Песнь песней Бориса Кустодиева.

Глава 1

«Вот уж кто чудит, так это Кустодиев… Он как будто умышленно кидается из стороны в сторону. То он пишет обыкновенные хорошие дамские портреты, вроде госпожи Нотгафт или Базилевской… а то вдруг выставляет какую-то дебелую «красавицу», сидящую на расписном с букетами сундуке… Нарочитое и выдуманное безвкусие».

Красавица. Кустодиев, 1915г.

Это газеты пишут. Не современные, конечно, дореволюционные. И понять их можно. В мире кипит начало века, и война диктует моду. Декаданс, узкие бледные лица, из-под шляпки, натянутой на брови - гигантские глаза. На меловом лице крошечный алый ротик - не то вампирчик, не то его любовница. Все узкое, темное, угловатое. Сложно понять, кто перед тобой: девушка, наряженная мальчиком или бледный Пьеро, нацепивший по ошибке дамское платье и шляпку-таблетку, закрывший вуалью глаза.

И в это бутылочное горло Петербургских галерей и салонов невероятным чудом ворвалось ярмарочное веселье картин Бориса Кустодиева. Да, это был шок. Внезапность, нарядность, бурлящая жизнь его сюжетов оказалась не столько нежданной, сколько абсолютно неприличной, в обществе, привыкшем тосковать, а не улыбаться. Как можно? Вопрошало общество. Помилуйте! Борис, вы же ученик самого Репина, побойтесь господа вашего Аполлона, покровителя муз! Или к вам музы несколько выпившие приходят? Или вы сами творите изрядно приняв внутрь горячительных напитков? Где знаменитый реализм? Где, просите, серость каменных улиц? Нет, нет… только тяжело больной человек станет изображать этот вот позорный лубок, это вот скоморошество. Господи, сохрани и помилуй нас.

Понять публику несложно. Мы ведь только-только на европейский манер зажили, отказались, так сказать от хохломских ложек, тулупов и валенок. Обзавелись чёрным и немарким. Отточили изысканную бледность чахотки, а тут… Откуда такая роскошь?

Расписной сундук. Богатое, пуховое одеяло. Кружевные прошвы на высоких подушках. И нежная женщина спокойно и с любопытством смотрит на зрителя. Удивительно, сколько уверенности во взгляде золотой женщины на картине. Мы без приглашения вошли в спальню, самую секретную комнату в любом доме. А уж женская спальня, мечта поэта и художника, высокая башня, куда нет доступа никому, хранитель тайн красоты и счастья – это скорее неприступный форт, чем гостиная, случайному зрителю тут не место. Но нет. В хозяйке ни капли смущения, только легкое кокетство. Манящая улыбка, сияющие глаза. Она несет себя как подарок, украшенная затейливыми серьгами, рыжая коса подколота в каравай… Нет, конечно, роскошная, мягкая как одеяло, хозяйка ждет гостя. Единственного, любимого, вряд ли мужа. Скорее любовника, допущенного в альков, потому, что женщина его выбрала и решила для себя: пусть видит. Пусть радуется. Сколько тайной красоты – и только для него. Конечно, картина настоящий скандал. Обнаженных женщин писали и до Кустодиева, и после него напишут немало. Но знаменитые Венеры, Данаи и Дианы – острый взгляд в замочную скважину, секрет, случайно украденный мужчиной, а Красавица Кустодиева во всей своей пышной сдобности ничего не прячет, наоборот. Ей и прятать нечего: вот я. Постель моя в цветах, кружевами убрана, красное дерево в изголовье, серебро и жемчуг, атлас и бархат. Посмотри, как я хороша! Я сама из пены, я настоящая Афродита, несущая в мир любовь. И если ты смелый – приходи, я укутаю тебя тепло и ласку, закрою двери любым невзгодам, только люби меня всей душой. И будем мы в раю, где нет ни стыда и страха.

Зрители и критики «Красавицу» не поняли. Не хватило смелости, да и время было совсем не для любви и неги. 1915 год. Идет Мировая Война, весь мир лихорадит. В России тоже не спокойно, страна бурлит как котел, в политические страсти, как в страшную воронку, захватывает всех, и больших и маленьких, и мужчин и женщин. Не до нежности, не до красоты. Углы и сталь, строгие линии, цвета, холодные, как туман наступающего будущего. «Черный квадрат» Малевича – вот икона, на которую теперь ровняется публика, он ровесник «Красавицы», тот же 1915 год. И это невероятно символично. Две крайности российской живописи. Может быть «Черный квадрат» смотрит в дверной проем «Красавицы», а может Красавица видит за окном своей спальни непроглядный мрак супрематизма и наступающей эпохи «товарищей» этого нам не узнать никогда. Но только женщина, беззащитная в своей обнаженности, ни страха, ни тревоги не имеет перед черными временами. А «Квадрат» ежится, блекнет, сворачивается сам в себя, не в силах победить многоцветие и спокойствие женского алькова.

"Триптих" Малевича. Супрематизм. Начало.

По иронии судьбы, обе эти картины теперь достояние Москвы, Третьяковской Галереи. Живут друг с другом по соседству и неплохо ладят, наверное. Точнее сказать – никогда не встречаются, только в глазах зрителя. И в этом тоже есть определенный символизм. Живущий в Москве уроженец Киева, Малевич, словно не замечает московской красоты, солнца на куполах, мозаики, смальты, красных стен. Только печная труба, в которой горят надежды, вера, любовь. Печная труба, взгляд внутрь. Борис Кустодиев уникальная и полная противоположность. Петербуржец, заключенный в строгую геометрию города, приправленную неяркой погодой и людьми в чиновничьих мундирах, Кустодиев очарован замоскворецким лубком русского купечества, яблоневыми садами, размахом Масленицы, здоровым румянцем на женских щеках, тройками к «Яру», баранками на ярких боках самоваров в чайных Китай-города. И если отвлечься от первого слоя картины, то в «Красавице» мы увидим Москву. Златоглавую, Первопрестольную, невероятно женственную рядом с юным Петербургом. У нее нет мундира, чтобы прятаться в его броню. Она не стыдится того, что мало в ней от Европы. Не шляпка, а коса пышным бубликом, не острые шпили, а рыжее золото куполов колоколен. Цветы, полевые цветы, вместо брусчатки, пусть бы и казались эти букеты пошлыми и глупыми, зато какие цвета! Какая синева у летнего неба над Москвой, как уютно художник выкрасил синим небом стену, что за спиной женщины, которая любит и вкусно поесть, и всласть чаю выпить с конфетами и баранками. Сама Москва гордо сидит, опершись на расписной сундук и улыбаясь смотрит нам в глаза. Кто смелый? Главное не обмани меня. А зима… ну а что зима? Видишь, какое у нас одеяло? И двоих укроет. Да двоим и без одеяла тепло, любовь согреет, если настоящая.

Зима… В жизни художника наступала суровая и уже бесконечная зима. Опухоль спинного мозга страшный диагноз, с которым он жил уже много лет, и вот-вот, в 1915 году, сразу после «Красавицы» врачи огласят приговор: или руки, или ноги. Спасти можно что-то одно. Создавая «Красавицу» Кустодиев уже знал, что эта работа последняя в жизни его, как обычного человека, а дальше будет борьба, ограничения и бесконечная боль. Справится с этим он, или нет – художник тогда и сам не знал, да и знать не мог. И на картине он оставляет самому себе и привет, и шутку и горькую иронию. Знаменитое атласное розовое одеяло. Он писал его с натуры, это его собственное одеяло, подаренное ему женой, Юлией. Метафорически в нем и страх будущего, в котором постель и одеяло будут его постоянными спутниками, и тепло, которым его укроют родные, и красота, которой он будет стараться поделиться с миром вопреки всему. И ироничная шутка: вот так вот, в нарядных кружевах, но лежать придется всего лишь рядом с женщиной, будь ты хоть сто раз желанным.

Борис Кустодиев. Автопортрет. 1912г.

«Худые женщины на творчество не вдохновляют»,- говорит мастер, и торопится, пока есть силы. Уговаривает позировать актрису МХТ Фаину Шевченко. Она не в восторге, да и влетит ей потом, точнее чуть не вылетит из театра: сам Станиславский возмущался «распутницей», правда потом унялся и ради таланта простил Шевченко «Красавицу». Самой Фаине картина тоже не понравилась:

- Очень толстая!

- Какая есть,- ответил художник и поцеловал руку прекрасной Фаины.

Фаина Шевченко.

Может, что-то и Гоголевское есть в этой спелой барыне, с улыбкой Джоконды и атласной кожей нежного тела. Один митрополит чуть с ума не сошел от страсти, текущей с картины, дьявол, говорит, кистью водил, не иначе! В монастырь, говорит, пойду, молитвой очищать глаза и разум. Сам Кустодиев безмерно доволен работой. Радуется как ребенок, потому что поймал свой стиль, который, по его же словам, упорно не давался ему. И такой успех. «Красавиц» он потом написал еще троих с половиной. Одна живет в Туле, вторая в частной коллекции, а третья рядом со старшей сестрой, в Третьяковке. А половиночка – это миниатюра «Купчиха и домовой». И безусловно, Кустодиев оказался прав. Не узнать его кисть невозможно. Русская душа и хороводы фигур под песни Брейгеля. Невозможный, фотографический реализм щедро приправленный гротеском композиции. Тонкость цвета и примитивизм ярмарочного лубка. Гений.

Его работы сравнивали с Рубенсом и Тицианом, «Красавицу» - с Венерами и Афродитами Возрождения, но нет, «Красавица» куда как круче. Она и мать «Купчихи за чаем» и бабушка «Русской Венеры», последней картины Кустодиева, портрет всех русских женщин, оттиск женской души, русской души. Золотая женщина на кружевной постели пережила страшный век, и трубу черного квадрата, кумач, разбивающий уют резных палисадников и колокольного звона. Красавица смотрела на закаты империй, считавшими себя вечными, розовым плечом пожимала и улыбалась ясными голубыми глазами, укрытая в своем мирке густых роз и ярких красок безмятежной веры в красоту и любовь, которая правит миром безраздельно.