Подкаст "Заметки на тисовых полях". Черновики

3. Время смешать, но не взбалтывать. "Анафем" Нила Стивенсона

Здравствуйте!

Это Константин и третий выпуск подкаста "Заметки на тисовых полях" — заметки, которые я хотел бы оставлять на полях читаемых книг.

Мне очень повезло, что первой книгой, про которую я буду говорить в рамках подкаста, оказалась именно эта книга — "Анафем" Нила Стивенсона. Это отличный повод поговорить про литературный, и культурный в целом, бэкграунд. Показать зачем он нужен, как я его использую при обсуждении и обдумывании книг.

Нужен этот бэкграунд не только для упрощения разговора, объяснения новых прочитанных книг, создания насыщенной смысловой среды, но и для того, чтобы отсылать людей к старым хорошим книгам, которые они возможно не читали.

Чтобы рассказать про первую особенность "Анафема" удобно использовать отсылку к "Многорукому богу Далайна" Логинова и тому языку, который создал автор, чтобы погрузить нас в другой мир, чтобы показать читателям, что дело происходит в месте, где действуют иные законы, в том числе физические. Нил Стивенсон тоже очень удачно совершает этот приём, ведь если бы он просто сказал, что действие происходит на другой планете под названием Арда, но оставил все термины и слова неизменными, то не было бы погружения в атмосферу общества, построенного на других основах, прожившего больше лет, чем наша цивилизация. Но есть и отличия: Логинов использовал слова из монгольского словаря, то есть абсолютно непонятные русскоязычному читателю, в "Анафеме" же, даже в переводе, существенная часть необычных слов понятна. Это как бы исковерканные, модифицированные слова нашего обычного языка. Например, довольно легко догадаться, что жужула — это сотовый телефон или что такое прехня (она же брендятина), снизарение. Что удивительно, автор в самой книге объясняет — не прямо, но можно достроить логическую цепочку, — почему так получилось, почему на Арбе слова (и названия с именами) похожи на наши привычные.

Такое словотворчество создаёт особую атмосферу в книге, хотя в данном случае всё равно считывается, что дело происходит в Америке — слишком уж американский роман, но об этом поговорим подробно позже. Без подобных языковых особенностей события, герои и места выглядели бы пародией на настоящую жизнь — как это получилось у Макса Далина в "Лестнице из терновника", где герой (этнограф!) за год жизни среди инопланетян не узнал как называются их домашние животные (то есть автор не придумал им хоть какого-то названия).

Кроме самого наличия авторских терминов Логинова и Стивенсона роднит то, что эти термины либо никак не объясняются, либо объясняются где-то в процессе использования, зачастую не прямо, а контекстуально. У Логинова с этим ещё строже, не для всех слов я нашёл понятные аналоги в русском языке, может быть у нас просто нет таких предметов, которые они описывают. Стивенсон же постепенно рассказывает, что прячется за тем или иным словом. Мне очень нравятся вставки в текст — словарные статьи из «Словаря», изданного в 3000 году от РК (Реконструкции), издание 4-е. Например, вот такая статья в слегка сокращённом виде:

Светитель. (новоорт.) считался искаженной формой слова «просветитель». На камне, где буквы выбивать трудно, О часто заменялось точкой. Так появилась форма ПР.СВЕТИТЕЛЬ, либо, если резчику не хватало места, ПР.СВЕТ или даже ПР.СВ. В десятилетия после Третьего разорения, когда грамотность упала, «пр.» стало восприниматься как сокращение от «праведный», «профессор» или «преподобный», что привело к появлению формы «светитель» (теперь общепринятой) и даже «светой» (по-прежнему рассматриваемой как нежелательная). На письме во всех случаях используется сокращение «св».

Чувствуете иронию, заложенную в эту словарную статью? Мне очень нравится такое. Или вот забавный пример про слово "клуст", не знаю как в оригинале, но по-русски угадывается, что это что-то связанное с кустом, с растениями. На самом деле это результат селекции, и, возможно, цепочечных инженеров. Зачитаю довольно длинную цитату с описанием.

Клусты изобрели задолго до времён Кноуса жители материка, лежащего по другую сторону арбского шара от Эфрады и База. Попкорница росла прямо из земли и достигала высоты человеческого роста. К концу лета на ней поспевали увесистые початки из разноцветных зёрен. Тем временем её стебли служили подпорками для стручковых бобов, которые обеспечивали нас белками и обогащали почву азотом, необходимым для попкорницы. В переплетении бобовых стеблей зрели ещё три вида овощей: дальше всего от почвы, чтобы до них не добирались жуки, жёлтые, красные и оранжевые поматы, источник витаминов, придающие вкус нашим салатам и рагу. Внизу — стелющиеся горлянки. Посередине — полые внутри перечницы. Два вида клубней росли под землёй, а листовые овощи ловили оставшийся свет. Древние клусты включали восемь растений; за тысячи лет аборигены добились от них такой урожайности, какую только можно выжать, не залезая в цепочки. Мы ещё повысили урожайность и добавили четыре типа растений, из которых два были нужны исключительно для обогащения почвы. В это время года наши клусты, высаженные с первым весенним теплом, радовали изобилием цветов и запахов, неведомых экстрамуросу.

Я считываю довольно большую долю юмора в названиях и описаниях, которая добавляет изящества и привлекательности тексту, так как это ирония встречается регулярно, правда, в основном в начале книги.

В целом мне очень нравится эта языковая игра, когда разумные существа с другой планеты не ходят в штанах, не ездят на машинах и не едят кукурузу. Словотворчество для того, чтобы не забывать, что речь идёт не про привычных нам людей в привычной нам обстановке. Хотя даже авторы это часто забывают, и существа с иной, чем у нас физиологией, начинают себя вести точь в точь как наши современники и соотечественники. И да, это я опять про "Лестницу из терновника".

При этом ещё хочется отметить, что не всегда этот приём нужен. Если в "Анафеме" автор по той или иной причине хочется показать, что у него в книге не мы, как минимум не наши современники, то Стругацкие в "Трудно быть богом" не пытаются это показать. Да, они прямо указывают и много раз говорят о том, что это другая планета, но думают-то они о людях, о нас с вами, о современниках. Их герои, любого происхождения, арканарского или земного, обычные люди, о которых и размышляют, которых исследуют авторы. Так что этот сложный и замечательный приём не следует пихать в каждую книгу про инопланетян.

Однако, мы немного отвлеклись. Нил Стивенсон отлично справился с языковой игрой, но как это часто бывает, он сильно увлёкся ею в начале книги, создал целый словарик (который можно найти в конце книги), но затем авторские слова встречаются всё реже, новых практически не появляется, как будто и автор забывает заглядывать в свой словарь. Потому, чем дальше, тем проще читать — и это не считая, что привыкаешь к паре десятков постоянно используемых авторских слов, вроде, искводо, дефендор, картабла или грузотон, кузовиль — смысл которых улавливается где-то на интуитивном уровне. Ну и ещё десятка непонятных слов, которые где-то в книге объясняются: арботектор, кнооны, лукуб. Ну и ещё переделанные научно-философские термины и имена… Совсем уж простоты не ждите нигде.

И ещё забегая вперёд: сказанное касательно слов, распространяется и на персонажей. В начале они любовно выписаны с резкими чертами характера, выпуклые и интересные своей необычностью. Чем дальше к концу, тем больше стирается их уникальность, тем сложнее понять, кто что говорит, и есть ли разница между тем, кто именно говорит. Это распространённая проблема больших книг с огромным количеством персонажей, не знаю возможно ли вообще её избежать. Тут её упоминаю просто для полноты картины.

Другая отсылка, которую мне хочется использовать, говоря про "Анафем" — это "Страсти по Лейбовицу" Уолтера Миллера-младшего — значительно более известная вещь, чем роман Логинова. И больше похожая на "Анафем" — даже не тем, что это очень американский роман. Скорее тем, что всё дело в монастырях, религиях и философии. Правда у Миллера монастыри именно христианские, ну в какой мере христианство смогло пережить атомную войну, а у Стивенсона — всё сложнее, даже на уровне терминов. Однако, в обоих случаях именно монастыри и их обитатели играют важнейшую роль в сохранении и развитии научного знания.

Вообще мне это кажется важной идеей, особенно в нашем российском обществе, оторвавшемся от своих религиозных корней. Наша технократическая, наукоцентрическая цивилизация любит ругать религию, церковь за бесполезность или даже вредность, но у фантастов, особенно чётко это показало у Уолтера Миллера, именно этот социальный институт выживает при глобальных катаклизмах и сохраняет научные знания. Только довольно жёсткая структура монастыря и религия, которая задаёт далёкую, непоколебимую цель, извечный идеал, помогает выстоять в ядерном аду, пряча за своими стенами те самые знания, которые привели к катастрофе, а потом помогает возродить цивилизацию. Стоит ли это делать — это отдельный вопрос. Нил Стивенсон, младший современник, в этом вопросе оптимистичнее, Уолтера Миллера, бомбившего итальянский монастырь во время Второй мировой войны.

Для многих современная наука стала чем-то сродни религии: люди не понимают, как работают приборы, которыми они пользуются ежедневно, ежечасно, им остаётся уповать на молитвы и заговоры (только не сломайся, пожалуйста, поработай ещё полчасика!) и на специалистов, почти шаманов, которые действительно могут что-то починить. Мне кажется, именно такой сплав науки и религии, техники и веры хотел показать автор в "Анафеме".

Для инаков в конценте, то есть по-нашему в монастыре, непоколебимые истины математики, горний мир абстракций и формальной логики заменили чисто религиозную веру, но сами превратились в объект поклонения — и объект познания одновременно. Смесь архаики и технологий будущего — это касается и как материального, так и духовного в матическом мире, как его называет автор.

Третья литературная опора, на которой строится мой рассказ про "Анафем", менее точная и конкретная. Для себя я её определил как американский роман, однако, не могу точно описать отличительные характеристики такого романа. Что-то из области духа. Хотя есть одна чёткая черта, которую в киноматографических терминах можно описать как роуд-муви, то есть любовь к дорогам, различным видам транспорта, даже не обязательно машинам, путешествиям по этим дорогам — и все следствия этого: общение с новыми людьми и обществами, новые виды, изменение климата, переход равнин в горы и обратно, пересечение рек, вот это вот вся красота. Кстати, удивительно, но в "Страстях по Лейбовицу" это тоже есть, хотя большая часть действия происходит в стенах одного монастыря. И в этом плане "Анафем" похож — первая существенная часть книги тоже заперта на засов деценарных ворот, открывающихся раз в десять лет.

Мне вспоминается роман "Почтальон" Дэвида Брина, который читал недавно. Читая Брина мне подумалось, что почтовая служба США — это такой эталон американского роуд-муви: доставить почту во чтобы то ни стало в любых условиях — что они и делали в Гражданскую войну. Доставить почту по любой дороге, любым доступным транспортом — и любить свою работу, любить свою дорогу, любить свою страну.

Что характерно: у Нила Стивенсона как только герои покидают родину, которая однозначно считывается как Америка, описания пути практически пропадает, дороги сжимаются до пробела между стоянками — это уже не родные дороги, не родные обочины, что тут описывать? А если всё же есть эти описания, то они скучны и, как мне показалось, вымученные, излишни детализованные и без выделения важного в этом пути.

Кроме смешения трёх направлений, трёх книг, которые я упоминал, в "Анафеме" изящно смешались три времени: далёкое прошлое, настоящее и неясное будущее.

Далёкое прошлое пролезает через античных и средневековых мыслителей философов. Так как они все не под своими именами мне, с моим слабых знанием фактологии, сложно поймать, где кто, разве что светительница Картазия легко считывается — кто это может быть, кроме Декарта, чьё латинизированное имя — Cartesius? А вот в честь кого назван главный герой Эразмаса — сказать точно не могу.

Можно догадаться, что Эфрада на Арбе — это наша Греция или даже конкретно Афины. А ещё, ещё… можно перечислять очень долго, в мои планы это не входит.

Конечно, в книге можно отыскать следы Платона, Аристотеля, Пифагора… чьи учения объясняются на языке квантовой механики в её многомировой интерпретации — это уже второе время книги, настоящее, в котором автор ориентируется ничуть не хуже, чем в античной философии. В комментарии в конце книги автор рассказывает, что из современной литературы он читал — так рассказывает, что тоже хочется взяться за этот гранит наук.

Так что если вам кажется, что этот выпуск подкаста "Заметки на тисовых полях" сложный и непонятный, то не стоит даже пробовать читать "Анафем", где античная философия рассказывается в рамках современной физики терминами ортского языка. (Обещаюсь, следующий выпуск подкаста будет проще и короче, хотя второе не обещаю) Через те части, где много теоретических и метатеорических разговоров, продраться бывает сложно, только некоторое знание про мультивселенные и квантовую физику помогает держаться на плаву.

Кроме того, настоящее время — самое ироническое, саркастическое, юмористическое время. Автор по полной проходится по своим современникам, высмеивая их привычки. Вот небольшой пример:

Сейчас у пенов в моде было что-то типа футболок (яркое, с цифрами на спине), но огромного размера, так что плечи болтались в районе локтя, а нижний край доходил до колен. Штаны (нечто среднее между шортами и брюками) выступали из-под футболок примерно на ладонь, оставляя открытыми волосатые ноги над громадными дутыми кроссовками. На головах у пенов были свисающие на спину бурнусы с эмблемами компаний — производителей пива и надеваемые поверх чёрные очки-консервы, которые не снимались даже в помещении.

Третье время, вплетающееся в текст, — это будущее. И, как обычно, это самое слабое место. Что реального смогли предсказать фантасты? Сжатие времени-пространства при субсветовых скоростях? Сейчас теория струн находится на границе физики и фантастики, никак не может выйти в область чистой физики, так как нет никаких способов привязать её к реальности, но неизвестно сможем ли мы когда-то узнать кто из современных фантастов теории струн оказался предсказателем.

Потому, когда фантаст придумывает будущее и развитие науки, он оказывается в очень уязвимом положении. Начнём с того, что Нил Стивенс придумывает новоматерию: вещество имеющее уникальные, фантастические свойства из-за иного устройства атомного ядра. Так до конца не понял в чём отличии, вроде бы не в количестве протонов… думаю, автор сам не смог бы точно, и научно, это сформулировать, но эта особенность — наличие похожих атомов, я бы даже сказал похожих таблиц Менделеева — играет важнейшую роль в книге.

Но даже важнее и, скучнее, наверное можно так сказать, попытки развить существующие физические законы, придумать, новые данные, которые бы доказывали бы ту или иную недоказанную на нынешний момент теорию. Получается не слишком правдоподобно, как по мне, хотя автор основывается на очень крутых, насколько я могу судить, работах современных учёных, с частью которых он общался лично. Как бы то ни было у него, на мой взгляд, это получается значительно лучше, чем у Лю Цысиня в его знаменитой книге "Задача трёх тел", которую почему-то очень любит рекламировать Владимир Сурдин.

"Задача трёх тел", кстати, тоже содержит три времени, но в них единственное интересное время — это прошлое, где автор описывает реальные события. Мои мысли по поводу этого романа можно прочитать у меня в рецензии под названием "Антропоцентризм трёх тел", ссылка в описании выпуска.

Однако, возвращаясь к Нилу Стивенсону, если не обращать на эти физико-научные занудности, а посмотреть на будущее обыденное время в романе, то дух захватывает, от удивительного смешения трёх времён, трёх способов мышления. Трёх материальных уровней, где уравнения прошлого записываются не на бумаге, а на листьях генетически модифицированных деревьев, созданных, чтобы из их листьев, после сушки в течении десятка лет, получать листы пригодные для письма.

Кажется, всего описанного, двух троек, двух сакральных чисел, достаточно для отличного романа, но на всём этом фоне — представляете, это можно назвать лишь фоном, на всём этом фоне растянулась детективная сюжетная нить. Да что там нить — искусно сплетённый канат. Причём сплетается он качественной логикой, правда… не всегда выдерживающей критику, но обо всём по порядку.

Герои, продвинутые в умозаключениях и размышлениях, отлично решают задачки, которые им даёт автор. В том числе прекрасно показано, как один герой получается ответ, а другой персонаж разгадывает, как именно он понял новую частичку пазла. Загадка сложная, но герои маленькими шагами приближаются к постоянно ускользающему решению уравнения всего — всей книги.

Однако, местами создаётся впечатление, что автор не справляется с собственной сложностью. Как будто он не всегда знает, как логично героям узнать то, что им следует узнать. Видно, что автор заранее всё продумал, знает, чем всё кончится, знает все разгадки, но не может подвести героев к ним.

Хорошие писатели либо не берутся создавать сложности, либо умеют выводить из них героев. Плохие — создают сложности, а потом создают логические лакуны, чтобы герои перескакивали через них, принимали нужные решения, не понимая, почему они так делают. Наиболее явно этот приём, в кавычках приём, я заметил у Перумова в "Эльфийском клинке", где, как я писал в рецензии, главный герой очень часто совершал что-то не по своей воле. Вот пара очень кратких цитат:

Трудно сказать, что толкнуло хоббита в это мгновение; он действовал по наитию, будто во сне…

Странное чувство вдруг овладело Фолко – его разум чудесным образом прояснился, здесь решения возникали сразу.

У Нила Стивенсона, конечно, уровень не тот, до таких глупостей он не скатывается, но в нескольких местах герои делают однозначные выводы, где даже я вижу несколько равнозначных вариантов, выбор из которых на их уровне знаний невозможен, а потому было бы невозможно выбрать правильный образ действия. Или просто делают точные выводы исходя из недостаточных данных (мне бы так!) Таких мест в романе "Анафем" мало и они мало портят общее впечатление от книги.

Детективная линия, постепенно превращающаяся в детективную цепочку, то есть до решения предыдущей задачки возникает логически привязанная следующая проблема, для решения которой недостаточно решить задачку, нужно совершить ещё один интеллектуальный поиск, при котором выясняется, что есть ещё одна очередная задачка, точно так же связанная со всем предыдущим. Короче говоря, это детективное месиво оставляет очень приятное впечатление, такой интеллектуальный детектив, где убивают не людей, а уплощают точки зрения и идеи.

Что могу сказать в завершении? Что конец книги мне напомнил роман Филипа К. Дика "Убик" — путаницей времени и места. Напомнил в хорошем смысле этого слова, хотя самого "Убика" я не очень люблю. Надеюсь, вы не поняли, о чём роман Нила Стивенсона "Анафем", да я и не мог этого сказать, так как каждый читатель сам творец читаемого текста, смысл у каждого будет свой. Так же надеюсь, что не рассыпал множества спойлеров говоря про книгу. Хотя, чего я сомневаюсь — я же даже не сказал, что ключевую роль в книге играют инопланетяне! Надеюсь же, что мне удалось вас заинтересовать — и не только "Анафемом", но и другими упоминающимися книгами.

Сколько я там упомянул книг, кроме заглавной? Пять-шесть, кажется. Не так уж и много, но достаточно, чтобы показать как переплетаются нити культурного бэкграунда, образуя плотное полотно, которое удерживает человека на интеллектуальном плаву.

В подкаст влезло не всё, что я хотел бы сказать и процитировать из романа Нила Стивенсона "Анафем" — об остальном буду писать в Телеграм-канале "Оттиск на тисе".

В конце выпуска хочу спросить: дорогие слушатели, о чём был этот подкаст? Отвечать можно в Телеграме под постом про этот подкаст или в комментариях на Youtube — все ссылки будут в описании выпуска.

Также хочу обратить внимание, что в этот раз Youtube версия выпуска отличается от других, чисто звуковых версий: в ней не только неизменная заставка, в видеоряд добавлены обложки книг и цитаты из "Анафема" — те, что я зачитываю и цитаты, связанные с терминами, которые я упоминаю в подкасте, но не цитирую их использование в книге. Я решил не перегружать ими подкаст, итак ужасно растянутый, но поделиться ими хочется. Решил выбрать такой способ.

Но не только такой способ. Ещё черновик этого и последующих выпусков, а так же все сохранённые мною цитаты и прочие материалы для подкаста, я буду публиковать для своих подписчиков на Бусти. Для тех, кто не в курсе: это такой специальный сайт для донатов, подписки там платные, только задонатив мне маленькую сумму наиболее заинтересованные смогут получить дополнительные материалы, задать вопросы, обсудить. Да, многое из этого, особенно обсуждать, можно и в моём основном Телеграм-канале "Оттиск на тисе", но на Бусти можно ещё и поддержать меня и подкаст "Заметки на тисовых полях", помочь подкасту развиваться. Ссылка, как положено, прилагается в описании.

И если вам понравился этот выпуск, как принято говорить: лайк, подписка и шер — поделитесь тем, что вам понравилось с другими.

4. Петербургский Кукулькан. "Четвёртый кодекс" Павел Виноградов

Здравствуйте!

Это Константин и очередной выпуск подкаста "Заметки на тисовых полях" — заметки, которые я хотел бы оставлять на полях читаемых книг.

Мне кажется символичным, что четвёртый выпуск подкаста посвящён книге Павла Виноградова под названием "Четвёртый кодекс". Правда этот роман относит к жанрам альтернативной истории и попаданцев, которые я не люблю — за те стереотипы, которыми они полны. Не люблю, а потому практически не читаю и мне сложно сказать насколько Виноградов пишет не так, как принято внутри этих жанров в нашем отечестве.

Однако, кое-что я всё же читал и даже сумел сделать выводы о важных признаках этого жанра — в первую очередь про попаданцев, в том числе про таких, которые творят не только личную альтернативную историю, но и общемировую. Какие же стереотипные черты жанра я могу выделить?

Прежде всего нужно сказать, что одна из важных основ для анализа — это цикл книг Василия Звягинцева "Одиссей покидает Итаку", автор начинал его писать в конце 70-х и продолжал дополнять до самой смерти в 2016, не помню уже сколько книг прочитал, вряд ли до самого конца, но держался и прочитал много. Тут стоит отметить, что у Звягинцева присутствует полный набор, характерный и для попаданцев и для альтернативной истории, — и это не случайно, его называют основателем жанра альтернативной истории в России, — как он мог обойтись без главных признаков жанра, которые и задал. Именно потому я и упоминаю его в самом начале.

Я ещё что-то читал из отечественных произведений этих жанров, но про них даже не хочется говорить.Зато есть один эталон, образец литературы про попаданцев, который нельзя обойти стороной — "Янки из Коннектикута при дворе короля Артура" Марка Твена, наверное первая книга про попаданца, которая в тоже время сильно отличается от большинства того, что представлено у нас на книжном рынке. Если судить по тому, что я читал. Её отличие объясняется целью автора: от не реализовывал на бумаге свои мечты о могуществе, а высмеивал всё подряд.

Но вернёмся к попаданцам. Чем мне не нравятся эти жанры, какими общими особенностями они меня отталкивают? Я бы сказал теми самыми, которые их характеризуют, отличают от всего остального.

Во-первых, сверхспособности попаданца: всё умеет, всё знает или просто супер везёт. Всё вместе или по отдельности — не важно. Супергерой, которому всё удаётся. Спецназовец, который на досуге изучает десяток языков и философию с квантовой физикой, а так же как управлять парусными лодками, ковать оружие из железных метеоритов, управлять государством…

Во-вторых, неправдоподобие того, что человек с лёгкостью вписывается в жить другого мира, где его принимают за своего. Если вы попадёте в прошлое на каких-то сто лет и то вы будете белой вороной, так как вы не знаете словечек, которые тогда говорили, и знаете те словечки, которых не должны знать; не умеете соответствующе одеваться, себя вести, даже говор у вас будет не тот; не говоря уже про незнание людей, которых должен знать любой уважающий себя человек. А теперь представьте, что попадаете на пятьсот лет в прошлое, в другую цивилизацию.

Мне в таких случаях всегда вспоминается небольшой рассказ, не помню ни названия ни автора, где полиция времени поймала незаконных туристов во времени благодаря тому, что они когда садились за стол не подтягивали брюки на коленях.

В-третьих, особенно это касается тех попаданцев, которые создают альтернативную историю — влажные мечты о величии, своём и своего государства. Вдруг оказывается, раз уж речь идёт про отечественные книги, что русские лучше всех, всех побеждают, всех завоёвывают. Родина слонов, победитель всех воин, открыватель всех достижений техники и всего остального, причём по максимуму, ну в меру скромности автора, но у кого из писателей с этим проблемы? Иногда речь идёт уже даже не про народ, а про суперспособности всего человечества — это когда появляется внешний враг, инопланетяне.

Но как минимум это влажные мечты о себе любимом. В итоге герой ест чёрную икру половниками и запивает лучшим вином в компании сногшибательных красавиц, готовых ради него на всё. У каждого автора свои мечты, у Звягинцева это огромная рубленная изба, коттедж с баней и всеми удобствами, едой и напитками на любой вкус. И с женщинами. Конечно, на берегу среди сосен. Как поётся в песне — "я надену всё лучшее сразу". То есть автор просто напросто рассказывает о своём уровне развития и о том, какие у него потребности на этом его уровне.

Если же мечты касаются не только личного, то он попадает в тело какого-нибудь генерала, правителя и исправляет, чтобы история повернулась как ему хочется — пусть это так же неправдоподобно как и икра половниками. Исправляет историю с лёгкостью, достаточно лишь пожелать, приказать.

Кстати, тут можно выделить четвёртый пункт, возможно самый мною не любимый. Это использование спецслужб и почти всегда при этом — конспирология, теории заговора, вот это вот всё. Вездесущие спецслужбы, которые везде и всё могут, всё знают, на них всё держится. А отсюда и конспирология, как вражеская, вредная для главного героя, так и своя, та, которую раскручивает герой — или она его. И это мало правдоподобно. Тут мне вспоминается "Евангелие от Афрания" за авторством Кирилла Еськова — пример развитой конспирологии и полной опоры на спецслужбы. У него, кстати, есть и классическая альтернативная история — "Америkа (reload game)", где Калифорния русская. Чувствуете влажность мечты? Хотя это не самый плохой пример в этом жанре.

Примерно такой список я ожидаю увидеть, когда я вижу книгу про попаданца. И тут стоит отметить, что даже у Марка Твена многое из этого есть, ну кроме влажной мечты, но оно нивелируется юмором. Да, герой вписывается в общество, но автор и не стремится быть правдоподобным, в отличии от. Да, герой кучу всего делает — тоже неправдоподобно, но и тут реалистичность не требуется, требуется, чтобы девушка в Камелоте по телефону сказала "Алло, центральная!" Так что, говоря словами классика: "Я понял, в чем ваша беда. Вы слишком серьезны. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица… Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!" И Виноградов улыбается, это видно между строк.

Этот долгий экскурс я делал, чтобы объяснить, что я знаю про жанр "Четвёртого кодекса" и как отношусь к нему. Разложил очередной фон, культурный бэкграунд. Однако, пора бы уже поговорить про саму книгу Павла Виноградова.

И вот тут появляются трудности. Книга не полностью соответствует заявленным жанрам, или вообще находится вне их. Нет, конечно, в ней есть все основные перечисленные характеристики, без них не было бы попаданца, он бы ничего не смог бы сделать, но в тоже время она многим выделяется из этого сюжетно простого жанра. Да, тут главный герой и учёный, и военный, и успешный правитель, и талантливый родитель, и великий путешественник, и аскет каких не видел свет, но… всё это не то чтобы в меру, но не режет глаз, достаточно, чтобы нести на своих плечах сюжетную линию. Да, в книге есть вездесущая, всюду проникающая борьба спецслужб разных стран, но она во многом оправдана. Удивительнее, что в книге есть борьба, скажем так, религиозных спецслужб: православие при поддержке сибирских шаманов против толтеков, видящих магов — те самые Кастанеда, дон Хуан и прочие с ними. Конспирология, конечно, тоже развита прилично, но детали совсем не характерные жанру её существенно подавляют. Присутствие некоторой доли юмора и философии в этой сфере смягчают эффект от конспирологии и заговоров спецслужб.

Достаточно сказать, что главный герой, в своей первой ипостаси, первой жизни, скажем так, не военный, не шпион, даже не механик с автозавода, не офисный планктон, а учёный, что уже весьма необычно и привлекательно. Причём очень конкретный учёный — персонаж списан с Юрия Кнорозова. Списан и основательно дополнен, что на мой взгляд важно, но об этом чуть дальше.

Тут слегка отвлекусь и замечу, что эта деталь мне сильно симпатична — роман становится питерским. И петербургский учёный — не единственная деталь, связанная с городом, которая делает роман милым моему сердцу. Уже не один раз говорил, что люблю, когда в книгах и фильмах вижу родной город или что-то с ним связанное. Так у Виноградова есть довольно важный персонаж — священник отец Фёдор Копенкин. Практически уверен, что у него есть прообраз — отец Кирилл Копейкин, настоятель храмов Святых Апостолов Петра и Павла и Святой Мученицы Татьяны при Санкт-Петербургском государственном университете. Вообще университет не один раз мелькает на страницах книги.

Героям Виноградова часто везёт, и они обладают различными сверхвозможностями, которые иногда появляются и по ходу дела. О подобных сюжетных проблемах я подробно писал, говоря про книги Карлоса Кастанеды. И я его тут не зря вспомнил, так как он сам лично, вместе со своими персонажами, доном Хуаном и доном Хенарой, появляется на страницах "Четвёртого кодекса". Причём последний рассказывает про нагваль не под своим именем, а как Хеэнароо в теле рептилойда, и вообще на Марсе. Марсианская линия требует отдельного разговора, сейчас же отвлечёмся на ещё одну общую тему, которая у меня появилась в голове после прочтения двух таких разных книг, как "Анафем", про который был в прошлый выпуск, и "Четвёртый кодекс".

У Хулио Кортасара в романе "Игра в классики" есть интересный спор по поводу того, какими должны быть картины: для их понимания нужно иметь культурный бэкграунд или они должны быть рассчитаны на наивного зрителя, воздействовать напрямую, без необходимости использовать какие-то знания. Конечно, этот спор придуман не Кортасаром, он давно и широко ведётся и у каждого творца свой ответ.

Не могу сказать, что я однозначный сторонник какой-либо стороны в этом споре, но мне однозначно нравится, когда есть отсылки к реальным местам, людям и событиям. Как вы уже знаете, в том числе из прошлого выпуска подкаста, к которому я ещё не раз буду сегодня возвращаться, я люблю этот самый культурный бэкграунд, сам его активно использую.

Так вот. "Четвёртый кодекс" однозначно относится к разряду тех текстов, которые требовательны к читателю. Чтобы понять многие тонкости романа нужно, прежде всего, знать кто такой Юрий Кнорозов, чем он занимался и увлекался, где и с кем работал.

Мелкая деталь: в романе говорится, что главный герой, которой как раз и списан с Кнорозова, работал вместе с каким-то Львом, который и подсказал ему важную деталь головоломки. Человек без бэкграунда может пропустить этот момент, но это интересная деталь, так как Кнорозов действительно работал с сыном двух поэтов Львом… Гумилёвым, который, правда, ничего ему, вроде как, не подсказывал, но общались много. Есть даже симпатичная и правдивая легенда, что Ахматова подарила Кнорозову зимнюю шапку.

И подобных требований к знанию читателя весьма много. Особенно они важны, если вы не хотите запутаться в том, какой из описываемых миров ближе к нашему и чем отличается. Для этого нужно знать и отечественную историю, и историю Европы (Винланд можно загуглить), и историю Мезоамерики. Слышать про лазерные мечи джедаев и Лао-цзы…

Есть и чисто литературные отсылки, как прямые, полноценные, вроде использование Кастанеды, его терминов и понятий, — многое выпадет из понимания, если не знать первоисточник, так и скрытые, маленькие — про негорящие рукописи, например, или про то в каком стиле писал Хармса, или про прирученного лиса менее существенные для сюжетного понимания.

Так что если "Анафем" Нила Стивенсона требует серьёзного научно-философского бэкграунда, то тут нужны гуманитарные знания. Хотя, если вы не требовательный читатель, часть из них можно и опустить, но далеко не всё — в любом случае без них красота текста поблекнет.

Кстати, я не зря тут упомянул "Анафем". Есть ещё одно сходство у этих романов, один общий приём: автор вымышленного мира вводит туда кусочек реального. Так Виноградов заставляет главного героя, Евгения Кромлеха, написать роман про Юрия Кнорозова и описать в нём реальные события, кардинально отличающиеся от того мира, где живёт Кромлех.

Я мало читаю современной литературы, это сейчас так модно или мне просто повезло, что подряд попали два таких романа? Если знаете, пишите ответ в комментариях в Телеграме или на YouTube.

Мне кажется, перечислено уже довольно много как отрицательных, так и положительных черт романа "Чётвёртый кодекс", но я не могу удержаться и не поговорить про марсианскую цивилизацию, встречающуюся в книге. Она совершенно не реалистична: ладно, что биосфера ушла под землю и сохранилось много жидкой воды, ладно, но откуда рептилойды (видимо те самые, которых очень любят конспирологи) получали энергию для поддержания экосистемы? И даже ладно энергию — откуда у них кислород? А рептилойды знай себе живут, размножаются и даже воюют между собой.

Но это мелкая придирка биолога, интереснее, что читая про этих загадочных марсиан у меня постоянно в голове проявлялся Хайнлайн с его "Чужак в чужой стране", где тоже есть таинственная марсианская цивилизация. Нельзя сказать, что они особенно похожи, разве что одним — длительностью существования, неторопливым философствованием. И ещё кое-чем: марсиане умеют "развоплощаться", переходить в иную форму существования, бестелесную, которая связана с земными богами. Что тоже отдалённо напоминает Хайнлайна. Марсианскую линию в "Чётвертом кодексе" несколько портит, на мой взгляд излишняя акцентирование на конспирологических идеях о том, что видно на поверхности Марса. Так в книге идёт речь про каналы на Марсе, что не актуально уже полвека доказано, что это были оптические иллюзии, ничего похожего там нет. Как нет и никаких развалин строений и прочих следов жизни, хотя любители рептилойдов всех сортов постоянно что-то находят на марсианских фотографиях — находят то, чего там нет.

Как вы могли заметить, у меня довольно много различных претензий к книге Павла Виноградова "Четвёртый кодекс" (хотя, а к какой у меня их нет?), однако они преимущественно мелкие. А вот достоинства значительные. В том числе крайне нехарактерный для этих жанров ход — главный герой занимается рефлексией своих путешествий по мирам и временам. Результат этой рефлексии — отдельный разговор с большим количеством спойлеров, это не для подкаста, но уже то, что герой задумывается о том правильно ли он поступает, сомневается — уже качественное отличие от того, что мне известно про жанр попаданцев.

У вас в течении всего выпуска мог зреть вопрос: если я не люблю жанры про попаданцев и альтернативную историю, то зачем я взялся за эту книгу? Во-первых, потому что мне книгу порекомендовали. И в целом рекомендация себя оправдала. Во-вторых, у меня есть редкая возможность задать сакральные вопросы самому авторы — это те самые вопросы, которые часто задают, но кому угодно, кроме автора. Что курил автор? Что хотел сказать автор? О чём книга?

Да, эти вопросы банальные и общие, ответы на которые не слишком интересны для обычного читателя, но мне интересно узнать, как вообще автор может на это ответить — и может ли ответить вообще?

Потому рад представить в подкасте "Заметки на тисовых полях" заметки не читателя, а автора — Павла Виноградова, который любезно согласился ответить на несколько моих глупых вопросов про свою книгу.

5.Текст для наивного читателя. Хулио Кортасар "Каждый шар - это куб"

Привет!

Это Константин и очередной выпуск подкаста "Заметки на тисовых полях" — заметки, которые я хотел бы оставлять на полях читаемых книг.

Это уже пятый выпуск и каждый раз у меня получается новый эксперимент. Сегодня заметки будут длиннее рассказа, на чьих полях я пишу. Рассказ такой короткий, что он влезает на одну страницу маленького формата. Рассказ настолько маленький, что идеально подходит для публикации в Телеграме — без труда влезает в один пост (значит можно делать конкурс рассказов прямо в Телеграме).

Так что перед обсуждением рассказа Хулио Кортасара "Каждый шар — это куб" предлагаю сходить ко мне в Телеграм канал и прочитать пост с рассказом — ссылка в описании выпуска. Времени на это уйдёт сильно меньше, чем на прослушивание выпуска. А пока вы ходите туда сюда замечу, что для меня этот рассказ — эталон всего. Образец идеального названия, образец короткого рассказа, любого рассказа, вообще любого текста. Хочу писать именно так — кратко, ёмко, насыщенно. И слегка парадоксально.

Перед непосредственным разговором про рассказ мне нужно сделать отступление про своё знакомство с Кортасаром. Для меня Хулио Кортасар — именно Кортасар, когда я с ним познакомился, не знал куда ставится ударение, думал и говорил как привычнее. Для меня Кортасар, пожалуй, самый важный писатель, сыгравший самую большую роль в моём становлении как читателя, хотя, конечно, я много читал и до него. Становление читателя как сообщника. В связи с этим я прочитал практически все тексты Кортасара, даже стихи, эссе и письма к издателю. Даже тексты о Кортасаре — что для меня не характерно. Так что я знаю не только сами тексты, но и их биографический бэкграунд — это будет важно для нашего сегодняшнего разговора.

А разговор будет неким продолжением темы, затронутой в прошлом выпуске про "Четвёртый кодекс" Павла Виноградова. Речь идёт про спор, который я подсмотрел всё у того же Кортасара. Его герои в "Игре в классики" спорят про картины: они должны требовать для своего понимания от зрителя культурного бэкграунда или наивный взгляд не отягощённый знанием. Тут сразу нужно уточнить, что "наивный" в этом контексте нужно понимать примерно как в биологии, то есть необученный, не изменённый знанием, девственно чистый лист, готовый к получению новой информации.

В прошлый раз я говорил, что хочется переложить этот спор на литературу и разобраться какие же тексты лучше. Или какие тексты, читать или писать, предпочитаю я или вы. Означенный рассказ Кортасара — отличный материал для такого обсуждения.

Столь маленький текст можно долго и вдумчиво раскладывать на составляющие. Так я могу вспомнить, что Кортасар писал тексты в терапевтических целях, выплёскивал, фиксировал на бумаге свои страхи, фобии, психологические проблемы из детства, и тем самым освобождался от них — он сам об этом где-то говорил. Тут эту тему можно развить широко, приплести биографию автора, вспомнить про его детские проблемы со здоровьем, особенности семьи, в которой он рос и многие другие мелкие детали. Но нужно ли всё это?

Вообще-то я люблю читать комментарии в книгах, у Кортасара читал всё подряд и внимательно. Мне настолько нравились его отсылки, что я не только заинтересовался, кто такой Чарли Паркер, но и, при случае, купил его биографию, что, опять же, не характерно для меня, и полностью прочитал. Больше того — именно через Кортасара, его Преследователя я заинтересовался и полюбил джаз в бибоповском варианте.

Рассказ "Каждый шар — это куб" мне попался относительно поздно в небольшой книжке с не самыми известными рассказами и эссе. Издание очень приятное, но даже его обложку в нормальном разрешении в интернете найти сложно (мою собственную фотографию сборника можно посмотреть всё там же — в Телеграме). А ещё лет десять назад было не найти оцифрованную версию текста, у меня даже был пост в ЖЖ, где я приводил полный текст рассказа — как сейчас в Телеграме.

Так вот. Рассказ попался мне поздно, но я толком и не пытался его препарировать, так как он для меня был… самодостаточным произведением, как я теперь могу сказать — требующим исключительно наивное восприятие. Мне кажется, Кортасар в этом рассказе, как и в многих своих произведениях, обращается не к интеллектуальной составляющей читателя, а к эмоционально-эстетической. При этом текст, особенно такой маленький, должен восприниматься во всей своей целостности, как единое, что производит впечатление, создаёт какую-то сложно закрученную эмоцию, переживание, не связанное с интеллектом. Мне кажется, есть такие картины, которые нужно воспринимать на этом же уровне сознания. Я плохо разбираюсь в изобразительном искусстве, может быть подскажите, какой можно привести пример? Первое, что приходит в голову, это, конечно, Чёрный квадрат Малевича, но думаю, что это ложная ассоциация.

"Каждый шар — это куб" — сгусток эмоций, эстетический посыл в неизведанное. Мне пока ещё сложно сформулировать в чём конкретно это выражается, как точно вербалировать, но точно могу сказать, что такое восприятие даёт больше, чем аналитический разбор.

Что вам даст разбор, вроде того, что я описал раньше. Вы просто приложите имеющиеся у вас знания, или чужие знания, к рассказу, получите сопоставление, истинность которого не доказать. Основной вопрос: поможет ли это понять рассказ? На мой взгляд, нет, ситуация как с анекдотом: он смешной, когда понятный, если его придётся объяснять, то лучше не рассказывать.

Так что я вижу много деталей в рассказе, которые можно раскрыть: астма/аллергия, тётка, роль родителей и рано умершего брата. Вообще мне кажется, что в этом тексте нет ничего случайного или лишнего, всё играет важную роль. Даже пыль под шкафом и чучело птички.

Или можно зайти с другой стороны, предположить, что название содержит логическую ошибку: шар не может быть кубом, чисто исходя из определений и логики. Можно предположить, что автор хочет порвать наши стереотипы, способы видения мира. Затем можно предположить, что герой — неудавшийся попаданец. Или неудачный попаданец. Он пытается изменить окружающий мир, но у него ничего не получается. То ли потому, что мир не тот, то ли — попал в такое слабое, больное тело. Или ещё что-то: много интересный и перспективный идей, но…

Какое отношение они все имеют к пониманию рассказа? Это объяснение анекдота или даже вербальное описание вкуса апельсина через описания других фруктов, которые ты не пробовал. Мы, конечно, не знаем, что хотел сказать автор, что пытался донести нас этим рассказом, но вряд ли он хотел так извращённо рассказать про своё детство или свои страхи.

Тут вспомнился Умберто Эко — забытый мной творец целых повозок культурного бэкграунда в книгах. Умберто Эко играет с читателем, его можно заподозрить в том, что он оставляет следы своего бэкграунда в книгах ради того, чтобы читатель их там искал и нашёл, но заподозрить в подобном Кортасара, особенно в рассказе "Каждый шар — это куб", я категорически не могу.

То есть если мы даже правильно расшифруем текст, поймём какие есть психологические или биографические основы в тексте — что это нам даст в понимании текста, если текст совершенно не про это? Корректнее сказать: автор совершенно не вкладывал это в текст, он явно не этого хотел добиться от читателя. Не этот отклик при чтении и по прочтении хотел получить.

Этот выпуск решил сделать про Кортасара, так как недавно послушал рассказ литературоведа (или литературоведки?) про другой рассказ Кортасара — «Письмо в Париж одной сеньорите», где был сделан хороший, интересный, подробный интеллектуально-рациональный разбор текста, который, на мой взгляд, совершенно не учитывал того, что рассказ не для того написан, он не для интеллекта. То есть он ничего не дал для понимания рассказа. Разбор не учитывал, я бы сказал, эмоциональную область магического реализма, которая является ядром, центром творчества Кортасара. Самому стало страшно как загнул, пахнуло литературоведением — больше так не нужно, пожалуй.

Если же отойти от литературоведения, вернуться к простому чтению: что больше нравится, книга, требующая бэкграунд или наивный взгляд? Обращающаяся к интеллекту или эмоциям? Деление, конечно, очень условное, так как нельзя сказать, что обсуждаемый рассказ Кортасара нацелен только на эмоции, не обращается к интеллекту.

Если глубоко проанализировать, то второй тип книг мне нравится больше. Это не сразу понятно даже мне самому, но вот в чём дело. Набить в текст много отсылок, цитат — это не так уж сложно, особенно в наше время, когда есть интернет и можно обо всём получить поверхностное знание. Сделать такой текст — это не искусство, а технология, соответственно автор становится не творцом, а ремесленником. В современном мире с интернетом огромные возможности самиздата, чем и пользуются толпы тех, кто называет себя писателями. Ремесленники художественного дела создающие попсу.

Оговорюсь. Попсу в обоих смыслах: что-то популярное хорошего качества и слабенький ширпотреб. И ещё: Умберто Эко, конечно же, не относится к ремесленникам.

Легко написать роман с простым сюжетом для объёма запихнуто много лишнего, ненужного для сюжета, для понимания книги. Последнее время довольно часто обращаю на это внимание. У Нила Стивенсона были некоторые моменты, которые казались излишними, Павел Виноградов, на мой вкус, тоже расширил текст за счёт ряда излишних линий, героев. Это из недавнего, а вообще такое встречается на каждом шагу. Моя коллега Лиза недавно писала у себя в Телеграм-канале про роман Дэна Симмонс "Террора", что там затянуто, как будто автору платили за количество слов. Мне кажется, в этом есть доля правды: издают романы, а не тоненькие повести. И у Дэна Симмонса, по словам коллеги, тоже много специфических терминов, корабельных, который с одной стороны могут расширить кругозор читателя, а, с другой стороны, не слишком-то нужны в книге.

Я читал у Дэна Симмонса роман "Гиперион" с такой же высокой оценкой как и у "Террора" — 8,9 баллов из 10, но я оценил его в 6 баллов. Мне он тоже показался затянутым и, как вспоминается, с большим количеством совершенно не нужных, не важных деталей, которые только растягивали действие.

Так что показать свой культурный бэкграунд, или имитацию оного, могут многие, а вот вдарить по чувствам и эмоциям как это делает Кортасар — сложно, мало кому это удаётся. Причём вдарить с помощью рассказа, влезающего в пост в Телеграме, а не с помощью ста страниц убористого текста. Написать много красивых, складных, умных лишних слов могут многие — это уровень ремесленника, а вот написать коротко и ёмко — совершенно иной уровень.

Отмечу, что я не утверждаю, что кто-то из перечисленных авторов — ремесленник, но если посмотреть количество авторов на сайтах для писателей, вроде Автор-Тудей, то я не могу представить, что там большинство не ремесленники — столько настоящих творцов не может быть. Да и уровень текстов на таких сайтах говорит сам за себя.

Какой итог подвести под всеми этими рассуждениями? Многие могут сочинить складный увлекательный текст с использованием костылей культурного бэкграунда, но мало кто может создать текст вцепляющийся в самое нутро. И не отпускающий годами.

6.Спиральная НФ. "Ложная слепота" Питера Уоттса

Привет!

Это Константин и очередной выпуск подкаста "Заметки на тисовых полях" — заметки, которые я хотел бы оставлять на полях читаемых книг.

Начну седьмой выпуск подкаста с тезиса: Научная фантастика умирает. Но у неё есть шанс родиться ещё раз. Теперь постараюсь раскрыть тезис подробно, а за основу возьму только что прочитанный роман Питера Уоттса "Ложная слепота".

Так сложилось, случайно или не очень, что последние три книги, которые я прочитал, с одной стороны, новые, с другой стороны — требовательны к знаниям читателя. Первая из них "Анафем" Нила Стивенсона хотела от читателя знаний современной физики, космологии и античной философии. "Четвёртый кодекс" Павла Виноградова — истории Мезоамерики. "Ложная слепота" Питера Уоттса же критично требовательна к знаниям биологии, хотя и сама многое рассказывает.

Я сказал — три последние книги — хотя и предыдущая "Земля" Елизарова тоже пыталась быть требовательной к знаниям всяких эзотерических практик и течений.

Так вот, "Ложная слепота" и биологический бэкграунд. Замечу, что у меня он есть, а потому я чувствую себя комфортнее… или наоборот — некомфортнее, так как автор лажает. Дело в том, что автор, Питер Уоттс — гидробиолог, специалист по морским млекопитающим, как пишет Википедия, а пишет он про генетику, физиологию и нейробиологию, граничащую с психологией. И явно не очень разбирается во всех тонкостях этих быстро развивающихся направлениях биологии.

Ситуация напоминает антрополога Дробышевского с его двухтомником "Палеонтология антрополога", где автор забирается в дебри далёкие от своей области, да ещё и популяризирует, то есть упрощает, а потому делает много ляпов (которые к тому же не хочет исправлять). Конечно, прямо сравнивать научно-популярную и научно-фантастическую книгу нельзя, но… является ли "Ложная слепота" научно-фантастической тварью? Этот вопрос у меня появился где-то ближе к концу книги.

Можно приводить много цитат и разбирать есть ли там биологические или в целом научные ошибки — и я это буду делать в Телеграм канале "Оттиск на тисе", читайте там, ссылка в описании, — но сейчас мне интересно немного другое.

В чём смысл такого обильного бэкграунда в книгах, которые я прочитал недавно? Зачем он там? И как следствие: зачем эти книги написаны авторами? Все эти вопросы довольно скользкие, но я постараюсь обойти особо опасные места.

Когда читал "Анафем" мне казалось, что какой-то сути я не могу уловить, что-то важное от меня ускользнуло. Его мне удалось поймать в "Ложной слепоте", возможно потому, что оно там ещё сильнее выражено.

Я привык, что фантасты используют фантастическую науку, фантастических существ, чтобы рассказать что-то про человека. "Трудно быть богом" — типичный пример, я его уже упоминал в своём подкасте и, думаю, ещё не раз буду вспоминать. Или "Обитаемый остров" — тоже фантастика, но это лишь инструмент, способ создать условия для проявления нужных черт человека. Или "Солярис" — научная фантастика, чтобы раскрыть необычную идею автора, показать, каким может быть контакт с иным разумом. В этом "Ложная слепота" близка "Солярису" — тоже речь про контакт с чем-то крайне не похожем на человека. Однако, разница существенна.

Мне вспомнился Жюль Верн и его книги, особенно не так давно прослушанные «Путешествие и приключения капитана Гаттераса». И я понял, что действительно "Ложная слепота" скорее похожа на романы Жюль Верна, чем на более позднюю, классически развитую научную фантастику. Похожа излишней детализацией научных знаний, попыткой впихнуть в текст, условно говоря, Википедию. Во времена Жюль Верна не было интернета, а потому подобные тексты были актуальны и пользовались спросом, тем более, что в них есть и сюжет, приключения — всё необходимое для интересного чтения. У Питера Уоттса тоже есть всё необходимое, но сейчас же есть куча научпопа и та самая Википедия — зачем запихивать в книгу столько биологии? Причём не самой простой биологии, не школьный курс.

Кажется, ответ тут в том, что цель и инструмент поменялись местами. Автор хочет рассказать про биологию и выбрал для этого научно-фантастическую форму, где фантастика — лишь повод поговорить про научные открытия, которые интересны автору. Почему я говорю, что цель и инструмент поменялись местами? Лем использовал научные знания как базис для развития, для предсказаний. Уоттс использует вероятностное будущее для рассказа про научные данные. Как Жюль Верн, у которого путешествие на Наутилусе позволяет рассказать о современных автору достижениях науки и техники, лишь слегка пытаясь предсказать развитие, но это не является, как мне кажется главным. В путешествии Гаттераса так вообще присутствуют словарные статьи про то или иное явление природы, длинные рассказы о том, кто и когда открыл какой мыс, прошёл каким проливом.

То есть, на мой взгляд, Уоттс решил заменить научпоп научной фантастикой — может быть, чтобы лучше читалось, легче воспринималось или просто так захотелось. Не моё дело заглядывать в мозг автора — он мог и не осознавать свои решения, свой подход, тем более Уоттс сам любит писать про то, какую маленькую роль играет сознание и насколько много делает мозг бессознательно. Важен результат: фантастический роман, который повествует о достижениях биологической науки, местами, впрочем, весьма спорные достижения. Фанапоп — фантастический научпоп. Или нафапоп — научно-фантастическая популяризация. Литература вернулась на круги своя, к тому, что послужило фундаментом для появления настоящей научной фантастики.

Однако, сейчас есть интернет, Википедия, легко найти научные и популярные книги, а потому вот это вот всё в фантастической книге, как мне кажется, сейчас лишнее. Но. Если убрать из "Ложной слепоты" биологические экскурсы (автор ссылается на 144 научные книги и статьи), то от романа (который, если честно, с литературной точки зрения романом назвать сложно: 340 страниц и 6-7 главных героев) останется в лучшем случае небольшая повесть, а то и просто одна идея — причём не фантастическая, а научная. Ну или причисляемая к таковым сейчас. Об этой идеи скажу отдельно.

Интересно сравнить Уоттса с Джоном Уиндемом. У Уиндема, как я, кажется, уже говорил в одном из выпусков, много небольших рассказов, которые так и хочется развернуть в целые романы — так хороши и глобальны нераскрытые в них идеи, замыслы. Уиндем сделал несколько крупных мазков, чтобы показать идею, но не смог воплотить в полный формат. А жаль. У Питера Уоттса, как мне кажется, обратная ситуация: небольшая идея, причём не фантастическая, с помощью научпопа раздулась до целого романа. И не только у него так — общая проблема авторов, которые так активно используют культурный бэкграунд. Как уже говорилось: может быть для того и используют, чтобы получить из дохленькой идеи целый роман, который высоко оценят.

Мне тут подумалось: а Бродский? Кто из поэтом использовал этот приём? Стихотворный фанапоп у кого?

Однако, вернёмся к основной идеи романа: различение и даже противопоставление интеллекта и разума. Забегая вперёд отмечу, что в комментарии после книги автор подтвердил мою догадку, что это действительно основная идея книги, вокруг которой всё и строилось. Имеется в виду, что живое существо может решать сложные задачки, но при этом не иметь сознания и самоосознания. И сама эта идея, сама постановка проблемы мне совершенно не нравится, кажется надуманной.

Тут нужно сделать отступление. Я не знаком с этой областью, так как не считаю её интересной, не считаю научной. Биология ничего толком не может сказать про интеллект и, особенно, про разум и сознание. Да, мы уже много знаем про нервную систему, про проведение сигнала, про то, что многие решения принимаются неосознанно, а сознание уже после принятия решения делает вид, что решило оно и так далее. Но это всё частные вопросы, чисто биологические, а разум и интеллект — пока больше философские понятие, нечётко связанные с биологией. Это примерно как обсуждать в каком отделе мозга с точки зрения биологии существует душа, не имеющая никакого научного определения. Да, возможно мне стоит прочесть книгу «Быть никем» Метцингера, на которую ссылается Уоттс, но, боюсь, от прочтения этого труда моё мнение не изменится. Подробнее об этом поговорю рядом с цитатами из комментария Уоттса — в своём Телеграме.

Обсуждая эту книгу мне предложили сравнить её не только с Жюль Верном, но с чем-нибудь более поздним, например, "Затерянным миром" Конан Дойля — кто не знает, автор Шерлока Холмса писал ещё и отличную приключенческую фантастику. У Конан Дойля в романе основная идея — на неком недоступном плато в Амазонии сохранился древний мир с динозаврами и доисторическим человеком. Фантастическая идея, ради которой приходится рассказывать про историю, динозавров и прочее. Или наоборот, идея для того, чтобы рассказать научпоп? Не знаю, но мною читается именно как фантастика, научпопа там практически не помню. В отличии от Жюль Верна и Уоттса, писавших с разницей в столетие.

Так что сравнение с Затерянным миром только укрепляет моё мнение: у Конан Дойля фантастика, основанная на фантастической идеи, а у Питера Уоттса — фанапоп, основанный на реальной философско-научной идее.

И это моё мнение подтверждается авторским комментарием. Мне кажется, комментарий Уоттса в конце Ложной слепоты чуть ли не самая интересная часть романа. Там он сам говорит о том, что большинство идей, даже фантастических, — не его. Те же вампиры почти полностью придуманы не Уоттсом, лишь одна деталь их биологии его, да, важная деталь, но не более того. (Про его вампиров хоть отдельный выпуск делай — насквозь ругательный, но скорее будет просто большое обсуждение — осуждение в Телеграме) И там же он рассказывает откуда эта идея про интеллект и разум, ссылается на учёных, в первую очередь на Метцингера.

Вообще он много ссылается на научные работы, в Википедии утверждают, что там 144 ссылки на книги и статьи — как в приличной кандидатской. Зачем в фантастической книге такой фантастический список литературы?

Отвлекусь от конкретной книги. Наблюдая за кухней писателей — интернет позволяет это делать — удивляюсь одной вещи. Зачем авторы пишут про то, что не знают? В соцсетях автор пишет: придумал вот такую вот пушку, подскажите, а чем она может стрелять? Или: мой герой сделал вот так и так, как бы его спасти из этой ситуации? Или: я пишу про подъёмник на гору, но давно там не был, плохо помню детали, может быть есть, кто был там недавно и сможет мне помочь, ответит на пару вопросов? Вот зачем писать про то, что не знаешь или плохо помнишь? Не помнишь — не нужна конкретика! Не знаешь — тем более! У Стругацких были загадочные инопланетяне, у Хайнлайна — тоже, но они не углублялись в излишнюю биологию, химию их жизни, чтобы не городить ерунды. А Питер Уоттс сам признаёт, что часть биологических ляпов в Ложной слепоте остались, так как нужны для сюжета. Вот нахрена так делать? Я подробно говорил про подробное в выпуске про "Анафем": авторы создают сложности, а потом не могут из них выкрутиться без ущерба для логики повествования. Не знаю, кто это сказал первым, но вот действительно: писать нужно о том, что сам хорошо знаешь, или о том, что никто не знает. Если бы Уоттс придумал фантастическую книгу про морских млекопитающих, думаю, это вышло бы увлекательно, получился бы отличный роман.

Ещё в этом авторском комментарии очень забавно выглядят его рассказы, как он проверял свои идеи на друзьях и коллегах, как они его направляли и исправляли — то есть он изначально придумывал о том, в чём плохо разбирается. Примерно так пишут какие-нибудь научные обзоры или большие книги по широкой теме. И часто получается не очень — в хороших книгах каждую главу, каждую тему пишет узкий специалист по конкретной теме.

А само существование списка литературы поддерживает моё мнение, книга Питер Уоттса "Ложная слепота" — это жанр фанапоп, фантастическое научно-популярное произведение. И могу сказать однозначно: это не то, что мне нравится. Я люблю хороший научпоп и хорошую научную фантастику, но не их смешение, во всяком случае, не в том виде, в какой удаётся это сделать Уоттсу.

11. Первый блин колобком

Привет!

Это Константин и очередной выпуск подкаста "Заметки на тисовых полях" — заметки, которые я хотел бы оставлять на полях читаемых книг.

В последних выпусках я часто давал слово гостям подкаста и практически никак не высказывал свою точку зрения. Пора это исправлять, так что этот выпуск будет исключительно мой — и я буду говорить всё, что мне захочется. Тем более, что он, этот выпуск, — хотел изначально сказать — последний одуванчик в этом сезоне, а в реальности получилось — последний из прошлых в новом сезоне. Давно пора подвести некоторые итоги, осмыслить пройденный путь. Это не получилось сделать вовремя, потому что-то забылось, но и что-то видится по-новому с другого ракурса, с большей дистанции.

Начался подкаст с того, что было под рукой, с того, что читал в тот момент. Так как читаю я преимущественно фантастику, то и речь пошла именно про неё, про ту часть художественной литературы, которая не всеми признаётся за серьёзную литературу.

"Земля" Елизарова послужила основанием, почвой для роста подкаста — и основных идей, которые постепенно стали пробиваться, а к концу сезона выросли настолько, что для всех остальных не осталось места под солнцем. Уже говоря про Елизарова я интуитивно обратился к теме культурного бэкграунда, которая не отпускала меня весь сезон. Ну почти весь сезон. Книгу Елизарова я больше критиковал, чем хвалил, что вообще для меня характерно, люблю критически подходить к материалу, даже если он мне нравится. "Земля" не очень понравилась, но я её всё же дочитал.

Раздумья над темой бэкграунда в книгах привела меня к вопросу "Зачем я это прочитал?", который я тут же, во втором выпуске, и обсудил с Александрой Никулиной. Это было первое, совсем небольшое отвлечение от того, что было под рукой — и я не воспринял его как звоночек, предупреждение о том, что будет дальше. На мой взгляд это не конкретное, не привязанное к конкретной книге, обсуждение органично вписалось в зарождающиеся тенденции подкаста. Только к середине подкаста я осознал, что именно общие книжные и культурные вопросы меня интересуют больше всего, конкретные книги — лишь повод начать разговор.

Разговор с Сашей был первый, несмелый опыт создания диалога в подкасте. Он показал сложность ведения подкаста вдвоём, но, исходя из собственного опыта слушания подкастов, знаю, что так значительно увлекательнее слушать. Если оба ведущих в равной мере опытные — а не в равной мере неопытные, как получилось у меня. Ну да ладно, что вышло, то вышло, опыт интересный, полезный. Не слишком успешный, а потому я вернулся к треснувшему корыту, то есть тому, что было.

А это была опять фантастика, что удивительно (но это не точно) с большим культурным бэкграундом — в этот раз физическим. "Анафем" Нила Стивенсона — первый полноценный текст, разобранный для подкаста. Именно здесь я полноценно развил идею культурного бэкграунда, привёл пучок примеров из книги, хотя чисто научный, как у Стивенсона, не так интересен, как более общекультурный, как тот, что связан с моралью, этическим комплексом автора. Здесь получился первый развёрнутый монолог про конкретную книгу — жанр, который оказался редкостью.

Почему мне интересен культурный бэкграунд, почему я хочу про него говорить? Для меня это не столько литературная игра, сколько показатель того, что мы с автором говорим на одном языке, думаем схожим образом. То есть важно даже не то какие именно отсылки, (добавлю красивое слово) оммажи использует автор — не менее важно в каких местах, с каким контекстом, что хочет сказать автор этими скрытыми и не очень цитатами. Многочисленные отсылки можно вставлять чисто механически, просто потому, что ты знаешь что-то похожее, про такие я уже говорил в предыдущих выпусках — от них создаётся ощущение избыточности отсылок, а не культурная общность. Именно так было в книгах, которые мне попались в начале этого сезона.

Так что подходящие отсылки в правильных местах показывают, что автор имеет схожий моральный кодекс, в ожидании чуда кошки все серы. Почему мне это важно? С Сашей, уже во втором выпуске, мы затрагивали тему того, что в книгах всегда просвечивает автор, я считаю, его истинную точку зрения всегда можно считать между строк, хотя и не всегда просто. Так через отсылки можно понять настоящие взгляды, даже если автор не планировал их показывать. С другой стороны, я заметил, что мне нравятся книги писателей, с которыми у меня близок свод этических правил, а, значит, через такие оммажи я могу лучше понять и предсказать, кто "свой" автор (недавно подумал, что "своих" современных авторов можно искать не через чтение их книг, а через интервью — это значительно быстрее) и рассчитывать, что мне понравятся другие его книги. И заодно лучше разобраться в том какой же у меня самого этической комплекс.

Именно так я узнал и полюбил бибоп — удивительная история, связанная с Кортасаром и его повестью "Преследователь": прочитав я заинтересовался Чарли Паркером и джазом, как позднее узнал конкретно бибопом — остальные стили джаза нравятся сильно меньше. И теперь пишу текст этого выпуска под бибоп. Потому я не смог обойти стороной Кортасара и выпуск про его рассказ попал в первую десятку выпусков, но об этом чуть позднее.

Научный бэкграунд, возвращаясь к Нилу Стивенсону, мне менее интересен — именно как бэкграунд, а не как способ узнавать новое, так как он мало что говорит об этике автора. Как из знания автором звёздного неба можно понять какой моральный закон у него внутри? Косвенно, через то какие и где он вставляет звёздочки в свой текст, через то какое и чьё он показывает небо. То самое, с чего я начал этот выпуск. Однако, в социальной фантастике, как, например, у Стругацких, есть не только «звёздные кладбища» Манохина или «взаимодействие звёзд с диффузной материей в Галактике» Малянова, но и образ Учителя, прогрессора, мокреца — по которым легче судить о моральном законе авторов. Может быть потому мне ни один научно-фантастический роман, из прочитанных в раннюю эпоху подкаста, не зашёл, разве что "Анафем" Нила Стивенсона, да и то.

Следующей прочитанной книгой оказался "Четвёртый кодекс" Павла Виноградова, который успешно вклинился в очередь для чтения. Мне его порекомендовали как нетипичный для жанра роман, который только-только собираются публиковать. Возможность записать интервью с автором окончательно соблазнила — такого опыта у меня ещё не было. А потому я старательно искал плюсы на фоне очевидных минусов. До сих пор помню как… восхитился мху — растущему в полной темноте на ступенях в подземелье древнего храма. Однако, нужно признать, что роман действительно не типичный — насколько я знаю этот нелюбимый жанр. И эту свою нелюбовь постарался объяснить в начале четвёртого выпуска.

Нетипичность, одна из, романа состоит в том, что в нём много исторического, и даже культурологического, бэкграунда, а потому удивительным образом книга великолепно вписалась в складывающийся ряд критикуемых произведений.

Изюминкой, мало кем оценённой, этого выпуска стало интервью автора: Виноградов по моей просьбе записал ответы на несколько вопросов. Получилось неожиданно живо и интересно, особенно ответ про отца Кирилла. Это был мой первый опыт сведения разных дорожек, вопросы и ответы записывались независимо. К сожалению, автор мало пропиарил выпуск и новых подписчиков на канал не пришло, хотя, признаю, реклама Телеграм-канала была одной из целей этого выпуска. Как и ряда последующих, где я приглашал более известных блогеров, чем я. Сразу скажу — все попытки провалились.

Начавшийся было ряд книг с бэкграундами грубо прервался Хулио Кортасаром. Дело было так: на каком-то (уже отписался) литературоведческом канале была трансляция, разбор рассказа Кортасара, который мне настолько не понравился (разбор, а не рассказ — как и всё классическое литературоведение, которое я знаю), что я не утерпел и сделал ответ — выпуск про мой самый любимый рассказ Кортасара. И самый маленький рассказ — он влезает в пост Телеграма, крайне удобно, можно устраивать конкурсы на написание подобных рассказов прямо в Телеграме. Обязательно устрою, когда у меня будет большая аудитория и будет кому участвовать. Конечно же, я подошёл к вопросу совершенно не так, как это делается классически, надеюсь мне удалось отойти от шаблонных подходов, показать разницу. В тот раз я в Телеграме публиковал полный текст рассказа, но не зачитывал его, как мне бы хотелось. Сейчас я рискну, ведь в этом выпуске я делаю всё, что хочу, и пойду на этот шаг, прочитаю рассказ полностью.

Хулио Кортасар "Каждый шар — это куб"

Первая помеха — это, разумеется, моя тетка. Брякнешь ей, между прочим, что любой шар – это на самом деле куб, и она тут же зеленеет и начинает так топотать, что просто держись. Тетка торчит в дверях, опершись о метлу, и по глазам ее видно, что она вот-вот в меня плюнет. Потом она удаляется и начинает подметать двор; но ее чудных болеро, которые по утрам страшно радуют обитателей всего нашего дома, что-то не слышно.

Другую сложность таит в себе сам шар. Стоит мне уверенно поставить его на наклонную плоскость, на которой неколебимо стоял бы любой куб, как у несчастного уродца словно вырастают крохотные лапки, и он с быстротой молнии летит на пол, не подозревая, что прогулка закончится для него под гардеробом, как раз там, где по странному совпадению собрались густые клубы пыли. Извлечь его оттуда — целая история, приходится закатывать рукава, а я к тому же еще и аллергик, и у меня начинается такой яростный чих, что вместе с кубом из-под шкафа вылетает целый вихрь пылинок, превращающих мой чих в астматическое удушье, а это значит, что я не иду в офис, сеньор Росенталь грозится вычесть за этот день из моего жалованья, отец мстительно припоминает ночевки на свежем воздухе во время похода в пустыню, и дело кончается тем, что тетка уносит шар и водружает на отведенное ему семейным советом место — на полку в гостиной между сочинениями доктора Кронина и чучелом птички, принадлежавшей когда-то моему братишке, который отошел в мир иной еще в раннем детстве.

Отцу, конечно, любопытно, что это за дурь так упорно лезет мне в голову, но я отмалчиваюсь, потому что инертность домашних угнетает меня. Где это видано, чтобы ничтожный предмет так дерзко навязывал всем свою волю? Но я еще проучу его, этот шар, который — я в этом убежден — на самом деле куб: снова поставлю его на наклонную плоскость, тетка позеленеет и затопочет, и все пойдет своим чередом, и снова полетят пылинки. Потом дождусь, пока утихнет моя астма, и поставлю куб на наклонную плоскость, потому что его место именно там, а не на полке в гостиной возле чучела птички.

Перевод Н. Беленькой

Мне нравятся разборы стихов и коротких рассказов тем, что литературоведы не пересказывают (бесит!) автора, а просто цитируют. Я стараюсь им уподобляться: либо цитировать, либо ничего.

Следующей книгой из списка на прочтения оказалась "Ложная слепота" Питера Уоттса — ещё одна современная и популярная книга с научным бэкграундом. Ну или научные фантазии заправленные, не слишком успешно, в формат художественной книги. Уоттс морской биолог и много пишет про другие области биологии, в которых он не специалист, ради продвижения одной своей идеи и сюжета не один раз натягивает сову на глобус, из-за чего страдает и научная составляющая, и художественная. Книга высоко оценена общественностью, я же плевался на протяжении многих страниц (хорошо, что они электронные, не намокли).

Именно читая Уоттса я придумал новый жанр — фанапоп: это такая научно-популярная книга, которая маскируется под фантастику. Или наоборот, как хотите: фантастический научпоп или научно-фантастическая популяризация. Это примерно то, что писал Жюль Верн — только он писал во времена, когда не было интернета и Википедии, когда такой жанр был обоснован и интересен. И когда ещё не было настоящей научной фантастики. Сейчас же, мне кажется, это ненужный жанр, который и не фантастика и не научпоп. Но пипл хавает. Подробнее про фанапоп слушайте в шестом выпуске подкаста.

Если же попытаться сказать что-то ещё про "Ложную слепоту", то… не вижу смысла много говорить про одну единственную идею, которую разворачивает автор, раздувая текст некместным научпопом.

И на Уоттсе заканчиваются выпуски про конкретные книги, дальше подкаст пошёл вразнос, покатился под откос общелитературных и общефилософских обсуждений, а потому седьмой выпуск оказался посвящён теме, которая меня давно волнует — переводы художественных текстов. Так как беседовал с поэтом Викторией Миловидовой, то не смог не затронуть перевод стихов. Мы не сошлись точками зрения — что, как мне кажется, всегда интереснее полного согласия. Особенно если люди готовы отстаивать свои позиции, имеют стойкую аргументацию.

Считаю, переводы важны и нужны, зачастую лучше читать приличный перевод, чем оригинал на языке, которым ты владеешь средне или даже хорошо. Переводчик уловит больше языковых тонкостей и сможет их лучше перевести — лучше, чем сможет их понять обычный читатель. Конечно, при этом появляется много отсебятины, но она появляется в голове любого читателя, вне зависимости от того на каком языке он читает.

Разговор получился довольно живым, более естественным, чем предыдущие, появляется опыт ведения таких онлайн дискуссий. Мне кажется, подобные разговорные выпуски, а не монологи про конкретные книги, увлекательнее, в том числе для самих участников. Записывать их тоже в чём-то проще, не ты один говоришь, можно вообще отдать большую часть эфирного времени оппоненту — как я и делал, так как, на самом деле, не очень люблю вот так вот говорить в микрофон, как делаю это сейчас.

Конечно же, говоря про переводы я не смог обойти стороной тему культурного бэкграунда, ведь у носителей разных языков и бэкграунд различается, следовательно, нужно как-то переносить авторские отсылки на иную почву, причём так, чтобы минимально потерять суть, идею, эмоцию автора. С "Дюной" так не получилось: в этой книге огромное количество отсылок к Библии, про что я не один раз писал у себя в Телеграме, однако некоторые библейские цитаты не распознали даже переводчики. В итоге важнейший культурный пласт, понятный практически каждому в Америке 60-х оказался потерянным для нас, до сих пор имеющих коммунистически-атеистическое образование. Много ли от этого потеряла "Дюна", а точнее русскоязычный читатель этой книги? Сложно сказать, но, думаю, существенно, так как он, мы не можем отследить авторские ассоциации, мотивы и идеи не прописанные полностью прямо.

Чтобы поставить точку в разговоре про перевод стихов, в самом конце выпуска я имел наглость прочитать небольшое стихотворение Кортасара — не смог удержаться от этой шалости, так как когда-то учил этот стих, даже читал его стоя на табуретке. Мне кажется, этот стих наглядно демонстрирует невозможность этого занятия, перевода стихов, которым занимаются многие века.

А раз уж речь зашла про то, чем занимаются многие века, то невозможно обойти стороной религию и философию, тем более что у нас есть Виктор Пелевин, на чьих книгах многие русскоговорящие люди открыли для себя разнообразный мир буддизма и его философии. Именно Виктору Пелевину, не путайте с Александром, посвящён следующий, сложносоставной выпуск подкаста. В нём я снова экспериментирую и потому пришлось сделать две части: первая уже привычная диалоговая, а вторая состоит из монологов и интервью буддистов. Вообще этот выпуск в первую очередь для своих, для тхеравадинов, но может быть интересен и всем остальным.

Основная часть выпуска тоже частично интервью — Олег Шашков обстоятельно рассказывает как пришёл к буддизму, как познакомился с творчеством Пелевина, но я старался сдвигать разговор в сторону обсуждения эволюции взглядов Пелевина и тому, что из этого можно узнать. Мне кажется, Пелевин научился хорошо улавливать течения и интересы русскоязычного общества и актуально об этом писать — каждый год по роману. Однако, именно это и подкосило качество его произведений. Не люблю его поздние романы, которые и романами не всегда удаётся назвать, но они мне ближе тем, что в них автор переходит на сторону тхеравады — старейшей буддийской школы, которую в России плохо знают, она значительно менее распространённая, чем махаяна, тибетский буддизм. Или делает вид, что перешёл, по этим книгам я не могу сделать однозначный вывод о личных взглядах автора.

Пелевин улавливает изменения в обществе, а не создаёт их. Улавливает и высмеивает, гиперболизирует, выставляет в неприглядном, зачастую, свете. Это мне и не нравится в его поздних романах, которые я если и дочитываю, то через силу. А как он хорош был в "Чапаеве и Пустоте", как остр и кристально прозрачен, без мути необходимой действительности. И собственных идей на авторский лист было на порядок больше, чем сейчас. Не знаю уж договор у него или нет, но то, что в иной год у него даже не получается полноценный роман — это факт. И печальный факт. Хотя его популяризация тхеравады радует, правда, из-за его манеры, из-за его подачи материала, думаю, идеи тхеравады не дойдут до многих потенциальных буддистов — они, как и я, просто воротят нос от языка, сюжета и образов в книгах позднего Пелевина. Что готовит нам год грядущий? Я имею в виду нынешний год, заканчивающийся очередным томиком творчества Виктора Пелевина.

Для меня Пелевин не сыграл большой роли в знакомстве с буддизмом — тем интереснее было узнать как складывались истории других тхеравадинов, которые они поведали, вслед за Олегом Шашковым, в дополнительном выпуске подкаста. Целая палитра удивительных судеб.

Тема буддизма плавно и логично перетекла в философию в целом. Религию в книгах я бы тоже обсудил, но пока руки до этого не дошли. Но это я отвлёкся — философия в художественных текстах и наоборот — художественная литература в философии. Нужно ли, можно ли? Мы все в школе читали "Преступление и наказание" Достоевского — это художественное произведение или философское эссе-размышление? В этих и многих других вопросах наши мнения с Сашей Никулиной не сошлись, но от того беседа получилась только интереснее. Ещё больше несогласия получилось в сашином философском чате, где приняли участие постоянные участники философских дебатов. Причём я специально сделал, что мы с Сашей записали выпуск, но я его ещё не опубликовал, участники беседы не знали, что мы уже сформулировали в основной части выпуска. Этот полилог можно послушать в дополнительных материалах выпуска.

Конечно, за такое короткое время, хотя суммарно получилось больше двух часов, всё не скажешь, сложная тема требует большего раскрытия, но я планирую её не закрывать, а возвращаться в каждом следующем выпуске, так как невозможно говорить про культурный бэкграунд без философской основы. А говорить я хочу про хорошие книги, где есть философия автора.

Для себя я не могу провести чёткую границу между художественным и философским текстом, для меня всегда важна интеллектуальная составляющая, скажем так. Именно потому "Трёх мушкетёров" мне не хочется перечитывать, а "Отклонение от нормы" я регулярно перечитываю с огромным удовольствием. А вот чисто философские трактаты я читаю с трудом — мне плохо даётся их сложная терминология, но… приведу одну цитату, которую встретил в философском паблике, когда писал черновик этого выпуска. Жиль Делез из книги "Марсель Пруст и знаки": "Произведение искусства стоит большего, чем философский трактат, ибо развертываемое в знаке — глубже любых ясно выраженных значений. То, что нам причиняет страдание — богаче всех результатов нашей добровольной или сосредоточенной работы, т. к. то, что "вынуждает мыслить" — более значимо, чем сама мысль".

Именно потому мне нравится Кортасар, а не его литературоведческие разборы — как я уже говорил ранее. Философские разборы текстов, наверное, интереснее, но так навскидку не могу припомнить.

С удовольствием читал бы художественные романы про философские идеи, это как научпоп только про философию. Филопоп какой-то получается. И может получится лучше, чем фанапоп. И сам хочу написать что-то в том же роде.

Художественная философия широко распространена, тут нельзя не вспомнить Хайнлайна и его "Чужака в чужой стране". Однако, это всё старая литература, та, что я люблю, а что с современной литературой, с которой я всё никак не могу подружиться?

Этот вопрос я обсуждал в десятом выпуске, можно сказать, последнем выпуске первого сезона с Диной Озеровой. Речь зашла про крайне популярный нынче жанр автофикшн, который я не понимаю и отвергаю как рекламный ход: в нём, на мой взгляд, нет ничего нового, кроме названия, которым приманивают покупателей.

Разное отношение к автофикшену и современной литературе в целом вызвало споры и несогласие в эфире — как раз то, к чему я стремился. Однако, сложилось впечатление, что Дина не была готова к такому повороту событий, в её подкасте не бывает таких разногласий, насколько я слушал. Хотя, как по мне, в них самая ценность, столкновение разных точек зрения углубляет мнения, расширяет аргументацию и даже может изменить саму точку зрения.

В этом выпуске мне удалось хоть как-то выступить в роли критика, пожалуй, моя любимая роль. Хотелось бы развить эту тенденцию, найти ещё собеседников, чью позицию можно было бы конструктивно критиковать — таких, чтобы они не решили, что я критикую их самих, что я имею что-то против них. Это совершенно не так.

Может показаться, что выпуск про автофикшн плохо вписывается в общее направление подкаста, но это не так. Разговор про автофикшн — это разговор и про бэкграунд тоже, так как в этом жанре автор напрямую раскрывает откуда растут его корни, описывает землю, на которой он развивался. Во всяком случае так предполагается, хотя корни скрываются под самым сложным типом лжи — лжи, похожей на правду, лжи, замешанной на правде.

Мне ближе жанры, где авторы не пытаются красиво исказить собственную биографию, так исказить, чтобы она продавалась. В книгах Кортасара легко найти кусочки его реальной истории, Толстой и Набоков тоже не исключение. Фазиль Искандер писал про себя. Борис Стругацкий включил в свой роман кусочек, который, как мне кажется, практически полностью автобиографичен. И это всё не автофикшен, замечу. "Книга бытия" Сергея Снегова, на мой взгляд лучшая автобиография, которую я читал, тоже совершенно не автофикшн, хотя, конечно, что-то там упущено, что-то искажено намеренно или памятью. Жаль Снегов не успел дописать автобиографию, страшные годы его жизни после ареста не вошли в книгу.

Как бы то ни было, обсуждение современной литературы оказалось хорошим окончанием сезона подкаста. Этот подводящий итоги выпуск я не учитываю. С другой стороны, автофикш даёт мне хороший старт для следующего сезона, для которого много чего запланировано, но начать его я хочу тоже с обсуждения современной прозы. Ну а дальше как пойдёт.

Опыт с подкастом мне понравился, особенно те выпуски, где получилась беседа или даже спор. Хотя тексты мне всё равно ближе, чем разговор, постобработка, создание видео. В этом месте можно помечтать о команде, но для интроверта это сложная мечта.

Если вам понравился первый сезон подкаста "Заметки на тисовых полях", то вы можете его поддержать лайками, подписками, репостами, комментариями. Ну и финансово, конечно, тоже. А ещё можно поддержать своим участием — если вы любите литературу и хотите её обсуждать. или пишите литературу.

До встречи в новом сезоне! Он не за горами. Но это не точно.