клетчатая сумка на колесиках. Это не было вопросом возраста или расстояния до рынка или супермаркета. Это было почти что вопросом выживания: этот город состоит из холмов и если ты, купив что-то тяжелее пары килограмм, не сел в машину и не поехал дальше, то сумка очень, очень желательна. Иначе потом больно от пяток и выше, кому как повезет. Ходить с мешками по брусчатке вверх-вниз вообще больно, но с пакетами совсем швах.

Так вот, возвращаемся к дождям и быту. Дело в том, что более-менее новые дома здесь лишины балконов. Либо они есть, но строго декоративные и сушить вещи там запрещено. Как я понимаю, кто-то решил, что созерцать чужие наволочки — это несерьёзно.

Но все мы люди. И всем нам свойственна телесность, а значит, и наволочки, и носки, и даже старый любимый халат на зиму. И их надо как-то сушить, постирав. И здесь есть несколько путей.

Первый — самый, как я понимаю, люксовый. Это сушка в квартире. Для этого дела отводится специальное пространство на кухне, обычно оно рассчитано на стиральную машину, корзину и сушилку, и организовано под окнами, где сквозняк в любое время года сильнее всего. Оно отделено от остальной кухни аркой или даже полупрозрачной дверкой и в целом выглядит весьма приятно и диссонанса не вносит. Но и вещи там сохнут… Не быстро. С пододеяльниками вообще не предскажешь.

Есть второй путь, он пересекается с первым, но требует дерзости и огонька. Я наблюдаю его каждый день, глазея на то, как живут соседи. Суть в чем. Берешь свой пододеяльник — и свешиваешь его из окна. Даст Бог, не улетит — и даже просохнет. Если окна на солнечную сторону, так почти даже и наверняка. Некоторые этот путь осваивают настолько лихо, что берут сушилку, выпихивают ее в окно и каким-то образом прикручивают ее к своему декоративному балкончику. Выглядит страшно: висит сушилка, стучит «ногами», держится на одной проволоке и пластиковых жгутах, скрипя о фасад под порывами ветра. Неуютно.

Есть и альтернативный вариант, третий. Зовётся он «lavandaria», она же прачечная. Прачечных здесь много. От них приятно пахнет мылом, разносится ровный шум стиральных машин и в целом как-то даже уютно. За 40 центов можно просушить свой пододеяльник, попив кофе в кафешку через дорогу и почитав книгу. И, как я наблюдаю, в целом они популярны. Видимо, это единственный надёжный способ просушить вещи в сезон дождей.

В Питере, кстати, тоже вещи не сохли по осени. Приходилось в коридоре ставить сушилку. И ходить потом бочком. Романтика культурной столицы

12. Всё во всем

В городе дожди. Говорят, что ветер тоже, но в нашем районе тихо. В других же заливает улицы, ломает деревья и даже сорвало крышу. Где-то в затопленном доме погибла пожилая пара, им было за восемьдесят. А у нас тут просто дождь.

Под этим дождем во всю идёт подготовка к Рождеству и, по остаточному принципу, к Новому году, который тут никого особенно не интересует. В метро и торговых центрах стоят ёлки, рестораны потихоньку начинают сиять шарами и гирляндами, пальмы у башни Вашко да Гамы украсили гирляндами. Вчера, к слову, любовалась башней на фоне грозы, вид был невероятный. Вечером вода ушла, ночь была темной, и эта башня над сухим руслом руки в электрических всполохах… Словно я в каком-то мистическом пост-апокалипсисе. Где воды ушли от берегов, где дожди прекратили литься, где солнце угасло, и только сухие грозы терзают разбухшее тучами небо… Романтика. Сразу жить хочется.

Но я не о том. Я о том, что весь этот Feliz Navided, Merry Christmas и блёстки наводят на меня странное настроение в сочетании с тем, что творится в магазинах. Потому как, известно, что там творится: безумные скидки и предпраздничная суета с одной стороны, и очередная волна ретро моды с другой.

И вот, идёшь ли ты за молоком и яйцами, за новым ли свитером — эта волна хаоса из мишуры, ёлок и шоколадных Санта Клаусов тебя все равно охлестнет по лицу. И от нее поднимаются воспоминания.

«Один дома» на старом телевизоре. Снежинки на меховом воротнике пальто матери, которая только вернулась с работы. Оливье под ёлкой. Тонкий-тонкий красный шарик из стекла, который разобьётся и будет гадко резать руки. Бегают шумные люди. Всё ровно такое же, как было двадцать лет назад. Но теперь оно во вне.

Такое же пальто с воротником висит в Бершке. Оказывается, теперь это снова стильно. Рядом — такая же сумка, с которой все ходили в начале двухтысячных. Такие же шарики стоят в середине ноября на полках супермаркета, только теперь они пластиковые. Они больше не бьются, они ломаются. Как всё, что не приобрело в себе гибкость. Мишура блестит и красивые люди разных рас и культур бегут — уже не на экране, вокруг. Они готовятся к празднику, который в своем современном виде очень сложно соотнести с тем, что он должен бы нести с собой. В магазине пахнет пряниками — но пряники теперь совсем другой текстуры и почему-то с миндалём. И на улице тепло и снова полил дождь. А дома опять не согреться — и мы включаем обогреватель.

Всё это ощущается как какой-то сюрреализм. Словно много-много разных картинок разорвали на мелкие кусочки, забросили в шар, смешав с глиттером и осколками стекала, и хорошенько встряхнули. И всё в шаре теперь поднялось блестящей взвесью образов и кружится в этом вихре, отказываясь становиться чем-то единым — хотя бы на временной линии событий. Всё это чарует.

Но Боже мой, как же всё это странно.

13. Быт и ещё раз быт

Я не знаю, когда у меня пройдет шок от местного жилья, но явно не раньше, чем закончится зима. Потому что сегодня утром в доме было 15 градусов.

Нет, я всё понимаю. Температура упала, на улице 10-12 градусов днём и всё такое. Но просто представьте, КАК не хочется вставать, когда дома такой холод.

Плюс, уже примерно месяц как я наблюдаю за осушителями. Не за электрическим, хотя иногда просто сесть и смотреть на белую жужжащую коробку кажется даже привлекательным. Она, по крайней мере, не транслирует новости и не бесит. Но я всё же наблюдаю за, ээээ, химическими? Наверное, так будет правильно.

Дело вот в чем. У нас всего один шкаф — европейская экономния в действии. У шкафа два отделения. Напуганная рассказами о плесени и разложении, я поставила в одно и повесила во второе осушители — простенькие штуки, состоящие из двух ёмкостей. В верхней — специальный состав для поглощения влаги, в нижнюю же стекает то, во что этот состав превращается в процессе поглощения влаги. И вот теперь каждый раз, открывая шкаф, я смотрю на них. Мне кажется, примерно так же коты ходят смотреть на стиральные машины — без смысла и понимания, но с напряженным интересом.

Первые две недели осушители оставались сухими и я даже волновалась, а не обман ли всё это. А потом пошли дожди. И всё заработало. Сначала в подвесном осушителе выступил легенький конденсат. Потом во втором выпал осадок. А потом процесс пошел так активно, что я теперь реально боюсь не уследить и обнаружить, что подвесной осушитель лопнул — оказывается, у некоторых бывало и такое.

Я, честно, вообще впервые столкнулась с такой ситуацией, чтобы нужно было сушить шкафы. Меня это крайне удивляет: я не чувствую излишней влажности в доме, мне вообще максимально комфортно, когда влажность около 80%. Но эти страшные рассказы про плесень на туфлях и куртках… Вы понимаете.

В общем, вроде уже третий месяц на этой квартире, а у меня всё ещё лёгкое недоумение. Не недовольство, просто нипанятна. И холядна.

14. Рыбки святого Антония

Новый год давно потерял для меня любой сказочный флер. Я не жду от него чудес: они приходят, не сверяясь с календарем. Не жду той самой сказки: когда взрослеешь, понимаешь, что сказки нужно творить самостоятельно. Не жду какого-то обновления или поворота к лучшему — и к худшему тоже не жду. Короче говоря, 31 декабря для меня такой же день, как любой другой.

Поэтому 31го декабря мы не намывали квартиру, не дорезали салаты, не остужали шампанское и не наряжались. А просто пошли гулять.

Сначала мы просто хотели пару часов побродить по Альфаме — центральному историческому району Лиссабона. Взять кофе, может, паштэлку. Посмотреть на корабли. Дать ребенку побегать за голубями.

Вышло иначе. По улочкам мы совсем погулять не успели: пошли в церковь.

Церковь святого Антония. Знаете что-нибудь о нем? Я не знала ничего. К сожалению, я не слишком образована в отношении религий. Если, кстати говоря, что-то можете посоветовать почитать/послушать о католицизме и их мистиках, прошу, советуйте. Я люблю эту тему.

Так вот, церковь святого Антония. Интересно, что она стоит на месте того дома, где в 12ом веке родился Антоний, вернее, пока ещё Фернанду де Бульойньш, первенец знатной и религиозной семьи. Я не буду пересказывать здесь его жизнь, скажу лишь, что изначально планировалось, что он станет крестоносцем, кем, согласно житию, был его отец, однако мальчик быстро понял, что ему близка духовная жизнь и рано удалился в монастырь, где жил по уставу святого Августина.

Позже, когда его отец погиб в битве с маврами, а его знакомые монахи-францисканцы были убиты во время миссии, он понял, что тоже должен присоединиться к их ордену, настолько он был впечатлен бесстрашием и верой убитых.

Решение созрело у него именно после того, как в Коимбру привезли мощи пятерых францисканских мучеников, убитых в Марокко. По всей видимости, он тоже мечтал стать мучеником, умерев за веру. И именно тогда, сменив белые одежды своего ордена на рубище нищенствующих францисканцев, он умер как Фердинандо и родился как Антоний.

В церкви служат как раз монахи-францисканцы. Они же пекут чудесные печеньки «Рыбки святого Антония». Это симпатичные кокосовые печеньки в форме рыбок. С кофе отлично ;)

В подарок к печенькам дочери выдали «хлеб святого Антония» — твердую сухую булочку. Как я поняла, это овеществленное пожелание «пусть в твоём доме всегда будет достаток». Хлеб не нужно как-то по-особенному употреблять или хранить. Можно даже разделить его с рыбками или птицами — в духе ордена францисканцев, которые проповедовали всему живому, и живое отзывалось. Можно просто хранить в корзиночке с остальным хлебом. Можно разделить за чаем со всей семьёй. Я пока отложила, пускай лежит. Испортиться этой булке явно не грозит.

В церкви есть реликвии, ящик для просьб и доска, где люди оставляют свои благодарности Антонию. Можно поставить свечу — и даже электронную, оплатив её через онлайн перевод.

Антонию молятся по разным поводам: он считается покровителем любовных отношений, помогает найти потерянное, хранит детей, всех бедных и обделённых и является покровителем Лиссабона. Также, и это самое очевидное для меня, он покровительствует учёным и богословам: Антоний, умерший трагически рано, всего в 36 лет, был выдающимся проповедником и преподавал богословие в Болонье. Это было поручено ему самим основателем ордена, святым Франциском Ассизским, который, узнав о выдающемся даре Антония к проповеди и глубоким знаниям, назначил его первым в ордене преподавателем теологии. Это была высокая честь и ответственность.

Людей в этой небольшой, уютной церкви было даже больше, чем в прекрасном Лиссабонском соборе через дорогу, куда мы тоже зашли. Но про собор как-нибудь в другой раз, здесь и так уже многовато текста получилось.

15. Над всем

Прогулялись мы в замок. Через Синтру, через ее улочки, мимо старых и новых стен. Вокруг почти не было людей: прошедшие ветра и ливни, кажется, разогнали всех по домам. Даже местных было не видно. Только черный кот на витом балконе. Только синяя плитка фасадов. Только звон колоколов в маленькой церкви. И тонкий, легкий туман над замком на самой вершине горы. Так высоко, что я до сих пор не понимаю, как мы туда забрались.

Ружейный дым так сладок на заре.

Отныне он — ваш спутник серебристый.

Храни Господь стрелков и дуэлистов!

Вы мне назначили свиданье в октябре.

Попытались забраться, вернее: нас хватило только на подъем к первому кругу крепостных стен через густой и отчаянно мокрый парк, который когда-то, видимо, был вполне серьезными зарослями. Ступени, ступени, ступени. Разбитая мостовая, скользящая под ногами. Зелёный мох по краям.

Я люблю ходить пешком, но тут история другая. Тут нужно смотреть под ноги, ловить себя, ловить ребёнка, ловить момент. А вокруг — красота. И чем дальше, тем её больше. Идём ведь вверх, в гору. И часто тропа выворачивает к небольшим утоптанным смотровым площадкам. И там под ногами город. И на уровне глаз — небо.

Сгорают клены в пурпурном костре.

На наших землях монсеньор загнал оленя.

Я в пятый раз читаю «Опыты» Монтеня,

Вы обещали мне вернуться в октябре.

Воздух был мягкий. Ветер — нежный. Но когда столько шагаешь, остановившись ненадолго, обязательно начинаешь замерзать. Поэтому не останавливались и, честно говоря, наверх лично я уже забралась только на одном упрямстве. Очень хотелось замок. Очень я люблю местную архитектуру.

Под мелкий дождь, во всеми проклятой дыре

Вы пьете херес и копаете траншеи.

Храни Господь и вашу честь и вашу шею!

Вы дали слово не погибнуть в октябре.

И вот наверху уже началась настоящая красота. Она началась с дождя, от которого мы прятались в небольшой арке у замковых ворот. Дождь был порывистый, щедрый и полил, по иронии судьбы, когда мы только вошли за первый круг крепостных стен. Но прошел быстро: пять минут — и всё. Можно было карабкаться по ступеням уже другого вида, после которых парковые, более современные и удобные для шага среднего взрослого, казались настоящим подарком. При строительстве замка явно никто не собирался регулировать лестницы для удобства гуляющих.

Чужая блажь не стоит ничего.

Чужие опыты губительны для слуха.

Теперь я знаю, глух Господь на оба уха:

Молитвы любящих не трогают его.

Вид со стен замка… Тут не объяснишь. Это надо увидеть. Представьте. Древние стены. Квадратные башни. Справа — стена уходящего дождя и радуга, которая сияет на ее границе. Слева — сияние вечернего солнца. Не само солнце — только сияние. А впереди, прямо перед вами, на огромной высоте холмы. И за холмами город. И океан. Всё, всё под ногами, всё открыто взгляду. Всё светится. Всё дышит только что прошедшим дождём, свежим ветром, веками. И жизнь оттуда кажется бесконечной.

…Листва осыпалась к рождественской поре,

А в декабре месье Монтень почти несносен.

Вы навсегда остановили эту осень.

Вы изменили мне со смертью в октябре.

P. S. Стихи не мои, а жаль. Автор Трейсмор Гесс.

16. Холода

В Португалии сейчас… специфическая погода. Солнце сияет. Ветер дует. Дует он не то, чтобы сильно. И не то, чтобы ледяной. Но он такой… он постоянный. Неизбежный. Остужающий незаметно и очень уверенно.

Местным, впрочем, всё равно. Я смотрю на них — у меня начинает болеть тройничный нерв и бегут мурашки. От кончиков пальцев и по всему телу под тремя слоями одежды.

Потому что эти господа не надевают не только шапки. Они, знаете ли, не надевают даже штаны. Идут на пробежку в шортах и футболке. Едут на электросамокатах в тонких ветровках и с голыми ногами. Выгуливают собак вдоль воды — и на них тонкие брюки и условный плащик. Гуляют по городу в шлепках и коротких юбках. Мне холодно это видеть.

Я честно не знаю, как они справляются. По ощущениям сейчас где-то 16 градусов, которые нужно поделить на высокую влажность и тот самый ветер. В домах, кстати, зачастую температура не выше: прелести местного строительства. Я дома, например, одеваюсь теплее, чем на улицу. Второй свитер снимаю, только если занимаюсь чем-то активным. А соседи напротив… Они окна весь день не закрывают.

Какие-то бесстрашные люди. Мне кажется, в них говорит генетика. Наследство тех, кто прокладывал морские пути сквозь холод, голод, страх, смерть. Иначе я это объяснять отказываюсь.

17. Антоний и Младенец

Продолжая тему со святым Антонием.

Я все не могла понять, почему он покровительствует детям. Ну, то есть, монах, мечтающий умереть за Христа и проведший всю жизнь в соответствующих занятиях, никак не ассоциируется у меня с семьей и детоводством. Что же я выяснила.

Оказывается, изображают его не просто с младенцем, а с Христом, воплотившимся в этом образе. Это отражает одно из чудесных событий его жизни, когда, примерно в 1231 (год его смерти) он гостил у своего друга, графа Тискона (или Тисо, кто как пишет), в замке в Кампосампьеро (недалеко от Падуи). Однажды ночью хозяин замка, проходя мимо кельи Антония, увидел яркий свет. Заглянув внутрь, он стал свидетелем необычайного видения: Антоний держал на руках прекрасного Младенца, который излучал неземное сияние и нежно обнимал Антония. Антоний, заметив графа, взял с него клятву молчать об увиденном до его смерти.

Есть также легенда о том, что Антоний вернул к жизни утонувшего в бочке с водой мальчика. Здесь находит отражение его «ответственность» за потерянное: если ему можно молиться о возвращении потерянной вещи, то можно попросить и о возвращении потерянного ребенка — и даже о возвращении утерянной веры или понимания смысла жизни, что уж совсем интересно. К слову, как он вообще «занялся» возвращением потерянного: однажды из его монастыря сбежал послушник, прихватив с собой псалтырь Антония с его пометками. Можно представить, что для средневекового монаха это была значительная потеря. Но Антоний не стал злиться или позорить бежавшего: он помолился о том, что бы послушник вернулся к Богу, а любимый псалтырь — к хозяину. Так и произошло: послушник вернулся, раскаялся и привез с собой книгу. Без великих кар и разящих молний. Видимо, отсюда и доверие ему в поиске пропавших детей и заблудших душ. Ему не стыдно и не страшно признаться в том, что ты или твой близкий потерялся — во всех смыслах.

Другой аргумент за то, что этот святой помогает детям, не имеет в себе вообще никакой мистики и выглядит, на мой взгляд, наиболее трогательно. Дело в том, что, как мы уже знаем, он был прекрасным проповедником (даже рыбы его слушали!). И говорил он не только вдохновенно, но и очень понятно. Так понятно, что его слова трогали даже детей — и дети любили его и отзывались на его труд.

Интересное продолжение его история получила после землетрясения 1755 года, когда была разрушена большая часть Лиссабона, в том числе его церковь, которую восстановили на древнем фундаменте его отчего дома. Пока шли работы, дети бегали по домам и просили подаяния — монетки, ленты, всякую мелочь, конечно же, хлеб — которые шли на помощь в восстановлении церкви святого Антония. Теперь эта традиция получила зеркальное развитие: теперь в его церкви угощают детей (вот совсем как моей дочке дали «хлеб святого Антония), желая, чтобы они не знали голода и бедности. Впрочем, в день памяти Антония дети все ещё продолжают мило попрошайничать, теперь уже вряд ли относя добычу в церковь. И едва ли святой на них за это в обиде.

18. О местной бюрократии

Вчера нам ни с того, ни с сего бодро сообщили, что визит в полицию, который ждал нас в марте, будет вот прям завтра — то есть, уже сегодня. И надо СРОЧНО все бумаги, все копии, тридцать три справки и свидетельство о том, что ты не верблюд. Ну, надо так надо. Собрались, поспали, поехали.

Поездка получилась интересной. Дело в том, что местная система работает весьма внезапным образом: когда семья подаётся на ВНЖ, каждого члена семьи записывают отдельно. Или вместе — как повезет. И куда повезет. С «когда» вы уже сами понимаете, логика та же. Мужа вот записали на прием в марте в городок в пяти часах от Лиссабона. А нас с дочкой — на вот прям ближайшее окошко в Кашкайш, который вообще почти по соседству: 40 минут от двери до двери.

Правда, на месте оказалось, что ждать долго. Приехали мы ко времени записи, а приняли нас только через два с половиной часа. Будь нам назначено в какое-то другое отделение, это могло бы стать проблемой: два с половиной часа в очереди с трехлетним ребенком — это тяжело, даже если с вами плюшевый зоосад и книжка про Тосю-Босю. Но мы были в Кашкайше. А это значит, мы прикоснулись к туристическому отдыху.

Я, вообще, не знаю, как представляют себе жизнь заграницей те, кто туда выезжает только на отдых. Я её себе представляю как вечную акклиматизацию в условиях постоянного «шта?». Поэтому вдруг немного окунуться в туристическую жизнь, тем более, когда приехал, вообще-то, по серьезным делам, — это очень здорово и всегда, каждый редкий раз, ощущается очень свежо.

Кашкайш оказался для этого идеальным местом: небольшой, но очень приличный городок, полиция (ну, тут это называется «агенство по вопросам миграции, интеграции и предоставления убежища», но мы-то понимаем) находится в самом центре, среди ресторанов и сувенирных магазинов. Меня особенно позабавил адрес у полиции: улица Милосердия 1, напротив Музея милосердия, Святой обители Милосердия и слева от Церкви милосердия. Видимо, где-то тут находится средоточие если не всего португальского, то уж точно всего кашкайшского милосердия. Весьма трогательно. Кстати, «милосердие» по-португальски звучит очень красиво: мизерикОрдия.

В общем, побродили мы по набережной, пожевали местных пирожков с кофе, прокатились на карусели, поиграли в песочке у океана, погоняли чаек, которые нагло пытались грабить отдыхающих — всегда бы так общаться с полицией, ей богу. Самое забавное, что уже когда дошло до дела, машинка, делающая фото и снимающая отпечатки зависла так мощно, что только при мне ей делали хард резет путем выдергивания из розетки 4 раза. И ещё 2 раза, пока фотографировали дочь. То есть реально примерно 80% времени приема уходит на попытки заставить эту шайтан-машину работать, что, конечно, в какой-то момент даже становится смешно (но не для работников, да).

В общем, удивительно хорошо съездили, несмотря на внезапность поездки и безумие технологических решений на месте. Не всегда полиция — это проблемы и стресс. Иногда это свежий загар и прогулка у океана.

19. Способы измерения времени

Как-то неожиданно в этом году я оказалась тем человеком, который до сих пор не убрал ёлку.

Ёлка искусственная, так что угрозы дому не представляет и стоять может ещё долго. Но обычно у меня нет желания так долго созерцать Новый Год.

И вот сегодня поняла, чего я её не трогаю. Это единственный признак времени года. Ни снега, ни мороза, ни ну хоть чего-то зимнего больше нет. Когда я задумываюсь о годовщине встречи с мужем, у меня ощущение, что она уже была, хотя она будет только в феврале. Но по моим-то внутренним часам уже минимум апрель! Потому что теплый дождь, мягкий ветер, цветы… Ёлку убрать — и вообще тогда забудется, что даже январь не закончился.

Странно это, жить вот так, без сезонов.

20. Я чуть не умер

Впервые за полгода в Португалии я почувствовала себя в опасности. И, честно говоря, это даже отчасти смешно.

Дело в том, что тут очень своеобразно водят. Как правило, минут через 20 начинает дико укачивать, а через сорок уже переосмысляешь свои жизненные решения и желание в принципе жить в Лиссабоне. Как водителям удается достигать такого эффекта на пассажирах, я не знаю. Хотя тут и много подъемов-спусков, много развязок и петель, но всё-таки, скажем, индусы и китайцы водят часто куда мягче, чем португальцы, с которыми очень, очень тяжело.

Но сегодня — день особенный. Сегодня — день короткий. Ведь завтра Страстная Пятница, а значит, с полудня четверга каждый приличный человек уже куда-то стремится. Куда? Такое ощущение, что прямиком к Господу нашему Иисусу Христу, потому что такого вождения я ещё никогда прежде не видела.

Машины летят. Дистанция не соблюдается. Водители едут впритирку, норовя заскочить в любой зазор между машинами — и всё это на мосту или многополосной дороге. Три! Три раза нас чуть не тюкнули! И всё это под песню I’m believer и бодрое прихлопывание нашего водителя, дедушки Мануэла, который и сам не дурак поддать газу. Что интересно: он ни разу не впал в крик или истерику. Только один раз эффектно воздел руки (бросив руль на ходу) и выругался хриплым полушепотом в два предложения. Где-то здесь я смирилась с любым исходом и крепче обняла дочь. Как говорится, мы русские, с нами Бог. Куда-нибудь доедем...

…Из машины мы вышли с большим воодушевлением. Как-то внезапно оказалось, что и муж, и я очень рады вернуться домой, посмотреть на небо, друг на друга, поворошить уснувшую в дороге дочку. Можно, наверное, даже сказать, что у поездки были свои плюсы: она вернула нам остроту жизни. А то, что мы оба уже с этой жизнью мысленно попрощались, это, видимо, издержки магии Португалии.

У всего есть своя цена, в конце концов.

21. Открытие

Когда я была маленькой, а деревья большими, я смотрела на книги на полках, до которых не могла дотянуться, и думала: когда-нибудь я смогу читать тексты в оригинале. Прежде всего на английском, но особенно почему-то мне хотелось быть способной читать Гёте без перевода. В 8-9 лет это казалось мне пределом гуманитарного образования. Сейчас мне 32 и я понимаю, что любому образованию предела нет, а чтобы хоть что-то заметное достичь, нужно себя ограничивать. Поэтому в учебе я возвращаюсь к der-die-das, а португальскую поэзию читаю в переводе. Как правило, в переводе на английский.

И вот, это утро я начала с Пессоа. Давно купила пару его книг, а руки не доходили начать читать. Да и как «купила»...

Зашли мы однажды с мужем в красивый книжный магазин в центре Лиссабона. Бродили, смотрели, вздыхали. Наконец, я выбрала «The book of Disquiet» этого самого Пессоа, муж взял что-то своё и отправился на кассу. А на кассе его встретила продавщица. Молодая сеньора, увидев у него Пессоа, расцвела. Засветилась. Запрокинула изящную, короткостриженную головку, глядя на загадочного русского покупателя снизу вверх, почти что закатила глаза и защебетала что-то. Муж, конечно, тоже засветился и замурчал. Кто бы не замурчал, когда хорошенькая маленькая португалка вздыхает о поэзии. Я за всем этим наблюдала, сокрывшись за стойкой с открытками и старыми фотографиями. Было… своеобразно. Муж ушел с кассы с дополнительным томиком стихов и явно подросшей самооценкой. Я тоже: приятно видеть, как другие женщины (тем более, такие милые) охают и ахают вокруг моего мужа. Так у нас в доме и появился Пессоа и темы для взаимных (легких) уколов.

Так вот, открыла я, наконец, его Книгу Непокоя. Прочла случайные строки. Не поверила — и прочла ещё раз.

И поняла, что пропала.

Настолько, что тут же пошла и купила билет на лекцию о его творчестве: по какому-то удивительному совпадению вышло так, что через неделю будет лекция-практикум с переводчиком, который занимается текстами Пессоа. Что за подарок: влюбляешься в творца, а он в ответ почти что зовёт тебя на свидание.

О лекции позже, а пока позволю себе небольшой перевод с английского на русский. Надо же как-то объяснить, кто пробрался мне в душу, пока я просто пила свой первый, утренний, кофе.

Итак, Книга Непокоя.

Причина моего глубокого чувства несовместимости с другими, я полагаю, в том, что большинство мыслит чувствами, я же — чувствую мыслями.

Для обычного человека чувствовать значит жить, а думать означает знать, как жить. Для меня же, мыслить означает жить, а чувства мои служат главным образом пищей для размышлений.

Любопытно, что тот невеликий энтузиазм, который я в себе обнаруживаю, пробуждается главным образом людьми, совершенно непохожими на меня темпераментом. Никем в литературе я не восхищаюсь столь же сильно, как классиками, на которых я менее всего похож. Будь я вынужден всю жизнь читать либо Шатобриана, либо Виейру, я бы без сомнений выбрал Виейру.

Чем больше некто отличается от меня, тем более реальным он мне кажется, поскольку через это различие они менее зависят от моей субъективности. И именно поэтому объектом моего постоянного и пристального изучения является все то же самое человечество, которое мне омерзительно и от которого я бегу. Я люблю его, поскольку я его ненавижу. Я люблю наблюдать, поскольку ненавижу чувствовать. Пейзаж, прекрасный на картине, редко становится пристанищем для души.

22. Наблюдения

Есть тут некоторые, которые просили наблюдений. Что же, пожалуйста.

Вот, скажем, ездили мы на пляж. И ещё до выхода из дома пронаблюдали, что такое ирония жизни: всю неделю светило солнце, а именно в этот день — тучи. Ну, тучи в Португалии дело такое… Могут висеть неделю, могут пропасть за полчаса, а может ливануть. На прогнозы смотреть смысла нет, только на удачу. Нам повезло умеренно: на океане был сильный ветер. Дочь все равно понеслась в воду, эта выдра любит именно холодную воду даже в душе. Я не люблю. Наш папа тоже, но он же мужчина, у него дух… Короче, купал дочку он. Я ела мороженое. И смотрела по сторонам.

Слева были скалы. А у скал парочка серферов. Фотографируются, сукины дети. Девушка с фотоаппаратом, парень — с кубиками на плоском животе. Стянул костюм так, что сантиметр вниз — и пляж превратился бы в нудистский. Снял очки, пригладил волосы. Ни грамма улыбки, только воля в темных глазах и мужественная небритость. Посмотрел вдаль. Влево посмотрел, вправо. Все же спустил костюм ещё на полсантиметра. Девочка фотографировала невозмутимо. Я смущалась, но не смотреть не могла. Красивое.

Напротив красивого лева был океан, из которого оно вылезло. Как ни странно, местные активно купались, хотя волны лупили. Отличился папа́ двух мальчишек. Мальчики ещё не доросли до тинэйджеров, но вот-вот — и уже. А поскольку не доросли, папа́, здоровый темнокожий мужик с пузиком, таскал их на плечах в глубину. Орали на три голоса — отец от восторга (здесь вообще мужчины очень активно проявляют чувства с детьми), мальчишки от ужаса. Даже маму звали. Мама не приходила. Пацаны макались в океан, переходя уже на скулёж. В какой-то момент мужчину настигла карма: папа́ хлебнул воды. А вода в океане… Она не для питья. Горькая, соленая, с крепким ароматом водорослей и рыбия. А он прямо вот наглотался. Перестал орать. Вынес сыновей на песок — и ушел. К сожалению, недалеко, к волнорезу. И как давай… прочищаться. Выворачивало его минут пятнадцать точно. В курсе был весь пляж.

Под этот дивный аккомпанемент я наблюдала за другой драмой в океане. Там три здоровенных чайки поймали одну небольшую рыбку. И там же её РАЗОДРАЛИ. Жесточайше, клювами. Впервые такое видела. Я вообще чаек люблю. Они как выглядят, так и звучат, так и ведут себя. Дикие помоечные птицы, шумные заразы сродни кошакам, которые потрошат мусорные баки по ночам. И совершенно жестокие хищники, как оказалось. Было даже красиво.

В остальном все обычно. Девчата с невероятными гривами и пышными бедрами плещутся в ледяной воде. Парни, тонкокостные и подвижные, играют в волейбол. Семьи воркуют над малышами, малыши падают на попы, микроскопические собаки вязнут в песке, кто-то разносит пирожки и лимонад. Много читающих. И все это с тем удивительным покоем и почти что дистанцией от происходящего, какие я больше не видела нигде.

Красиво.

23. Памятник Первооткрывателям

Мое любимое место в Лиссабоне. Насколько прекрасное и великое, настолько же и неоднозначное, в том числе для самих португальцев.

Памятник всем, кто шел сквозь страх, голод, тьму, смерть — и вел за собой других. Знаете, что я больше всего люблю в этом памятнике? В тени креста и меча под полными парусами на гребень волны всходят не только мореплаватели. Нет. Наоборот, на самом носу корабля стоит Генрих Мореплаватель, который никогда не выходил в море. Но именно он организовывал и финансировал экспедиции, под его покровительством развивались навигация, картография и кораблестроение, под его руководством был разработан новый тип каравелл.

Есть здесь и его мать, королева-консорт Филиппа Ланкастерская, имевшая значительное влияние вопреки общим убеждениям, что женщина не должна иметь власти при дворе. Есть, конечно, Луиш Камоеш, Педру Кабрал, открывший Бразилию, и другие герои Эпохи великих географических открытий. Всего здесь 32 фигуры. И среди них Вашко да Гама, который в моем виденьи связывает Жеронимуш с этим памятником.

Дело в том, что хотя сам монастырь был заложен после возвращения Васко из Индии, до его отплытия там уже стояла небольшая часовня. Именно там Васко и его команда провели последнюю ночь перед выходом в экспедицию. Всю ночь они молились, а потом взошли на корабль, ожидавший их недалеко от места последней молитвы, и отправились в путь.

Просто представьте себе.

Последняя молитва на берегах Родины. И впереди — океан. Ледяной, бесконечный, непокоренный. И цинга — основная причина смертности моряков. Всего погибло две трети ушедших в ту экспедицию моряков. Вполне вероятно, что каждый, молясь, прощался навсегда и осознавал, что может никогда больше не увидеть всего то, что знал и любил. И всё-таки они шли вперед. Всё-таки что-то внутри не давало успокоиться, не давало просто остаться в пределах уже известного мира. Что-то еще плескалось в груди — с юности и до последних дней. Разве это не потрясающе? И когда проходишь — метафорически, конечно — тем же путем, которым те люди шли после последней своей молитвы на родных берегах… Это меняет что-то внутри. Меняет представления о человеке и о том, на что он способен. Я очень люблю этот крест и этот кровавый меч. Они не безгрешны, как и те, кто их нес. На них много крови и боли. Но умаляет ли это их величие? Для меня — нет. Только добавляет ему оттенков.

24. Замок-игрушка

Место с историей — или место-история. Это Кинта де Регалейра.

Сначала оно меня кольнуло в самое мурчало своей театральностью, и я обиделась. А потом я чуть-чуть подумала — и поняла, что здесь надо не обижаться. Здесь надо учиться. Ссылки на дам, но текст все же частично процитирую, поскольку фактическая часть там изложена вполне.

Итак, Quinta da Regaleira или Усадьба Регалейра, по имени баронессы Регалейра, которая приобрела эти земли в 1840 году.

Усадьба, впрочем, своим видом обязана вовсе не ей, а своему более позднему владельцу «миллионеру Монтейру» и сегодня включает в себя замок, часовню, колодец (он сам по себе заслуживает визита и оставляет море впечатлений), беседки, стены в состоянии руин, систему тоннелей и гротов, прекрасный парк с небольшим водопадом — и огромный объем информации, который польётся на любого действительно любопытного посетителя, стоит только начать всматриваться в символы и детали вокруг.

Что меня поразило в первую очередь?

Архитектура, конечно. Это невероятно изящная неоготика, сказочный неомануэлино, почти неожиданный здесь классицизм и чувственный Ренессанс — а всё вместе это какая-то невероятная эклектика, замешанная на эзотерике. И это — вторая возможность удивиться. Я лично тут удивилась прямо вслух.

Дело в том, что всё это — театр. Не в прямом смысле слова. А в том, что Антониу Аугушту Карвалью Монтейру, который купил имение в 1892 году, был масон, поэт, романтик и вообще человек, явно к земле мыслью не прикованный. То же можно сказать и про архитектора, итальянца Луиджи Манини, с которым они трудились над новоприобретенным поместьем. Манини тоже был человеком творческим и, среди прочего, занимался живописью и сценографией. Кажется, Кинта да Регалейра стала самым большим набором декораций, над которым ему приходилось работать.

Замок здесь оказался… не замком. Коттеджем скорее, к тому же, не самым большим по площади. Внутри — спальни, гардеробные, столовая и прочие помещения для обслуживания бренных тел. Ничего похожего на оружейную или огромные замковые столовые я не заметила.

Вообще, самая «замковая» вещь здесь — туннель. Тайный туннель, который ведет в замок. Один из множества, расположенных под имением — и тут лично мне подозрительно, что ни один из них (во всяком случае, насколько известно мне), не ведет в часовню, которая стоит прямо напротив замка. Это великолепная, тонкая, изящная часовня, на фасаде которой собрались, как пишут, Франциск Ассизский, Антоний Падуанский и Тереза Авильская.

Если пройти по тропинке выше и пройти мимо садов и прелестных фонтанчиков, можно прийти к самому загадочному месту в усадьбе. К Колодцу Инициации.

Его еще описывают как перевернутую башню, что кажется мне особенно красивым. Глубина колодца составляет 27 метров, а на его полу изображен компас поверх креста тамплиеров. Неизвестно, проводили ли здесь ритуалы на самом деле: не сохранилось никаких описаний, только предположения. Но можно представить хотя бы общую форму. Отдадимся же фантазии — кажется, именно ради нее это место и создавалось.

Темнота. Белая накидка на обнаженных плечах. Завязанные глаза. Босые ноги. Под ногами — шершавый, мокрый камень ступеней. Пролет за пролетом — вниз. Один, на ощупь. Только гул молитв снизу. Только долетающий сверху ветер. А внизу — туннели. Один закончится тупиком. Другой — водопадом. Третий выведет на поверхность. Завязанные глаза, ледяной камень, бегущая по стенам вода. Ночь. Запах ладана. Стынь.

Хочешь выйти к свету?

Ищи свой свет.

Подобному тому, как ищет его душа.

А потом — псалмы и вино. Плоть и кровь. Посвящение.

Мог ли быть такой ритуал на самом деле?

Вполне. Дополненный говорящими деталями, насыщенный символами. Но сейчас есть только спуск. И простор, который он оставляет воображению.

Неподалеку от выхода из туннелей расположена пещера Леды. Буквально небольшая рукотворная пещера с фигуркой над фонтаном и у ног её, конечно, расположен лебедь. Это придает новых оттенков возможным сценариям ритуалов, ведь Леда — это та самая красавица, на которую польстился Зевс и которой овладел в образе лебедя.

Есть в имении и стены, построенные так, чтобы имитировать руины старой крепости, и башни, выглядящие соответственно. Есть прекрасные колодцы и сады. Есть дикий парк выше, над замком. Всё это создает ощущение погружения в прекрасную сказку, хотя для меня там лебеди совсем другие.

Я вспоминаю скорее историю прекрасного Лоэнгрина в белых доспехах, рыцаря-лебедя. Он, достойнейший рыцарь Чаши Святого Грааля, прибывает в сиянии заката в белоснежной лодке, которую тянут лебеди, чтобы спасти деву, которая никогда не должна спрашивать о его происхождении. Он защищает её честь и права на турнире, становится её мужем и отцом их сына. Но деву терзает любопытство и однажды она всё же требует от него ответа, кто он такой. Рыцарь отвечает — при всех, ничего не скрывая — а потом покидает её, возвращаясь в свое чудесное королевство. Оставленная им жена умирает от тоски, наказанная за любопытство и недоверие. Исход печальный, но стены Кинты да Регалейры, как действительно хорошие декорации, заставляют верить в возможность счастливого конца в этой пьесе.

25. Русалки португальской национальности

Русалья неделя, солнцестояние, Ивана Купала... Все требует говорить о русальем народе. Тем более, что в Португалии его тоже есть.

Не просто в Португалии, в Лиссабоне. И зовут их тагидами (tagides).

Самое известное их упоминание содержится в "Лузиадах" Луиса Камоэнса. Там он обращается к ним:

О нимфы Тежу, нимфы древних вод,

Мой робкий глас на подвиг укрепите,

Чтоб я воспел любимый мной народ,

Меня водою Тежу напоите.

Пусть Феб к мольбам горячим снизойдет,

И вы его, о девы, упросите,

Чтоб он благословил мой труд смиренный

И сделал Тежу новой Иппокреной.

И дайте слог мне пламенный и звучный,

Чтоб стих звенел не как свирель лесная -

Чтоб с подвигами был он неразлучен,

Как трубный глас, ко всем сердцам взывая.

Пусть, не в пример сказаниям докучным,

Прошедших дней деянья воскрешая,

Он донесет до всех концов вселенной

Сиянье славы вечной и нетленной.

Опубликованная в 1572 году, национальная героическая поэма в духе "Одиссеи", прославившая португальцев, потомков легендарного Луза. Само название поэмы отсылает к лузитанам, так римляне называли древний народ, населявший значительную часть территории современной Португалии. Лузиады повествуют о морском походе одного из "великих капитанов той эпохи, Васко да Гамы, проложившего путь в Ост-Индию вокруг южных берегов Африки, и о первом проникновении португальцев в эту страну.

Почему я пишу, что рибички живут в Лиссабоне. Вообще, они живут в Тежу. Но именно лиссабонское устье реки, Белем, делает их почти лиссабонскими нимфами, поскольку поэма посвящена подвигам Васко да Гамы, который отплыл из Белема. Неудивительно, что именно с этим местом обычно связывают тагид. Здесь Тежу становится океаном, отсюда уходили корабли в великое неизведанное, и именно сюда Камоэнс помещает своих речных муз.

Что хочется тут подчеркнуть. Тагиды — не народное поверье и не древняя легенда. Это прежде всего литературный миф, созданный Камоэнсом на основе античной традиции речных нимф. Но миф, ставший живой частью культуры народа, который Камоэнс любил и прославлял.

26. Музей невернувшихся

Португалия для меня — это не просто что-то новое каждый день. Это вообще что-то другое. Другое ощущение жизни, истории, себя.

Я тут уже рассказывала про Памятник Первооткрывателям. Тем, кто прокладывал пути, поливал их своей и чужой кровью. Так вот, если от этого памятника чутка пройти направо, оставить за спиной форт Белем, то можно прийти к большому комплексу. Это мемориал погибшим в колониальных войнах Португалии 1961–1974 годов (Ангола, Мозамбик, Гвинея-Бисау). Он состояит из часовни, стелы, парящей над водой и вечным огнем, и стены с именами. Именами всех невернувшихся.

Очень необычное место. Стела, словно расколотая надвое небом, вода, вечный огонь у раскола в центре. Почетный караул. Забавно, но юноши в карауле стоят не «замерев и не дыша». Один из них активно вертел головой, глядя, как моя дочь носится вдоль бассейна. Видимо, допускал, что произойдет бульк.

Рядом с комплексом находится Музей ветеранов. И вот это действительно необычное место.

Очень тихое. Очень скромное. Здесь много художественной фотографии и картин. Есть весьма мрачная инсталляция «В траншеях», где можно побродить по коридорам, имитирующим траншеи Первой мировой, и получить примерное представление, что это вообще такое.

Ощущение остается липкое и неприятное: темно, резко пахнет то ли бамбуком, то ли чем-то подобным (им «укреплены» стены траншей), и в темноте белеют лица манекенов, изображающих солдат. Кто-то ранен. Кто-то пытается дозвониться командованию. Над кем-то склонился врач. Все сделано просто. Но когда в один момент выворачиваешь к центральной части инсталляции, всё равно пробирает. Там, среди хлама, колючей проволоки, остатков заграждений, стоит статуя Христа. Не настоящая, а имитация того, что однажды нашли португальские солдаты у дороги. То, что осталось от разбитого войной распятия.

Ее так и зовут: Христос из траншей.

Не хочу ничего сочинять, поэтому просто перевод заметки из Википедии.

Христос из траншей

В 1916 году Португалия вступила в Первую мировую войну, и был сформирован Португальский экспедиционный корпус (CEP), насчитывавший 56 500 солдат. Прибыв во Францию 2 февраля 1917 года и вскоре перейдя под британское командование, португальские войска с мая 1917 года заняли участок фронта возле Нёв-Шапель-де-Сен-Венан (департамент Па-де-Кале), где располагался штаб.

В крайне тяжёлых и плохих условиях траншей португальские солдаты, начинавшие нести огромные потери, обнаружили придорожное распятие со статуей Христа на перекрёстке дорог между деревнями Лакутюр и Нёв-Шапель. Этот памятник стал объектом почитания и религиозного поклонения, местом молитв и просьб о защите.

Хотя португальские части были выведены с позиций ранним утром 9 апреля 1918 года, в тот же день они потерпели сокрушительное поражение, оказавшись застигнутыми врасплох во время Весеннего наступления — в битве на Лисе. По оценкам, около тысячи португальских солдат погибли, ещё тысяча пропала без вести, четыре тысячи были ранены и более шести тысяч попали в плен.

Во время ожесточённого боя статуя Христа, у которой уже отсутствовала одна рука, часть ног и обе ступни, а грудь была пробита пулей, была найдена стоящей посреди полностью разрушенного окружения. Под немецким артиллерийским огнём несколько португальских солдат спасли статую и, движимые верой, решили нести её с собой через грязь и опасности наступления, пока не нашли безопасное место среди руин ближайшего города, чтобы укрыть её.

После войны история солдат, спасших статую Христа, была опубликована во многих французских и португальских изданиях, а сам образ стали называть «Христом из траншей». Сегодня распятие восстановлено и находится в монастыре Баталья, Португалия.

Сильная встреча.

Потом выходишь из траншей. Идешь мимо техники. Тут вертолет, здесь — снаряды, дальше — машина-амфибия. Пахнет металлом. Холодно, неприятно. Цветут цветы. Сияет солнце. Поднимаешься по ступенькам выше. Там — река. Яхты. Люди едят мороженое. Чайка даже не поднимается в воздух, когда к ней подходишь. Тишина.

А за спиной — стена, полная имен тех, кто не вернулся. И пик расколотой стелы. И вечный огонь над тонким, тонким слоем тихой воды.

И что-то в этом всем есть такое… неправильное. Словно кусок пространства-времени слепили из обрывков всего, что было за годы, и воткнули посреди выходного дня, солнца и праздника. Это странно. И в Португалии так везде.

Португалия же очень живая, здесь действительно солнце, океан, яркие цветы, попугаи на деревьях и павлины под деревьями — здесь жизнь именно что бьет ключом. Но между цветами и пальмами вдруг — искаженное тело летящего вниз человека. Под ногами — тянущийся к тебе щупальцами кальмар с лицом. Между нарядным парком и парусниками — пушки, остановившийся вертолет и смотритель, который никогда не улыбается. И даже вот этот сеньор, смотритель… С ним вышло просто смешно. Он попросил меня убрать сумочку в сейф на период посещения музея. Дал ключи, показал, где искать этот сейф. И ушел. Целая комната с вещами, бумагами, открытым настежь ящичком Erste Hilfe (да, почему-то на немецком — «Первая помощь») — суй нос куда угодно, никто не смотрит. Как и на территории всего остального музея. Только вежливые просьбы везде: пожалуйста, не трогайте руками.

Всё в целом создает сложное ощущение. Здесь нет пафоса, истерики, обвинения или взгляда сверху вниз. Есть абсурдное, неуместное ощущение, что ты пришел в гости. Хозяин вышел куда-то. Его вещи остались, его фотографии, картины, которые писал он или его жена, а может, их дети, внуки, правнуки… Он вышел, а дом остался. И живет в этом коротком мгновении его отсутствия.

Цветут цветы, шумит река.

Бьет колокол на монастырской колокольне.

Кричит чайка.

И всё.

Всё.

27. Лиссабон - город между

У Лиссабона интересное положение.

С одной стороны, конечно же, это место, куда приходят и откуда уходят корабли. Даже главная площадь города — Торговая площадь, или Площадь Коммерции, — расположена у пристани, с выходом к океану. В облике города повсюду встречаются штучки, напоминающие о морской тематике: от мелких узоров в виде морских узлов до огромного бизнес-центра имени Вашку да Гамы, выполненного в виде двух надутых парусов.

С другой стороны, один из символов города — самолёт в небе. Поскольку аэропорт здесь находится почти в центре города, над ним постоянно взмывают самолёты. Это сказочно. Это дарит чувство полёта даже тем, кто на земле.

К тому поверх — время. Здесь есть чувство утерянного прошлого и упрямой жизни после. Португальцы часто уходили и не возвращались: эпоха великих открытий, промысел в океане, эмиграция, колониальные войны… Люди уходили, страна жила. Великое и страшное землетрясение 1755 года навсегда изменило облик города, забрав у выживших старый Лиссабон. Фаду, пропитавшее влажные сумерки, воспевающее тоску по всему, что ушло и не случилось. И рядом — холодный, жёсткий урбанистический пейзаж новых районов, стройки, башни, несущиеся в небо. Древний монастырь — и обзорный лифт из стекла и металла. Камоэнш — и тагиды, написанные баллончиком на стене. Вечная утренняя паштел-де-ната под бику, замершая над рекой Катарина Браганса, указатель на улицу Островов Любви — и ревущий международный рок-фестиваль с фейерверками, перекрытыми дорогами и береговой охраной.

Это город не на земле — он между небом и океаном. Он не в настоящем — он немного вчера, чуть-чуть уже завтра. Он не европейская столица, он — край земли, смешение языков, разнообразие рас, культур, норм.

Он создаёт чувство разрыва. Чувство нахождения в точке, откуда возможно движение куда угодно по какой угодно оси. И чувство потери. Потому что он — всё, чем ты не стал, но чем мог бы быть. Это сказочное место, где всё приобретает чуть гротескные черты, потому что ничего не прикрыть — и не от кого, и не за чем.

Лиссабон — это жизнь, сконцентрированная в одном моменте. В точке перед сломом. Кто-то умудряется остаться там на всю жизнь, кто-то идёт дальше, выбирая свою возможность стать чем-то определённым.

У Лиссабона интересное положение.

Может быть, его вообще не существует.

28. Мелочи жизни, масштабы вечности

Мы живём рядом с мостом Вашко да Гаммы. Это самый длинный мост в Европе. С некоторых пор его опережает Крымский, поэтому, кто добирался в Крым по мосту, может примерно представить масштабы. Так вот, живём мы рядом и я часто гуляю под его опорами. Там отличный парк, левее — экотропа, правее — современная набережная.

И далеко не часто я вижу с набережной другой берег, настолько у нас тут широкий участок реки. То есть, сама по себе длина моста для меня не новость. Но когда мы, улетая на Мадейру, поднялись в небо на самолёте, а тот, набирая высоту, заложил круг прямо над нашими домами, только тогда я поняла, насколько мост на самом деле длинный. Потому что под нами раскинулась синева реки. А громадина вантовых опор и бесконечное полотно моста, на котором даже с берега грузовики кажутся игрушечными, вот это полотно превратилось в прозрачную леску, натянутую над рекой. Очень длинную и очень тонкую.

Смена перспективы была захватывающей. Я ведь вижу мост буквально каждый день, вижу эти опоры размером с многоэтажку, а тут вдруг — даже не лента, леска. Тонкая, хрупкая. Как все, что мы создаём и утверждаем в мире, будучи уверенными в своей силе, в своей венценосности. Хрупкие льдинки, тающие от бега жизни. Но такие упрямые и красивые.

Наша жажда жизни и наивное упрямство в попытках её подчинить прекрасны. Может быть, только поэтому мы ещё и живы: кому-то сверху нравится смотреть на эти бисеринки небоскребов, на лески мостов, на крошечные многопалубные корабли в океане. И пока ему не скучно, корабли будут плыть, а кто-то будет ждать их домой.

Получается, надо стараться как-то уж покрасивее.

Для него, для себя, для мира. Раз уж столько сотен лет уже стараемся, надо не испортить все это пошлостью и бесконечным повторением сюжета про одного и того же попаданца в жизнь.

29. Пожары

В Португалию дошла жара.

Я не буду сейчас писать о том, как это тяжело само по себе. Не думаю, что хоть кто-то не знает, что такое 40 градусов или как умирают люди в раскалённом городе. Это всё действительно страшно.

Но есть и другая сторона — лесные пожары. Португалия — это рай на земле. Это бесконечно красивая страна, её природа роскошна. И когда уже через два дня после объявления повышенной готовности я читаю о лесных пожарах... Это больно.

Семь тысяч гектаров леса выгорели за один день. И это только то, о чем уже известно. А сколько ещё впереди? Погибает природа — погибает эта живая красота, это чудо нашей планеты. Очень больно и горько об этом думать. С самого первого дня мне хочется аплодировать этой стране, настолько она красива и уникальна. А теперь мне впервые хочется оплакать её.

Обещают, что жара уйдёт через неделю. Хорошо, если так. Хорошо, если вместе с ней уйдут и пожары. Но ведь всё повторится. Не в этом году, так в следующем. И людям опять будет нечем ответить, потому что не хватает оборудования, не хватает людей, всё опять неожиданно — как всегда.

А леса, которые стояли веками, сгорят. И неизвестно, оживут ли они однажды снова.

30. Мадейра. Долететь бы...

Я ничего не знала о Мадейре ровно до июня этого года. А потом оказалось, что через неделю отпуск и куда-то надо его определить. Вот мы и определили. На Мадейру.

И знаете что? Мы чуть его не проспали. Я так устала (за последние лет 10), что попросту не услышала будильник. Муж свой будильник слышал, но мудро решил: если жена ещё спит, то и ему вставать незачем. А потом всё-таки встал, встряхнул меня за плечико, и через 10 минут мы вылетели из квартиры, обалдевшие донельзя.

Первый настоящий отпуск, да к тому же на острове в океане, а мы чуть не проспали... Блеск.

К счастью, успели с запасом. Дорога до аэропорта была по ночному времени пустой, а в самом аэропорту, как выяснилось, работают приятные люди, которые ловко отсеивают семьи с детьми, пуская их отдельными коридорами. Лиссабонский аэропорт — сам по себе достойная тема для заметки, поскольку там обычно царит некоторое безумие, но вот нам повезло. Всё шло отлично. И даже когда аэропорт задержал вылет на полчаса, явно огорчив капитана нашего самолёта, утро всё ещё оставалось добрым. Сели мы, что характерно, ровно по расписанию, о чём нам сообщили по радио с очевидным удовольствием: наш капитан, кажется, куда-то спешил в тот день, а спешащий португалец за рулём (в любой среде) тормозить не любит.

И вот знаете... Полёт над океаном — это что-то поразительное. Сверху синь, снизу синь. Облака или белый гребень волны? Просто случайная тень или всплывший к поверхности кит? Крошечная лодка? Нет, огромный грузовой корабль... Невероятно. А потом самолёт входит в белые облака. Они обнимают, стирают всё, и ты летишь сквозь эту белизну, зная, что со всех сторон бездна. Это чудесно. Это совсем не страшно, нет. Наоборот, как-то так должна, наверное, отзываться невесомость: лёгкой щекоткой в груди и висках, спазмом в горле и радостью. Почти как первый глоток шампанского, только лучше, потому что пьянит иначе.

И вот после этого полёта мы сели. Вышли из самолёта, пошли в сторону аэропорта. Обернулись оглядеться... а над океаном радуга. Я никогда в жизни не видела настолько яркой радуги. Каждый цвет был не просто различимым, он был насыщенным. Картина сказочная: синий до невозможности океан, острые скалы, почти что карамельная радуга, туман, висящий на утёсах... И понимание: всё это — посреди океана. Посреди той самой бездны. Остров вечной весны. Жемчужина Атлантического океана.

Прекрасная Мадейра.

30. Мадейра. Обзорно. О тоске.

Итак, остров в океане, вечная весна, чудесная погода, бесконечное солнце...

Легко решить, что Мадейра — это про пляжи.

Что ж, она может быть про них. Мы, однако, жили в Фуншале, я осознанно выбрала именно этот город, главный город острова, и там с пляжами непросто. Конечно, они есть, и искупаться там вам никто не запретит. Просто... просто после пляжей в окрестностях Лиссабона мне лично по огромным валунам — и даже круче! По лестнице на отвесной стене! — лезть в воду не хотелось. Можно было бы поехать в соседние деревеньки (они там чудесные) и окунуться там, можно было разведать глухой пляж, куда добираются только по канатной дороге или на лодках. Можно было бы окунуться с прогулочного катамарана. Есть такие опции для желающих. Но, опять же, не ради этого приезжали.

Хотелось посмотреть другое. Такую вот Европу у океана, с её улочками, «веспами» на каждом шагу, закатами, тишиной, красивыми людьми, держащими в тонких пальцах бокалы с вином... Посмотрела. И скажу честно: не хватило.

Не хватило ни-че-го.

Розового тумана над океаном в минуты, когда день наконец становится ночью.

Живых голосов, поющих старые песни в винных подвальчиках старых домов.

Компаний, распивающих шампанское прямо на каменных парапетах между синей волной и розовыми цветами, струящимися со столбов беседок.

Стен, расписанных портретами и пейзажами самых странных видов.

Меланхоличных португалок, остановившихся, чтобы поесть мороженого по пути с рынка до дома.

Церквей и храмов на каждом углу — самых разных времён и конфессий.

Пустых улиц в золоте заката, дышащих ароматами никогда, кажется, не закрывающихся цветов.

Архитектуры, создающей совершенно волшебное ощущение, которое я даже и описать не могу. Эти белые стены, словно вычерченные на фоне неба, эти совершенно плоские фасады домов... В них есть что-то инопланетное и завораживающее.

Мадейра вся такая. Она сочетает роскошь природы, тонкость местной культуры, разнообразие впечатлений и... тишину. Покой. Размеренность. Здесь чувствуешь полноту жизни без постоянных попыток добрать ещё.

Мне говорили, что на Мадейре якобы скучновато. Что Фуншал — это развлечение на пару дней. Не знаю, что здесь ответить. По-моему, в этом городе можно прожить жизнь. Потому что даже скучать здесь, кажется, будет целительно. А как иначе, если вместе с тобой скучают охапки цветов, спускающиеся с пиков облака, задумчивый старик у старой табакерии и та сеньора, что каждый день ходит за свежим хлебом в одну и ту же падарию на углу?

Какая тоска... какая прекрасная, наполняющая тоска в тебе, Португалия. Какая чудесная грусть, Мадейра.