Погружаясь в Пасифик

Вместо предисловия: Я узнаю твой шифр, Энигма

Я прочитала Пасифик менее чем за десять дней. Сначала я рассчитывала на месяц: по главке или чуть больше за день, с пометками и размышлениями, с анализом или критикой. Этот план рухнул на второй день: заметки я действительно писала, а вот «по главке» читать не могла. Что-то происходило. Что-то такое… с чем сложно жить. И во что невозможно не хотеть влезть поглубже.

Кто-то любит рассматривать свои старые фото. Кто-то — перебирать сувениры или перетряхивать гардероб. Кто-то бесконечно рисует себе новые лица и выкладывает их в Инстаграм. Я предпочитаю наслаждаться собой через тексты. Главным образом собственные, дневниковые. О, мой бедный психолог, сколько он их уже прочитал, и всё равно напоминает писать регулярно. Иногда, впрочем, мне удается пережить что-то совместно с чужими персонажами, такое бывает. Главным образом с Леонидом Андреевым: что-то он умел такое, что вытаскивает душу навстречу его текстам. Но никогда ещё во взрослом возрасте не было у меня такого, чтобы текст читал меня да мне же вслух. Это магия. Это самая настоящая магия. Это очень ловко освоенная технология. Это шулерство высшего образца. И я хочу поговорить о его результатах подробнее.

Сначала будет рецензия. НеРецензия. То, что написалось ровно в тот же день, когда я закончила книгу и сейчас висит под романом. Конечно, она во многом сложилась из заметок, написанных в процессе, поэтому мне понадобился всего один вечер на полное оформление. Мне нужно было тогда высказаться. Нужно было хотя бы частично выпустить пар.

После нее будет нечто более интимное: если рецензия писалась с учётом того, что её увидит случайный читатель, дальнейшее содержание этой книги пишется потому в первую очередь, что я хочу вербализовать то, что со мною произошло, а также дать автору более глубокую обратную связь. Где-то в виде моих отвлечённых размышлений, где-то через фиксацию хода моих мыслей касательно текста. И, что греха таить, я надеюсь, возможно, чему-то научиться в процессе записей. Потому что автор хорош. Даже если и немного нас дурит.

Я здесь полностью оставляю попытки анализировать техническую сторону текста или пытаться быть умной. Наоборот: я позволю себе поговорить о чувствах. А чтобы это не было пошло, сентиментальность я постараюсь заменить точностью. Всё-таки у нас тут литературный портал. Попытаемся сохранить лицо, не бряцая медалями слишком громко.

Почему бы тогда не отправить всё это автору лично? Справедливый вопрос, читатель. Но всё очень просто: я веду диалог с текстом/посредством текста, а не напрямую с автором. И, как мне кажется, эти отношения правильно будет сохранить. Во всяком случае, мне всегда думается легче при наличии воздуха.

НеРецензия

Приглашение в кроличью нору

Да, сходите в Цирк, Хаген! (С)

Ох, ах и черт побери.

Я всё же дочитала Пасифик.

Насколько я хотела узнать, чем же всё закончится (хотя рефрен возвращения намекал на это сквозь всю книгу), настолько же я не хотела, чтобы этот кошмар прекращался. Не в последнюю очередь потому, что выныривать из такого рода кошмаров сложно и... неинтересно, скажем прямо. Мне Территория экзистенциально роднее любых Институтов, хотя и там я могу справляться. Но возвращение произошло. Теперь кошмар нужно разобрать. Не по кусочкам, это было бы слишком жестоко, но хотя бы послойно. А слоев там этих... Мама дорогая.

Кстати, какие чувства вы испытываете к вашей маме? А к папе? К кому они сильнее? Как дела с братьями и сестрами? Лично у меня чувства сильнее всего к матери. Если не задумываться. А задумаешься или, уж тем более, перестанешь думать, — и сразу дурновато и какой-то гул в ушах. Все мы родом из детства, пока не решаем вырасти. А когда решаем, оказывается, что рация не работает. Как хорошо, что рядом всегда есть доктор. Как плохо, что он даёт нам чужие имена.

Книга, конечно... Не книга. Уж простите, но тут у нас сейчас диктатура моего мнения. Это не литературное произведение в чистом смысле этого слова. Это эксперимент, на который, к тому же, читателя приглашают... завуалированно. И участвовать в нем приходится почти что в одиночку. Даже наблюдатель отходит в сторону. Даже лампа в кабинете почти не горит и кажется, что она сделана из сыра, и совершенно не хочется на неё смотреть.

И посмотреть-то почти что не получается. Всё время она... Где-то. На периферии зрения. За пеленой. За грязным стеклом. Так навязчиво лезет, ускользая. Что, если я попробую её поймать?

Потанцуем?

Вы уже понимаете, что это будет акт публичного обнажения? Нет, руки лучше держать при себе. В этот раз раздеваться будем духовно. Мы все здесь это практикуем, но теперь придется делать это осознанно и целенаправленно. Ах, автор, ах, милый шулер...

Вы любите искусство бурлеска? Эти прекрасные перья, эти тонкие каблуки... Для хорошего обнажения сначала нужно принарядиться. Текст предлагает нам, впрочем, совершенно иную эстетику и это очень точный выбор: даже перья и каблуки в приближении к Территории оказываются сапогами, иногда — с металлическими подковками. Так что гардероб ограничен: есть здесь тонкие галстуки и белые халаты, есть полевая форма в слое грязи и рвоты, есть кители с медалями и планочками... Да, такой я и возьму. Есть у меня слабость к красивой форме. А эти начищенные сапоги... И ни одного пятнышка... Ни одного. Нигде. Никто не найдёт и не увидит. Может быть, я даже не стану ничего снимать?.. И неважно, что не по размеру. Женщине такое только к лицу. Добавляет хрупкости. Есть в этом стиль, да, Пропаганда?

Однако ж, мы рановато перешли к беседам. Пока что у нас танцы. И главное тут — не запутаться в ногах. Неплохо ещё чувствовать партнёра, но, скажу по секрету, даже когда на тебе слишком большой китель и слишком тяжелые сапоги, партнёр, который умеет вести, решает эту часть проблемы. Так что... следите пока за ногами. В них тут тоже очень много интересного. Вот давайте хотя бы для начала их сосчитаем.

Сколько же ног у хозяина вечера?

2. Отвлечение на анатомию

Главное в танце — чувствовать партнёра.

И не запутаться в собственных ногах. (С)

Считать будем вместе. Мне тут и так достаточно было страшно одной.

Нога номер 1.

Итак, первая нога. Какая вежливая. Какая сдержанная, но какая... Какая чувственная. Эта нога — поэт, который не хочет спугнуть свой объект интереса. Который приглашает, а не требует. Он говорит, не повышая тона и не нагнетая истерики, но в глазах его мольба. Он изящно протягивает руку и выдыхает свои признания. Имя этому поэту — Стиль. Приглядимся к нему особенно внимательно: именно он поведет в нашем кошмарном вальсе по Территории.

Ах, какой же стиль у текста!.. Он прекрасен. Всю его прелесть понимаешь только под самый конец этого безумного танца, но поверьте мне на слово: стиль здесь — это инструмент, который исполняет свою функцию. Да так искусно, что мне пришлось прочитать десяток глав, прежде чем я осознала, что происходит.

Почувствовать-то я смогла сразу. Текст ведь ставит нас в очень оригинальную позицию. Он являет нам Юргена Хагена, главного (единственного?) героя этой книги как оголенную нервную систему. Он вывернут наизнанку, бессилен, напуган. Растерян. Выброшен в огромный темный мир, где дождь смывает со стен кислоту и человеческий пепел. Где у него нет никого, только Инженер в чемоданчике — и мы. И это создаёт не просто интимность, а эротизм. Эротизм предельной близости под флёром совместной агонии.

Сильный ход. Опасный. Небольшое отклонение — и читателю бы стало некомфортно. В конце концов, это вопрос личных границ. Неприятно, когда лезут в тебя (ах, автор, ах шулер!..), но и оказаться вдруг свидетелем настолько радикального обнажения — это тоже не просто. Текст спасает парадоксальная отстранённость: да, перед нами душа, но у нее почти нет тела.

Текст ведь выписан откровенно эстетски. Он заставляет любоваться всем и чувствовать всё. Запахи, звуки, вибрации пола под ногами. И всё же он не давит своей плотью, нет. Нам передается чувство до или после события, а не действие во время. Нам дана обнаженная душа и приглашение к ней прикоснуться.

Рискованно, но как привлекательно. Не правда ли? И именно на это работает отказ от телесности. Нам не демонстрируют чужой, плотный мир, который создал бы оппозицию "я — они". Нам дарят доступ к ощущениям от него. От этого намного сложнее отстраниться. Более того, читатель рискует выйти из наблюдения в проживание, что и случилось со мной.

Я для себя этот стиль обозначила "хрупкий лёд": текст касается самым кончиком пальцев, прося понять его боль. Близость к нему — не слом льда, но дыхание на острую кромку. Выдох — и капля талой воды стекает по нижней губе, сбегает на подбородок. Холод перчатки — на его или на моей щеке? Хочется отвернуться или отдернуться. И узнать, что дальше.

Психика Юргена, дробящаяся, затянутая туманом, вывернута перед нами наизнанку. Мы с ним близки, как психотерапевт с распростертым на кушетке клиентом. Как врач — с загрязненной раной. Как исповедник — с запятнанным грешником, которым Юрген себя часто ощущает, хотя не помнит, что такое "бог". И Юрген, одинокий и измученный, хочет этой близости. Он одинок, он мечтает поговорить с Инженером, он хочет домой, читай: он хочет быть узнан, признан и принят в безопасной обстановке. Но нет ни дома, ни Инженера. Только читатель, тайный свидетель агонии и метаморфоз. Тот, кто слышит каждый вдох и каждый стон. Кто чувствует холодную руку на лице Юргена и кто знает, как болит после удара.

Это тяжело психологически. Это откровенно затратно — читать такое, не строя стен между собой и текстом. Насколько сложно было создать эту конструкцию... это пусть расскажет автор.

А мы продолжим считать конечности.

Нога номер 2.

Эта нога танцует неохотно. Она видела слишком много чужих танцев. На ботинке чуть стёрлась подошва, а на брючине заметно старое пятно от кофе. Она способна заболтать любого — и именно в этом её цель на сегодняшний вечер. Имя ей — Литературная традиция. Пока оркестр разогревается, уделим ей пару минут. Потому что она сегодня устраивает настоящий маскарад.

Итак, представьте себе шпионский роман, выписанный в традициях нуара и Лавкрафта. В главной роли — Ёжик в тумане, который постоянно лезет в кроличью нору, пытаясь добраться до Зоны (да не Стругацких, а Тарковского), где Землемер якобы прячет от него Замок. А происходит всё на космическом корабле из романа "Пасынки Вселенной", где постоянно тянет чем-то похожим на повесть Громовой "В круге света" и ребята из "На Западном фронте без перемен" жуют свои пайки, смотрят на туман за окном и мечтают попасть домой.

А всё почему? Потому что хозяин вечера хочет поговорить о человечности, не отворачиваясь от того факта, что тема эта вечна, болезненна и трагична.

А ещё потому, что эта нога отчаянно пытается нас заболтать, отвлечь, задурить. Ведь — о боже мой! — у её владельца отрос хвост!

Вместо третьей ноги.

Ох уж этот хвост... Как влажно он блестит в свете ламп. Как он отказывается реагировать на первые звуки вальса. Зелёный хвост большой и очень любопытной ящерицы, которую, как по мне, стоило бы сдать на попечение Литературной традиции, чтобы та наконец отучила её терзать художников и поэтов. Вы узнали этот хвост? Это же... юнгианство!

Хвост увешан архетипами и психодрамами, за ним по паркету тянется влажный след психоанализа и то тут, то там сыпятся субличности. Весь вид его кричит о тайне. От него пахнет нюхательными солями и антисептиком. Как ваши отношения с мамой? А с папой? Боитесь ли вы лошадей?

Ах, я опять тороплюсь. Разговоры потом. Давайте лучше присмотримся к тем, с кем нам ещё танцевать.

3. Маски на человеческих лицах

— Танцуют все, — скомандовал Ульрих. — Группа, стройся! (С)

Что ж, поправив чужой китель на голых плечах, обратим наш взор на тех, кто составляет нам сегодня компанию. Я позволю себе не разбирать всех: иных не узнаю, других не могу вспомнить. Представлю лишь тех, с кем мне удалось сблизиться. Тут ведь такие господа... Загляденье. Словно сидишь на берегу озера и смотришь в его воды, рискуя превратиться в цветок.

Но какое же это озеро? Всего лишь бокал. Искрится, играет, отражает. Вы видите эти усталые глаза? Это Юрген. Черты его плывут, совсем не держатся. Сколько тебе лет, Юрген? Как тебя зовут? Он ничего не помнит. Он, представьте, шпион. Следит сам за собой — бесконечно и безнадежно. Хороший человек, который боится узнать. Потому что, узнав, теряешь часть себя. А не узнав, обречён вечно ходить кругами. Вот такой выбор. Вот такое вечно возвращение. Знаете, к слову, что меня удивляет в нем с самого начала нашего знакомства? Что у него нет собаки. Нет, право же странно. С другой стороны, он сам неплохо научился лаять... Я предложила бы не трогать его этим вечером: у него в голове своя музыка. И он совсем не умеет вести.

Там, дальше, за столиком — что за мужчина, что за красавец! — сияя лоском и взглядом сидит Ранге. Да, мы с ним уже встречали раньше, он из Пропаганды. Он пьёт изящно, он смеется уместно, но не с вами, он думает быстро, он видит будущее. Готова спорить, его соседи за столиком сегодня наговорят на целый донос. О, он хорош как танцор: вы даже не заметите, как именно он ведёт, не вспомните, где вы научились выделывать такие фигуры. Вы получите удовольствие — на краткой дистанции. И, уж конечно, ваша пара запомнится всем. Танцуйте, но танец или два. И не вздумайте упиваться с ним: можно остаться в больших дураках. Говорят, он умеет оборачиваться белкой, но это, конечно, враки.

Что за красавица там смеется? А, это Тоте. Роскошная, правда? Бессовестно соблазнительная, зовущая не просто к танцу, но и к продолжению. Я про себя прозвала её Лагуз: кем ты ни будь, этот поток тебя найдет и захлестнет. Я даже не стану предостерегать вас: никто здесь не устоял бы. Сомнение в моем голосе? И правда, я ей не верю. Держусь как можно дальше. Впрочем, когда она смеется, глядя на горящих людей, я понимаю её лучше. Там она хотя бы настоящая. А здесь и сейчас... Да что я вам объясняю, я же вижу, что вы уже навострились. Нет, ну её к черту, эту вашу плодородную блондинку. Давайте лучше о приятном.

Видите, с кем она говорит? Да поднимите вы взгляд, ну ведь взрослые люди! Да, тот. С холодными глазами и высоким лбом. Вот он мне нравится. Нет, и он, конечно, отчасти слаб перед Тоте, но как его винить? Я её, может, и не люблю, но не уважать не могу. К тому же, говоря прямо, они сотрудничают. Справедливо. Её сила и мертвого поднимет. А вот вы даже взгляд всё поднять не можете, а-я-яй! Посмотрите, посмотрите на доктора Кальта. Сколько скрытой силы, а? Нет, он ниже, чем кажется. Сильнее, чем вы думаете. Представьте, он мечтает о детях. И что, что кажется стерильным внутри и снаружи? Продолжать себя можно очень по-разному. И вообще, эта стерильность вселяет покой. Всё рядом с ним ясно, всё чётко. Никакой грязи и пошлости. Странно лишь, что он любит цветы, не так ли?

Вон, от стены, где столпились чины помладше, на него бросает взгляды блондин. Ещё один выставочный образец на нашем вечере: высокий, стройный, а какие глаза! Смотрите, вы видите, у него тоже медалька на груди? И ещё, и ещё! Ах, какой он... Гордость нации. Гордость для всякого отца. Ведь правда? Почти что. Его зовут Франц. Вы знаете, мне он ближе всех здесь. Хочется, наконец, обнять его и поцеловать в этот гладкий мраморный лоб. Стало бы ему легче от этого знания? Едва ли. Он ведь глаз не отрывает от Кальта — не просто посматривает. Как жаль его, черт возьми. Как же жаль. Я бы протанцевала с ним хоть весь вечер, но этот прекрасный дурак слишком занят, чтобы позволить себе немного радости.

Ах, да что же там... Посмотрите только, Юрген обронил фотографию. Нет, не знаю, кто тут остальные, только этих двоих узнаю. Да, вот этого, мерзкого, с крысиным лицом, и высокого, в белом. Первый — это Мориц. Совершенно отвратительный тип, но знаете, умеет выживать там, где не выдерживают остальные. Ох, и дурные у него отношения с Францем... Вы ведь видите сами, на что похож этот Мориц. Некрасивый, грязный, а уж словарь у него... И молчать не умеет совершенно. Всё время пытается ткнуть — и ведь попадает, сволочь! Всё время что-то оголяет. С ним, кстати, танцевать весело. А что вас удивляет? Думаете, если он чесноком провонял, так танцевать разучился? Ничего не разучился. И любит даже. Где-нибудь на ярмарке, да под пиво... Но вы не подумайте, нет. Я, конечно, все ещё выбираю Франца. Хотя, в отличие от него, Мориц мечтает летать. Свобода. У него есть свобода, друг мой.

Второй с фотографии мне посимпатичнее... Хороший мальчик. Ну, солдат. Так и что, что солдат? Думаете, мальчиком перестал быть? Нет конечно. Да он и солдатом-то быть не хотел. Все пошли — и он пошёл. Вы думаете, он понимал, что происходит? И я думаю, что понимал. Но поверить... видите ли, поверить — это другое. Поверить, принять, узнать... Он, впрочем, прекрасно танцует. Главное, не задевать его локтем. Нельзя, чтобы его отвлекали от ритма, мелодии, женщины. Слишком он плохо ладит с реальностью. Он очень хороший мальчик. Но таких детей всё время предают.

Что вы хмуритесь, друг мой? Вам маловато женщин на этом приеме? Так это же совершенно неважно. Вы посмотрите внимательнее, друг. Здесь же и мужчин маловато. Здесь вообще только ты, Юрген.

4. Ах, кружите меня, кружите!..

Мысль — это радиоволна, я могу принять её без рации, напрямую… (с)

Ну, что же, оркестр, наконец, разогрелся, сыгрался и раззадорился. Начнем и мы. С пятки на носок — и-и-и!..

...и был дождь. А может быть, снег. А может быть, только гадкая жёлтая Луна, почему-то носящая на своем челе три вертикальные морщины. Луне было много лет: она видела прошлое, настоящее, будущее, видела вечное возвращение, повторяющееся веками. Да, была Луна. Была Территория — в её существовании я не сомневаюсь. И был Юрген Хаген — потому что если допустить, что его нет, то кого же мы наблюдаем вскрытым без анестезии? Ну, разве что себя (ах, автор...).

Впрочем, как же так вышло, что нет здесь никого и ничего, кроме препарированной души? Что за история разворачивается здесь перед нами?

Сначала я думала, что перед нами художественно изложенная проработка какой-то глубоко подавленной травмы, которую человек отказывается в полной мере осознать и отпустить, но постепенно все же двигается к принятию и началу усвоения здоровых стратегий. И вся первая часть читалась для меня именно так: словно спуск в кошмар, в источник боли, который год за годом прикрывали где фанерой, а где бронированной стеной. Это был чистый поток эмоций, и эмоций тяжёлых, выматывающих.

Но, как ни странно — мы делаем поворот в нашем вальсе — почти с самого начала второй части мне стало казаться, что это всё же история взросления. Экзистенциального созревания. Один сюжет не противоречит другому: освобождение от травмы или хотя бы взгляд на нее уже провоцирует взросление. Проблема лишь в том, что Хаген хочет вернуться. А куда ты вернёшься, если психическое время застряло? Вечные 5.45 на часах. Вечное возвращение.

Моя следующая гипотеза: поиск бога. Шаг наш становится шире. Поиск бога как символа смысла и надежды, а не как личности на небесах, куда Юргену, конечно, очень хочется, но куда не пробиться. Поиск бога как возможности. Возможности выхода. Потому что Пасифика нет. Конечно же, его нет.

И тогда я решила, что это смерть. Последний бред смешавшего всё в одно мозга. И нет вообще ничего.

Нет Кальта, Луны, Инженера.

Настоящий ужас же в том, что в какой-то момент больше нет и Хагена.

Скажи "прощай", скажи "до свидания" (с).

Скажи, "я вернулся" и признайся, что, к сожалению, ты и не уходил.

…Посмотрите, мы закружились до того, что забрались на балкон. Сказать по правде, очень сложно вальсировать в моем наряде. Все время норовит сползти и оголить слишком много. Отвлечемся, посмотрим на рисунок движущихся пар сверху. Что же там происходит? Чем прикидываются все эти люди, эти тени, эти маски? Архетипы, пустые для наполнения смыслом?

Они строятся в очень изящный и безумно сложный узор. Исторический роман о шпионах с кисточками и рюшечками производства Аненербе? Нет, киберпанк в духе мистического реализма.

Если мы отложим в сторону попытки раздеть всех этих прекрасных, прекрасных людей с животным оскалом и просто дадим им играть, то останемся вот с чем.

Есть мир, в котором случился... ну, скажем, локальный конец света.

(Wollt ihr den totalen Krieg? (С))

Он происходил раз за разом, пока не сформировалась Территория: отравленная полоса земли, где нет ничего, кроме призрака прожитых кошмаров. Там болит сама реальность, поэтому любая манипуляция там вызывает противодействие в виде отклика этих самых кошмаров. Территория действует на людей вокруг, пробуждая в их психике ложную память, и мешая им плодиться естественным путем. Грехи отцов.

Есть доктор Кальт, мечтающий подарить миру нового человека, свободного от воздействий Территории, а значит, способного размножаться. Ему удается великолепный Франц — прекрасный, верный старший сын, порочный лишь в том, что он не имеет способности к развитию. К размножению. Кальт и сам поражен этим недугом: он обречён воспроизводить себя раз за разом. Зная это, но не будучи способным понять, где именно поломка, он ищет новый материал для обработки. И находит Хагена, в которого вкладывается настолько, что может простить ему все. Не простить... Учесть, но не позволить этому влиять на работу. Он жертвует даже Францем, бедным милым Францем, верным Кальту до смерти и дальше. Только ради того, чтобы сделать Юргена новым Францем, поправ все надежды на выход из круга.

Скажи "прощай", скажи "до свидания" (С)

Ах да, а как же Пасифик?

Морковка перед маленьким грустным осликом. Осликом, который очень хочет вернуться домой.

Вы обратили внимание, как приглушили свет?

Наши смыслы сплетаются в неприличные фигуры на белых листах нашей психики. Узнаете эти фигуры?

5. Тени на стене и крапленые карты

Театр теней и зефирные замки.

Наш бедный Райх осаждён с двух сторон, как и ваша голова.

Бу-бу, гу-гу! Покажите палец,

и он отбросит рогатую тень вышиною с гору. (С)

Ну, конечно же, это руны. Что, вам никогда не гадали? Имейте в виду, руны — это глаголы, наделённые определенной валентностью. Я сама до этого догадалась. Присядем к Ранге? Не удивлюсь, впрочем, если он гадает на бобах, пока остальные играют в крапленые карты.

Весь этот подлунный мир размечен символами и пропитан мистикой. Здесь сбито всё: ничто не имеет смысла в моменте, но всё связано в процессе. Так работает память. Хотите разложить пасьянс? Может быть, вы сможете себя разгадать. Беда лишь в том, что карт слишком мало, да и те нарисованы психопатом. Есть руны, но и эти символы здесь получили новое содержание, лишь отчасти связанное со старым.

А знаете, что хуже всего? Здесь все ещё есть песни. И эти песни звучат старой надеждой, болью, бредом. Есть даже Вайнахтсманн. И его подарки не нужно брать голыми руками.

Давайте выпьем за то, чтобы он нас обошел стороной. И уберите свою вонючую сигарету. Здесь все уже давно перешли на электронные. У вас нет? Экий вы пережиток. Спросите у официантки.

И вообще, берите пример с доктора Кальта. Вы видели, сколько в нем электроники? Он же весь ею нашпигован. Да что вы говорите, Ранге? Метает молнии и управляет временем? Последние разработки, смотри-ка... Нет, ей-богу, всё это имеет хоть какой-то смысл только в перспективе, в движении. Ниндзя с колодой Таро, ты посмотри. С таким багажом должно быть хорошо выживать под Верденом. Если, конечно, он снова захочет вернуться.

Что, нет электронных сигарет? Ну, пойдёмте выйдем. Постою с вами, покурите спокойно. Ах, какой воздух... Какая Луна! Нравится вам здесь Луна, друг мой? Мне — нет. И эти поломанные созвездия мне не нравятся. Знаете, на что все они похожи? На лампу в операционной. Висит. Светит. Вам не страшно, милый? Милый, милый Хаген. Тебе хотя бы больно? Говорят, мозг не имеет болевых рецепторов. Но всё-таки это должно быть больно, Хаген. Очень, очень больно, милый Франц.

Давайте зайдём внутрь. Эта Луна меня тревожит.

Черт, да найдите вы себе электронные сигареты, ну не двадцатый же век на дворе!

6. С кем же я танцую?

Каждый больной мечтает вскрыть своего врача. У вас умелые руки, мой лидер. Ни в чём себе не отказывайте. Лично я поступаю именно так. (С)

Подождите, я отойду умыться. И, наверное, переодеться: теперь уже чужой китель не к месту. Хотя как сияют медали, как сияют... Черт знает что, а не вечер, вам не кажется? Кажется? Это хорошо. Попробуйте расслабиться и подышать. Чувствуете, дышать совершенно невозможно? Дождь. Дождь и анестетик. Пластиковая трава и бензин. Всё то ли горит, то ли тонет. И шумно. Боже мой, как же здесь шумно. Нужно быть особенным человеком, чтобы здесь выжить. Я надеюсь, что я не из таких.

Мне вообще здесь сначала было плохо. Было тошно. Дурнота, гипнотическая дурнота. Потом я разозлилась. Я стала жадной и злой. Я захотела понять. Понять не получилось, только принять. И лишь после этого меня чуть отпустило. Нет, я, конечно, плакала вместо Кальта над проклятым упрямым Францем. И очень тоскую по бедному Юргену, всё же вернувшемуся домой (какая горькая ирония!). Мне было сложно идти через этот мир и я ощущаю теперь боль потери, хотя кажется, что правильнее было бы чувствовать радость обогащения (автор-автор, сами вы уже знаете, что вы шулер!).

Вот и теперь, прощаясь с этим притягательным миром, я всё же не понимаю, с кем прощаюсь. Вы представляете себе такое? С кем я танцевала, если здесь толком никого нет? Если все это было бессознательным падением внутрь черного зеркала, которое мне подставлял бедный Хаген? Ах, бедный Хаген... Может быть, когда стрелки сдвинутся, ты всё же вернёшься домой. До тех пор, возвращайся ко мне, если можешь.

Ты умеешь танцевать вальс в одиночку? Может быть, это несложно.

Мы можем попробовать.

Когда тебе захочется домой,

Не забывай, что дома нет

И что

В уютной полутьме,

В тиши, в тепле

Никто тебя не ждёт.

Что мир наш мал.

Что голоса молчат -

И не со зла:

Их нет.

Есть ты. Есть я.

Есть солнца мёртвых свет.

Есть тишина

И сбитая мишень -

Не точностью,

но криком в пустоте.

Когда тебе захочется домой,

Сумей же наконец прийти ко мне.

Сеанс чтения мыслей

Открыв книгу, я была… зачарована. Атмосфера, обнаженный до костей и нервных окончаний персонаж, явленный нам деликатно и неумолимо… Да, думать я смогла не сразу. Эта способность вернулась ко мне только где-то на пороге «Абендштерн». Первый осознанный вопрос, который я себе задала, вынырнув там для вдоха, был: «Мы же мыслим одинаково!» Не похоже на вопрос? Понимаю. Скажем иначе: это был диагноз пополам с потрясением. Откуда? Как? Почему? Так бывает?

Сначала я увидела в этом совпадение: надо же было человеку с таким специфическим мироощущением найти подобного героя. Удивительная удача. Наконец-то я понимаю, почему меня называют Ёжик в тумане. И вообще, наверное, автор — клиницист. Он просто описал человека в состоянии… В состоянии чего? Не знаю. В состоянии чего, Юрген? В состоянии чего, Алла? Я же просто так живу.

Потом я заподозрила какой-то… Хочется сказать «гипноз», но, наверное, это не точно. Намеренное раскачивание читателя. Какие-то техники. Я не знаю, ей-богу. Что-то из разряда хорошо освоенной и тонко применённой техники. Пусть будет так.

Оставим точные диагнозы специалистам. В конце концов, диагнозы всё равно ни разу в жизни ничего мне не объяснили. Пограничное расстройство? Толку-то. Шифр всё равно приходится подбирать всю жизнь.

Так займёмся же знакомым делом: поищем общность между текстом в моей голове и текстом, который транслируется мне в голову. Это всё радиоволна. Наверное, поэтому постоянно так сильно укачивает.

Итак, в первую очередь нас с Юргеном объединяет рваный ритм. Видите ли, мир всё время орёт. Он ломает мысль, прыгает под ноги, хватает за подол и даже вдруг смеет продолжать мой внутренний диалог пошлой шуткой, написанной на заборе. Или хуже: шуткой, которая должна была быть написана, но не случилась, а мысль о ней осталась. Магический реализм без необходимости читать Борхеса. И дождь над Макондо всё идёт и идёт. Иногда мы и с ним разговариваем, особенно, если не выспаться. Тогда мысль особенно интересно рвётся, продолжаясь с четверти или трёх в направлениях, куда её не звали.

Болезненный внешний напор неотсортированных сигналов сформировал у меня лёгкую отстранённость: я чувствую всё слишком сильно и потому смотрю на всё со стороны. Я не верю чувствам, потому что не знаю, чьи они и справлюсь ли с ними. Я постоянно анализирую, пытаясь поймать собственную мысль за хвост. От этого холодок.

Проще всего отстраниться от чувств, посмеявшись. Не зло, но и не всегда жизнерадостно. Иногда даже совершенно не к месту, особенно, если шутку подкидывает сам мир, как назло. А у мира ведь юмор такой, что иногда страшно. Совершенно чуждая у него логика. Логика, превращающая повседневность в театр абсурда. Это порой нагоняет нервозности, но я никогда не умела воспринимать жизнь иначе. Может, потому что слишком рано начала читать. А может, потому что пришлось адаптироваться к особенностям строения нервной системы, не знаю.

Так или иначе, но я быстро вжилась в Хагена, вплоть до отклика на текст в теле. Это пугающе и интригующе одновременно — посмотреть вдруг на себя изнутри и со стороны. Это со мной не часто случалось прежде.

Особенно этому прибавляет интереса то, что я долгое время не умела отличать себя от других — и не хотела, в общем-то. Сейчас я этому только учусь, но до сих пор ничто не вызывает у меня такого сопротивления (даже, например, мысль о смерти), как попытки собрать себя в нечто единое в своей голове. Самый тяжёлый вопрос для меня в настоящем: «чего ты хочешь?». Почти как для Хагена: «Как твоё имя?». А я ведь тоже знаю имя. Просто оно разлетелось на острые осколки, которые теперь приходится выдирать из себя, заново складывая слово. Не заветное, но желаемое — в этом и кошмар.

Итак, у нас с Хагеном случилось то, что можно назвать резонансом. Предпосылки к этому, думаю, теперь должны быть яснее.

А я не понял...

Многое в тексте осталось для меня неясным или незамеченным. Вот, например: пьянка в кафе Цирка. Я сначала вообще её не поняла. Зачем Ранге спаивает Копфа, если дальше это никак не отыгрывается?

Ну да, никак. Ну, конечно. Впрочем, разбираться будем вместе, ведя записи параллельно.

Вообще, в качестве небольшого отступления, хочу заметить: в этом тексте всё так. И в Райхе тоже. Всё на виду, всё кричит тебе в уши, пляшет перед глазами — и поэтому ни черта не понять. А когда поймёшь, то сидишь и думаешь: что, серьезно? Но я так и думала… Или не думала. Или не я. И вообще, здесь же не тот смысл! Давайте лучше присмотримся вон к той блестяшке…

Нет. Вернёмся к нашему Цирку.

Итак, сцена почти что из «Мгновений весны»: офицеры Райха собрались за столиком побеседовать как культурные люди и уже напились. Гремят марши, ахают девочки, воняет пиво, бдит шпион, сияет улыбкой внутренняя безопасность — идиллия своего времени.

Кто же у нас здесь будет блистать? Опустим тех, кто на подхвате (иногда в прямом смысле), у нас тут есть примы: очаровательный Ранге и… ну, скажем, живописный Копф. И уже здесь у меня должно было щёлкнуть, потому что… Ну, серьезно? Ранге спаивает Копфа? Это почти что заявление в лоб, настолько говорящи эти имена. Но прелесть хорошей, тонкой метафоры как раз в этом: ты воспринимаешь, но не осознаешь.

На мой взгляд, метафора, закрученная вокруг Ранге, достигает своего пика в момент кошмарного представления, когда фигура ребенка тонет в огне. Но что всё-таки эта метафора описывает? Я попробую проговорить, хотя в данном случае именно прямое объяснение играет во вред.

Копф нам является первым. Пьяный, агрессивный, тяжеловесный, удивительно похожий на Морица, но лишенный его гибкости и платящий за это тем, что его попросту удаляют из разворачивающегося действия. Копф здесь представляет собой Армию, к слову. Заслон. Недвижимую границу, которую не перейти никому. И именно от этого, от своей тупоголовой непокобелимости, она и падает, проваливаясь в море возможностей, которое ей приоткрывает Ранге. Голову сносит от обилия открывшихся перспектив. Потому что перспективы что? Они колыхаются. И жужжат, и шумят, и болтают что-то невнятное… Точат изнутри. И заслон оказывается снят. И загорается огонь. И всё летит кувырком — во тьму, вниз, вверх, в куче рук, куче ног прямиком в хаос…

Мне теперь кажется, что снятая защита — это явная предпосылка покушения на Мецгера. Слишком они с Копфом похожи, а в Райхе ведь царит принцип: как наверху, так и внизу, как внутри, так и снаружи. Так что следующий за символической (кажется) жертвой выстрел выглядит логичным развитием расшатывания слишком замкнутой системы. И дальше этот сценарий будет только повторяться, словно круги на воде, расходящиеся от первого брошенного камня. Именно так, сквозь весь текст, и отыгрывается то, что сначала показалось мне просто красивым спектаклем, а оказалось толчком маятника, обречённого бесконечно совершать свои колебания. Именно так начинается явная война.

Об искусстве переговоров

Обреченность.

Война.

Насилие. Как много в этом слове.

Раз за разом в "Пасифике" объективная реальность (насколько там вообще можно о ней говорить), факты, прямые толкования остаются либо не узнанными, либо отвергнутыми, в чем большая прелесть этого мира. Например, до меня совершенно случайно дошло, что Ранге — прорицатель. Для этого мне пришлось вместе с вами перечитать всю главу с походом в Цирк (она абсолютно кошмарна, снимаю шляпу). Но вот насилие... О, оно цветёт. Оно плодоносит. Оно зациклено в инцестуальной связи с самим собой.

И потому в тексте "Пасифика" оно дано в очень опасном виде. В виде понимающего взгляда. Поданной исключительно вовремя руки. Красивого жеста. Констатирующего голоса разума в момент сомнения. И даже призыва к реализации доброй воли — но только тогда, когда персонаж оказывается в таких условиях, что "разумный и добровольный" выбор кажется вообще единственным возможным. То есть, это выбор без выбора, прикрытый ядовитой нежностью заботы и поддержки. Либо стерильностью логики. Может быть, даже совершенно здравой, но такой кошмарной, что следовать ей не получается.

Но ведь так будет лучше для тебя. Я о тебе просто забочусь. Ты что, не понимаешь, как всё будет хорошо? Ну, рассуди здраво, все выгоды налицо... Это очевидный шаг, если тебе нужны результаты. Соглашайся, мы договоримся.

Главное здесь — начинать издалека и правильно расставлять акценты. Например, следить за фасоном пальто и не ходить с пустыми карманами. Почему всё начинается и всё кончается на L? У нее конфеты слаще. Ей даже врать почти не надо, настолько они сладкие. Нет, конечно, если изломать человека до того, что даже вкусовые рецепторы будут сбоить, то и тут возникнут сложности. Но может лучше подумаем, что — кого — наша команда танцоров могла бы этому противопоставить?

В первую очередь берём нашего светлячка без крыльев, Морица. Как он светит! Пожалуй, слишком сильно. Что, если дать ему просто факел? Постараться убедить не тыкать им во всё подряд, мягко и вежливо. Он и от грубости не сломается, но мы ведь делаем выводы из чужого опыта? Лучше договориться. Тем более, на подступах к Территории. Идти будем тихо и осторожно. Не будем портить атмосферу.

Итак, Мориц берет факел. Кого бы выставить ему на помощь? Кто пойдет сразу за ним?

Пожалуй, Рогге. Пусть говорит негромко, сглаживает эффект от увиденного и от того, как отвратительно воняет проклятый факел. За ним пойдет...

Ленц? Он мой любимчик, конечно, но он рискует заиграться с конфетами. Пусть следит за стилем. За лёгкостью поступи. И, конечно, ахает удивленно: так мы поймём, что нам стоит подсветить в этой темноте. А Рогге будет ему пересказывать, что там разглядел Моритц.

За ним пусть идёт тот, с ушами и шестерёнками. Топ-топ, топ-топ. Пускай поддерживает ритм, когда все притомятся. Пускай донесет отчёт Кальту, если остальные будут терять даже собственные штаны на бегу.

За ним потащится Эберт, проклятая язва. Вечно ему есть, что сказать. Терпеть не могу его разлагающих тирад. Поэтому следом за ним — Краузе. Пинками, пинками. Рявканием. Нечего тут сочинять, Эберт. Дома обнимаешь своего Ленца, вам есть, чем друг друга поддержать. А сейчас — вперёд. Молча. Дыша в правильном ритме.

Он будет идти чутка позади, сверяясь с приказом и планом, с ним рядом, но не пихаясь локтями, — наш милый Франц. Он-то, конечно, к нам прицепится. Поди избавься. В этот раз, впрочем, у него на шее настоящий рыцарский крест — смотри-ка, заслужил! За их спинами выставим Хагена, пока он вспоминает своё имя. Пусть хлопает глазами и вздыхает. Мы все ведь вежливо побеседовали ещё перед выходом. Милый доктор согласился допустить к разговору саму L. Всё вздохнули и выдохнули. Теперь осталось только начать в такт. И пусть поведёт добрейший.

А потом, может быть, мы сможем переписать их рейд в ритуал. Но это позже. Сильно позже.

О цене превосходства

Я, конечно, уже говорила об этом: книга написана неприкрыто эстетски. Даже там, где фигура изуродованного ребенка тонет в огне. Даже там, где от солдатни Райха воняет бензином и чесноком. Я объясняю это для себя просто: по тексту нас ведёт Юрген, а он… он тонок. Он упрям, чувствителен, эмпатичен до невозможности. Он совершенно неправильный шпион. Он ест таблетки, чтобы это в себе приглушить, пытается контролировать себя внутренне и внешне, плюёт в лицо там, где должен бы, наверное, накрепко закрыть рот и задуматься… И вот тут у меня вопрос.

Терпит ли доброта позу? Сочетается ли она с пафосом? Возможно ли здесь… превосходство?

Объясню его логику.

Юрген видит, как Франц (у которого в моменте идёт своя психологическая игра) убивает из снайперской винтовки беременную женщину, пытающуюся слиться с тенями, чтобы спрятаться. Он видит строго это, договоримся так. Что видят остальные, что это всё значит на символьном уровне, что происходит на самом деле сюжетно нам сейчас неважно. Юрген пытается предотвратить это убийство, его хватают солдаты, его отрезвляюще бьют, чтобы не махал руками в сторону человека с оружием на боевом задании — справедливо. Не бессмысленное насилие, в отличие от убийства беременной. И когда Юрген приходит в чувство после ударов, он, поддерживаемый товарищами (товарищами по заданию, не более) зовёт Франца. Тот заботливо склоняется над ним и Юрген плюёт ему в лицо. Последний жест того, кому больше ничего не сделать, и кто больше не может молчать.

И этот жест… Как художественное решение его можно рассматривать только в контексте всей сцены, а лучше и всех тех глав, которые вели к ней Юргена. Потому что у него там уже… поднакопилось. Но как заявление? Как высказывание? Тут ведь что важно. Он плюёт в лицо офицеру не в истерике. Его бьют, он приходит в себя, зовёт — и после этого плевок. То есть, это уже не аффект, это выбор. Я читаю его примерно так: я не могу ударить тебя, но я всё равно тебе скажу, что я думаю. Да так, что ты будешь стоять и обтекать.

Насколько это гуманистично? Насколько это правильно, в конце концов?

Не человечено, не реалистично, не действенно — я сейчас не про эти категории. Насколько правильно, согласно моральному компасу того, кто стремится бороться с бессмысленной жестокостью? Бороться, кажется, в первую очередь в себе.

Это ведь не наказание: Юрген не в том положении или звании, чтобы наказывать. Это заявление. И не о принципиальной позиции в данном случае — о личном отношении к человеку. И заявление очень сильное. Что проще перенести, удар в рёбра или плевок в лицо? Что оскорбительнее, что ранит глубже, боль или унижение? Да ещё на глазах младших по званию. Одного из которых этот офицер весьма показательно «ломал» за минуту до этого.

Юргену автор здесь дал сильный шаг. И он объясним. И, наверное, беречь тех, кто, по твоим внутренним меркам совершил нечто расчеловечивающее его, глупо и трусливо. Но в какое положение это ставит актора?

Здесь можно вспомнить Чикатило. Можно вспомнить тех, с кого списан Райх и, конечно, их японских коллег. Очень много кого тут можно вспомнить. И ни одного из них я не оправдываю. Я скорее здесь призываю к другому.

Помнить, что все они — люди. Но не для того, чтобы их судить мягче. Для того, чтобы даже на уровне художественной метафоры не убегать от того, во что может превратиться человек. Чтобы четко понимать: да, вот это уродство тоже существует для нас как потенция. Для меня, для тебя, для него. В разной степени. Но оно никогда не за гранью возможного. Оно всего лишь за гранью реализованного. Как и, скажем, отречение от себя и служба людям для многих из нас находится за той же гранью, но на другом полюсе.

Зачем всё это надо? Чтобы не строить иллюзий вокруг понятия «человек». Чтобы не строить иллюзий вокруг себя в духе «я иной». Чтобы не увлекаться плевками в другого. Ты иной — но не по праву рождения, а по выбору. И чтобы выбор оставался правильным, нужно помнить, что каждый из нас — человек. Человек, определяемый устойчивой логикой совершаемого выбора.

Выбор часто может повлечь разрыв, с собой или другими. Разрыв — это потенциально смерть. Частичная или полная. Но, может быть, иногда это правильно и не всё в этом мире должно выжить. Главное, помнить, с чем ты рвешь, и какая будет цена.

Аминь.

Возвращаясь к больному: о смерти идеалов

…или о боли, которая знакома каждому, но про которую я не задумывалась раньше столь прямо.

Доктор Кальт был добр.

Он был страшно добр, убивая свое творение. Творение оказалось слишком упрямым. Слишком упорным. Слишком устремленным к невозможному идеалу. Творение не желало превзойти творца. Оно просто искало признания в той единственной форме, в какой оно могло существовать для Франца.

Как прекрасен он был. Как безгранично верен. Кальт не мучил и не распинал его. Он вернул сына домой и уложил спать, чтобы потом пробудить в новом теле — условно. Баю-бай, идеал. Баю-бай, душа без крыльев.

Франц не был хорошим человеком. Он таким не задумывался, что, наверное, его несколько извиняет. Он должен был быть функциональным. Сильный, верным, не сомневающимся и не боящимся. Но никак не хорошим. Так почему же так больно было наблюдать его смерть? Страшную, страшную смерть в руках того, от кого он ждал лишь признания.

В конце концов, Франц знал условия игры. Знал, что от него требуется. Сам нарушил договор, пусть и просто из жажды любви и ужаса смерти. Смерти более страшной, чем буквальная. Вышел за границы… Или всё же слишком им следовал? Тонкий вопрос для треугольника Кальта, Франца и Хагена. Он меня беспокоит. Сильнее, чем я бы того хотела.

В рецензии я пишу: я плакала по Францу вместо Кальта. Это не совсем точно. Я, конечно, плакала, но Кальт истекал кровью. Ах, что за картина. «Иван Грозный убивает своего сына». Кровь стекает по лицу отца на белокурую макушку ребёнка, вновь пожранного своим создателем. Время подвластно Кальту, подвластная ли ему жизнь?

Пускай, ответ на этот вопрос не важен— хотела написать я, но понимаю, что это ложное утверждение. Кальту важен ответ на этот вопрос. Он хочет власти над жизнью, он хочет взять штурмом Ад, чтобы потом заполонить Рай — и всё во имя жизни, конечно. Хочет до боли. До боли, к которой потрясающе равнодушен почти всегда.

Что же тогда он убивает во Франце? Напоминание о своей неудаче. Угрозу повторения ошибки. Свое отражение, в конце концов. Кровь ведь идёт у него. Не у его бедного сына.

От чего же умирает Франц? Раз за разом— от невозможности быть достаточным. Не его вина, что его решения не работают. Не его вина, что он может быть только тем, что он есть. Это вина Кальта — и её он тоже убивает через Франца.

Но главное даже не то, что он, собственно, убивает свое дитя. Главное (и самое болезненное, на мой взгляд), что он приносит его в жертву. В жертву даже не будущему — возможности будущего. Жалкой, чумазой, растерянной, не помнящей себя возможности, которая пытается убить самого Кальта. И, видимо, всё же однажды убьет, если только доктор окажется достаточно умным, чтобы позволить будущему этот шаг.

Здесь всё кошмарно логично и, если честно, понятно. Почему легче-то не становится? Чисто по-человечески? Потому что, мой милый Августин, Франц слишком мне знаком. Приходится это узнать и признать, к сожалению.

Боже мой, как отвратительно было видеть сброшенный им китель. Как жаль было его последнего вдоха. Как безнадежна была его фигура с самого начала.

И ведь всё просто. Никогда не добиться того, чего тебе просто не могут дать. Никогда не стать тем, кем ты не можешь быть. Можно собрать все медальки на своем пути, но до нужной всё равно не добежишь. Не допрыгнешь. Не дотянешься. Так и будешь таскать с полки утешительный пирожок — в лучшем случае. Так и будешь есть свои шоколадные медальки. Не твоя вина, что твои решения не работают. Ты просто не вписываешься в идеал. А ведь так старался.

И снова течёт из носа кровь. И снова что-то внутри умирает.

Тройственная природа чуда

Вообще говоря, эта запись должна была стать самым первым эссе после моей НеРецензии. Но мне кажется, что она уместнее здесь, в завершении. Хотя о завершении говорить сложно: когда соприкасаешься с явлением настолько впечатляющим, каким оказался для меня «Пасифик», явление это становится частью тебя. Это опыт, который я позволяю себе присвоить. И, конечно, мне хочется вернуться к этой книге позже, чтобы разобрать ее уже с чисто технической стороны: меня крайне заинтриговала его многослойность и многогранность, а главное, какая-то совершенно неодолимая иммерсивность текста. Я скажу прямо: на текущий момент я не уверена, что смогу это сделать, мне откровенно не хватает знаний и опыта. И это замечательно. Это то, ради чего хочется взять в руки тетрадь и снова начать вести конспекты.

Но вообще я хотела сказать здесь другое. Я хотела здесь поговорить о чуде. О чуде творения и со-творения. Когда человек пишет (мы сейчас не о контенте на продажу, хорошо?), он трансформирует себя— вольно или невольно. Он трансформирует и мир, вопрос лишь в масштабах и характере влияния — это и есть творчество. Например, может произойти чисто материальная перемена: на полке появится новая книга, на стене — картина, которая сможет развлечь скучающего за обедом. Книга может породить экранизации, может принести деньги автору и так далее.

Но когда результат творческого усилия встречает того, кто готов с ним соприкоснуться, открыться и принять его — случается со-творчество. Случается чудо, дающее обеим сторонам нечто новое, обогащающее обоих. Потому что искусство напрямую касается вечных истин и вечных, «проклятых», вопросов. Ответы на которые, в конечном итоге, можно найти только в себе, но, как правило, через другого.

Я не могу не признать: «Пасифик» стал для меня приглашением в чудо. И одновременно — серьезным вызовом. Сказать, что читать было легко и приятно, — соврать бессовестно и бессмысленно. Часто было откровенно больно и тревожно без всякой, казалось бы, связи с сюжетом. Часто — совершенно непонятно, что происходит, и всё же на следующий день я не терялась в тексте. Временами мне приходилось осознанно делать паузы, чтобы встряхнуться.

Вот и сейчас я сделаю такую паузу. Скажу только ещё пару слов — и всё. Честно. Почти.

Возвращаясь домой

Мне никак не похоронить Франца.

Я всё кручу так и эдак этот мотив, всё думаю, каких слов не хватает в его смерти. Прихожу каждый раз к одному: им троим, там, в кабинете, хватило всего. В этом неизбежность их трагедии. Не хватает мне, здесь и сейчас.

И — страшно сказать — не хватает возможности оказаться там вместо Франца. Вместо бедного, освобожденного Франца. Боже мой, как ему повезло. Боже мой. «Боже мой». Это просто фигура речи.

Где твоя доброта, Боже мой? Где твоя простая, ясная свобода не быть собою, а стать чем угодно? Мне больно и страшно, когда я вижу, как широка эта пропасть. Когда я чувствую, что я давно уже не хочу летать.

Коварство пропасти, впрочем, в том, что она прикрыта стеклянным полом — или потолком, тут уж кто откуда умудрился взглянуть. Вы понимаете, Боже? Можете ли вы понять?

Я смотрю сверху — это уже неизмеримое преимущество. Вы думаете, что смотрите извне — это неизмеримая невозможность. Вы не можете подтолкнуть падающего. И я шагаю сама.

Мне говорили, что где-то должны быть крылья. Не знаю. У меня только китель с шоколадными медальками. И каждая из них уже засохла. Что за ирония. Мы таскаем с полки заветренные пирожки, пока ты смотришь на нас со снисхожденьем и жалостью. Мой китель снимается только с кожей.

Господи. Это просто фигура речи.

Всё будет хорошо.