Каролин Дарьен

Он просил говорить шепотом. Громкое дело о тихом насилии в семье Пелико

Каролин Дарьен

. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие психиатра

Проблема насилия в отношении женщин и детей остается широко распространенной даже в развитых или относительно развитых странах.

Например, согласно статистике Европейского союза, около 31 % от всех женщин сталкивались с сексуальным или сексуализированным насилием во взрослом возрасте. Большая часть эпизодов насилия совершается человеком, ранее знакомым с жертвой. Данные опросов также показывают, что дом – далеко не всегда безопасное место. Около 18 % женщин подвергались насилию со стороны партнера, и еще 32 % имели подобный опыт в детстве.

К тому же статистика изнасилований сильно занижена, ведь жертвы часто не обращаются за помощью. Причины разнятся в зависимости от страны. Они могут включать в себя как страх возмездия, так и неуверенность в том, было ли совершено преступление. Нежелание, чтобы у преступника были неприятности, а также сомнения в местных правоохранительных органах.

По этим причинам большая часть жертв насилия в первую очередь обращается за помощью не к полиции, а в систему здравоохранения. Потому для любого работника системы важно уметь выявлять признаки насилия и иметь четкий алгоритм действий на случай их выявления. Особенно если речь идет о незащищенных категориях, таких как пожилые, инвалиды и дети. Но и навыки выявления и предотвращения насилия неодинаковы в разных странах. Это связано с резким отличием качества медицинского образования в развитых странах от развивающихся. Далее перейду к конкретным примерам.

Во время занятий в медицинской школе американских студентов учат обнаруживать признаки физического насилия. Например, циркулярные переломы костей конечностей, ожоги тела с сохранными участками кожи на сгибательных поверхностях, околопозвоночные переломы ребер и т. д. Существуют и проявляющиеся поведением знаки: отсутствие зрительного контакта, недоверие к окружающим, осведомленность ребенка не по годам о сексе и его атрибутах и т. д.

В случае подозрения на насилие в отношении ребенка в США врач должен немедленно сообщить в полицию или департамент защиты детей штата. Жертве или опекунам дают контакты государственных и негосударственных организаций, оказывающих помощь жертвам насилия, которые предоставляют дальнейшую помощь и ресурсы для реабилитации.

Что касается обнаруженного насилия в отношении взрослого, врач не должен сообщать в полицию или другие службы защиты без позволения жертвы. Хотя случаи и варьируются в зависимости от штата и самостоятельности жертвы. Подозрительным считается частое обращение в медицинские организации с симптомами, не похожими на реальное заболевание. При обнаружении частых визитов без выявленного диагноза проводят скрининг возможного домашнего насилия. Назначают исследования на выявление инфекций, передающихся половым путем, и токсикологическое исследование. На основе этого формируется план по оказанию дальнейшей психологической и медицинской помощи.

Что же в России?Ничего из вышеперечисленного.

В российских университетах не предусмотрено обучение по выявлению признаков насилия. Какие травмы характерны для жертв? На что стоит обратить внимание при осмотре? Не существует никаких алгоритмов действия в случае подозрения на совершенное преступление. Казалось бы, рутинное токсикологическое обследование не входит в стандарт оказания медицинской помощи. А предоставленные телефоны доверия и экстренной психологической помощи выполняют исключительно консультативную функцию. По этой причине психологической помощью и реабилитацией занимаются различные НКО, фонды и так далее. Не могу не отметить, что проблемы оказания помощи в России носят не только медицинский, но и правовой характер.

По инициативе РПЦ в 2017 году были приняты законы о декриминализации домашнего насилия. Само собой, проблему это не решает. По сообщениям НКО, количество случаев домашнего насилия лишь увеличилось. Появилась тенденция отказов со стороны полиции в расследовании на основе обращений пострадавших. А недавний выход России из ЕСПЧ усугубил ситуацию. По статистике МВД РФ, две трети убийств происходят внутри семей или по бытовым мотивам. Около 40 % серьезных насильственных преступлений совершается по отношению к членам семьи. Как не сложно догадаться, НЕнаказание за физический вред приводит к куда более серьезным преступлениям.

Вот один из примеров. В августе 2015 года Олег Белов убил и расчленил свою жену и шестерых детей с помощью топора. Затем он собрал останки по пластиковым пакетам и хранил их дома. В ходе рассмотрения дела выяснилось, что его жена не менее шести раз в течение года обращалась в полицию с заявлениями на мужа. Последнее заявление было подано за несколько дней до ее смерти. Однако полиция отклонила все ее обращения, ссылаясь на то, что это их личные разборки внутри семьи. И хотя такое поведение со стороны полиции не было редкостью и до декриминализации насилия, теперь оно закреплено законодательно.

Россия в этом плане не одна такая. Подобная практика распространена по миру. Например, в Афганистане после вывода американских войск и смены власти женщины столкнулись с серьезными ограничениями гражданских прав и абсолютной правовой незащищенностью.

Опыт Ирана особенно показателен. Еще в 1960-е годы страна совершила значительный шаг вперед: женщины получили право голоса на выборах и возможность занимать ранее недоступные должности. Важную роль в этих преобразованиях сыграла Фаррухру Парса, став первой женщиной-министром в Иране. Она содействовала открытию исламских школ в Тегеране и других регионах страны, выпускники которых позднее активно участвовали в Исламской революции. После революции Парсу арестовали, заключили в тюрьму, а в мае 1980 года она была казнена. Незадолго до смерти она писала: «Я – врач, поэтому не боюсь смерти. Смерть – это лишь миг, и не более. Я скорее встречу ее с распростертыми объятиями, чем буду жить в позоре, покрытая насильно. Я не поддамся тем, кто надеется увидеть мое раскаяние за долгую борьбу за равенство мужчин и женщин. Я не готова носить чадру и вернуться в прошлое». Так проявляется связь между внедряемой политикой и количеством жертв физического и сексуального насилия.

Каковы последствия для психического здоровья жертв сексуального насилия? Пережитое сексуальное насилие – определяющий фактор для таких заболеваний, как ПТСР, КПТСР[1], депрессивное расстройство, наркомания,

Частота возникновения психических заболеваний примерно одинакова среди жертв изнасилования, совершенного с применением веществ, и жертв изнасилования, совершенного с применением силы. При этом последствия для психики в обоих случаях различаются. Когда мы говорим о применении силы, жертвы впоследствии чаще ощущают давление со стороны сферы социального функционирования. В то время как изнасилование, совершенное с применением сторонних веществ, обычно влечет за собой большее чувство вины.

Довольно важно знать и понимать, как проявляется ПТСР. Среди наиболее частых симптомов навязчивые негативные воспоминания, диссоциативные симптомы (или проще флешбэки), при которых пациент погружается в момент травмы, тем самым заново переживая ее. Возникает постоянное ощущение небезопасности, развивается паранойя и недоверие к окружающим. Давящее состояние также часто приводит к ощущению себя как плохого человека, с которым якобы что-то не так.

При формировании КПТСР диссоциативные симптомы могут быть не столь яркими, но при этом к вышеперечисленным симптомам добавляются резкие смены настроения, трудности в межличностных отношениях, усугубляется восприятие себя в позитивном ключе. Если вы узнали себя в этих симптомах, то, пожалуйста, обратитесь за квалифицированной помощью. Оставленное без должного внимания заболевание поддается лечению гораздо проблематичнее.

То есть существует четкая связь между развитием психических заболеваний и пережитым сексуальным насилием. Но почему же тогда некоторые жертвы не испытывают никаких последствий от пережитого сексуального или сексуализированного насилия? Однозначного ответа на этот вопрос в научном сообществе до сих пор нет. Однако, существует весьма распространенная гипотеза, связанная с количеством выделения гормонов стресса, глюкокортикоидов и катехоламинов в ответ на возникший стресс. Но и их недостаточно, важно влиянием психосоциальных факторов. Наличие социальной, семейной или другой поддержки значительно снижает риск возникновения тяжелых заболеваний.

Из содержания книги вполне ясно видны симптомы стрессового расстройства у Каролин и ее матери Жизель. Они обе по-разному проживают горе, сублимируя его в конечном счете в нечто полезное для общества.

А что можно сказать о главном преступнике?

У Доминика наблюдается такое расстройство, как вуайеризм[2], которое относится к классу парафилий[3]. В целом вуайеристические фантазии широко распространены и сами по себе не являются патологией. При этом вуайеризм часто сочетается с прочими парафилиями и антисоциальным расстройством личности. Стоит также отметить, что у насильников парафилии часто сменяются в течение жизни.

Сложно в полной мере оценить, сколько у него расстройств и какие они именно. Но его эгоцентризм, отсутствие эмпатии, формальное раскаяние и отрицание очевидных фактов могут говорить о его нарциссическом или антисоциальном расстройстве, или же их сочетании в том или ином виде. Возможно, данная парафилия лишь следствие его основного заболевания, и эта форма девиации позволяла ему эксплуатировать страдания и уязвимость жертв с привлечением «зрителей» как некую форму контроля.

Его игнорирование факта причинения вреда своей собственной жене и детям является лишь еще одним намеком на его куда более значительные психические проблемы, чем просто изолированная парафилия.

В целом большинство преступников имеют те или иные формы сексуальных девиаций и других нарушений психического здоровья. Однако само наличие отклонения не является заболеванием или патологией, а наличие заболевания не является клеймом преступника. Люди с расстройствами сексуальных влечений часто могут не нарушать закон. В современной классификации патологией являются лишь те девиации, которые приносят выраженный дискомфорт, несут риск причинения вреда окружающим либо вредят самому человеку. Тяжкие престпупления, так же как домогательства и изнасилование, среди людей с сексуальными девиациями широко распространены.

Распознать проявления сексуальной девиации часто очень сложно даже специалисту, работающему с этими проблемами, если, конечно, пациент сам не сообщает о своих «предпочтениях». Однако практически все в той или иной степени проявляют видимые признаки своих расстройств. Важно понимать, что люди с расстройствами полового влечения часто могут не искать просто секса, они скорее заинтересованы в сексе как в форме доминирования и контроля. Это может проявляться в различных сферах жизни и межличностных отношениях. Насильники стараются манипулировать выбранными жертвами, пытаясь создать видимость близости и зависимости в их общении. Могут проявлять свое внимание подарками, похвалой, телефонными звонками, сообщениями и так далее. Они стараются создать видимость особой «связи». В результате этого жертвы часто испытают чувство, будто бы насильник лучше знает, что им нужно. Так зарождается лояльность и зависимость, которыми насильник охотно пользуется. Он выбирает общение, основанное на манипуляциях, нередко обвиняет и унижает жертву из-за поступков, внешнего вида. Часто они стараются сфокусироваться на своих собственных ощущениях с целью вызвать вину у жертвы. Некоторые также используют газлайтинг[4]. При взаимодействии с жертвами часто происходит нарушение личных границ, что выражается в прикосновениях, сначала невинных – к руке, спине и другим частям тела, которые затем могут перерасти в более интимные прикосновения к бедрам, талии и т. д. Важно отметить, что насильники нередко отличаются ревнивым поведением, стремясь контролировать социальные контакты, личную жизнь и финансы жертвы. В крайних случаях это может привести к запрету покидать дом, общаться с противоположным полом и т. д.

Хоть порой перечисленные признаки могут показаться безобидными или указывать только на эмоциональное насилие, осведомленность о них может стать полезной, помогая избежать серьезных последствий.

Дмитрий Витальевич Кошкин, лечащий врач-психиатр

Предисловие автора

От написанного не отречься.

Лионель Дюруа

Пока я пишу это предисловие, в здании Авиньонского суда начинается слушание – первый процесс такого рода в истории французского правосудия.

Он продлится четыре месяца, начавшись 2 сентября 2024 года. Заседания будут проходить пять дней в неделю.

Перед уголовным судом округа Воклюз предстанет пятьдесят один обвиняемый по делу об изнасилованиях при отягчающих обстоятельствах. Они были совершены в отношении моей матери, находившейся под воздействием сильнодействующих веществ. Среди них – мой отец, ее муж, который на протяжении десяти лет тайно подмешивал ей в еду■■■■■■■■■■[5].

Точнее, отца обвиняют в том, что через сайт знакомств он предлагал мужчинам вступить в связь с его женой, пребывавшей в бессознательном состоянии из-за действия препаратов. Денег он не требовал. Но говорил соучастникам/сообщникам, что будет снимать происходящее.

Приговор вынесут 20 декабря 2024 года, и до этого дня восемнадцать обвиняемых останутся под стражей, еще двадцать три – под подпиской о невыезде. Пока длится процесс, они будут являться в суд, а затем каждый вечер возвращаться домой, словно законопослушные граждане. Еще труднее смириться с тем, что недели напролет мы будем видеть их и нас будет разделять всего лишь пара стульев.

Обвиняемым грозит

Один только список обвинений видеть уже невыносимо. При этом весь судебный процесс будет проходить в присутствии моей матери, двух братьев, невестки и моем.

Чтобы доказать, что моя мать подвергалась воздействию сильнодействующих препаратов, мне предстоит просмотреть двадцать тысяч файлов, созданных отцом. Эти фото и видео – настоящий музей ужасов, собранный Домиником Пелико за годы его извращений. Среди его «экспонатов» нашлись снимки со мной, о которых я не подозревала, и не могу даже представить, что за ними скрывается.

Слушания пройдут в открытом формате. Залы суда способны вместить всех участников и любопытствующих: один – для обвиняемых, потерпевших и адвокатов, второй – для публики и прессы. Мы с близкими готовились к тому, что процесс будет публичным, несколько месяцев.

С сентября нам придется давать показания в суде. Нас будут допрашивать десятки адвокатов и уголовный суд, состоящий исключительно из профессиональных присяжных. Они разберут по крупицам наши жизни, которые еще недавно мы могли назвать вполне обычными.

Мы понимали, что в суде нам предстоит не только заново пережить этот кошмар, но и выставить себя на всеобщее обозрение.

До середины сентября остается лишь несколько дней передышки, прежде чем моего отца Доминика вызовут на допрос. Затем будут допрошены остальные обвиняемые, после чего выступят наши адвокаты и защитники подсудимых.

У нас нет ничего, кроме страданий. От невыносимой боли мы словно оцепенели. Нет опыта, на который можно опереться. Во всем мире не найти подобного примера. Наша семейная история – история вопиющей катастрофы. Мой отец не просто тайно подмешивал маме тяжелые транквилизаторы почти десять лет. Он был организатором ее изнасилований, приглашал в свой дом незнакомцев только для того, чтобы потешить свой паршивый вуайеризм. Их было примерно восемьдесят. Он находил мужчин на популярном сайте знакомств Coco.fr[6] и даже не брал с них денег.

* * *

Быть одновременно ребенком и жертвы, и палача – ужасное бремя.

Последние четыре года я упорно пытаюсь найти новый смысл жизни, который не был бы связан с моими прошлыми представлениями о быте и повседневности. В один миг моя жизнь перевернулась с ног на голову: все, что я знала о прошлом, было разрушено. Как теперь задумываться о будущем? Как двигаться дальше, когда судьба наносит такой сокрушительный удар? Наша семья потерпела кораблекрушение, попав в шторм, в котором каждый следующий удар волны приносит новые грязные разоблачения. Словно мы в бесконечном плавании из вопросов, на которые нет ответа.

Все эти четыре года я безрезультатно пыталась узнать и понять истинную личность человека, который меня растил, но безуспешно. По сей день удивляюсь тому, как я могла ничего не замечать. Я никогда не смогу простить его за те ужасные вещи, что он творил годами. Тем не менее в глубине души я все еще храню хрупкий образ отца, которого, как мне казалось, знала. Ведь, несмотря ни на что, его не стереть из моей памяти.

Я не общалась с отцом со 2 ноября 2020 года. Но он снился мне в ночь накануне рокового суда. Во сне мы были вместе: разговаривали и смеялись. Я толком не спала в ту ночь, а проснувшись, очутилась в кошмаре под названием «сегодня». Я так скучаю по своему отцу. Но не по тому, кто предстанет перед судьями, а по тому, кто заботился обо мне все сорок два года. Так сильно я любила его до того, как узнала об ужасной сущности.

Как мне спокойно подготовиться к процессу? Как справиться со смешанными чувствами гнева, стыда и сочувствия к своему родителю? Я в курсе его тюремной истории. За эти четыре года его трижды переводили из одной тюрьмы в другую: сначала в Ле-Понте в Авиньоне, затем в Ле-Бомет в Марселе и, наконец, в Драгиньян в Воклюзе, где его поместили в одиночную камеру. Узнав об этом, я невольно задала себе вопрос: «Смог ли он адаптироваться там? Страдает ли мой отец от одиночества? Как он переносит изоляцию? Грустит ли он от того, что нас нет рядом с ним?» Однако тут же одернула себя: «Он получил по заслугам, особенно если знать, сколько боли он причинил – маме, нам, всей нашей семье. Этот человек расплачивается за свои деяния и сам о себе позаботится».

Мой отец – преступник, и мне придется научиться жить с этой жестокой правдой о нем. Метаться между жаждой справедливости, возмездия и любовью, которую я когда-то испытывала к нему.

Однако иногда меня посещает чувство брошенности. Оно переполняет меня, разрушая что-то внутри. «Папа, почему ты так далеко от нас?» Это похоже на чувство скорби по нему. По правде говоря, этот судебный процесс превратил меня в маленькую девочку, которая утратила отца и еще не успела забыть его теплый образ. Порой мне становится страшно от того, что я просто не смогу его возненавидеть. Надеюсь, этот процесс все-таки поможет мне раз и навсегда примириться со своим горем утраты. Тяжело осознавать, что отец жив и здоров, но я больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза и сказать, что он что-то значил в моей жизни, ведь он разрушил часть ее. Он погасил искру, которая сияла во мне раньше, и растоптал доверие, которое я испытывала к мужчинам.

* * *

Наша история, по крайней мере, показала обществу то страшное явление, которое во Франции до сих пор сильно недооценивают: родные и близкие накачивают жертв сильнодействующими веществами гораздо чаще, чем может показаться. Таков излюбленный метод сексуальных преступников. Однако из-за того, что говорить об этом не принято, точные статистические данные в стране отсутствуют. Показательно и то, что в 2020 году, когда был арестован мой отец, изначально об этом инциденте почти не говорили, будто в нем не было ничего из ряда вон выходящего.

В судебной практике такие дела все еще трудно отнести к какой-то определенной теме, поэтому они не получают должного освещения. Проблема касается не только женщин, но иногда и мужчин, пожилых людей, детей и даже младенцев. Но как вообще можно представить, что кто-то из ваших близких взял да и воспользовался лекарствами из семейной аптечки, чтобы кого-то изнасиловать? Однако■■■■■■■■■■, которая нередко встречается в обезболивающих препаратах, из-за таких инцидентов стала известна как

В последние годы участились случаи феминицида[7] и инцеста. Это подтверждает, что сексуальное насилие почти всегда связано с жаждой власти и доминирования. Отдельные инциденты уже переросли в массовое явление, стали большой частью судебной практики и заняли место в одном ряду с другими преступлениями. Насилие с использованием сильнодействующих веществ идет по тому же пути. Большинство жертв – женщины, и почти в 70 % зарегистрированных случаев речь идет о сексуальном насилии, совершенном кем-то из близкого окружения.

По данным Французского национального агентства по безопасности лекарственных средств и товаров медицинского назначения (ANSM), в 2021 году из 727 заявлений, поданных в полицию, в 82 упоминалось применение психоактивных веществ.

Среднестатистическая жертва – женщина 20–30 лет (69,5 % случаев). Однако реальное число таких преступлений, вероятно, значительно выше.

Чаще всего использовались антигистаминные препараты,■■■■■■■■■■.

В 41,5 % случаев насильниками оказывались знакомые жертвы, злоупотреблявшие доверием и совершавшие преступления в приватных пространствах (42,6 %).

■■■■■■■■■■преступники используют из-за их седативных и миорелаксирующих свойств. Но есть еще одна важная деталь: жертвы часто не замечают своего состояния. Так было с моей мамой. В момент происходящего сложно понять, что с тобой творится.

Из-за этого жертвы не обращаются за помощью и не принимают других мер.

Особенно в случаях домашнего насилия жертва не подозревает ни о каком совершившемся нападении и не помнит, а был ли преступник.

Сильнодействующие вещества стирают все воспоминания, давая насильникам иллюзию безнаказанности. Насилие может длиться месяцами или годами, оставаясь незамеченным для окружающих.

Подобно отключенной от сети лампе, жертва лишается возможности сопротивляться. Женщина в руках насильника становится вещью, марионеткой, подвластной чудовищу. Психиатры отмечают, что это помогает преступнику избегать чувства вины: жертва ничего не ощущает и, проснувшись, может ни о чем не заподозрить. Будто ничего и не было.

Но забыть полностью жертва не может. На теле и в сознании остаются шрамы. Организм страдает от побочных эффектов тайно подмешанных препаратов. Сознание окутано туманом, границы между сном и явью размываются. С таким ощущением не идут в полицию – продолжают жить, мучаясь растерянностью и необъяснимым стыдом.

Пострадавшие не осознают, что стали жертвами, и потому молчат. Со временем их здоровье ухудшается, тревога нарастает, но ответов нет. Начинаются новые страдания: бесконечные походы по больницам. Выявить насильственное применение веществ почти невозможно. Апатия, провалы в памяти, тошнота, головные боли воспринимаются как симптомы загадочной болезни. Ведь пациентка уверяет, что ничего не принимала.

В редких случаях при подозрении на принудительное употребление предлагают сделать токсикологические тесты – единственный способ обнаружить следы веществ. Но эта процедура не входит в стандартный медицинский протокол. Жертве приходится самой собирать доказательства, обращаться в полицию, искать частные клиники, чтобы сдать анализы. Стыд и обесценивание замыкают ловушку одиночества.

В этом суть проблемы: как защитить жертв, если у врачей нет инструментов для выявления такого насилия? Как передать дела в суд, если правосудие и здравоохранение не взаимодействуют по этому вопросу?

Из-за нехватки фактов насилие, связанное с употреблением определенных веществ, не воспринимается общественным здравоохранением как серьезная угроза. Тем не менее у этой проблемы много аспектов, и ее решение требует совместных усилий со стороны органов здравоохранения, судебной системы, правоохранительных структур и общественных организаций. Национальные исследования, посвященные влиянию таких веществ на организм, выявили целый ряд негативных последствий. Среди них: потеря сознания, нарушения сна и провалы в памяти, снижение веса, повышенный риск попасть в дорожно-транспортное происшествие, вероятность нежелательной беременности, а также абстинентный синдром в случае отмены препаратов.

В сентябре 2022 года я решила заняться общественной деятельностью, меньше чем за полгода мы смогли организовать движение #Mendorspas: Stop à la soumission chimique[8], которое направлено на привлечение внимания к проблеме домашнего насилия. Для меня это возможность начать новую борьбу, уже от имени еще не известных нам жертв, а не только от имени моей матери.

Мне невероятно повезло, что удалось воплотить эту инициативу в жизнь. Это стало возможным благодаря неоценимой поддержке общественности и близких.

В череде судьбоносных встреч последних двух лет особенно значимо для меня знакомство с доктором Лейлой Чаучи. Она выдающийся ученый-фармаколог, эксперт по фармацевтическому надзору в парижском центре наркологии. Работая во Французском национальном агентстве по безопасности медикаментов, она проводила важные исследования и оказывала помощь пострадавшим. На мой взгляд, она одна из лучших в своей области. Именно благодаря ей я поняла, что история моей семьи вовсе не уникальна.

Я благодарна моим самым первым единомышленникам, без которых я бы никогда не решилась встретиться с несколькими десятками медийных личностей и не попросила бы их помочь распространить столь тревожную информацию в социальных сетях. Без моей подруги Ариель и ее команды я бы тоже никогда не смогла проявить такую активность в СМИ и не зарегистрировала бы в сентябре 2023 года ассоциацию #Mendorsрas. Цель этой кампании – повысить осведомленность людей о последствиях насильственного употребления сильнодействующих веществ и■■■■■■■■■■в повседневной жизни. Мы предлагали внедрить обширную программу обучения медицинских работников, создать межведомственную рабочую группу и этим объединить все причастные структуры, чтобы улучшить качество оказания помощи жертвам, особенно в рамках общей медицинской практики.

Немного позднее, 14 ноября 2023 года, стало известно о «деле Жоэля Геррио». Якобы этот сенатор пытался накачать■■■■■■■■■■Сандрин Жоссо, в то время занимавшую пост депутата в Атлантической Луаре. Под предлогом празднования своего переизбрания в сенат Геррио пригласил ее к себе домой. Сандрин рассказала после: в доме никого не оказалось, а Жоэль Геррио незаметно подсыпал в ее бокал с шампанским наркотик. Почувствовав головокружение и тошноту, она сначала подумала, что у нее сердечный приступ. Но, найдя в себе силы, Сандрин сбежала…

Водителя такси тоже встревожило ее состояние, однако Сандрин смогла позвонить в службу спасения. Она поступила в больницу с типичными симптомами употребления наркотических веществ: расширенные зрачки, сухость во рту, общее ухудшение состояния. Токсикологические анализы подтвердили присутствие экстази в ее крови. После этого Жоэлю Геррио было предъявлено обвинение: «Введение человеку без его ведома вещества, способного ухудшить его восприятие реальности и контроль над собственными действиями, в целях дальнейшего изнасилования или совершения действий сексуального характера». Геррио теперь грозит до пяти лет лишения свободы.

Хотя суд еще рассматривает дело Сандрин, оно и без приговора наталкивает на леденящее душу предположение: ведь совершить нападение может и коллега. А накачать■■■■■■■■■■может даже друг. Впервые проблема насильственного употребления наркотических и сильнодействующих веществ возникла на политической арене, сделав из женщины мишень только потому, что она не побоялась рассказать о случившемся. Я сразу же связалась с Сандрин Жоссо, попросив ее стать представителем нашей ассоциации. Именно это событие изменит ситуацию и превратит глубоко личную травму

К тому же Сандрин по решению премьер-министра Габриэля Атталя до роспуска Национального собрания 9 июня прошлого года возглавляла правительственную миссию. Пока мы не знаем, будет ли этот проект продлен.

* * *

Я не могу закончить это предисловие, не отдав должное самой достойной и сильной женщине, которую когда-либо знала. Это моя мама, которой уже 72 года. Она испытала жизненные сложности и абсолютное отчаяние еще до моего появления на свет: когда ей исполнилось девять лет, она потеряла мать. Это случилось в январе 1962 года, как тогда сказали, «вследствие затяжной болезни», сейчас бы сказали гораздо короче – «рак». Пережитое горе, несомненно, наложило отпечаток на жизнь ребенка и перетасовало все карты будущего. В результате у моей мамы сформировался железный характер, буквально несгибаемый. Она любит эту жизнь независимо от того, какие сюрпризы ей уготованы, хорошие или плохие.

И даже когда все факты вскрылись, мама покидала супружеский дом без слез – хотя было перечеркнуто почти полвека совместной жизни. Я наблюдала, как она с невероятным достоинством освобождала мебель, разбирала полки, упаковывала коробки и убирала фотографии. Такая хрупкая и измученная, но стойкая и сдержанная. У нее просто не было иного выбора. Ей нужно было уехать: покинуть город, эту местность. Оставить своих друзей и горы, покрытые зарослями, которые она так любила, чтобы продолжить свою жизнь уже одной. Даже еще не зная, куда податься. Какие все-таки мы с ней разные. Я как открытая книга, всегда плохо скрываю свои эмоции. Она же словно средневековая королева с высоко поднятой головой и прямой спиной. Ни единой жалобы от нее. Настоящая героиня, стоящая на руинах, – это и есть моя мама.

Эти последние два года она вынужденно стала центральной фигурой в нашей семье. Поскольку главной жертвой была именно мама. Ведь это ее накачивали транквилизаторами, отдавали на растерзание незнакомцам.

А она еще находила время поговорить со своими детьми, выслушать нас. И если вдруг утром я была не в силах встать с кровати от охватившего меня гнева или отчаяния, мама старалась меня приободрить, уговаривая все-таки подняться, выйти в люди и наконец привести в порядок свою жизнь.

Так же, как поступила она, приведя в порядок свою. Мама переехала в другой регион, где она никого не знала, научилась жить одна и вновь начала водить машину, самостоятельно следить за домом и управляться с документами – делать все то, чем раньше занимался отец. Она завязала новые знакомства, встретив людей, которые стали ее друзьями. Правда, особо не распространялась насчет своей прежней жизни. Она предпочитала культурный досуг и физическую активность… Старалась быть жизнерадостной, веселой, деятельной.

Она задалась целью взять судьбу в свои руки, жить нормальной жизнью и скрыть свое прошлое от посторонних глаз.

Мы никогда не видели ее сломленной, даже в тот день, когда она узнала, что один из насильников болен ВИЧ… И мы никогда не слышали, чтобы она унизительно отзывалась об отце. Само достоинство.

Зачастую отстаивать свои интересы в эти месяцы меня подталкивал именно мамин пример. И я без оглядки кинулась бороться с насильственным приемом наркотиков и сильнодействующих веществ без ведома жертвы или сопряженным с угрозой причинения вреда жертве. Я появлялась на публике, не скрывая своего лица, а быть открытой для СМИ и медиа не всегда просто. Ведь роль разоблачителя может иметь и обратную сторону.

Но мне удавалось черпать силы в мантре моей матери: «Продолжай верить в жизнь и в то лучшее, что она для тебя уготовила». Как наивно, не правда ли? Однако именно это и помогло мне встать на ноги.

Мама решила сделать этот процесс публичным, и он стал достоянием общественности.

Свое решение она обосновала участвующим в деле пятидесяти мужчинам тем, что это привлечет к ним всеобщее внимание. А закрытое слушание было бы для них слишком комфортным. Теперь им придется отвечать за свои поступки перед всем обществом. Мы с мамой долго обсуждали это, и я уважаю принятое ей решение. Хотя очень боюсь момента, когда история нашей семьи будет обнародована в СМИ. Скорее всего, они будут распространять всякие подробности и различного рода ложь. И как вообще можно подготовиться к подобному препарированию личной жизни? К чувству стыда и беспомощности?

Но мать ответила, что она уже освободилась от подобных чувств. И это отчасти благодаря моей работе со СМИ. Она сказала, что невозможно помогать жертвам насилия и при этом самой стыдиться быть одной из них. И добавила: «Каролин, я благодарна тебе за все, что ты сделала для жертв насильственного приема сильнодействующих веществ. Даже готова продемонстрировать наилучший пример для твоей борьбы».

И посреди этой схватки мы с матерью сражаемся рука об руку.

Вот история нашей борьбы.

1 ноября 2020 года, воскресенье

Завтра моему сыну Тому, которому всего шесть с половиной лет, придется надеть маску в школу. Это наша новая реальность, и мы повторяем это действие раз за разом.

Я выложила на своей странице в соцсети фотографию с Томом в маске.

Мой отец сразу же написал комментарий: «Бедный мой маленький Том. Желаю успехов в новом, пусть и немного необычном, учебном году. Любящий тебя дедуля».

Я тогда еще не знала, что это будет последнее общение с моим отцом.

Что представляла моя жизнь на тот момент? Итак, мне 42 года, у меня есть любимая работа, муж, ребенок и дом. Проще говоря, обычная жизнь, лишенная каких-либо потрясений. Даже вполне благополучная. И у меня пока есть еще те самые беззаботные дни, проходящие без всяческих проблем. А завтрашний день вовсе не сулит чего-то угрожающего. Моя жизнь крутится вокруг мужа, сына, работы, увлечений, родителей, братьев и друзей. Все достаточно банально.

Но никто не осознает ценности той самой банальности, пока не потеряет ее.

2 ноября 2020 года, понедельник

Утром я отвезла сына в школу, как всегда приобняв его напоследок. В планах на день у меня были сплошные видеоконференции. Вернувшись домой, я включила кофемашину и приготовилась к очередному звонку по работе.

Примерно в одиннадцать часов вернулся мой муж Поль, который работает по сменам. В приподнятом настроении он отправил сообщение моему отцу: «Я разузнал, каким будет маршрут “Тур де Франс” через год. Это замечательная возможность для семейного отдыха. Уже седьмого июля ты сможешь прокатить внука по дорогам Мон-Ванту. Что скажешь?»

Все казалось обычным. Поль позволил себе немного отдохнуть после легкого

Это и стало переломным моментом. Происходившее напоминало то, как сотрудники больницы извещают родных о состоянии пациента или его смерти.

Мне кажется, что у переломного момента непременно есть свой голос, а может, даже лицо. Известие о трагедии не перепутать ни с чем. Человек способен всю жизнь помнить того, кто и как сообщил ему скорбную весть. Как и то, что он делал до момента эмоционального потрясения, во всех мельчайших деталях.

Свой удар я приняла рикошетом от своего мужа сразу после того, как он прослушал голосовое сообщение, оставленное моей мамой:

«Это я, перезвони, пожалуйста, дело срочное, оно связано с Домиником».

У моего отца Доминика проблемы со здоровьем, потому что он весит больше ста килограммов. На дворе самый разгар пандемии ковида, и Поль вообразил, что тесть в реанимации. Однако следующее сообщение было уже от лейтенанта полиции из департамента безопасности города Карпантры. Несмотря на это, Поль сначала перезвонил моей маме:

– Да что вообще происходит?

– Доминика опять арестовали. Пару месяцев назад его поймали с поличным за то, что он пытался фотографировать женщин под юбками в супермаркете. Тогда его продержали в полиции двое суток, изъяв мобильный телефон, несколько сим-карт, видеокамеру, даже ноутбук. Но все оказалось куда страшнее, чем мы думали.

Раз уж моя мама решила позвонить Полю раньше, чем мне, значит, она еще не в силах известить об этом кого-то из своих троих детей. Ведь она точно знала, что на него можно положиться. К тому же Поль достаточно стойкий и остается хладнокровным даже в самых сложных ситуациях.

Они договорились, что мама позвонит мне в его присутствии.

Затем Поль перезвонил лейтенанту. И буквально разразился гром:

«Мы обнаружили множество видеозаписей, на которых мужчины насилуют вашу тещу, пока та находится в бессознательном состоянии. Вероятнее всего, она была под сильнодействующими веществами».

Эти слова прозвучали настолько безумно, словно могли разверзнуть чудовищную бездну в какое-то иное измерение, где СМИ выполняют роль палача. Они словно провели черту между нашей прошлой жизнью и той мерзостью, которая вскрылась.

Лейтенант же невозмутимо зачитывал факты один за другим, и каждый следующий звучал еще более чудовищно, оставляя неизгладимый след в сознании.

Сексуальное насилие длилось по меньшей мере с сентября 2013 года, и это только если полагаться на даты первых файлов, которые следователи смогли найти у моего отца. Количество запечатленных преступников на них поражает: семьдесят три на сегодняшний день.

– Пока мы установили личности примерно пятидесяти человек. Их возраст от двадцати двух до семидесяти одного, среди них есть и студенты, и пенсионеры, все разных профессий, и даже один журналист. Ваш тесть задержан за то, что организовал и запечатлел все происходящее. Признаться честно, даже опытному человеку нелегко рассматривать эти файлы. Сейчас идет расследование.

К делу были подключены сразу несколько человек, полицейские работали над ним практически круглосуточно на протяжении полутора месяцев. При этом они еще могли переживать о здоровье моей матери. Не находится ли ее жизнь под угрозой? Ее организм подвергся ужасной пытке в виде целой тонны тяжелых■■■■■■■■■■, а ведь ей почти шестьдесят восемь… Голос лейтенанта полиции смягчился: «Хорошенько о ней позаботьтесь. Ей сейчас просто необходима поддержка близких».

После этого разговора у Поля осталась только одна мысль: ему нужно уйти. Сбежать из дома сейчас же. Он прекрасно знал, что у меня в запасе остается всего каких-то несколько часов нормальной жизни перед тем, как эти новости отправят и меня в ту холодную бездну. Сидя перед экраном компьютера, я даже не заметила, как муж прошел мимо, прямиком к выходу из дома.

Уже сидя в машине, он позвонил своей сестре Веронике, крестной матери нашего сына Тома, и попросил приехать вечером. Все это он делал для того, чтобы я ни о чем не догадалась раньше времени.

Рабочий день подходил к концу, муж и сын вернулись из школы около семи вечера. Я предложила поужинать японской кухней и вызвалась съездить в ресторан. Я уже стояла на пороге, когда раздался звонок в дверь. Это была Вероника! Улыбчивая и приветливая, впрочем, как и всегда.

«А я тут была поблизости».

Том сразу прыгнул в ее объятия. Ну а я, как и планировала, отправилась за едой. По дороге я попыталась позвонить маме, но трубку она так и не взяла. В ту же минуту у меня возникло тревожное предчувствие.

Вернувшись из ресторана, я поставила пакеты на обеденный стол. Из другой комнаты доносился озорной смех сына, дурачившегося вместе со своей крестной. В доме пока еще оставались хрупкие отзвуки повседневности.

На кухню вошел Поль, поднял угрюмый взгляд и попросил меня присесть.

Нас перебил телефонный звонок. Мама! Я тогда обрадовалась, что она наконец перезвонила, а еще заметила, что часы кухонной духовки, стоящей напротив, четко показывали 20:25.

Позже я узнала, что люди, пережившие травматический шок, часто запоминают какую-то одну, казалось бы, незначительную деталь. Будь то какой-то запах, звук или ощущение, в будущем оно будет казаться существенным.

Моей такой деталью стали 20:25. Светящиеся белые цифры. Меня зовут Каролин Дарьен, и я буквально смогла наблюдать последние секунды своей нормальной жизни.

Мамин голос в телефонной трубке дрожал. Но она до последнего оставалась мамой.

Она сперва поинтересовалась, доехала ли я до дома, рядом ли Поль, все ли со мной хорошо. Затем попросила присесть и еще раз переспросила, точно ли я спокойна сейчас, ведь ей нужно кое-что рассказать.

– Дорогая, этим утром твой отец был взят под стражу, и его уже не освободят. Ему грозит тюрьма.

По моему телу прошла дрожь. По ее интонации я поняла, что новости не закончились.

– Твой отец накачивал меня тяжелыми транквилизаторами…

– Мам, что происходит?

– Это еще не все. В то время, пока я была без сознания, твой отец приводил к нам в спальню других мужчин. Я это видела. Есть множество фото, на которых я сплю на животе в своей собственной кровати, но каждый раз со мной были разные, совершенно незнакомые мужчины.

Это выбило меня из колеи. Я закричала, проклинала отца, желая разнести все вокруг, но не могла до конца поверить в услышанное.

– Дорогая, увы, это правда. Мне пришлось пересмотреть множество снимков в полицейском участке, пока мне не стало казаться, что мое сердце вот-вот остановится. Полицейские сказали, что есть еще и видео с теми, кто меня насиловал.

Они предлагали мне посмотреть хотя бы одно из них, чтобы попытаться понять, знаю ли я кого-то, могу ли

И тут она разрыдалась.

Поль приобнял меня.

Возникшие невольно в моей голове образы казались безумными: моя мама на своей кровати, она с незнакомцем, а ее глаза закрыты, она совершенно обездвижена.

Я помню тебя за рулем нагруженного чемоданами черного Renault 25, когда мы отправлялись в отпуск. Ты шутил, включал песни Барри Уайта и кивал в такт музыке, повторяя припев, ты радовался этому моменту, как и мы все – твои дети, сидевшие на заднем сиденье. Теперь этот светлый образ разбился вдребезги. Отныне ты – омерзительный лжец, организатор оргий и невообразимо ужасный человек. Мама рассказывала мне, что ваш последний совместный завтрак не отличался ничем от прочих. Сложно вообразить, насколько больным лицемером надо быть, чтобы все эти годы разыгрывать иллюзию безмятежной жизни…

Мама положила трубку. Ей еще предстояли разговоры с моими братьями.

Я осталась с невыносимым чувством тяжести, которое перехватывало мое дыхание. Казалось, мне трудно устоять на ногах, и я оперлась на мужа.

Сама мысль о том, что мой отец сделал такое с моей матерью, казалась бредом сумасшедшего. Это было настолько жестоко, что я боялась рехнуться.

Это же уму непостижимо! А если бы моя мама умерла от передозировки? Если бы она не проснулась после очередной дозы?

И весь этот ужас длился с тех пор, как они переехали в округ Воклюз, когда мама вышла на пенсию, – то есть целых восемь лет!

Все это время мы жили в неведении. Я ничего не замечала. Она тоже. У нас не было ни малейших зацепок, никаких воспоминаний.

Все стиралось под действием тщательно подобранных доз лекарств. Я стала вспоминать и переосмысливать все наши разговоры с мамой, когда она, находясь словно в тумане, заговаривалась, путалась в происходящем. И все это время нас, ее троих детей, живущих более чем в семистах километрах от нее, беспокоили эти провалы памяти, однако мы тогда подозревали начало болезни Альцгеймера. Отец же, напротив, всячески преуменьшал опасения, он повторял: «Не стоит за нее переживать, она все время в движении, а порой даже слишком активна, это ее способ борьбы со стрессом».

В 2017 году мы все-таки уговорили маму посетить невролога. Он сказал, что провалы в памяти подобны черной дыре, но не вызывают каких-либо осложнений. Мы же были уверены в том, что врачи не до конца изучили эту проблему, а у мамы подобные эпизоды еще будут происходить.

Осенью 2018 года мой дядя, врач-терапевт на пенсии, в разговоре с мамой упомянул о механизме декомпенсации, пояснив: «Бывает, что пылесос сам отключается, если его мешок переполнен, чтобы не перегреться. Так и ты отключаешься, как бы для перезарядки». И мы все поверили в эту гипотезу. Мама все равно записалась на компьютерную томографию головного мозга, но и там результаты ничего не показали. Могли ли мы тогда предположить, что нужна не томография, а анализ крови, как для наркоманов?

Периодически маму мучила бессонница, у нее выпадали волосы, и за восемь лет она похудела более чем на десять килограммов. Очень переживала, что увядает и не настигнет ли ее инсульт, особенно пока она присматривает за внуками или едет ко мне в поезде.

По этой же причине она все реже садилась за руль своей машины, теряя остатки самостоятельности.

В 2019 году мама вновь решила обратиться к неврологу и отправилась в город Кавайон, но и там местный врач ничего не обнаружил. Он списал ее состояние на тревожность, выписав мелатонин для улучшения сна.

Я вспомнила эти случаи и поняла, что должна все бросить и отправиться к матери, быть с ней. Я не могу оставить ее одну в том самом доме, который стал местом преступления, прибежищем для чудовищ.

Муж не стал меня отговаривать и купил билеты.

Мне оставалось только предупредить по телефону братьев и выдвигаться. Когда Давид поднял трубку, я сразу же поняла по его голосу, что он еще ничего не знал. Получилось, что я сообщила ему первой, и по сей день виню себя за это.

Давид молчал. Ему понадобилось примерно десять секунд, чтобы вникнуть в суть моих слов и произнести хоть что-то:

«Но… этого не может быть. Дорогая, ты не шутишь?»

Он пытался что-то уточнить, но я не могла ответить. Мне хотелось утешить брата, его напряжение ощущалось даже по телефону. Но он прервал разговор, чтобы немедленно позвонить маме.

Когда я наконец смогла дозвониться до нашего младшего брата Флориана, тот уже успел пообщаться с мамой: «Как отец смог вытворить с мамой нечто подобное? А как же мы? О нас он подумал?»

И я расплакалась, как ребенок.

Флориан поделился со мной своими чувствами, поделился нахлынувшей яростью и злобой, которые охватили его, особенно при мыслях о лете 2018 года. Тогда он несколько дней со своими дочками провел в гостях у родителей. Во время их последнего ужина, перед самым отъездом, они с женой стали свидетелями тревожной сцены. Спустя всего несколько минут после того, как все сели за стол, у мамы зазвонил телефон. Пока она отвечала, ее локоть соскользнул, и она качнулась на своем стуле, будто была пьяна. Ее тело, лишенное сил, напоминало скорее тряпичную куклу, нежели взрослого человека.

«Знаешь, Каро, я до сих пор не могу подобрать слов, чтобы описать, насколько мама выглядела ослабленной. Мы пытались говорить с ней, но она была словно под гипнозом: обмякшая, неподвижная, с пустым стеклянным взглядом. Она практически нам не отвечала».

Отец решил уложить ее в постель, сказав: «Лучше уж так. Подобное порой происходит, от переизбытка активности она буквально отключается».

Тем вечером отец переложил ответственность за эту неприятность на плечи Флориана и его семьи, когда они уже собирались уезжать.

Я повесила трубку. Мне нужно было хотя бы немного пройтись, перевести дух после услышанного. На улице было не выше пяти градусов, но я вся горела от кипящего во мне гнева.

Поль молча шел рядом. Он уговорил моих братьев отправиться вместе со мной завтра утром первым же поездом. Он то и дело подбадривал их: «Это жизнь, и надо быть сильнее, вы все трое должны находиться рядом со своей матерью».

«Нужно объединиться вокруг нее. Вы не должны проходить это испытание в одиночку», – повторял он снова и снова.

Мне он добавил: «Вам надо быть мужественными и сплоченными, потому что все только начинается,

На работе я взяла несколько дней отпуска. Нужно было поспать, но я смогла уснуть, только когда легла рядом со своим сыном и взяла его за руку.

3 ноября 2020 года, вторник

Наутро боль парализовала мое тело, она отдавала в спину и была такая, будто я всю ночь провела на ринге. Кое-как мне удалось собрать сумку – тогда я еще не знала, на сколько дней уезжаю.

Высадив Тома у школы, я в третий раз повторила ему, что должна поехать к бабуле, чтобы забрать ее и привезти к нам домой. Уже в дверях школы я крепко его обняла и вдохнула родной запах. Вот оно, истинное блаженство – нюхать его вьющиеся волосы, видеть маленькие ушки и носик, тонкую шею и трогать такие теплые, по сравнению с моими, щеки. Мне было просто необходимо взять с собой хоть немного этих ощущений и спрятать их, словно драгоценный талисман.

Том, обхватив мое лицо ладонями, посмотрел мне в глаза:

– Мама, ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю? Передай бабуле, что и ее я тоже сильно люблю.

Эти слова и то, как нежно он гладил меня по щекам, отпечатались в моей памяти. Была некая ирония в том, что он даже не упомянул своего дедушку.

По пути на вокзал я решила созвониться с тем полицейским. Он, кажется, совсем не удивился моему звонку.

По приезде на вокзал Авиньона мы с братьями хотели бы поговорить с ним. Но, к сожалению, времени на нас у него было немного, поскольку срок производства по делу нашего отца истекал.

Полицейские торопились закончить все необходимые действия в течение сорока восьми часов с момента последнего задержания отца. После чего материалы передадут в суд Авиньона по уголовным делам. Они хотели еще раз осмотреть дом моих родителей – им нужно было найти вещественные доказательства того, что моя мать была под воздействием сильнодействующих препаратов.

Положив трубку, я закрыла глаза.

Получается, отец накачивал мою мать транквилизаторами, чтобы ее насиловали незнакомцы, на протяжении восьми лет. Что ж, если все это подтвердится, мне надо будет сохранить самообладание, хоть я и так уже сломлена.

Стоя на четвертой платформе железнодорожного вокзала Масси, я обернулась, посмотрев на Поля, и слова «мне страшно» сами сорвались с моих губ еще до того, как я успела их осознать.

Но меня перебил голос диктора: «Поезд, следующий до вокзала Сен-Шарль, Марсель, прибывает к платформе номер четыре в 9:25».

Муж обнял меня, прижав к себе, я опустила голову ему на плечо. Мне так хотелось остановить время. Уже сидя в поезде, сквозь стекло, разделявшее нас, я впервые заметила в его глазах безмерную печаль.

Он тоже никогда больше не увидит тот дом в Воклюзе, ставший для нас местом, наполненным нежностью и теплыми воспоминаниями.

Помню, как ты развел огонь в мангале, стал жарить мясо и в какой-то момент, подняв голову, улыбнулся мне. Солнечный свет, отражаясь от стен нашего дома, наполнял все вокруг особой красотой, а нас – трогательным ощущением счастья. Том качался на качелях, Поль открывал бутылку вина. Лето, терраса, семья. Казалось бы, идеальная картина… Но, отец, как же я ненавижу тебя.

Был ли ты всегда таким ненормальным? Почему мы ничего не замечали? Как можно было не увидеть этого за своим же отцом? И кто ты такой на самом деле?

Мне нужно было отдохнуть от всех этих мыслей. В наушниках заиграла песняDreamгруппыFleetwood Mac, она сразу же перенесла меня в детство. С ней тогда казалось, что рай есть и он будет вечен. Похоже, мой отдых подождет.

В зеркале туалета виднеется мое нечеткое отражение. Кажется, что даже под маской спокойствия заметно, как я постарела лет на десять за эти двадцать четыре часа. Невозможно не думать о маме. Как вышло, что она стала сексуальным объектом, игрушкой, просто вещью, а мы не смогли ее защитить? Она так часто приезжала к нам в Иль-де-Франс, проводила по несколько недель у нас дома, а иногда у моего брата Флориана. Все это время была рядом с нами и шестью обожающими ее внуками.

А когда мать уезжала обратно домой в Мазан, мы не могли до нее дозвониться порой по двое суток. Вместо мамы на звонки отвечал отец. Он говорил, что она отдыхает после поездки. Якобы темп парижской жизни ее выматывал, а она в своем возрасте не знает, как правильно беречь себя. Какая же ложь… Разумеется, мы верили ему. Под видом его заботы скрывались умелые манипуляции. Отец без конца твердил, что в Воклюзе темп жизни медленнее, а воздух чище, чем в Иль-де-Франс, что дома ей лучше. И в конце концов мама поверила ему.

Сложно сосчитать, сколько раз она впадала в ступор, проваливаясь в мыслях. Но еще тревожнее становилось, когда она была не в состоянии вспомнить наши недавние встречи, состоявшиеся буквально день или два назад. Словно ее мозг стирал все воспоминания.

Например, в середине апреля 2019 года, на следующий же день после нашего отъезда домой, Том захотел позвонить бабуле и рассказать ей о своих успехах в турнире по регби. Но она терялась с первых минут, заговаривалась, повторяя всякую бессвязную ерунду, как заевшая пластинка.

Увидев озадаченное лицо сына, я выхватила у него телефон.

«Мамочка, какой сегодня день?»

Ответа так и не последовало.

Я перезвонила отцу, чтобы сказать ему, что мамино состояние меня очень беспокоит, оно явно ухудшается и, по всей видимости, за ним скрывается нечто большее, чем просто усталость. Однако он просто сменил тему. Этот прием он использовал на протяжении десяти лет, бесконечно находя отговорки, уклоняясь от моих расспросов. Поразительно, но у мамы не было провалов в памяти, когда она гостила у меня или моих братьев. Это случалось, лишь когда она была дома со своим мужем. И только сейчас я поняла, в чем дело.

Знаешь, а ведь вокруг тебя всегда был хаос. Ты начинал новый бизнес, затем прогорал, оставаясь ни с чем, при этом всегда старался уклониться от последствий. Ты связывался с мошенниками, втягивая семью в финансовые проблемы, из-за чего даже развелся с мамой, якобы защищая ее. Спустя несколько лет ты по тем же причинам решил возродить ваш брак. Ты сам кажешься бестолковым, но не хочешь даже говорить о своих промахах.

Но что теперь ты скажешь следователям? Наверняка, как обычно, будешь оправдываться или включишь дурачка? Или наконец во всем сознаешься? Если предположить последний

Мама всегда старалась лишний раз не прибегать к лекарствам. У нее не было никаких вредных привычек, курению она предпочитала прогулки на свежем воздухе. Когда-то ее слабостью был шоколад, но и от него она отказалась, выйдя на пенсию.

Последний провал в памяти настиг ее 22 октября 2020 года.

В тот день, примерно в семнадцать часов, ей позвонила подруга, живущая в пригороде Парижа. На следующий день она оставила несколько голосовых сообщений, беспокоясь о состоянии мамы, ведь накануне ей показалось, что с Жизель что-то не так. Потом подруга рассказала, что мама была словно перевозбуждена, при этом потеряна и не могла ни на чем сосредоточиться.

Прослушав голосовую почту, мама была шокирована, потому что совершенно не помнила того звонка. Встревоженная этим, она отправилась поговорить с моим отцом. Он же сделал вид, будто ничего не понимает.

Уже в поезде я встретилась со своими двумя братьями. Мы втроем так крепко обнялись, буквально вцепились друг в друга. Казалось, на нас смотрят все пассажиры.

В час дня мы были уже на вокзале Авиньона. Мы знали его практически наизусть, но нам потребовалась около пятнадцати минут, чтобы найти из него выход. Не тот выход, от которого нас обычно забирал отец. Мы искали другой, у которого можно поймать такси.

Ох, отец, ведь тебе стоило только слегка улыбнуться, раскинуть руки для объятий, и Том первым чуть ли не прыгал тебе на шею. Кто же знал, что, вероятно, накануне ты подсыпал таблетки в стакан нашей матери, а затем снимал происходящий ужас на чертову камеру.

Мы встретили маму в Карпантре, прямо напротив полицейского участка. Она стояла, совершенно растерянная, переминаясь с ноги на ногу, – казалось, ждала нас целую вечность. Хрупкая, ростом едва ли больше метра шестидесяти пяти, в слишком широком для нее сиреневом пуховике.

Лицо ее скрывала белая медицинская маска, но все внимание неизбежно притягивали глаза – огромные, полные слез, но, как всегда, аккуратно подведенные.

Мы все бросились к ней, торопясь обнять. Ее нервы окончательно сдали. Я взяла ее за руку – так бережно и уверенно, будто теперь я была ее матерью.

С силой толкнув дверь полицейского участка, мы вошли внутрь. И только идя по коридору с бежево-желтыми стенами, я вдруг осознала, что и наш отец где-то здесь – в одной из камер. Сможем ли мы сейчас его увидеть? Сможем ли поговорить? Разумеется, нет. Арест за такое преступление предполагает полную изоляцию и длительное содержание под стражей.

Офицер отдела расследований провел нас в маленькое помещение с одним лишь столом и двумя стульями. Мама осталась в коридоре.

Из головы было невозможно выкинуть мысли об отце. Что, если именно в этом кабинете его и допрашивали?

Офицер предложил нам сесть, но братья остались стоять. Я внимательно посмотрела на них. Флориан устремил в полицейского взгляд, такой мрачный и тяжелый, какого я прежде за ним не замечала – словно тень легла на его лицо, чужая и тревожная. Давид изо всех сил старался казаться сдержанным, скрывая терзавшую его боль, но эта натянутая маска лишь подчеркивала его страдания.

Стены тесной комнатки давили на меня. В какой-то момент я представила себя и братьев маленькими зверьками, запертыми в ловушке. Мне даже показалось, что стены вот-вот начнут сжиматься, медленно и неотвратимо, пока не раздавят насОт слов офицера мы, все трое, разом побледнели.

«Ваш отец на протяжении как минимум восьми лет регулярно подмешивал вашей матери■■■■■■■■■■, чтобы насиловать ее. Он снимал это на видео и выкладывал в интернет».

Ощущение, словно нас окунули в грязь, липкую и холодную.

«Начиная с сентября 2013 года он связался через сайт знакомств как минимум с пятьюдесятью тремя людьми. Приглашал их к себе домой, чтобы они насиловали вашу мать, пока она была без сознания. Он публиковал ее фотографии, делился подробностями этих актов на форумах, привлекая новых участников. Подчеркну, что он делал это все без цели получить финансовую выгоду».

Есть ли предел его извращениям? Отец, вечно погрязший в долгах и финансовых бедах, даже не пытался извлечь из этого выгоду. Он делал все только ради собственного омерзительного удовольствия.

Уже позднее мы узнали, что среди лекарств, которыми отец пичкал нашу мать, нашли смесь■■■■■■■■■■из класса психоактивных веществ■■■■■■■■■■, а также■■■■■■■■■■– мощного снотворного и седативного средства, которое обычно назначают только при сильной бессоннице. Мысленно я попыталась представить, сколько же всего мог впитать в себя за последние несколько лет уже далеко не молодой организм моей матери.

Также лейтенант рассказал нам, что сегодня утром он и его коллеги провели обыск в доме родителей в присутствии матери. Медицинские препараты обнаружили в гараже, а точнее, в носке, спрятанном в туристическом ботинке. И тем же утром мой отец во всем сознался.

К тому же полиция нашла рецепт на эти лекарства, который был недавно продлен врачом местной больницы. Учитывая количество упаковок с препаратами, выданными по рецепту за последние месяцы, я задаюсь вопросом, не был ли и врач соучастником всего этого.

Затем следователь сообщил нам, какие обвинения будут предъявлены нашему отцу. Список оказался ужасающе длинным. Я спросила лейтенанта, раскаивался ли отец в том, что сотворил с мамой, и в том, как он ранил нас, своих собственных детей? «Нет. Ваш отец просто поблагодарил меня, сказав, что “сбросил ношу с плеч”».

Я потеряла дар речи. Флориан стиснул зубы, сдерживая эмоции. Давид же, опираясь о стену и засунув руки в карманы, все еще пытался сохранить самообладание. Никогда не испарятся из памяти его побледневшее лицо, застывший взгляд и глубокая растерянность. Я и сама не представляла, как мне дожить до конца этого разговора.

Офицер продолжил, его голос звучал ровно и сухо: «Ваш отец впервые был арестован 12 сентября 2020 года в Карпантре. В супермаркете он умышленно фотографировал трех женщин под юбками, пока они совершали покупки. Каждая из них подала заявление, и вскоре его вызвали в полицейский участок».

Я мысленно поблагодарила этих женщин. Если бы не их смелость, изнасилования моей матери могли бы продолжаться еще долгие годы. Ведь жертвам преступлений и сексуального насилия требуется невероятная сила духа, чтобы переступить порог полицейского участка. Эти женщины, сами того не зная, спасли мою мать, спасли всю нашу семью. Без их заявлений полиция никогда бы не получила доступ к содержимому его гаджетов.

Изъяв жесткий диск его ноутбука, следователи наткнулись на ужасающую находку: более двадцати тысяч фотографий

Тогда я еще почти ничего не знала о том, как сильнодействующие вещества влияют на организм. О■■■■■■■■■■, так называемом наркотике изнасилования, у меня было лишь смутное представление, и я даже не подозревала, насколько он распространен. Передо мной открылась мрачная правда: преступники все чаще прибегали к снотворным и анксиолитикам для реализации своих извращенных желаний. Эти препараты не имеют ни запаха, ни цвета, легко растворяются в напитках – идеальное орудие для тех, кто наслаждается чужой беспомощностью.

Как я могла быть такой наивной? Раньше мне казалось, что я обладаю вполне неплохой интуицией. Тогда я еще не осознавала, с какой самоотдачей трудились следователи из полицейского участка Карпантры. Их единственной целью было вырвать мою маму из лап ее мучителя.

У полиции ушло чуть меньше двух месяцев только на расшифровку большинства ужасных видеофайлов и на установление личности пятидесяти трех преступников. Были приложены огромные усилия – казалось, что работать им приходилось круглосуточно.

Когда мы вышли из комнаты, я попросила лейтенанта передать отцу мое последнее сообщение, пока его не отвезли туда, где он будет отбывать наказание: «Пожалуйста, скажите ему, что он разрушил нашу жизнь и я никогда не смогу его простить».

Тем временем мама перечитывала свои последние показания, готовясь поставить под ними подпись, а мы присоединились к ней, чтобы ознакомиться с изложенными фактами.

Как же велико было наше потрясение, когда мы узнали, что в марте 2020 года отец прошел ряд серологических тестов, включая анализ на ВИЧ. Судя по записям в медицинских рецептах, он регулярно принимал виагру, получая ее по социальной страховке. Спустя несколько мгновений меня осенили страшные догадки: отец подвергал маму риску заражения самыми разными венерическими заболеваниями. Он предлагал свою жену первым встречным, не требуя от них использовать презервативы, а порой даже запрещая их применять.

У меня подкосились ноги. Теперь стало понятно, откуда взялись все те гинекологические проблемы, беспокоившие маму последние несколько лет. Ранее она также списывала все на хроническую усталость. Значит, нам надо отвезти маму в лабораторию, чтобы ей провели полный серологический анализ. Что же еще нам предстоит узнать? Вдруг она тяжело больна? Что, если заразилась СПИДом или гепатитом? Все эти неожиданные «открытия», похожие на бомбу замедленного действия, я пыталась задвинуть куда подальше и пока не думать об этом.

Никакой медицинской помощи, кроме беседы с психологом в полицейском участке, длившейся менее часа, моей маме так и не оказали. Мне пришлось связаться с двоюродным братом, врачом-терапевтом. Но что делать тем, кому не посчастливилось иметь знакомого доктора?

В конце разговора нам сообщили, что отец подал судье ходатайство о своем освобождении под надзор с условием ношения электронного браслета. Полицейский сухо добавил, что Доминик нисколько не сомневается в том, что судья так и поступит. Выйдя из участка, мы сразу направились в суд, чтобы подать заявление на предоставление юридической помощи. Все же нам потребуется адвокат, который сможет защитить интересы мамы.

Около четырех часов дня перед нами распахнулись белые ворота хорошо знакомого дома. К нам тотчас подбежал белый французский бульдог – преданный питомец родителей, – радостно приветствуя нас.

Отец, ты всегда открывал дверь машины, чтобы пес мог прыгнуть к тебе на колени. Это было чем-то вроде трогательного ритуала. Теперь мне кажется, что собака заслужила лучшее обращение с твоей стороны, чем мы.

Вернуться сюда и вновь ощутить знакомый запах, оставив сумку в фиолетовой комнате, которую мы с мужем и сыном когда-то выбрали своей спальней; снова пройтись по этим коридорам мимо семейных фотографий и картин, написанных отцом, – одна из них, кстати, изображала обнаженную женщину, – видеть теперь все это было невыносимо. Воспоминания о доме родителей, некогда такие яркие и прекрасные до мельчайших деталей, теперь покрылись пеленой позора. Стены смотрят на меня, как молчаливые свидетели тех отвратительных сцен. Скрытая сущность моего отца запятнала все вокруг. У меня не хватает сил взглянуть на счастливую семейную фотографию, не думая о манипуляциях и обмане. Очень хочется сжечь все картины – особенно ту, с обнаженной женщиной.

Сделав глубокий вдох, я направилась на кухню к маме. Мои братья были непреклонны: о том, чтобы остаться в этом доме дольше трех дней, не могло быть и речи. Они собрались в гостиной у рабочего стола отца. След от стоявшего там компьютера все еще отчетливо виден. Отец проводил за ним большую часть своего свободного времени – особенно по вечерам, засиживаясь до глубокой ночи. Сидя в кресле, он вдыхал пар электронных сигарет, неотрывно глядел в монитор, даже когда его дети и внуки были в гостях.

Нам предстояло вывезти из дома как можно больше вещей. Было невозможно допустить даже малейшую мысль о том, что мама задержится тут. А ведь мои родители именно в этом доме хотели прожить свою спокойную старость. Отец, заядлый велосипедист, обожал местные маршруты, которые тут особо популярны.

Они жили в конце аккуратной улицы: всего несколько соседей, от этого возникало ощущение уединения без излишней оторванности. Размеры и планировка дома идеально подходили для встреч с семьей и друзьями, все вокруг тут обладает особым очарованием: светло-голубые ставни, ухоженный сад с раскидистыми деревьями, гравийные дорожки, обрамленные милыми фонариками. Здесь был бассейн, в котором любила плавать мама, уголок, чтобы принимать солнечные ванны, и цветочная клумба, за которой с любовью ухаживал отец. Неподалеку от нее росла олива – мой символический подарок родителям после рождения Тома, – а рядом возвышались роскошная шелковица и стройные олеандры. Со временем этот дом стал походить на самих родителей.

Мне очень нравилась терраса перед домом. Особой магией обладали наши посиделки: запах барбекю, теплые беседы, звонкий смех, легкие аперитивы, долгие ужины под музыку, которые порой перетекали в танцевальные состязания или шумные партии вTrivial Pursuit[10] иMoney Drop[11]. Эти моменты невозможно забыть – мы были так счастливы. И я искренне верила, что счастливы были и мои родители.

Мама и подумать не могла, что когда-нибудь покинет этот регион, поскольку она так любила горы Мон-Ванту, покрытые зарослями, любила ветреную зимнюю погоду, эти деревушки, а еще здешние летние фестивали и садовые магазинчики.

Звонок мобильного вернул меня в реальную жизнь. Звонили из Воклюза. В мою грудь словно вновь впилось копье. Я ответила – это был полицейский, от которого мы только что ушли. Он просил меня вернуться обратно в участок, сказав, что у него есть компьютерное оборудование и

Я думала, что плохие новости не закончились, поэтому я зацепилась взглядом за зеленые электронные цифры, как за спасательный круг. Я вежливо поинтересовалась, может ли это подождать до следующего дня, но полицейский настаивал и в конце концов сказал, что должен показать мне кое-что, связанное непосредственно со мной. Меня всю затрясло. Взяв сумку и ключи от машины, я уже была готова чуть ли ни выбежать из дома, но Флориан предложил подвезти меня, словно не хотел отпустить туда одну.

В тот момент мы оба были убеждены, что самое страшное еще впереди. Пока мы ехали в машине, мое сердце билось так неистово, будто готово было разорвать грудную клетку. Я приоткрыла окно со своей стороны, надеясь хоть немного унять волнение. Спина пылала так, словно к ней приложили раскаленные угли. Дорога казалась бесконечной, хоть на деле заняла всего двадцать минут. Когда мы подъехали к полицейскому участку, я уже предчувствовала, что покину его совершенно опустошенной. Ноги едва держали меня, и Флориан, заметив это, взял меня под руку.

Даже после шести вечера в этом провинциальном участке кипела жизнь: сотрудники – мужчины и женщины – продолжали нести службу/работать. Как бы мне хотелось оказаться здесь по иному поводу – из-за украденной сумочки или, скажем, мелкого ограбления.

Один из полицейских позвал меня за собой. Флориан поднялся, чтобы пойти со мной, но ему велели остаться и ждать здесь. Не успела я пройти и десяти метров, как оказалась в небольшом кабинете. Там сидели двое сотрудников, каждый из которых сосредоточенно работал за своим компьютером. Я опустилась на стул, пытаясь хоть как-то совладать с внутренним напряжением, и положила руки на бедра, все сильнее сжимая пальцы.

Краем глаза я заметила толстую синюю папку. Оттуда слегка выглядывало несколько больших листов – то были распечатанные фотографии. Я заранее боялась того, что мне предстоит увидеть.

«Неразрешимых ситуаций не бывает», – произнес полицейский, посоветовав мне расслабиться. Он хотел показать мне две фотографии, чтобы выяснить, узнаю ли я на них себя.

Передо мной положили первый снимок. На нем была запечатлена молодая женщина с темно-каштановыми короткими волосами. Она лежала на кровати на левом боку. Судя по всему, фото сделали ночью, но свет прикроватной лампы мягко освещал сцену. Женщина была одета в теплую белую пижамную рубашку и бежевые трусики. Одеяло с правой стороны задралось, обнажая ее ягодицы, которые камера крупно зафиксировала. Она спала, а ее лицо показалось мне необыкновенно бледным, с темными кругами под глазами. Оторвав взгляд от снимка, я сказала полицейскому, что не уверена, узнаю ли в этой женщине себя.

В этот момент в кармане моего пальто завибрировал телефон. Звонил Давид – вероятно, хотел узнать, что происходит. Он был настойчив, но я не могла ответить.

Полицейский протянул мне вторую фотографию. Постельное белье показалось мне смутно знакомым, но не более того. Женщина лежала в той же позе, с точностью до миллиметра, и эта странная схожесть вызывала у меня тревогу. А затем те же необъяснимые чувства, которые возникли у меня при взгляде на первый снимок. Однако комната явно была другой. На этот раз на женщине была майка с черно-белым узором, но все те же бежевые трусики, что и на предыдущем фото. Я попросила показать первый снимок еще раз. Да, на обеих фотографиях действительно было одинаковое белье. И я снова повторила, что не узнаю в этой женщине себя.

Офицер несколько секунд внимательно смотрел на меня. «Простите, что спрашиваю, но у вас ведь на правой щеке коричневое пятнышко, как и у женщины на снимках?» – произнес он.

Мои глаза вновь скользнули к фотографиям. Меня вдруг словно ударило током. По телу пробежала дрожь, в ушах зазвенело, а перед глазами замелькали звезды – нет, скорее, пятна, мешавшие ясно видеть. Я резко встала, невольно отступив назад. Полицейский позвал моего брата. Флориан подошел, опустился передо мной на колени, взял меня за руки и мягко предложил мне дышать вместе с ним. Мне принесли воды с сахаром, чтобы привести немного в чувство.

Неужели мой отец фотографировал меня посреди ночи? Как он сделал это, не разбудив меня? Откуда взялись эти трусы, в которых я на снимках? Получается, он и меня накачивал какими-то сильнодействующими веществами? И что еще страшнее, надругался ли он надо мной?

Придя в себя, я посмотрела на офицера и кивнула. На фотографиях определенно была я. Но мне сложно понять, когда это было. Было лишь ясно, что снимки сделаны несколько лет назад.

Один из полицейских попытался меня успокоить: «Психиатрическая экспертиза, проведенная при первом аресте вашего отца в сентябре 2020 года, выявила у него такое сексуальное отклонение, как вуайеризм». Он добавил, что изъятые улики отчетливо свидетельствуют об усилении его сексуального влечения. Оно постепенно нарастало на протяжении последних нескольких лет до тех пор, как он не совершил непоправимое с мамой.

Флориан, совершенно ошарашенный, спросил меня, может ли он тоже взглянуть на те фотографии. В итоге ему, как и мне, пришлось признать это немыслимым. Мы были шокированы. Так прошло несколько минут. И теперь я должна подать заявление на собственного отца – потому что тоже стала его жертвой. Оставить подобное без внимания невозможно. Эти снимки дополнительно доказывают степень его извращенности.

«Вы помните хотя бы мгновение, или событие, или какую-то деталь?» – спросил меня офицер.

Сама не знаю почему, но я вспомнила Паскаль – мамину лучшую подругу, с которой мы не виделись уже двадцать лет. Они познакомились на работе еще в начале восьмидесятых годов. Моя мама, которая была на десять лет старше Паскаль, считала ее своей младшей сестрой и даже выбрала крестной матерью Флориана. Она стала частью нашей семьи и разделяла вместе с нами самые яркие жизненные моменты. Паскаль часто заходила к нам в гости и чувствовала себя как дома. В начале 2000-х годов мама и Паскаль разругались, я тогда даже не поняла из-за чего. Но помню, что главную роль в этой ссоре сыграл мой отец – он постоянно унижал Паскаль, чтобы держать ее подальше от мамы. Еще тогда Паскаль предупреждала маму о том, что отец ведет себя непорядочно и пристает к ней: «Ты даже не знаешь, с кем ты живешь. Твой муж не тот, за кого себя выдает. Самое время открыть глаза». После бурной перебранки мама попросила подругу уйти. Когда же мама решила

Отец, порой ты так умело смешил ее, она вся светилась, пока смеялась. Раньше я думала о том, как чудесно, что после стольких лет у вас еще совпадает чувство юмора. Первые годы жизни в Мазане вы были такими счастливыми. У вас всегда находился повод для смеха.

Я предложила офицеру связаться с Паскаль, затем перечитала свое заявление и поставила подпись. Все это время я старалась не думать о том, что могло происходить «за кадром», пока делались те два снимка. Мы с Флорианом сбегали вниз по лестнице едва ли не кубарем, словно прячась от чего-то немыслимого, оставляя его позади – будто оно могло остаться запертым в том кабинете и не коснуться наших жизней. Как будто отдалившись от этих фотографий, мы могли бы заставить их исчезнуть.

По дороге домой я позвонила Давиду. Теперь и он был подавлен. Меня не отпускало смятение: в каком положении я лежала на тех снимках? Я даже уверилась, что мой сон был неестественным, ведь я сплю чутко и просыпаюсь от малейшего звука будильника. Значит, в моем организме точно были какие-то таблетки.

Дома, в гостиной, мама была занята делом – она перебирала разложенные на столе документы. Среди них были квитанции, свидетельствующие о финансовых трудностях. Отец хранил их беспорядочно, рассовав по пластиковым папкам. Когда я вошла, мама взглянула на меня так отстраненно, будто я вернулась с обычной прогулки. Но мне нужно было рассказать ей эту неприятную историю о тех двух снимках, хоть я опасалась, выдержит ли она еще и это. Однако она не отреагировала – просто сидела с отрешенным взглядом.

– Уверена, что на тех фотографиях действительно ты? – спросила она. Ее сомнения в том, что я видела своими глазами, потрясли меня. Эта реакция ранила. Но, возможно, это была лишь подсознательная защита с ее стороны. Флориан твердо заявил, что на снимках была именно я – без вариантов. На одном из них он даже узнал место: спальню в старой квартире наших родителей, еще до переезда в 2013 году. И вдруг меня осенило: мама выбрала для себя отрицание.

Мне стало трудно дышать, рядом не хватало моего Поля. Поль был мне нужен как воздух. Я вышла на террасу и позвонила ему. Он моментально пришел в ярость и настаивал, чтобы мы наняли адвоката. Среди названных им имен одно показалось нам очевидным выбором – эксперт по делам суда присяжных, известная своей хваткой, настоящая львица в таких процессах. Я, недолго думая, позвонила ей.

Вернувшись в гостиную, я заметила, что мама, хоть и сидела здесь, будто находилась в каком-то ином месте. Она бормотала что-то несвойственно быстро. Адвокат, ответив на мой звонок, сразу заговорила о необходимости токсикологической и психиатрической экспертиз для обеих сторон. Она успокоила нас насчет финансов: расходы будут немалыми, но большую их часть удастся покрыть из компенсации ущерба, которую получит мама в конце процесса. Адвокат объяснила содержание письма для судьи. Нас ждала долгая борьба, этакий выматывающий марафон, несовместимый с нашим разбитым состоянием. Я предвидела, что каждому из нас предстоит пройти свой путь, неся свою часть этой боли. Маме – отказаться от мужа, а нам троим – от отца.

«По таким расследованиям приходится ждать как минимум три года, прежде чем начнется судебное заседание. К сожалению, процессуальные сроки не в пользу жертв», – пояснила мне адвокат. Именно эти слова стали неотъемлемой частью моей повседневности. Я так мечтала о простой, необремененной жизни, но меня будто выдернули из привычного мира и забросили в юридическую бездну.

Теперь я ограничивалась одним лишь супом – ничего другого мой желудок не принимал.

Я продолжала разбирать бумаги отца, которыми были забиты все ящики его стола. Среди них я нашла штрафы за ночные поездки по автострадам в самых неожиданных направлениях, небрежно засунутые в конверты. Что означают все эти долги? И почему административный суд Карпантры выписывал ему их снова и снова? Мама не могла ответить на мои вопросы – не только из-за усталости, но и потому, что давно передала все хлопоты по дому своему, как она думала, надежному мужу. Она даже не ходила за покупками. Отец под предлогом того, что избавляет ее от этой рутины, взял все на себя. Кроме прогулок с подругой Сильвией, у мамы не осталось никакого общения. Теперь я начала понимать, какой контроль отец установил над ней.

В любом случае выяснить что-либо о письмах невозможно: по словам мамы, он лично принимал их из рук почтальона. Отец мог отчитать ее даже за малейшую попытку вмешаться, и в итоге она отступила, чувствуя себя отстраненной от этих дел.

Несмотря на усталость, я с ужасом думала о том, что мне придется спать одной в той фиолетовой комнате. Сколько насильников приходило в этот дом, чтобы мучить мою мать? Я боялась, что кто-то из них может заявиться посреди ночи. Флориан, понимая мои тревоги, согласился спать на матрасе – на полу, рядом со мной.

В это же время у нас дома Том и Поль смотрели матч «Пари Сен-Жермен» против «Олимпик Марсель». Обычно Том с моим отцом, его дедушкой, имели привычку созваниваться перед началом матча, чтобы сделать ставки. А в этот раз мой сын лишь сказал: «Папа, скажи дедуле, что я болею за «Олимпик Марсель».

Поль напрягся, услышав это. Волна опустошения накрыла его. Он осознавал, что подобных обменов звонками уже больше не будет, опустошение сменилось злобой. Ведь тесть лишил Тома, который был сильно привязан к своему дедушке, детской традиции. И после того, как муж уложил нашего сына спать, он решил отправить последнее сообщение моему отцу.

Он отлично знал, что отец, находясь в камере, не сможет прочесть эти строчки. Как бы то ни было, Поль написал ему в последний раз:

«Я пишу тебе сообщение, которое ты никогда не прочтешь.

Мы с твоим внуком смотрели матч “Олимпик Марсель”, и каждые пять минут я слышал: “А скажи дедуле”…»

Но ведь я

Ты ничтожество, раз совершил подобное.

И ты ничтожество, раз лишил моего сына его единственного дедушки.

Я плачу, да пошел ты…»

Уже лежа в кровати перед сном, я думала о тех снимках. Проснувшись в 5:42 и забыв, где нахожусь, я услышала дыхание Флориана, который крепко спал. Мне было страшно даже просто идти в туалет, который находился в другом конце коридора прямо напротив входной двери. Этот дом теперь кажется совсем небезопасным. И дойти до туалета – это как преодолеть сложную полосу препятствий.

Фонарик моего телефона горел, не выключаясь, а обратный путь до кровати я старалась преодолеть как можно быстрее. Мне бы очень хотелось вновь уснуть, но все мои чувства были накалены до предела. Ни один шорох не остался незамеченным. Я с нетерпением ожидала начала нового дня.

4 ноября 2020 года, среда

Спустя два часа беспокойного сна я проснулась от звона столовых приборов. Было без пятнадцати восемь. Мама сидела на кухне с чашкой черного кофе, уставившись на балконную дверь. Так, словно она ждала отца после очередной утренней велопрогулки. В этой тихой кухне, сидя напротив пустого стула моего отца, она казалась такой крошечной. Раньше, когда я приходила повидаться с ними по утрам, зачастую заставала их сидящими друг напротив друга за беседой о планах на день или о новостях. Я села напротив. Мама предложила мне кофе. Впервые после нашей встречи мы остались наедине, только она и я. И, судя по всему, она так же мало спала ночью, как и я. Как оказалось, она тоже думала о фотографиях. Для нее все это было нереальным, а снимки – сфабрикованными и не имеющими ничего общего с десятилетиями ее супружеской жизни.

Она вдруг решила рассказать мне о том утре второго ноября, когда их с отцом вызвали в полицейский участок. К тому моменту полиция уже изъяла компьютер и прочую технику.

Это произошло еще после его первого задержания в супермаркете в Карпантре. О нем мама знала в очень упрощенной версии, рассказанной мужем. Он упомянул ей лишь о двух женщинах вместо трех, даже не сказав, что он фотографировал их под юбками. В тот день на кухне он лил горькие слезы, раскаиваясь в «огромной ошибке». Мама приняла его признание, можно сказать, с облегчением, поскольку ожидала новостей вроде тяжелой болезни. Тем более отец клялся, что это впервые и что он не понимал, как его охватило это «временное» помешательство. Какая жалкая, гротескная комедия. Он поделился, что пойдет к психиатру. Однако у него просто не оставалось выбора: только после консультации его выпустили бы из-под ареста.

Он добавил, что не поедет в тот замечательный отпуск, о котором давно мечтал – на парусной яхте со своим старшим братом и его сыном. Путешествие должно было начаться тридцатого сентября 2020 года и продлилось бы целый месяц. Отец сказал, что не может оставить маму одну надолго. На самом же деле он знал, что его снова вызовут в полицию и что он не сможет покинуть пределы своего городка.

Тринадцатого октября маму вызвали в полицейский участок Карпантры – не прошло и месяца с момента фарса, устроенного отцом. Когда полицейский спросил маму, знает ли она об инциденте с участием ее мужа в супермаркете «Леклер», произошедшем в середине сентября, мама, конечно же, ответила утвердительно. Но когда полицейский попросил ее прийти вместе с отцом в полицию второго ноября, мама уже даже и не знала, чего ожидать.

Рассказывая мне о тех последних моментах, проведенных с отцом, она встала с места, чтобы налить себе еще одну чашку кофе.

Утром второго ноября мой отец был на удивление спокоен. Они проснулись примерно в одно и то же время, около семи часов утра, и позавтракали вместе, сами того не зная, в последний раз. Тогда мама еще упомянула о дне рождения своего брата Мишеля, который умер много лет назад: «Сегодня Мишелю исполнилось бы шестьдесят девять лет».

Отец был одет в бархатные брюки темно-зеленого цвета и розовую рубашку поло марки «Эден Парк», которую мы с Полем когда-то дарили ему. Поверх он надел серую ветровку. Мама тогда еще отметила, что в его облике нет даже намека на элегантность.

«Ах, твоя мама всегда так внимательна к деталям», – частенько вздыхал ты с легкой горечью, которую я списывала на то, что вы прожили вместе почти пятьдесят лет. Я тогда даже не представляла, сколько презрения скрывается за этой фразой. Ох, отец, как же надо ненавидеть женщин, раз ты решил, что твоя жена обязана расплатиться за это.

По словам мамы, отец по пути в полицейский участок не выказывал ни малейшего признака тревоги. Он спокойно вел машину, а припарковавшись, уверенно зашагал к зданию участка. Вероятно, в глубине души он был убежден, что все ограничится простым штрафом.

Сначала лейтенант предложил отцу пройти с ним для беседы. Тот поднялся, даже не взглянув на маму. Казалось, он твердо намеревался выскользнуть из уже расставленных сетей. Примерно через час лейтенант вернулся за мамой. Она предположила, что сейчас увидит отца, но офицер попросил ее присесть. Задавать вопросы она не решилась. Лейтенант начал расспрашивать ее о событиях в супермаркете, произошедших два месяца назад. Затем беседа приняла неожиданный поворот, показавшийся маме весьма странным:

– Мадам, как бы вы охарактеризовали своего супруга?

– Мой муж – доброжелательный, внимательный человек, всегда готовый прийти на помощь. Его ценят в нашем окружении. Мы познакомились, когда нам обоим было по восемнадцать, и вскоре, в апреле 1973 года, поженились. У нас трое детей и шестеро внуков…

– А можно ли сказать, что спустя столько лет вы остались близки?

– Да. Конечно, у нас бывали разногласия, но мы всегда находили способ их преодолеть.

– Есть ли у вас друзья здесь, в этой местности? Общаетесь ли вы, ходите ли друг к другу в гости?

– Мы живем в Мазане с марта 2013 года. Естественно, у нас есть друзья. Мы встречаемся, устраиваем обеды и ужины, ведем вполне заурядную жизнь.

– А сиесту вы устраиваете?

Последующие вопросы окончательно сбили маму с толку. Полицейский интересовался, как она чувствует себя по утрам, регулярна ли их супружеская жизнь и не практикуют ли они свинг-отношения. «О нет, какой кошмар, я не выношу чужих прикосновений и рассматриваю близость, только если есть чувства», – ошеломленно ответила мама, задумавшись, не произошла ли какая-нибудь глупая ошибка.

Но тут лейтенант достал папку, предупредив, что содержимое может ее шокировать. Он бросил на

Это точно она, пусть мама ничего и не помнила об этом. Офицер показал еще снимок, на котором отец нагнулся над другой обнаженной женщиной, ее мать не узнала, но та тоже явно была без сознания.

Маме предложили просмотреть видеозаписи, но на тот момент она уже была обессилена, поэтому отказалась. Затем рассказали о том, что отец подмешивал ей сильнодействующие вещества. Он опаивал ее смесью снотворных и успокоительных препаратов – анксиолитиков, добавляя их в утренний черный кофе или просто в стакан воды на прикроватной тумбочке. Порой маме приходилось спать более восьми часов подряд. Если верить анализу компьютерного оборудования моего отца, нескольких SIM-карт, видеокамеры, фотоаппарата и жесткого диска, содержащего более двадцати тысяч фотографий и видео, то становится ясно, что первое изнасилование датируется сентябрем 2013 года. Следователи установили личности пятидесяти трех других насильников, но их, скорее всего, было больше.

«В общественном сознании изнасилование чаще всего ассоциируется с темным временем суток, будь то пустынная парковка или мрачная подворотня. Однако реальность такова, что в большинстве случаев насильник оказывается кем-то из близкого окружения жертвы: другом, супругом, коллегой, просто знакомым. Более того, использование наркотических или сильнодействующих веществ происходит куда чаще, чем принято считать. И это не всегда таблетка, подброшенная в бокал на шумной вечеринке. К сожалению, принудительное употребление таких средств нередко встречается в семьях», – пояснил офицер.

Мать была сломлена. Слова полицейских доходили до нее словно через густой туман – она улавливала лишь обрывки фраз. Теперь ей предстояло подать заявление на собственного мужа и вдобавок обратиться за помощью к психологу.

Вернувшись домой, она обнаружила, что все в нем буквально перевернуто вверх дном. Утром, вскоре после их ухода, полиция вернулась с новым обыском в поисках улик. Сотрудники изъяли новый компьютер отца – тот, что он приобрел, пока ждал возвращения конфискованного. Ящики, полки – все было перерыто и оставлено в хаосе. Мать, растерянная и лишившаяся дара речи, принялась молча наводить порядок. Она перестирала, высушила и отгладила всю одежду отца. Затем собрала сумку со сменными вещами, чтобы передать ему в участок. Движения ее были механическими. Тело продолжало действовать, а разум будто отключился. В психологии такое состояние называют диссоциацией – защитным механизмом, который помогает отгородиться от пережитой боли и справиться с травмой, отстраняясь от нее.

Когда мама закончила свой рассказ, я уже допивала пятую чашку кофе. О том, что произошло дальше, я знала и без того. На кухню заглянули мои братья – поздороваться с нами. Мы переглянулись и, не сговариваясь, решили взяться за генеральную уборку. Я начала с ящиков стола. Финансовое положение родителей оказалось таким же хаотичным, как и удручающим. Некоторые письма, попавшиеся мне под руку, лишь подтверждали эти догадки. И это, похоже, было далеко не все, что нам предстояло обнаружить. Давид и Флориан занялись комнатами. Мы хотели уехать к вечеру четверга, пятого ноября. Никто из нас не собирался оставаться в этом доме третью ночь подряд. Да и мама не стремилась сохранить многое из прошлой жизни. Большую часть мебели мы сфотографировали, чтобы поскорее выставить ее на продажу черезLe Bon Coin[12]. Братья наполнили огромные мусорные мешки и позже отвезли их на свалку. В этой суете нам все же удалось сохранить несколько коробок с памятными вещами – кусочками прошлого, которые еще что-то для нас значили.

Среди них – фотография второго вашего бракосочетания, седьмое июля 2007 года. Оно состоялось вскоре после того громкого развода, вызванного финансовыми разногласиями. На снимке ты, отец, в светло-сером костюме, улыбаешься, обнимая маму. Ты выглядишь таким надежным. Таким здравомыслящим.

Я снимала со стен его картины – те, что он создал после переезда в этот городок. Первой в руки мне попалась та самая, с обнаженной женщиной. Сдернув ее со стены, я вышла на террасу, охваченная внезапным порывом уничтожить, с силой ударила полотно о спинку кресла, и оно треснуло посередине. Одна из частей упала, перевернувшись, и на обратной стороне я заметила надпись черным карандашом:“Господство”, август 2016 года».В ту ночь я так и не смогла уснуть.

Сегодня отца доставят в уголовное подразделение Авиньонского суда. В тот же день он предстанет перед судьей, а затем его отправят в тюрьму Ле-Понте – в тот корпус, где содержат преступников, совершивших преступления против половой неприкосновенности. Похоже, мне придется смириться с тем, что слова «мой отец» и «сексуальный маньяк» теперь всегда будут звучать для меня одинаково. И я никак не могу перестать думать о тех двух фотографиях, о том, как далеко он, вероятно, зашел со мной.

5 ноября 2020 года, четверг

Это наш последний день в родительском доме. Братья уже уехали в центр переработки отходов, а я осталась – спина ныла, как и все тело, словно отказываясь принимать происходящее. Нам с мамой еще многое предстояло сделать, прежде чем мы сядем на поезд до Парижа. Наконец она решила ехать вместе с нами.

Моя подруга Анна позвонила, чтобы справиться о моем самочувствии, и посоветовала не откладывать визит к психологу. Она порекомендовала специалиста по психологическим травмам, и я, следуя ее совету, вышла на террасу, чтобы созвониться с ним. Начала разговор с того, что отец сделал с моей матерью: сильнодействующие препараты, насилие, ложь, манипуляции. Лишь затем упомянула те две фотографии со мной.

Психолог молчала. А я, впервые обращая в слова все, что терзало мой разум, владело мной последние три дня, вдруг осознала всю жестокость и противоестественность пережитого. В конце она лишь сухо назвала стоимость своих услуг – почему-то это окончательно меня подкосило. Я уже давно положила трубку, но по-прежнему сидела под атласной шелковицей. Сил подняться не было. В этот момент скрипнула калитка – братья вернулись из своего последнего рейса в центр переработки. Флориан подошел ко мне, и я разрыдалась.

– Мне кажется, меня тоже накачали препаратами, – выпалила я. – На тех двух фотографиях я спала в неестественной позе. Свет был слишком ярким, чтобы не проснуться. Я знаю себя: я не сплю ни в такой одежде, ни в такой позе. И поза эта – до миллиметра одинаковая на обоих снимках. А кружевные трусы? Одни

Флориан понял, что меня накрыла паническая атака, но было поздно – мое здравомыслие уже отключилось. Братья отвели меня на кухню и уложили на бок, прямо на холодный кафельный пол. Я дрожала, вся в поту. Мама смотрела на меня так испуганно. Флориан пытался говорить со мной, но я уже не слышала его. В глазах поплыло, а потом не осталось ни звука, ни изображения.

Очнувшись, я увидела сотрудников экстренных служб. Мне измерили давление, протянули стакан воды с сахаром. Молодая брюнетка спокойно разговаривала со мной, пока я слезно умоляла ее о помощи. Как же мне хотелось сбежать отсюда… Я сидела так несколько минут, пока не поняла, что они обсуждают, стоит ли вводить мне успокоительное. Но для этого пришлось бы везти меня в отделение неотложной помощи в Карпантре. Тут вмешался Давид: если я сяду в машину «скорой», то не смогу вернуться домой сегодня вечером. А оставаться в этом доме хотя бы еще день – невыносимо. Слишком больно, слишком тяжело, слишком гнетуще. Единственный выход – срочно найти частную клинику в городе.

Спустя сорок пять минут я в сопровождении братьев переступила порог кабинета местного доктора. Маленькая пилюля, принятая вскоре, унесла меня в невесомость. К нашему возвращению дом превратился в пустую оболочку. Пришло время уезжать. Закрывая дверь, я заметила напряженное лицо мамы – все ее прошлое уместилось в пару сумок.

6 ноября 2020 года, пятница

Утром я проснулась сильно охрипшей. Мой голос угас, как и вся моя прежняя жизнь. За завтраком я вспомнила про папку, которую привезла из Мазана. В ней хранились банковские выписки и данные о кредитах. Полтора часа я разбирала их, перепроверяя каждую цифру. Довольно скоро мне удалось оценить масштаб материального ущерба. Сумма долгов оказалась просто астрономической. Мама при этом не могла толком объяснить, как обстоят дела с выплатами. «Всем этим занимался он», – твердила она снова и снова.

Я не выдержала и сорвалась: «Как ты могла полностью доверить ему такую важную часть вашей жизни? Именно ему – человеку, который всегда отвратительно справлялся с хозяйством? Ладно бы он умел это делать, тогда в этом был бы хоть какой-то смысл! Но он же вечно влипал в неприятности, и все вокруг это прекрасно знали!»

Мама промолчала. На ее лице застыло выражение, будто она и не подозревала, как эта финансовая яма скажется на ее будущем.

Я позвонила в банки, и мои худшие опасения подтвердились. Большинство крупных займов было оформлено на имя мамы. Выяснилось, что на родителей подано несколько исков, которые ждут рассмотрения в суде. По одному из исков решение уже принято, и судебные приставы должны взыскать с родителей штраф – четырнадцать процентов годовых от огромного кредита, взятого еще в 2009 году. Общая сумма долгов поражала воображение. У меня просто опустились руки.

Мама с уверенностью заявила, что возьмет это в свои руки и со всем разберется. Я же пришла в ужас. Мне хотелось схватить ее за плечи и встряхнуть. Чем больше я узнавала о жизни родителей, тем яснее понимала, какую власть отец имел над матерью. А она даже не замечала этого. Разочарование было столь сильным, что я буквально рухнула в кровать. Есть ли конец у этого кошмара?

Прошло несколько часов. После сна у меня разболелась голова, виски сдавило тупой болью. Мне понадобилось целых пятнадцать минут, чтобы с трудом подняться с кровати. День клонился к закату. Мама вернулась с прогулки и выглядела на удивление умиротворенной. Я злилась на себя за то, что обидела ее, и дала себе слово впредь быть с ней мягче. Но тут Поль подал мне знак – легким кивком указал на кухню. Я напряглась.

Муж показал на экран своего компьютера. Я поняла, что он нервничает. «Прочитай-ка это».

На сайтеActu17вчера была опубликована статья: «Карпантра: он опаивал наркотическими препаратами свою супругу и приглашал незнакомцев насиловать ее по ночам, записывая все на видео».

Когда мама узнала об этом, она лишилась чувств. Поль подхватил ее и бережно уложил на кушетку. Я знала, что за этой статьей последуют другие, – Поль тоже это понимал. Это его профессиональная сфера, и он знал, что местные сайты непременно подхватят горячую новость. Нужно срочно позвонить братьям и предупредить их. Мы все были ошеломлены.

– Это возмутительно! – воскликнул Флориан.

Мы трое словно сломались под тяжестью происходящего. Кем на самом деле был мой отец? Где тот человек, который когда-то так нежно заботился обо мне? Тот, кто водил меня в школу, поддерживал в спорте, учебе, проектах, а позже помогал выбрать профессию. Где тот, кто с такой любовью проводил время со своими внуками, кто казался довольным своей семейной жизнью? Неужели можно столько лет вести двойную жизнь, обманывая всех вокруг?

Когда Поль подошел ко мне, я впервые за годы нашей совместной жизни дала ему пощечину. Еще немного, и я бы окончательно слетела с катушек. Мама умоляла взять себя в руки, но я была не в силах справиться. Нервный срыв накрыл меня с головой, и вскоре меня скрутил судорожный приступ. Я закричала о помощи. Позже Поль признался, что в этот момент был напуган. Через несколько минут приехала «скорая». Я заметила, как соседка, перегнувшись через калитку, что-то мне говорила, но смысл ее слов до меня не доходил, мое сознание уже успело ускользнуть куда-то далеко.

Так я оказалась в больнице. Часть ночи провела на носилках, затем в палате, где меня дважды осматривали врачи. Если бы кто-то сопровождал меня еще с момента выхода из полицейского участка в Карпантре… Если бы мне сразу предоставили психологическую помощь, а не бросили одну, наедине с собой… Тогда, возможно, я бы не оказалась здесь. Когда же система правосудия начнет заботиться о жертвах сразу после того, как они подали заявления? Как можно отпускать травмированных людей домой одних, будто ничего не произошло, особенно в таких случаях? Почему никто из вышестоящих органов не подумал о том, чтобы правоохранители передавали информацию медикам, как только жертва выходит из участка?

7 ноября 2020 года, суббота

Я лежу в психиатрическом отделении. Медсестра задает мне вопросы о том, что привело к нервному срыву. Мое лицо говорит за меня: глаза покраснели и опухли от слез, выдавая все, что я пытаюсь скрыть. С дрожью в голосе я отвечаю, что больше всего на свете хочу домой.

– Из обычного отделения больницы – пожалуйста, а вот из психиатрического

Я начинаю говорить, пока она устраивается в кресле напротив. С моих губ срывается:

– Пожалуй, такие истории случаются только в кино.

От этих слов мне становится лишь больнее. Слезы сами текут, я не в силах их остановить. Все, чего я хочу, – это оказаться дома. Медсестра мягко объясняет, что у меня эмоциональный шок и в таком состоянии покидать больницу нельзя. Сперва нужно пообщаться с психиатром. Она провожает меня в палату и протягивает телефон, чтобы я могла позвонить. Мне отвечает Поль:

– Каро, этот приступ – первый тревожный сигнал. Тебе нужна помощь. Постарайся успокоиться и немного отдохнуть.

В этот момент в палату входят два врача. Они предлагают мне ■■■■■■■■■■ – говорят, это поможет легче перенести консультацию. Через несколько минут после приема таблетки мое тело расслабляется. Я рассказываю о случившемся, но чувствую, как тяжелеют руки и ноги. Незаметно для себя я сползаю набок, заваливаясь на левую сторону – прямо как на тех двух фотографиях. Неловкость обжигает щеки. Я бормочу извинения за то, что оказалась в таком положении, но ничего не могу с этим поделать. Врачи объясняют: учитывая мое крайнее истощение, мне стоит остаться в больнице хотя бы до завтра. Я все слышу и понимаю, но поле зрения сужается, словно мир вокруг медленно растворяется. Неужели так же чувствовала себя моя мать в те страшные моменты?

Когда я просыпаюсь, тревога не отпускает – она становится только сильнее. Сильнодействующие препараты явно не для меня. Я теряю ощущение времени и пространства. Ни телефона, ни часов под рукой – я словно выпала из реальности. Мой язык будто омертвел, в ушах стоял гул, а я отчаянно пыталась собрать разбегающиеся мысли в кучу. В палату вошла медсестра и сухо сообщила, что мне ввели ■■■■■■■■■■, чтобы я расслабилась и отдохнула. Позже я узнала, что подобный препарат назначают при некоторых формах шизофрении.

– Вы еще слишком слабы, – добавила она. – Ваша нервная система перевозбуждена, и вам нельзя уходить. Проведите здесь хотя бы ночь, а утром вас осмотрит дежурный врач.

Нет, только не это. Стоит мне остаться взаперти, как явится отец. Он будет смотреть на меня, трогать, словно я его собственность, фотографировать меня, он приведет незнакомцев. Не дождутся. Я попыталась встать, но тело не слушалось, я оказалась пленницей собственной оболочки. Как же мне хотелось увидеть мужа! Медсестра, словно угадав мои мысли, сказала:

– Я позвонила ему. Он скоро приедет и привезет ваши вещи. Мы посадим вас в кресло и отвезем в другую палату.

Лифт показался мне стальной клеткой. Передвигаться по этому громадному зданию с тусклыми, выцветшими стенами было невыносимо страшно. До меня доносились крики, плач, стоны. В голове всплывали сцены из фильма «Пролетая над гнездом кукушки»[13] с Джеком Николсоном. Но это не фильм – это моя реальность.

Наконец я оказалась в новой палате. Живот скрутило от боли, по шее катились слезы. Меня попросили переодеться в белую рубашку, лежавшую на желтой подушке. И вдруг на пороге появился Поль. Волна любви захлестнула меня – как же мне хотелось броситься к нему, прокричать его имя! Но тело не подчинялось, а горло сдавило с новой силой. Поль разложил мои пижаму и сменную одежду, стараясь утешить:

– Каро, всего одна ночь. Я очень волнуюсь, никогда раньше не видел тебя такой потерянной.

Еду мне принесли в вакуумной упаковке. Какая гадость: даже суп не лез в горло, я могла лишь пить воду. Вечером дежурная медсестра вручила мне три разноцветные таблетки и велела сразу их принять. Я колебалась, опасаясь этих пилюль, меня хватило лишь на одну. Поль смотрел, как я погружаюсь в медикаментозный сон. Поцеловав меня и прошептав, что любит, он тихо вышел из палаты. Мои мысли кружились вокруг мамы, которая так и не пришла навестить меня. Около двух часов ночи я очнулась словно в тумане, таблетка еще действовала. За дверью мерцал слабый свет. Жажда сжигала меня изнутри, но кнопка вызова не работала. Шатаясь, я побрела к двери. В конце коридора ко мне подошел крепкий брюнет с фонариком и связкой ключей.

– Что вы тут делаете в такой час? – буркнул он.

– Хочу пить, – еле выговорила я.

После пяти минут бессмысленного разговора он обозвал меня сумасшедшей и, толкнув обратно в палату, с грохотом захлопнул дверь. Этот человек походил скорее на тюремного надзирателя, чем на санитара. Меня заперли среди душевнобольных. Нужно выбираться отсюда – сейчас на кону мой рассудок.

8 ноября 2020 года, воскресенье

Ранним утром меня разбудили вопли, доносившиеся из-за двери. Какая-то женщина кричала с отчаянием, и этот надрывный звук длился больше часа. Она повторяла псалмы на языке, который казался совсем чужим. Сквозь общий шум я различала, что изголовье ее металлической кровати ритмично стучит об стену. Не выдержав, я обратилась к медсестре. «Нам нужно дождаться врача, чтобы дать ей успокоительное, – ответила та. – Но не волнуйтесь, она привязана к кровати».

Ее слова вызвали во мне волну негодования. Как можно допускать такие страдания? Привязывать людей к кроватям, словно они пленники, неполноценные живые существа? К счастью, мне удалось вернуть свой мобильный телефон, и я тут же позвонила Полю. Срывающимся голосом я умоляла забрать меня отсюда. Он же, как всегда рассудительный, напомнил, что в этом нужно сперва убедить дежурного врача. Доктор явилась ко мне ближе к вечеру. Ее голос был тих, но в облике сквозила суровость инквизитора. Она внимательно следила за каждым моим жестом, испытывала мою способность связно изъясняться, спрашивала, не посещают ли меня мысли о самоубийстве. Наконец я решилась задать главный вопрос: как мне добиться выписки из этой больницы?

«Я хочу уйти отсюда. Мне нужна помощь, но не такая», – сказала я, стараясь говорить твердо. Тогда она перешла к теме лекарств. Но для меня сама мысль о том, чтобы принимать эти таблетки, была невыносима. Я пыталась объяснить, что именно насильственное введение сильнодействующих препаратов связано с моей травмой, они стали причиной, которая привела меня сюда. Я не хотела вновь оказаться под их влиянием. Ведь именно это и разрушило наши жизни. Однако врач настаивала, что мне необходимо пройти лечение в психиатрическом отделении городской больницы. Она выписала антидепрессанты и снотворное, я не стала спорить или пытаться прийти к компромиссу. Моей единственной целью было вырваться из этого места.

Оставшись наедине, я решила позвонить кузине, врачу-терапевту, живущей в провинции. Она знала о драме, развернувшейся в нашей семье, и была одной из немногих, кому я могла довериться.

Она спокойно выслушала мои опасения и предложила выписать более легкие препараты. Может быть, мне стоит принимать небольшие дозы препаратов в те моменты, когда стресс становится нестерпимым? Кузина терпеливо объяснила, что в первые дни после такой травмы важно держать эмоции под контролем. Я доверяла ей полностью. Когда я упомянула снотворное, выписанное психиатром, она посоветовала принять хотя бы одну таблетку вечером. Мы решили, что моим спасением пока будет руководить она.

Но что делать женщинам, у которых нет такой опоры? Если здравоохранение еще столь несовершенно, то как можно надеяться на восстановление?

После этого я набрала номер Марион, моей подруги детства. Мне нужно было услышать и ее голос. Поль уже рассказал ей о том, что я в психушке. Первые же ее слова были обращены ко мне и к маме, они моментально принесли столько облегчения! Мы разрыдались одновременно и проплакали вместе почти двадцать минут. Затем я попросила сообщить о случившемся нашим общим друзьям. Когда Поль переступил порог палаты, я была уже собрана. Сидя на койке, я уперлась взглядом в окно и думала о матери. Почему она не пришла навестить меня? Где она сейчас?

– Она уехала жить к Флориану, съехав от нас вчера после полудня. Она, как и ее психолог, уверена, чтобы вы обе и так слишком настрадались и не можете пока жить вместе.

Ее решение сильно меня ранило. Я ощутила себя обездоленной от того, что, приехав из больницы, не увижу маму. По лицу вновь катились слезы.

И вот я стою возле дома. Мне не терпится увидеть сына, который отправился играть к своему другу. Поль предупредил, что сегодня Том останется ночевать в гостях, чтобы я могла как следует выспаться. Я приняла душ, но все еще ощущала едкий запах хлорки, въевшийся в больничные простыни. Когда я наконец встретилась с сыном, мы решили прогуляться, подышать свежим воздухом. Спустя несколько минут я стала ощущать, как груз случившегося стал понемногу отпускать меня. Том не задавал вопросов во время прогулки – он знал, что я лежала в больнице. Лишь обронил, что хотел бы, чтобы бабушка осталась с нами. Ему не хватало ее, как и мне.

Я изо всех сил старалась не выдать ни тени печали или обиды. Оставшуюся часть дня я провела, не отходя от сына: читала ему сказки, купала его. Мы даже поужинали втроем, хотя аппетита у меня совсем не было. Позже Поль снова отвел Тома на ночевку к другу. Как только они ушли, тревога вновь ко мне вернулась. Я осознала, что ночью Полю предстоит уехать на смену и я останусь одна. Кажется, теперь моя очередь чувствовать себя ребенком – совсем как мама. В девять вечера я выпила таблетку «Тералена»[14], но мне она не помогла. Напряжение не отпускало, я была буквально скована мыслью, что пора бы отдать все на волю судьбы, ведь я уже стала жертвой обстоятельств и этого не изменить.

Примерно в половине одиннадцатого Поль лег спать, а я так и не сомкнула глаз – нервы были на пределе. Он это чувствовал. Его тревога была иной: он боялся, что я могу решиться на отчаянный шаг.

Отец, ты посеял во мне новый страх – страх одиночества во сне. Ты отнял у меня безмятежный покой, уничтожил душевное равновесие, за которое я раньше держалась.

Около часа ночи я приняла еще одну таблетку. Понадобилось время, чтобы она подействовала, но уснуть все-таки удалось. Сквозь сон я услышала, как в два часа ночи Поль поднялся и ушел на работу. Ровно в 3:18 ночи он отправил первое сообщение моей подруге Марион: «SOS. Позвони мне. Приезжай так быстро, как только сможешь». Второе сообщение он выслал в 6:34 утра: «У Каро сильная тревожность, а лекарства, которые вроде бы должны помогать ей, оказались бесполезными. Я очень волнуюсь. Мучительно осознавать, что, пока я на работе, она там совершенно одна. Чувствую себя ужасно виноватым каждый раз, когда представляю, что она ворочается, а меня рядом нет. Если ты все же позвонишь ей и включится автоответчик, то не переживай – значит, она перевела телефон в авиарежим. Я оставил ей записку, чтобы она сразу же звонила мне, если будет плохо себя чувствовать. Спасибо, обнимаю».

Примерно в четыре утра я проснулась вся в поту, словно мое тело избавлялось от всего, что в него насильно впихнули в больнице. Мне страшно от одной только мысли о том, чтобы спать в одиночестве. Я боюсь даже саму себя и своих предчувствий. Боюсь тех видений, которые могут на меня накинуться. Лишь в шесть утра, с первыми проблесками рассвета, мне наконец удалось уснуть.

9 ноября 2020 года, понедельник

Едва я открыла глаза к девяти утра, как на меня тут же навалилась тоска и захотелось плакать. Поднявшись с постели, я принялась пить кофе – чашку за чашкой, без остановки, словно это могло заглушить внутреннюю пустоту. Ближе к десяти я решила немного прибрать в доме, надеясь отвлечь себя таким образом. Пусть это и мелочь, но, по крайней мере, мои руки и мысли будут заняты делом. В те минуты я действительно ни о чем не думала. Даже не услышала ни как вернулся Поль, ни как в дверь позвонила Марион. Она вошла в гостевую комнату, где я разбирала вещи, и я, вздрогнув от неожиданности, бросилась к ней в объятия. Зная о моей беде, она предложила на время переехать ко мне. «Так тебе не придется ничего бояться, – сказала она, – и ты наконец-то сможешь спокойно поспать». И правда, первый день с Марион оказался не таким безумным, как все предыдущие. Но тоска по маме меня не покидала.

Днем мне позвонила кузина, чтобы сообщить о результатах маминых анализов. Серологические тесты на ВИЧ и гепатит С оказались отрицательными. Хоть какое-то облегчение. Однако врачи выявили у нее четыре венерических заболевания. Одно из них, вирус папилломы человека, повышает риск рака шейки матки. Теперь маме предстоят ежегодные обследования. Учитывая, что за десять лет она пережила почти сотню изнасилований, это, конечно, меньшее из зол. Однако для полной уверенности ей нужно будет повторно сдать анализы через три месяца, а затем еще раз – через полгода после последнего случая, датированного 22 октября 2020 года. Кузина выписала маме антибиотики

Отец, помнишь, как летом ты будил меня рано утром? Мы садились на велосипеды и ехали по проселочным дорогам Воклюза. На подъемах в гору я слышала твой голос: «Не сдавайся, детка! Поднажми-ка!» А потом, добравшись до перевала Мадлен между Бедуэном и Малюсеном, я спрыгивала с велосипеда и радостно бежала к тебе в объятия. Мы стояли рядом, молча любуясь величественным пейзажем, и я чувствовала себя такой бесконечно счастливой.

Марион хорошо заботилась обо мне, пока жила у нас. Те времена, когда я могла готовить, бегать по делам, читать, смотреть фильмы или слушать музыку без единой слезы, казались мне совсем далекими. Та Каролин была папиной дочкой, и ее больше нет.

На следующее утро мне захотелось отвезти Тома в школу. Я понимала, что рано или поздно придется поговорить с сыном обо всем. Ко мне ужасно отнеслись, окружив страшной ложью, и я не позволю, чтобы подобное коснулось моего ребенка. Он должен знать, где сейчас его дедушка. Рано или поздно правда всплывет наружу – будет лучше, если он услышит ее от меня.

11 ноября 2020 года, среда

В этом празднике, Дне перемирия, мне видится горькая ирония, особенно потому, что я всегда была довольно чуткой к знакам судьбы. Моя жизнь напоминает мне поле боя, покинутое двумя людьми, на которых я привыкла полагаться, – моими родителями.

Мы с сыном уютно устроились на диване в гостиной, он приготовился меня слушать. Его карие глаза блестели, словно бусинки, и внимательно смотрели на меня. Положив руки на колени, он терпеливо ждал, когда я начну свой рассказ.

– Ты, наверное, уже заметил, что с тех пор, как я вернулась с бабушкой, наша жизнь стала немного странной. Скорее всего, ты видишь, что в последние дни я расстроена из-за дедушки. Я стараюсь взять себя в руки и приободриться, но это нелегко. Сынок, твой дедуля совершил подлый поступок. Он обманывал и обижал бабушку.

– А как он обидел бабушку? – невинно спросил Том.

– Он не уважал ее так, как должен был, и закон он тоже не уважал. Когда человек поступает холодно и жестоко, его, конечно, наказывают.

– Но, мама, я никогда не видел, чтобы дедуля обижал бабулю или кого-то еще!

– Знаю, Том. Я тоже этого не видела. Но из-за того, что он сделал, он сейчас в тюрьме.

– А как выглядит тюрьма?

– Это большой, угрюмый многоэтажный дом с маленькими комнатами, в которых только одно окошко. Там нет сада, мало солнца, а все двери заперты.

– А можно мне навестить дедулю в тюрьме? Или отправить ему туда свои рисунки?

– Нет.

– Но, если ты не будешь видеться с папой, разве ты не будешь по нему скучать? Что нам тогда делать?

– Сейчас я слишком расстроена и злюсь на него. Мне не хочется даже слышать о нем. Пока так будет лучше для всех нас.

Я заметила, как на маленьком лице Тома разом отразились недоумение, неловкость, грусть и обида. Было тяжело, но я сдержала слезы. Наконец он поднял на меня взгляд.

«Мама, мне нужно побыть одному. Можно я пойду в свою комнату подумать?» Я, естественно, уважала его желание. Но те несколько минут, прежде чем я решилась зайти к нему, тянулись целую вечность. Войдя, я увидела, как он лежал на кровати, глядя в потолок. Его глаза блестели от слез. Он плакал беззвучно, совсем как взрослый. Тогда я еще сильнее ощутила, насколько отец виноват перед моим сыном. Вдруг я осознала: когда в семье рушится равновесие, это ранит не только жертву, но и всех, кто находится рядом, подобно летящим осколкам.

– Мама, я не понимаю, – захлебываясь, протянул Том, его голос дрожал. – Я ведь никогда не видел, чтобы дедуля обижал бабулю. Мне кажется, с этой историей что-то не так, такого не может быть, понимаешь.

Я растерялась и предложила сыну поговорить с психологом – человеком, который умеет выслушать ребенка и поможет ему разобраться в своих чувствах.

Отец, я не позволю тебе передать твою натуру будущим поколениям. Я сделаю все, чтобы защитить своего сына от твоего влияния и уберечь его от вреда, который ты способен ему причинить. Склонность к преступному поведению не передается по наследству, и я не допущу, чтобы это произошло иным способом. Я все думаю о своих братьях – о тех, для кого ты, как мужчина и отец, должен был стать непререкаемым авторитетом. Вместо этого ты пожертвовал нами, опозорив всю нашу семью. Я презираю тебя за это.

Из-за своего слабоволия ты стал отражением той нездоровой атмосферы, царившей в семье твоих родителей. Хоть бы взглянул на своего собственного отца Дени – высокого, импозантного, но при этом деспотичного. Его огромные руки внушали трепет, почти страх. Он носил джинсы, кожаную рокерскую куртку и серьгу в ухе. Мне было стыдно за такого деда. Общение с ним было невыносимым. Он всегда считал себя правым во всем, навязывал другим свое мнение, не допуская и тени сомнения. Женщин он презирал и унижал, утверждая, что их ум ограничен, а их единственное предназначение – служить по дому. Ты же, отец, мог бы добавить к этому: «И быть жертвами насилия».

Когда мне было десять, твой отец позволил себе унизительное замечание о моих коленях, назвав их некрасивыми. Но стыд вызвали не столько его слова, сколько его взгляд – тяжелый, пристальный, заставивший меня чувствовать себя неловко и беззащитно. И раз уж я ворошу грязное белье нашей семьи, ответь: что сделал твой ненормальный отец спустя всего несколько месяцев после смерти твоей матери? Он сблизился с Люсиль – той самой девочкой, которую они с матерью взяли на воспитание еще ребенком. Эти бесстыдные отношения с уязвимым, зависимым человеком граничат с инцестом.

Ты, отец, унаследовал от него все самое худшее. Но мы, твои дети, никогда не будем такими, как ты.

Люсиль была на тридцать лет младше Дени. Еще ребенком она переехала из приюта к приемным родителям – моим бабушке и дедушке. Ее умственная отсталость, вероятно, была следствием жестокого обращения и недостатка заботы в раннем детстве.

После смерти бабушки дедушка, не теряя времени, женился на Люсиль. Она взяла на себя все домашнее хозяйство. Ее единственными выходами в мир стали еженедельные походы в деревенскую библиотеку, чтобы сдать книги, или, например, в табачную лавку заGauloises[15] для Дени.

Мой

И все же, несмотря на это, с семи до одиннадцати лет родители отправляли меня на каникулы в Шатийон-сюр-Эндр к тому самому деду, который жил с женщиной, выращенной им самим. Я помню Люсиль – такую старую на вид, хотя ей было всего двадцать пять, всегда в домашнем халате. Она едва умела писать и не могла даже переключить канал телевизора или радиостанцию без разрешения Дени. Она убирала дом, стирала, мыла посуду. Мой брат Давид иногда за столом потихоньку передразнивал ее привычку тщательно вытирать пыль с мебели, которую она уже протерла. А я прониклась к ней глубоким сочувствием. Люсиль жила в полном одиночестве, вдали от ровесников, погруженная в свой внутренний мир, став заложницей приемного отца, сделавшего ее женой. В редкие минуты покоя, качаясь на садовых качелях и глядя в пустоту, она вырывала себе волосы клочьями. Лишь позже я узнала, что это называется трихотилломанией.

Я не понимала, зачем родители отправляли меня туда на каникулы, даже вместе Давидом. Но в одиннадцать лет мама все же спросила, хочу ли я продолжать ездить туда летом на несколько недель. Я отказалась. В 2004 году Дени умер, и я ни разу не пожалела о том, что его больше нет.

Когда мне исполнилось сорок, я узнала, что Люсиль попала в психиатрическую клинику, у нее обнаружили тяжелые психические расстройства. Тогда детские воспоминания обрушились на меня, словно лавина. Всплыла картина, как Дени упорно пытался учить Люсиль водить его бежевыйCitroën C15. Я, сидя на заднем сиденье, еще ребенком стала свидетелем жестокой сцены унижения, закончившейся ее слезами. Снова и снова я спрашивала себя: зачем родители отправляли нас туда? И почему они ничего не сделали, чтобы вызволить Люсиль из той нездоровой жизни?

Отец, долгое время я весьма наивно полагала, что тебе удалось избежать разрушительного семейного наследия. Но все оказалось намного проще. Ты так и не отважился дать отпор своему отцу, будучи трусом и эгоистом. Ты не смог защитить даже свою собственную жену и сохранить нашу семью.

Последующие дни были мучительными. Давило ощущение, будто меня заперли в моем же доме. Но при этом я не считала себя виновной или угнетенной, лишь подавленной. Меньше всего хотелось тратить свои силы на то, чтобы спорить с матерью. Мне важно, чтобы Том видел во мне достойную, стойкую и бойкую мать. Чтобы он мог гордиться своими родителями.

18 ноября 2020 года, среда

Уже две недели как я на больничном. Бездействие не для меня, и, к счастью, я нашла способ немного снять напряжение: обратилась к писательству. Записывая свои эмоции в дневник, я обретаю возможность хоть немного отстраниться от происходящего. Писательство стало моим спасением, моей терапией, которая помогает пережить травму.

Но пришло время вернуться в старое русло, меня ждала работа. Уверена, что она отвлечет меня от мыслей об отце. До окончания судебного процесса я все равно не получу ответов. Сейчас отца обвиняют в изнасиловании при отягчающих обстоятельствах с применением сильнодействующих веществ, в групповом изнасиловании, а также в нарушении неприкосновенности частной жизни путем фиксации, сбора или распространения фотографий сексуального характера. На данный момент полиция устанавливает личности более шестидесяти подозреваемых, чтобы нагрянуть к ним домой ранним утром и арестовать.

Так какой смысл погружаться мне в это сейчас? Судебный процесс состоится в назначенное время, но не раньше 2024 года. К тому времени я буду готова встретиться лицом к лицу с отцом и всеми, кто причастен к насилию над моей мамой. Я надеюсь, что и она ко дню суда станет сильней.

Мне хочется верить, что в шестьдесят восемь лет все еще возможно, что впереди есть светлые моменты. И я очень сильно по ней скучаю.

23 ноября 2020 года, понедельник

рада наконец вернуться в свой офис. Это походит на второе рождение, ощущение чего-то нового переполняет меня. О личных трудностях я предпочитала не говорить, просто наслаждалась долгожданной встречей со своей командой. Это как глоток свежего воздуха, осознание того, что находишься именно там, где твое место.

В тот же день руководство предложило мне взяться за совершенно новый проект. Это было неожиданно, но я давно стремилась к чему-то подобному – к переменам, к новому вызову. Меня охватило несказанное облегчение, ведь я ощутила в себе порыв к движению вперед! Правда, эйфория длилась недолго: вскоре я поняла, что этот маниакальный драйв достался мне от отца. Я не раз видела, как он с огромным энтузиазмом начинал очередной проект сразу после неудачи, с горящими глазами упорно ставил перед собой новые цели.

24 ноября 2020 года, вторник

Я покинула офис раньше шести вечера с чувством, что день все-таки удался. В голове крутились идеи и проекты, мое сознание вновь брало верх над обстоятельствами. Полю нравилось видеть меня такой – полной энергии и вдохновения.

Уже из машины я позвонила маме, чтобы поделиться своим хорошим настроем. Но ее слова стали для меня неприятной неожиданностью и буквально приковали к рулю: «Знаешь, твоему отцу плохо там, где он сейчас. Он страдает. Похоже, за последние годы я что-то упустила, недодала ему».

Мне показалось, что я ослышалась, но нет. «Ладно, – сказала я себе, – сочувствие к своему мучителю – это чистой воды стокгольмский синдром». Почувствовав мою растерянность и досаду, мама быстро закончила разговор и повесила трубку.

Дома меня охватило дурное предчувствие. Я тут же поделилась этим с Полем, и он рассказал, что произошло. Ему позвонил мой брат Давид и сообщил: отец отправил письмо маминой подруге Сильвии и ее мужу прямо из СИЗО в Ле-Понте. Письмо передал его сокамерник, то есть оно было отправлено нелегально. Таким образом, отец, нарушив все правила, вышел на связь со своей жертвой – собственной женой. Утром мама обнаружила это письмо, и оно ее сильно расстроило, как и моего брата Флориана. Давид пояснил, что отец просил «не бросать его и помочь материально».

Меня захлестнула ярость. Их наивность поражала. Неужели они до сих пор не понимают, с кем мы имеем дело? И почему

Я была вне себя. Уверена, он не просил о помощи – это была очередная попытка манипулировать. Он всегда так делал. Даже из-за решетки отец пытался давить на нас. Мама и Флориан поддались его влиянию, тогда как я и Давид оставались трезвыми и не пошли у него на поводу.

В порыве гнева я перезвонила матери. Она включила громкую связь, чтобы Флориан тоже все слышал.

– Каролин, мы с Флорианом решили поберечь тебя до встречи с адвокатом. Но Давид, похоже, нарушил наш уговор, – сказала она.

– Какой уговор? О чем ты вообще? И что ты собираешься делать с этим письмом? – спросила я.

– Я ничего не собираюсь делать. Оно адресовано не мне, а Сильвии, – ответила она прерывисто, еле сдерживая слезы.

И эти слезы только усилили мое отвращение к отцу. Он продолжал играть своей марионеткой. Одним письмом он перевернул все с ног на голову. Маме давно пора понять, какую власть он над ней имеет, но сейчас ей кажется, что она держит все под контролем, что способна сама во всем разобраться. Я не сдержалась и перешла на крик – эмоции взяли верх, обида и боль охватили меня.

Когда я попросила переслать мне письмо, она отказалась. Я бросила трубку. Этот новый поворот стал для меня очередным потрясением. Я даже злилась на Флориана – он был рядом с ней, но не смог образумить. Стоило попросить их передать мне письмо, чтобы потом отправить его нашему адвокату, как они оба уклонились от ответа. Но это не остановило меня. Я связалась с Сильвией и объяснила, почему письмо обязательно должно быть приобщено к уголовному делу. Это явная попытка манипуляции, к тому же оно отправлено незаконно – на нем нет печати тюремной администрации. Сильвия, осознав серьезность ситуации, переслала мне копию на почту. Открыв его, я почувствовала, как злость вспыхнула с новой силой. Все черты макиавеллиевской личности отца предстали передо мной так ясно, как никогда.

Он строит из себя жертву, просит о милосердии, взвывает к финансовой помощи. Я просто поражена. Это письмо нужно привести полностью:

Друзья мои, я понимаю, что огорчаю вас своим положением, но вы моя единственная нить, связывающая меня с внешним миром. Мне запрещено общаться с семьей, по которой я до боли тоскую. Здесь, помимо тревоги и страха, пустоты и одиночества, царит невыносимая мерзость. Я осознаю: находясь в этих стенах, расплачиваюсь за то, что совершил с любовью всей моей жизни, с моей семьей и вами, друзья. Но, увы, я понял это слишком поздно. Я не знаю, к чему все это приведет и чем завершится. Во имя нашей былой дружбы я обращаюсь к вам с просьбой. Соберите, пожалуйста, мои вещи: светло-коричневую куртку, серую ветровку Adidas, кроссовки Nike, большой серый шерстяной свитер и ремень с небольшой пряжкой (без него обе пары брюк просто спадают с меня). Одежду оставьте на проходной, но, умоляю, не добавляйте ничего сверх того, о чем я прошу. Сделайте это, если в ваших сердцах еще теплится хотя бы капля дружеской привязанности ко мне…

Я молю вас о снисхождении. Долгие дни в тюрьме вынуждают меня терзаться вопросами: что ждет меня впереди, что стало с моим домом, с жизнью за этими стенами? Но самое тяжкое здесь – это скука. Прогулка лишь час в день, в камере нас двое. Невыносимо осознавать, какую боль я причинил той, которую люблю больше всего на свете, и как в одночасье безвозвратно потерял семью и детей. Словно я сам их покинул. Мои ночи проходят без сна, я совсем исхудал. Впрочем, все это я заслужил. Мне недостает вас всех, стыд съедает меня по кусочкам.

Если будете говорить с моими близкими, передайте им, что я молю их о прощении, а особенно мою любимую, чей образ всегда у меня перед глазами. Прошу также записать для меня на листе бумаги даты рождения всех моих внуков – мне нужно хоть что-то, за что я мог бы держаться. Когда я думаю о том, что никогда не увижу сына Флориана – моего внука, который должен появиться на свет в начале года, – сердце обливается кровью от боли.

Конец года сулит мне лишь печаль, но я все же надеюсь, что моя любимая справится со всеми трудностями. Я от всей души желаю ей этого. Пусть она и подала на развод, я по-прежнему люблю ее, и здесь, в неволе, я осознал это еще глубже. Она – святая, моя вечная любовь, которую я не сумел сберечь. Если сможете, пришлите мне по почте адреса Каролин, Давида и Флориана, я их, увы, не помню. А позже, быть может, и номера их телефонов. Потому что чувство оторванности от мира невыносимо…»

Все это звучит неискренне, Давид разделяет мое мнение. Письмо лишь обнажило раскол в нашей семье. Наш отец, властный и деспотичный, умудряется разделять нас даже в те времена, когда нам следовало бы сплотиться. Для меня он жалок и ничтожен, равнодушный к нашим страданиям. Все в его мире должно вращаться вокруг него, его прихотей и мелочной натуры. Все эти его лживые слова о любви…

Но я не удивлена. Он методично и коварно выстраивает драму вокруг себя. Я отправила это письмо отца нашему адвокату, чтобы она впоследствии представила его на суде.

27 ноября 2020 года, пятница

Прошло три дня, как я не общалась ни с мамой, ни с Флорианом. Даже на таком расстоянии отец провел разделительную черту, расколов нашу семью на два непримиримых лагеря.

Недавно наш адвокат Катрин получила некоторые материалы уголовного дела. Среди них – все заявления моего отца, начиная с момента его задержания второго ноября. Несколько сотен листов, сшитых в три толстых тома. Теперь с ними может ознакомиться сторона обвинения. Мне предстоит поездка в офис адвоката. Мама же предпочла изучать материалы удаленно. Как жаль, что именно сегодня, в шестьдесят восьмой день рождения моего отца.

Этот начальный этап обещает быть насыщенным. И я готова к нему.

Поль проводил меня. Шагнув на старый паркет в коридоре офиса адвоката,

Катрин уже связалась с мамой. Она сообщила мне, что приступила к работе над протоколами допросов отца начиная с того дня, как его взяли под стражу. Желательно, чтобы мы приехали обе. Первое изучение документов заняло около сорока пяти минут. Катрин отметила, что мой отец – лжец.

Когда полицейский спрашивал: «Помните ли вы, как приходили домой к человеку с ником X, проживавшему в месте Y, чтобы надругаться над его партнершей?» – отец отвечал: «Знаете, я не помню места… Мы встретились среди ночи на узкой проселочной дороге, он завязал мне глаза и затем отвез к себе домой…» Полицейский уточнил: «Так вы надругались над его партнершей той ночью?» Но Доминик вывернулся: «Теперь, когда вы об этом упомянули, я припоминаю, что той ночью я ограничился тем, что остался в саду возле их дома, поскольку таблетки не подействовали».

Это была лишь крупица правды, да и то выжатая под давлением. Вскоре мне откроются все омерзительные грани его натуры. Когда он говорит о моей матери, его речь изобилует бранью, оскорблениями и унижениями. Его комментарии в видеозаписях и текстовых сообщениях, обнаруженных в мессенджере сайта знакомств, столь же отвратительны и унизительны. Другие насильники тоже прибегали к непристойным выражениям. Пораженная этим, моя мать заявила:

– Мадам, извините, но я бы не хотела, чтобы Каролин слышала все то, что есть в моем деле. Поскольку это касается моей личной жизни.

Катрин как можно деликатнее объяснила ей, что я тоже являюсь пострадавшей стороной. С того момента, как меня признали таковой, у меня появилось законное право знакомиться с материалами дела, с согласия матери или же без него. Это право я могу реализовать при участии Катрин или любого другого адвоката, которого выберу сама. Я просто не оставлю матери выбора. Я понимаю, что она стремится меня защитить, но мне необходимо знать правду: кем на самом деле был отец? Кем был тот муж, который, казалось, высоко ценил свою жену, но при этом позволял себе непристойные выражения в ее адрес?

Ох, отец…

Я помню, как однажды в начале праздничных выходных ты сидел в тени атласной шелковицы с бокалом пастиса[16] в руке. Ты повернулся ко мне, улыбнулся одними глазами и спросил о моих планах, поинтересовался, что нового у меня на работе. Потом ты ушел чистить бассейн, включил музыку и начал танцевать с внуками – каждый из них искренне радовался этому моменту, казалось, и ты был с ними счастлив.

Катрин приступила к чтению документов по делу. Там были собраны типичные для уголовных дел бумаги: протоколы обысков и допросов, акты выемки и прочие материалы, мерзкие подробности – все без исключения. Она зачитала сообщения, которые мой отец отправлял на форумах, планируя изнасилования моей матери. В них он расхваливал свой коктейль из ■■■■■■■■■■, делился инструкцией по применению препаратов, подчеркивая точные дозы и количество таблеток, которые нужно добавить в еду или в алкоголь. Он отмечал, что, если женщина ■■■■■■■■■■, это может усилить действие препарата, но в сочетании с ■■■■■■■■■■ эффект станет еще более явным.

Я не могу выбросить из головы мысли о своих фотографиях, сделанных им. ■■■■■■■■■■ почти уверена, что он испытывал эти коктейли на мне.

Он явно гордился собой. Делился своими наблюдениями за тем, как мама погружалась в состояние, близкое к коме, и писал: «В прошлый раз доза оказалась недостаточной, но теперь все будет как надо и мы сможем действовать». Из его переписки я поняла, что он не только посещал дома других насильников, чтобы, в свою очередь, надругаться над их партнершами (или, по крайней мере, намеревался это сделать), но и бывал у людей, практиковавших секс втроем, чтобы получить подобный опыт. Отец вспоминал случай, когда с одной парой отправился на нудистскую базу отдыха.

В другом сообщении он рассказывал о «провальном мероприятии» – то есть о неудачной попытке изнасилования. Он описывал ночь, когда проник в комнату к незнакомке, но та внезапно включила свет. Судя по всему, эта женщина уже подозревала своего партнера в подобных намерениях и не прикоснулась к приготовленному для нее стакану. Отец даже счел уместным пошутить о своем бегстве: «Как кролик, попавший в свет фар». И добавил: «Черт возьми, я, как дурак, уже спускал штаны, а тут – бац! – свет включился, она встала». Он упрекал хозяина дома в неосмотрительности, обвинял его в том, что тот сорвал все планы. Не желая быть разоблаченным, отец попросил этого человека уничтожить всю их переписку. Это лишь подтверждает, что он прекрасно осознавал, что вытворяет.

Я потеряла самообладание. Сколько женщин изнасиловал мой отец? Одна мысль об этом вызывала у меня тошноту.

Отец, помнишь, мы были на Корсике и плыли посреди бушующего моря на маленькой моторной лодке, и ты успокаивал меня. Ты заботился обо мне, и мой страх отступал. Только с тобой мне удавалось управлять лодкой.

Катрин озвучила фрагмент переписки моего отца с одним из мужчин. В ней речь шла об изнасиловании жены того человека в его собственном доме. Отец спросил, есть ли в доме дети, а потом выразился примерно так: «Да пристрелить бы их за ужином». От этих слов по моему телу пробежал холод. Я вопросительно посмотрела на Катрин, та пояснила, что до конца неизвестно, посещал ли отец тот дом.

В переписках на тех сайтах он делился своими извращенными фантазиями. Действовал всегда по одному сценарию: понаблюдав за собеседниками на сайте знакомств, он первым делом выяснял, разделяют ли они его интерес к предложенному «сценарию изнасилования». Спрашивал, какие виды сексуальных практик их привлекают. Чтобы подтолкнуть их к участию, он размещал на закрытом форуме под названием «Без ее ведома» фотографии моей мамы – обычно в вызывающих позах и в бессознательном состоянии. Он «наряжал» ее, как дешевую проститутку, и эта приманка чаще всего срабатывала.

Большинство насильников проживали в Воклюзе, некоторые сравнительно недалеко от дома моих родителей. Более того, отец присылал им схему с пояснениями, как пешком добраться до его дома. Чтобы не привлекать внимания соседей, «гости» должны были оставлять машины на парковке расположенной неподалеку гимназии. Насильники обычно приходили поодиночке, хотя иногда и группами. Отец настаивал, чтобы перед визитом они не курили

Позже на допросе следователи спросили отца, знали ли его «гости», что в те моменты моя мать находилась под действием сильнодействующих препаратов. Он ответил, что всегда предупреждал их о ее состоянии. Увидев ее без сознания, они не только не останавливались, напротив, это их подстегивало. Затем следователи поинтересовались, испытывал ли он сексуальное влечение к своей дочери. Отец проигнорировал вопрос, уклонившись от ответа. Когда ему показали снимки, на которых я лежала обнаженная и без сознания, он притворился, будто не помнит о них и они ему ни о чем не говорят. Тем не менее он признал, что на фото была я: «Да, это моя дочь, но я ничего такого не припоминаю. К тому же, взгляните, она слишком молода по сравнению с теми, с кем я обычно это делал. Это совсем не в моем стиле. Посудите сами хотя бы по тем снимкам, что вы нашли в моем компьютере». В конце он заявил: «Я никогда даже просто не трогал свою дочь».

Меня охватила неукротимая злость. Казалось, что моя мать не осознавала, насколько чудовищны высказывания человека, который называл себя образцовым мужем и отцом. Первое ознакомление с делом длилось уже несколько часов, время близилось к вечеру. Я убеждена, что мы всего даже не знаем. В тот момент меня настигло осознание, что мы с мамой по-разному оцениваем личность отца и его поступки. И, похоже, никогда не будем смотреть на них одинаково. Я поняла, что она ушла в полное отрицание, выбрав для себя такой механизм защиты. И если я встречусь лицом к лицу с мамой, вполне могу выйти из себя. У меня трещит голова, и я чувствую себя такой измученной, что на сегодня пора бы заканчивать.

10 декабря 2020 года, четверг

Вечером меня пригласили на встречу с экспертом психолого-психиатрической экспертизы, назначенным следственным судьей, чтобы тот оценил мое душевное состояние после ознакомления с материалами дела. Часы показывали почти девять, а за окном царила промозглая стужа, проникающая, как казалось, в самую глубину души.

Я представила себя один на один с этим специалистом в его кабинете, расположенном в здании, которое было построено еще в восьмидесятые годы. Помещение больше напоминало жилую квартиру, нежели медицинский кабинет, и от этой мысли мне стало не по себе. Делиться своей историей с незнакомцем, да еще мужчиной, было пугающе. Страх этот тлел во мне с того самого дня, когда несколько недель назад я получила направление на эту экспертизу. Прошло еще не так много времени, чтобы моя душевная рана перестала кровоточить.

В комнате ожидания на стенах висели африканские маски и выцветшие фотографии из далеких путешествий, словно молчаливые свидетели чужих жизней. Ко мне вышел опрятный мужчина с сединой в волосах, облаченный в строгий темный костюм. Он приветливо пригласил меня в свой небольшой кабинет. Оказавшись внутри, я невольно принялась разглядывать каждый угол этого тесного пространства. «Отсюда не сбежать», – мелькнула тревожная мысль. Взгляд мой уперся в громоздкий книжный шкаф, заставленный книгами по психиатрии и изучению человеческого поведения – они словно молчаливые стражи чужих тайн и душевных изломов.

В первые минуты он молчал, внимательно наблюдая за мной. Я застыла, боясь даже пошевелиться под этим изучающим взглядом. Наконец он заговорил:

– Этот опрос пройдет в несколько этапов. Сначала мне хотелось бы услышать о вашем детстве и юности. Затем о вашей взрослой жизни до и после случившегося. Расскажите также о роли вашего отца в семье. Потом я предложу опросники с вариантами ответов, чтобы оценить характер и глубину вашей травмы. Конечно, если она все еще тревожит вас.

Я выпрямилась, глубоко вздохнула, и слова полились неожиданно легко.

– Я вторая из трех детей, единственная дочь своих родителей. Получила высшее образование и всегда много трудилась, стремясь к своим целям. Мои родители в разные периоды своей жизни переживали времена откровенной нестабильности. Честно говоря, они не смогли уберечь меня ни от своих супружеских разладов, ни от хронической финансовой зыбкости. Реальность с ее жестокими уроками вошла в мою жизнь слишком рано. Мне не исполнилось и девяти, когда я стала свидетелем сцены домашнего насилия. На моих глазах отец в ванной комнате схватил маму за ворот блузки, приподнял и прижал к стене так, что ее ноги повисли в нескольких сантиметрах от пола. Думаю, именно тогда в ней впервые зародилось желание уйти от него. Спустя некоторое время, когда подобные сцены повторились, она так и сделала.

Однажды, когда мне было пятнадцать, я вернулась днем из школы домой, чтобы пообедать. Внезапно дверь распахнулась, и в квартиру ворвался полицейский в сопровождении судебного пристава и толпы грузчиков. Они пришли забрать всю мебель из нашей гостиной – и тем самым бесстрастно напомнить о том, как хрупка бывает жизнь, которую мы считаем своей.

Как оказалось, мой отец знал о том, что они придут, и успел подготовиться. Он спрятал те вещи, которые посчитал наиболее ценными – например, систему Hi-Fi и телевизор из гостиной. Вспоминаю, как я ругалась на этих несчастных грузчиков. А позже в практически пустой дом вернулась мама. В тот день я была страшно обижена на своего отца. Мне до сих пор видится, как он с бледным видом ходит туда-сюда по гостиной, рыдая, словно маленький мальчик. Плакать тогда хотелось и мне, сожалея о комоде из ценной древесины и мрамора. Его оставил дедушка своей дочери – моей матери. Этот комод занимал достойное место в нашей гостиной еще с моего рождения и был единственным напоминанием о моем покойном дедушке, которого я так сильно любила.

Будучи простым парнем, он смог построить карьеру в сухопутных войсках. В жизни ему выпало немало испытаний, но он остался добросердечным, хотя и был целеустремленным, строгим, не знавшим компромиссов человеком. И вот по вине моего родного отца единственная память о дедушке оказалась выставлена на торги.

Спустя несколько месяцев мы собрались в гостиной, чтобы отметить Рождественский сочельник. Обстановка была более чем скромной – вместо привычной

Стоило мне начать говорить со специалистом, как слова хлынули потоком, который я уже не могла сдержать:

– Отец однажды взял все мои сбережения, заработанные на летних каникулах, даже не удосужившись меня предупредить. Я узнала об этом лишь спустя время. Он же уверял, что у него были на то причины и что скоро он мне все вернет. С ранних лет я невольно сравнивала свою семью с другими и ясно понимала: у нас все было перевернуто с ног на голову. Словно я, еще ребенок, была вынуждена взять на себя роль родителя для собственного отца. Я чувствовала ответственность за него, видя в нем человека ненадежного, порой даже беспомощного. И уже тогда мне приходилось ему помогать.

Я до сих пор помню те споры и обсуждения, в которых мне, ребенку, не стоило участвовать, а уж тем более выбирать чью-то сторону по настоянию родителей. Так появилась моя привычка искать убежище у друзей, в их домах я могла укрыться от бремени взрослых проблем.

Отец нередко прибегал к уловкам, стремясь создать в доме иллюзию благополучия. Я видела, как он колебался, терзаемый сомнениями, и терпел неудачи, пытаясь освоить новые профессии, совершенно ему чуждые. По образованию он был электриком, но это не останавливало его от амбициозных, обреченных на крах затей. Однажды он решил открыть собственное дело и уговорил нас, меня и братьев, помочь ему. Мы одолжили ему деньги на регистрацию общества с ограниченной ответственностью в сфере услуг. Итог оказался предсказуемым: вскоре он объявил о банкротстве, погрузившись в еще более глубокую пропасть финансовых и личных трудностей.

Амбиции отца и его затеи нередко ставили нас в трудное положение. К счастью, у мамы была стабильная работа – она более двадцати лет занимала должность кадрового сотрудника в одной компании. Благодаря этому еще в начале девяностых ей удалось получить жилье в престижном районе парижского пригорода. Так мы оказались в просторном загородном доме с пятью спальнями и садом, где росли тенистые деревья. Дом стоял в тихом квартале на берегу реки Марны, и там мы прожили больше шестнадцати лет.

Несмотря на свои слабости, отец умел быть настоящим папой – таким, кто всегда рядом со своими детьми и готов их выслушать. По крайней мере, для меня он был именно таким. Например, он долго поддерживал мое увлечение современными танцами: сама я уже собиралась их бросить, но в итоге занималась ими до двадцати лет. Когда я была студенткой, он даже сам отправился к моему преподавателю, чтобы узнать, могу ли я участвовать в учебно-социальной программеSport-études[17]. Его забота проявлялась в мелочах и значила для меня многое.

В те годы отцу важно было сохранять хотя бы видимость нормальной жизни. Он отвозил меня в лицей рано утром, избавляя от необходимости ехать на автобусе. Пока я не получила водительские права, он в свои выходные охотно забирал меня в любое время дня откуда угодно. Когда мое сердце оказывалось разбито или между мной и мамой вспыхивали ссоры, отец всегда находил слова утешения, чтобы сгладить любые острые углы. Его неизменным напутствием для нас троих было: «Ваш путь будет куда лучше моего». Эти слова он повторял нам на протяжении всей юности, словно заклинание.

Отец искренне сожалел, что недоучился. Часто он вспоминал эпизоды своего детства, и в этих рассказах сквозила горечь. В тринадцать с половиной лет его заставил работать собственный отец. Пришлось бросить школу в Кенси-су-Сенар, где он жил с рождения. Оттуда он отправился в регион Эндри Луара, там находится центр социальной реабилитации для осужденных. Там его родители служили сторожами. Судя по всему, детство отца было далеко не безоблачным.

Получив профессию электрика, он стал поддержкой для своей семьи, работая на стройках в провинции, а затем в Парижском регионе. О своем отце, моем деде, он говорил с презрением, называя его бездельником и маргиналом, живущим на пособие. Однако тот был мастером на все руки, и этот талант передался обоим его сыновьям. К мастерству деда стоит добавить находчивость – умение выкручиваться из сложных ситуаций по так называемой Системе D[18].

Пока мы с братьями взрослели, нередко обращали внимание на нестабильный характер нашего отца, не раз чувствуя его раздраженность и завистливость. Однажды мы подловили его на том, как он обернул действительность в свою пользу, чтобы утешиться этим. Но поскольку мы втроем любили его, то принимали таким, какой он есть. Просто были в курсе всех его недостатков.

В этом месте моего рассказа психиатр предложил взять паузу. Немного помолчав, он попросил положить руку ладонью на стол на несколько секунд. После чего заставил ее поднять, чтобы проанализировать уровень моего эмоционального стресса: волнуюсь ли я, опечалена или пытаюсь справиться с переживаниями от того, что я сейчас ему рассказала? Выполнив это, я увидела, что на столе остался влажный след. Психиатр невозмутимо смотрел на меня:

– Как вы себя ощущаете?

– Чувствую себя преданной. Мне стыдно быть дочерью преступника.

12 декабря 2020 года, суббота

С момента наших разногласий, спровоцированных отцовским письмом от двадцать четвертого ноября, Флориан отгородился от нас невидимой стеной своего молчания. Вместе с матерью он намеревался самостоятельно завершить переезд из дома в Воклюзе. Для этого они планировали вернуться туда поездом и нанять грузовик, чтобы забрать все, что осталось от прежней жизни, дабы перевезти это под Париж, к Флориану.

Последние десять лет существования моей матери уместились в несколько скромных коробок, выстроенных в ряд, словно молчаливые свидетели ушедшего времени. Остальное продали, выбросили или раздали, будто стирая следы постыдного прошлого.

Уже несколько дней мать порывалась передать отцу в тюрьму его вещи. Она собрала для него сумку, сложив теплую одежду и немного личных предметов, которые хотела оставить в комнате приема передач тюрьмы Ле-Понте. Даже самые преданные друзья отца отвернулись от него, потрясенные, узнав о причинах его заключения, и не удостоили его подобной заботой. Однако, прибыв на место, мама услышала от надзирателя, что передать вещи невозможно, был выходной день. Отец сможет получить их лишь после того, как содержимое сумки проверят, и не раньше середины следующей недели. Не могу поверить, что она беспокоится о человеке, который целых десять лет подвергал ее ужасающему

14 декабря 2020 года, понедельник

Будильник разбудил меня в пять тридцать утра. Сегодня мне предстоит отправиться поездом в Авиньон, чтобы дать показания судье. Вечер накануне я провела у своего брата Давида, в кругу его жены и детей, и ночевала в его доме. Давид, поднявшийся вместе со мной, настоял на том, чтобы отвезти меня на вокзал. Перед уходом моя невестка Селин обняла меня, и в глубине души я ощутила, как страх сковал меня холодом. Я понимала, что в какой-то момент останусь наедине с собой и мои слова неизбежно определят исход процесса. Это была тяжелая ноша ответственности, лежащая на моих уставших плечах.

На вокзале Авиньона меня захлестнула волна воспоминаний о прошлом. Перед глазами встали яркие картины: восторг отца, когда он узнал о том, что я поступила на бакалавра, и неподдельная гордость в его взгляде, когда спустя годы я получила диплом. Вспомнились его эмоции в тот день, когда я познакомила родителей с Полем, и радость, которую он испытывал на легендарном концерте Zaz[19] в «Олимпии» в 2011 году. А еще долгая, проникновенная песня Жан-Луи Обера, которую отец исполнял столь чувственно на моей свадьбе в 2009 году. Эти воспоминания терзали меня, словно острые осколки разбившегося прошлого.

Кабинет судьи находился на пятом этаже. Я пришла на час раньше и устроилась в унылом желтом коридоре, чувствуя себя участницей дешевого детективного сериала. Пока я ждала, судья выслушивал мою мать. Ее пригласили к десяти утра, но в полдень наш адвокат Катрин сообщила, что допрос затягивается. В итоге он длился более трех с половиной часов. Все это время я бесцельно бродила по гулким коридорам суда, где царила мертвая тишина.

Когда мама наконец вышла, она выглядела изможденной. В половине второго я вошла в просторный кабинет с приоткрытыми окнами, из которых был виден другой корпус здания суда. Там меня вновь встретила Катрин. Судья, молодая женщина с аккуратно уложенными светло-каштановыми волосами, едва выглядывала из-за горы папок на столе. Справа от нее перед экраном компьютера сидела секретарша.

Судья решила заслушать меня в связи с заявлением о выдвижении частного обвинения против моего отца, поданным мной третьего ноября 2020 года. «Я не могу назвать точную дату, – начала я, – но глубоко убеждена, что мой отец сбился с праведного пути еще до 2013 года. Так, в 2011 году мой брат Флориан рассказал мне о тревожном случае. В то время он и его девушка, моя будущая невестка, жили с родителями. Однажды невестка вернулась домой днем на обед и застала отца в его кабинете: он мастурбировал перед экраном компьютера. Дверь была распахнута настежь. Потрясенная увиденным, она тут же ушла в комнату Флориана».

После того случая поведение брата изменилось, он стал все реже участвовать в семейных празднествах. Мой отец жаловался на перемены в его характере. Спустя несколько месяцев я решилась рассказать маме о том, почему Флориан стал себя так вести. Отец узнал об этом и словно с цепи сорвался. Судья жестом попросила меня прерваться. Она обратилась к секретарю, уточняя, ведется ли запись, а затем задала мне дополнительный вопрос о повторяющихся провалах в памяти у матери.

Я убеждена, что даже в то время, когда родители жили у меня, отец подмешивал что-то ей в еду. К примеру, мама рассказывала о потере сознания во время рождественских каникул в декабре 2019 года, когда они гостили у меня. Нас тогда не было дома: я с мужем и сыном уехала в Марокко. Вечером 28 декабря родители встречались со своими друзьями. Мама вспоминала лишь начало того вечера, а затем – пустота: она так и не смогла восстановить в памяти ни как провожала гостей, ни как они уходили. То Рождество не было особенно утомительным: мама уже вышла на пенсию, а с внуками она последний раз сидела первого ноября, в День Всех Святых.

Тогда я объяснила это медицинскими причинами, связав с гинекологическими проблемами, которые обострились у нее в середине декабря после переезда. Меня всерьез тревожило ее здоровье: обильные кровотечения, нехарактерные для женщины ее возраста в постменопаузе, внушали страх перед серьезным диагнозом. Я убедила маму обратиться к врачу, и мы вместе посетили гинекологическую клинику. Врач не нашел ничего угрожающего и прописал противогрибковые препараты всего на несколько дней. У нее оказалось сильное воспаление шейки матки. Дальнейших обследований не проводили. Однако за эти годы у мамы случилось еще множество подобных провалов в памяти. Один из них произошел, когда она гостила в другом нашем с Полем доме. Теперь я твердо уверена: в мае 2019 года, во время их пребывания там, отец тоже опаивал ее.

– На чем основаны ваши выводы? – спросила судья.

– В утро их отъезда мама не могла припомнить, убрала ли она в доме, выбросила ли мусор, заперла ли дверь. Когда они уехали, не было и десяти утра. Думаю, в машине она почти сразу потеряла сознание. Это указывало на то, какой большой была доза, подсыпанная им в ее утреннюю чашку черного кофе, особенно учитывая хрупкое телосложение мамы. Отец даже не задумался о том, что ее сердце могло не выдержать. Помню, как я пыталась несколько раз дозвониться до мамы, но безуспешно. Лишь после нескольких моих попыток отец все-таки взял трубку, пояснив, что мама крепко спит и они недавно проехали Лион. Мне вспомнилось, как он сказал: «Твоя мама вымотана, она так беспокоилась о том, чтобы оставить тебе дом в идеальном порядке, ты же ее знаешь, она просто перенапряглась, а теперь наконец расслабилась и крепко спит». Но я знала, что она никогда не спит в машине, потому что мы не раз ездили с нею на дальние расстояния. Совсем не похоже на нее, меня это сразу смутило.

Сейчас благодаря ведущемуся расследованию мне известно, что он опаивал ее, когда увозил обратно в Воклюз. Тогда я смогла поговорить с мамой лишь на следующий день. Она не помнила ничего с того момента, как покинула мой дом. В памяти остался только миг, когда она вставила ключ в замок, а затем – непроглядная тьма. Она пришла в себя, лишь когда машина въехала во двор их дома, проспав не менее восьми часов глубоким, беспробудным сном. Я замолчала, подняв взгляд на судью.

Я понимаю, как мои показания переворачивают представление о ничем не примечательной на первый взгляд личности моего отца. Я отдаю себе отчет в том, что несу ответственность перед законом за каждое сказанное слово.

У меня перехватило дыхание, когда я осознала, что все события и факты, разрушившие нашу семью, подтвердились. Кажется, мне предстоит пройти

Более того, мне есть что еще рассказать судье о тех обстоятельствах, которые тревожили меня и не давали покоя. Я всеми силами хочу, чтобы она поняла: мы, его дети, тоже стали жертвами манипуляций отца. Как мы могли заподозрить, что он большую часть времени лгал нам? Что лицедейство было его второй натурой? Как нам было отличить притворство от искренности, распознать его искусную игру? Неужели нескольких недель, которые родители провели в нашем доме, хватило бы, чтобы разоблачить его?

Я решила сообщить судье и о другом важном событии, произошедшем в августе 2019 года.

Тогда мне сделали третью экстренную операцию по женской части. Я с трудом восстанавливалась.

Эта беда не отступала и не заживала уже пять месяцев. Ни один из трех хирургов не смог объяснить мне причину болезни. Я страдала молча, ощущая себя беспомощным инвалидом. Теперь же меня терзает вопрос: что, если между моей болезнью и двумя обнаруженными снимками с моим участием действительно есть прямая связь? Только за то лето мне пришлось перенести две срочные операции с интервалом в три недели.

Утром в субботу десятого августа я находилась на больничном после очередной операции. На прикроватной тумбочке зазвонил телефон. Было без четверти одиннадцать. Я практически не спала, настолько сильной была боль. На экране высветился номер отца, и я увидела целых четыре пропущенных вызова от него и текстовое сообщение: «Пожалуйста, СРОЧНО перезвони мне. Это очень важно». По своей наивности я решила, что отец просто хочет со мной пообщаться, но, когда он взял трубку, услышала, как тот торопливо произнес: «Прости, я знаю, что не вовремя, но мне нужна твоя помощь».

Далее он завел хорошо знакомую мне песню о том, что ему срочно нужны сто евро, чтобы пополнить банковский счет. Он пояснил, что потратился, когда в июле к нему приехали трое внуков, включая моего сына Тома. И это навело меня на мысль, что, похоже, в моей семье никогда не относились ко мне как к ребенку. Я всегда должна была помогать отцу, решая подобного рода проблемы. В тот момент он разозлил меня, пытаясь опять поменяться ролями: «Просто не хочу особо беспокоить твою маму, она и так вся на нервах. Не надо ей ничего говорить, я и сам как-нибудь разберусь…»

Он вновь позвонил именно мне, а не Флориану или Давиду. Он прекрасно знал, что я не откажу ему в этой услуге и не задам лишних вопросов. Все как всегда. Я не в силах сказать ему «нет», заставить его самого отвечать за свои поступки. И он это прекрасно осознавал. В этом и кроется суть манипулятора. Ты понимаешь, что тобой манипулируют, ощущаешь давление, но не можешь вырваться из-под чужой власти. У меня не хватало сил вступить в открытый конфликт, и в итоге я согласилась перевести деньги. Стараясь сохранить внешнее спокойствие, внутри я кипела от негодования.

Спустя десять минут отец позвонил снова:

– Каро, мне не хватает денег, нужно еще сто двадцать евро. Если можешь, переведи их поскорее…

Я буквально онемела от такой дерзости. Я после операции, а он звонит лишь затем, чтобы выманить у меня деньги под каким-то невнятным предлогом? Это было не впервые, и мне давно следовало бы привыкнуть, но к подобной наглости привыкнуть невозможно. Телефон зазвонил вновь – третий раз за последние двадцать минут.

– Каро, я тут подумал… Лучше сто сорок, пока не получу пенсию.

– Знаешь, я не банк.

– Но сделай одолжение. Ты же можешь мне помочь, верно? Сделай это хотя бы ради матери. Не стоит ее этим тревожить. Я ведь все верну тебе.

Я бросила трубку, сжав кулаки, сердце бешено колотилось. Отец умел заставить меня почувствовать себя виноватой. И ему снова удалось! На следующий день я написала ему, что возвращать деньги не нужно. Он, разумеется, даже не стал возражать. В последующие недели я отдалилась от родителей. Но в конце августа мы встретились на дне рождения Давида. Отец держался со мной холодно, назвав мое поведение «недопустимым». Это уже переходило все границы. Спустя несколько дней я позвонила маме и рассказала ей все. Мне надоело быть родителем для них.

Судья выслушала меня внимательно, спросив, не хочу ли я что-то добавить.

– Да. Моя девятилетняя племянница Саша, одна из двух дочерей Давида, после ареста деда поделилась странным воспоминанием. Она рассказала, как однажды утром во время февральских каникул 2019 года видела бабушку лежащей на спине с раскинутыми руками. По ее словам, она так крепко спала, что не реагировала на обращения. А дедушка велел ей оставить бабулю в покое. В тот день мама проснулась лишь к полудню, что совсем на нее не похоже, особенно когда у нее в гостях внуки.

Перечитав протокол допроса, я поставила подпись. На основе моих показаний отец будет допрошен повторно. Я понимала, что была к нему беспощадна. Но впервые мне стало ясно, какое у меня к нему отношение. Я хотела сорвать завесу с его многолетних манипуляций.

Когда я вышла из кабинета судьи, мама даже не посмотрела на меня. Я понимала, что она психологически не способна принять эту ужасающую правду и посмотреть ей в глаза. Для нее это было непосильным бременем. Она пыталась убедить себя, что человек, которого она любила столько лет, не мог быть всегда таким извращенным сексуальным преступником, и искала ему оправдания.

На вокзале каждая из нас села в свой поезд до Парижского региона, словно наши пути окончательно разошлись. Покрывшись липким потом, я ощутила себя сломленной. Мне стало стыдно за то, что я любила отца – человека, которого, как мне казалось, я знала.

17 декабря 2020 года, четверг

Мы с мамой отдалились друг от друга еще сильнее. Должно быть, она не в силах даже допустить мысль, что я тоже могла стать жертвой отца. Для нее это нечто немыслимое, и я могу понять ее чувства. Но мне больно, что она не считается с моими сомнениями, не слышит моей боли и гнева. Мама настойчиво повторяла, чтобы я не терзала себя, ведь у меня

Однажды я решила отвлечься и занялась уборкой дома. Я чистила, мыла, перекладывала вещи, пытаясь заглушить вопрос, который тенью прятался в глубине души и терзал меня: «Трогал ли меня папа?»

Отец, я помню, как ты взял моего сына на руки и вошел с ним в бассейн, вода бирюзовыми бликами играла на солнце. На Томе не было надувных нарукавников, и ты шептал ему: «Я рядом, все будет хорошо», прижимая его к себе. Том не боялся и постепенно отпускал твою шею, чувствуя себя достаточно уверенно, чтобы попробовать плавать без круга. Я стояла у бортика и смотрела на вас. Знаешь, тогда я и подумать не могла, что буду когда-то бояться тебя и что не смогу доверить тебе сына.

Открыв шкаф с постельным бельем, я заметила узор на простыне – знакомый орнамент. Этот комплект мы купили незадолго до рождения Тома. И вдруг я замерла, буквально рухнув на колени. Я узнала эти простыни. Те две фотографии, которые полиция Карпантры показала мне в ноябре, были сделаны здесь, у меня дома. Выходит, в 2013 году отец снимал в моей спальне. Сомнений больше нет: его вторая жертва – это я.

24 декабря 2020 года, четверг

Первый раз в жизни мой сын Том не будет отмечать Рождество со своими кузенами, с бабушкой и дедушкой. Наша семья раскололась на две части: этот вечер я проведу со своим братом Давидом, а мама останется у Флориана. Наши семейные праздники уже никогда не будут прежними. Отец разрушил то, чем я дорожила больше всего, – нашу семью, забрав у меня ощущение стабильности и гордость за свои корни.

Однако я все равно смогла принять пусть символическое, но сильное решение: чтобы сломать это проклятие, я поменяю у Тома в свидетельстве о рождении его третье имя, которое я дала в честь своего отца. Я хочу заменить его на имя своего старшего брата. Приступаю к официальной процедуре.

1 января 2021 года, пятница

В первый день наступившего 2021 года я думала о своем отце, впервые ощутив к нему сочувствие. И представила его одиноким, сидящим в камере. Холодно ли ему? Голоден ли он? Кто его сокамерники? Каково ему там без велосипеда, который он так любил? Я должна избавиться от этих вопросов и в целом от волнений об отце.

Я так скучала по маме, но от нее не было никаких известий еще с Рождества. Поэтому я решила сама позвонить ей. Но уже на третьей фразе нашего разговора я не смогла сдержать себя. И через пару минут мама расплакалась. Нет слов, чтобы передать то, через что мы проходим.

Мне все-таки удалось сказать, что я хочу быть рядом с ней. Мы проговорили больше двух часов и пообещали друг другу быть всегда рядом, отринув все обиды и осуждения.

23 января 2021 года, суббота

Я проснулась в приподнятом настроении. Утро встретило прохладной и сухой погодой, а небо, пока я шла на рынок, ясно сияло. Вечером я собиралась отметить день рождения за ужином с братом Давидом и его женой Селин, которая поддерживала меня с самого начала. Впервые со второго ноября я наконец-то могла наслаждаться жизнью. День складывался на редкость удачно. К пяти часам вечера мы решили отправиться в гости. Но едва мы вышли из дома, раздался звонок от мамы. Я знала, что она вернулась в Воклюз, чтобы уладить бюрократические дела. А ведь утро начиналось так хорошо.

– Каролин, ты разговаривала с семьей папиного сокамерника из Ле-Понте?

– Мама, почему ты вообще об этом спрашиваешь? Ты в своем уме?

Я почувствовала, как она расстроена. Мама рассказала, что получила второе письмо от отца. В нем он утверждал, будто находится в опасности из-за меня. Меня уже не удивляли его безумные выдумки, но то, что мама верила этому бреду, вызывало во мне отвращение. Все вернулось на круги своя: отец, даже будучи далеко, продолжал влиять на нее, оборачивая все в свою пользу. Я попросила переслать мне это письмо. Мне нужно было его увидеть.

Послание, датированное девятым января, снова отправили маминой подруге Сильвии, как и в прошлый раз. Отец опять обошел тюремные правила. Едва добравшись до дома Давида, я рухнула без сил. Как же я ненавидела эти его манипуляции и злилась на маму за то, что она позволяла ему пудрить себе мозги. В итоге вечер, который обещал быть легким и радостным, оказался омрачен. Даже из глубины своей камеры отец сумел украсть у меня частичку праздника.

24 января 2021 года, воскресенье

Прочитав письмо отца на следующее утро, я была шокирована.

«Думаю, это ты, мой дорогой брат Мишель, передал мне теплую одежду, пропитанную запахом дома. Среди вещей я нашел волос той, что была любовью всей моей жизни, и это на миг согрело мне сердце. Я делю камеру с молодым заключенным. Его родители не знали причин моего ареста и пытались выведать подробности по телефону. Но Каролин все им рассказала, и теперь мой сокамерник не желает даже находиться рядом. Попробуйте как можно скорее утихомирить Каролин, иначе в тюрьме мне не простят такого – уже начались первые расправы. Я и так закончу свои дни за решеткой или, по крайней мере, протяну, сколько смогу, без общения с вами, но так будет лучше для всех. Я не прошу жалости, лишь поддержки. Жизнь и без того жестока, а тут еще этот гнев Каролин».

До чего же он мерзок! Он использует мамину доверчивость, разжигая во мне злость, чтобы стравить нас друг с другом. У него для этого есть время. Понимаю, что он не в своем уме, особенно наедине со своими мыслями, но во мне желание «отвоевать» у него маму только крепнет.

Мне понадобилось несколько дней, чтобы собраться с силами. Ощущаю себя отвратительно, разрываясь между смирением и негодованием.

28 января 2021 года, четверг

У меня шла рабочая видеоконференция, и Поль тихо положил передо мной конверт – официальное письмо.

«Рассмотрев ваше заявление о смене имени, поданное вами как законным представителем Тома Жана Доминика, рожденного 25 июля 2014 года в XVI муниципальном округе Парижа, и изучив прилагаемые документы, мы пришли к выводу, что данный запрос соответствует статье 60

Это принесло мне истинное облегчение. Поль, тронутый не меньше моего, разделял мою радость. Я не смогла бы жить в мире с собой, если бы не попыталась. Это решение подарило мне чувство, будто я действительно способна защитить своего сына. Том должен стать лучше, чище, чем старшие в нашей семье, чьи тени легли на нас всех. Это письмо вдохновило меня, придало сил набросать несколько строк отцу.

Впрочем, по совету адвоката я так и не отправила их. И все же, пока я их писала, мне стало легче.

Доминик,

за три месяца ареста от тебя пришло уже четыре письма, наполненных ложью.

Ты всегда осознавал, что делаешь, уверена, осознаешь и сейчас.

Разница лишь в том, что теперь и я осознаю, кто ты на самом деле. Мы все это узнали. Я требую, чтобы с этого момента ты прекратил манипулировать нами.

Поверь, мы все доведем этот процесс до конца.

Отныне ты для меня не существуешь.

Навсегда.

2 февраля 2021 года, вторник

Мы основали фонд для сбора средств, чтобы поддержать маму и помочь ей покрыть расходы на развод. Отец наконец дал на него свое согласие. Первое примирительное заседание назначено на 31 мая в суде Карпантры. Мама предстанет перед судьей по семейным делам, а отец будет участвовать в заседании по видеосвязи из тюрьмы.

Параллельно она разбиралась с непомерными долгами. Когда мама приезжала ко мне на несколько дней, я нередко заставала ее погруженной в молчание, охваченной бессилием. Она оставалась сдержанной, не желая выказывать смятение. Но мощный поток солидарности, исходивший от фонда, принес ей ощутимую пользу. Несколько недель я неустанно трудилась над сбором средств, стремясь помочь ей. Мне хотелось, чтобы мама вновь обрела чувство собственного достоинства и веру в себя.

Я никогда не забуду щедрость каждого из тех, кто откликнулся. Это движение поддержки, пусть и длившееся всего несколько недель в узком кругу, стало для мамы глотком надежды. Оно помогло ей осознать, что она не одинока в этой беде. У нее появились силы поднять голову и учиться строить планы на будущее. Во множестве сообщений, которые ей присылали участники фонда, говорилось, что изнасилования происходят не только в темных уголках спальных районов или на подземных парковках. Значительная их часть совершается близкими людьми жертвы: отцами, братьями, дедами, друзьями, кузенами, наконец, супругами.

7 февраля 2021 года, воскресенье

В эти выходные мы выбрались за город, чтобы провести время семьей на свежем воздухе. День был приятным, но я все же заметила печаль в глазах сына. Он казался отстраненным. Уважая его желание молчать, я не приставала к нему с расспросами. Перед сном я застала Тома сидящим на краю кровати.

– Я много думаю о дедуле с тех пор, как он попал в тюрьму. Помнишь, ты сказала, что если я захочу, то могу поговорить с добрым доктором? Теперь я правда этого хочу, мне кажется, что мне это нужно. Хочу, чтобы дедушка навсегда исчез из моей головы.

2 марта 2021 года, вторник

Селин и Барбара, жены моих братьев Давида и Флориана, были вызваны в полицейский участок Парижского округа. Это стало закономерным продолжением моего декабрьского допроса у судьи, ведущей дело. Каждую из моих невесток допрашивали более двух часов.

Казалось, куда уж еще, но в этом кошмаре возникли новые подробности. Выяснилось, что на протяжении последних десяти лет во время некоторых семейных встреч Селин и Барбара без их ведома были сняты обнаженными. Отец установил камеры с непрерывной записью в спальнях и ванных комнатах своего дома, а также в домах своих сыновей. Более того, он занимался фотомонтажом: редактировал снимки Селин, добавляя к ним непристойные подписи, – это началось после ее беременности в 2011 году. Интимные фотографии Барбары были сделаны в доме свекра летом, когда она в последний раз гостила у родителей мужа. На некоторых кадрах был запечатлен и сам отец, мастурбирующий в нижнем белье. Эти снимки он выкладывал в интернет, где они, без сомнения, находили отклик среди извращенцев.

Именно это открытие стало поворотной точкой в судебном разбирательстве. Селин и Барбара присоединились ко мне как к стороне обвинения и обратились к Катрин с просьбой о содействии.

Отец не пощадил ни одну женщину в нашей семье.

В последующие дни по подозрению в изнасиловании моей матери арестовали еще восемнадцать человек. Из соображений безопасности отца перевели в другую тюрьму на юге Франции. Сексуальные преступники нередко становились мишенями для мести в местах заключения и занимали низшую ступень в тюремной иерархии.

Как отец переживет этот перевод? Сможет ли приспособиться? Конечно, сможет. Ведь он сорок лет разыгрывал перед нами семейную идиллию, значит, справится и там.

10 марта 2021 года, среда

С некоторым облегчением я уже несколько месяцев наблюдаю, как женщины, ставшие жертвами сексуальных преступлений и изнасилований, открыто заявляют о своей невиновности в случившемся. Книги «Согласие» Ванессы Спрингор и «Большая семья» Камиллы Кушнер глубоко тронули меня. Долгие годы прошлое этих женщин оставалось для них самих безысходным тупиком: совершенные против них преступления запятнали их воспоминания, воздвигнув преграду на пути к будущему. Однако, написав об этом, они обрели голос и смогли рассказать о пережитом.

У Доминика больше не будет шанса сослаться на мнимое согласие моей матери. Разве можно говорить о согласии по доброй воле, когда тебя одурманивают сильнодействующими препаратами? Насильники ведь не всегда похожи на зловещих психопатов из сериалов. Чаще они выглядят как добропорядочные пожилые мужчины, которые рады уже тому, что их пригласили на ужин.

Последние недели во мне зрело желание познакомиться с людьми, посвятившими себя поддержке пострадавших женщин. Судьба моей мамы, лишившейся всего, убедила меня в необходимости этого. Ей так не хватало заботы и помощи в трудный момент, и, оставленная наедине с собой, она боролась, как могла. Но что делать женщинам, у которых нет ни родных, ни средств?

Поводом к этим размышлениям стало интервью с Гада Хатем-Ганцер, врачом-гинекологом и акушеркой франко-ливанского происхождения. Прочитав его, я уловила тонкую грань между самим преступлением и уходом от наказания через оправдания. Я решила встретиться с этой активисткой, борющейся против насилия над женщинами. Несколько лет назад я уже обращала внимание на ее работу по предотвращению насилия и реабилитации пострадавших.

Теперь я четко осознаю, насколько системной является проблема домашнего насилия – мой собственный опыт это подтвердил. Беда, постигшая близкого человека, затрагивает и переворачивает жизнь всех, кто его окружает, дестабилизируя их мир. Травма

Я договорилась о встрече с доктором Хатем-Ганцер в центре «Дом женщин» при больнице Сен-Дени. В 2016 году она основала это уникальное учреждение, созданное для тех, кто пережил физическое и сексуальное насилие. Центр включает три отделения: помощи женщинам, столкнувшимся с насилием; планирования семьи; поддержки жертв операций на половых органах.

Когда доктор Гада встретила меня в своем крохотном кабинете, она еще не знала моей истории. Она обращалась ко мне с уважением, а от нее самой исходила ободряющая теплота. Спокойный, почти обволакивающий голос побудил меня поделиться некоторыми эпизодами пережитого. Без тени сомнения я рассказала ей о своих тревогах, надеждах и глубоких убеждениях.

Тогда я еще не подозревала, что наша встреча станет началом не только сотрудничества, но и удивительной дружбы. Первая беседа с ней принесла мне подлинное освобождение.

В тот день Гада готовилась к запуску коллективной программыRe.start. Об этом объявили на пресс-конференции с участием Элизабет Морено, министра Франции по вопросам гендерного равенства, многообразия и равных возможностей. Если бы несколько месяцев назад рядом с моим домом открылся подобный женский центр, я бы, не раздумывая, повела туда маму. Помощь женщинам, ставшим жертвами насилия, в том числе поиск нужных организаций и компетентных специалистов не должны быть чем-то необязательным или зависящим от случая. Увы, обратиться ли за поддержкой, слишком часто решает сама жертва, да и помощь остается недоступной по ряду неприятных причин. Для большинства пострадавших поиск помощи словно полоса препятствий.

Гада поделилась со мной своими тревогами о нехватке средств и человеческих ресурсов. Она рассказала о проекте «Мон Палье» – центре экстренного размещения в Париже для молодых женщин от восемнадцати до двадцати пяти лет, переживших насилие. Я тут же предложила ей свою помощь – время и силы, надеясь, что это позволит мне самой немного освободиться от бремени собственной истории.

СейчасRe.startобъединяет одиннадцать структур, девять из которых уже действуют.

Еще около десяти центров готовятся к открытию и присоединению к программе. Все они связаны с медицинскими учреждениями и предоставляют медицинскую, психологическую и социальную поддержку. Все сотрудники тесно взаимодействуют с полицией и органами юстиции.

31 марта 2021 года, среда

Я познакомила доктора Гада с руководством компании, в которой работала. Во время нашей встречи в центре «Дом женщин» в Сен-Дени она подробно рассказала о проекте «Мон Палье» – отеле на тридцать три номера, который реконструировали на бульваре Рошешуар в Париже. Гада мечтала, чтобы он поскорее открылся. Мы договорились о сотрудничестве, чтобы поддержать ее в реализации этой идеи. «Мон Палье» должен стать настоящим убежищем – комфортным и теплым.

Наше первое партнерство открыло для меня новый путь, и я поняла, что мое участие на этом не закончится.

Мне вспомнилась зима 1990 года, каникулы в Ризуле, в Верхних Альпах. Доминик, тогда ты предложил мне впервые спуститься по красной трассе, пообещав ехать рядом. Я еще неуверенно стояла на лыжах, а в горах полно неожиданностей. День был ясным, но морозным. На старте ты сорвался вперед, как стрела, оставив меня одну позади. Испуганная, я медленно скользила вниз, дрожа перед каждым ухабом и поворотом. Два часа спустя, вся в слезах, я добралась до финиша. Увидев тебя, я закричала от обиды, а ты лишь сказал: «Вот видишь, ты все-таки справилась, как я и говорил».

5 апреля 2021 года, воскресенье

Вчера вечером я говорила с мамой, которая жила у Давида и Селин. Она все еще не могла поверить в то, что ее муж был способен переступить границы дозволенного с собственной дочерью. «Хватит себя терзать, твой отец не мог совершить ничего подобного. Я бессильна что-либо изменить, это окончательно меня сломит», – сказала она. Вспоминая этот разговор, я осознала, насколько мы с ней разные. Ее механизмы психологической защиты оставались для меня непостижимой тайной.

Повесив трубку, я легла спать, охваченная смятением и печалью. Ровно в 4:43 утра я проснулась в лихорадке, все мое тело ломило от боли. Дышать и глотать было невыносимо. Мне приснилось, что отец сбежал из тюрьмы с помощью мамы. Мы встретились в нашем доме, где прошли мое детство и юность моих братьев. В саду он умолял помочь ему скрыться. Я отказала, но мама вмешалась, чтобы его поддержать. Несмотря на ее мольбы, я вызвала полицию.

К половине девятого я выбралась из постели и поняла, что боль в горле стала невыносимой. Говорить я уже не могла. Прибывший дежурный врач диагностировал увулит – острое воспаление небного язычка, причину которого объяснил с трудом. «Вероятно, это соматическое расстройство», – предположил он.

10 апреля 2021 года, пятница

Сегодня в 7:19 утра в нашей семье родился Мариус – первый сын Флориана. Мой отец, разумеется, об этом не знал. И, вероятно, никогда уже не узнает. У него не сохранится никаких воспоминаний об этом внуке.

Обычно говорят, что в семье рождению предшествует чья-то смерть. Так оно и было – отец словно умер для нас. В тот день Давид отправил в наш семейный чат сообщение, которое навсегда осталось в моей памяти:

«Добро пожаловать, Мариус. Пусть мы и лишились большого дуба, под которым так любили отдыхать, но зато теперь мы приобрели молодой побег, который обязаны защитить».

13 апреля 2021 года, вторник

Сегодня стало известно, что и другие подозреваемые задержаны в своих домах и взяты под стражу. Среди них есть даже отцы маленьких детей. Все мои мысли – с их дочерями и сыновьями, которых подкосило преступление их отцов, могильщиков собственных семей, разрушителей теплых воспоминаний. Я представляла, через какие испытания предстоит пройти этим детям, когда они вырастут. Такие же, что выпали нам: темные тайны, прогнившие и разрушенные отношения, от которых придется избавиться любой ценой.

Все поданные прошения об освобождении были отклонены.

16 апреля 2021 года, пятница

Наш адвокат недавно получила обновленную копию материалов уголовного дела – более сотни страниц показаний. На данный момент двадцать три из семидесяти трех выявленных насильников уже отбывают наказание в тюрьмах Воклюза.

На повторном слушании 17 марта судья предъявила отцу фотографии его невесток и снимки со мной, сделанные в июле 2020 года, которые он выложил в Сеть с непристойными комментариями. Он оправдывался, утверждая, что ему «было просто любопытно», и отрицал какое-либо сексуальное влечение к собственной дочери или невесткам.

Мы снова идем на прием к адвокату, чтобы изучить материалы дела в ее офисе.

26 апреля 2021 года, понедельник

Я с мамой и Давидом целых пять часов слушали, как наш адвокат зачитывала показания недавно

Слова отца ранили меня. Каждый раз, когда его спрашивали об изнасиловании мамы, он уклонялся от ответа, продолжая лгать. Я начала подозревать, что, возможно, никогда не узнаю всей правды – и о себе тоже.

Нас повергло в шок новое заявление Катрин. Она сказала, что пожалеет нас и не станет показывать фотографии, на которых мама лежит связанной на кровати. Как будто этого было мало, она добавила, что первый зафиксированный случай изнасилования датируется 23 июля 2011 года и произошел в Парижском регионе.

Мама, словно раздавленная невидимым грузом, не произнесла ни слова. Она молчала. Да и что тут сказать? Ее внутренний свет угас, она застыла, как восковая фигура, пустая внутри. Меня же охватило немыслимое чувство стыда.

23 мая 2021 года, воскресенье

Мы с Полем и Томом проводили выходные в Лионе в доме друзей. Мама была еще слаба, и я знала, что каждый день она терзается вопросом, хватит ли у нее сил выстоять в этом судебном процессе и его продолжении. Одна лишь мысль о том, что она могла отказаться от участия в разбирательстве, наполняла меня ужасом.

В воскресное утро я получила письмо, адресованное Флориану, отец отправил его месяц назад, 22 апреля.

Сын мой,

я долго размышлял, прежде чем решился написать кому-то из нашей семьи, находясь в тюрьме. Выбор пал на тебя – у меня был только твой адрес. Надеюсь, твоя чуткость художника поможет передать эти слова, которые станут последними, из уважения ко всем. Я приму ваше молчание, мне оно понятно. Пойду своим путем один, отбывая срок – тоже из уважения ко всем.

Я сожалею о боли, которую причинил вам, прошу прощения и приношу свои извинения.

Я старался как супруг и отец делать все, что в моих силах, пока не наступили те мрачные, ужасные годы. Думаю о вас всех, о том, что показывают обо мне по телевизору, и очень скучаю. Желаю вам всего хорошего в жизни. Скучаю по внукам, хотя последнего из них я даже не видел. Возможно, это и к лучшему.

Знайте, ваша мама была и остается любовью всей моей жизни. Как и вас, я никогда ее не забуду. Я осознаю, какую боль причинил, какой позор навлек, и сам позабочусь о себе здесь. Лишение свободы дается мне легче, чем разлука с вами. Надеюсь, мою машину вернули и она еще послужит вам. Будьте сильными и счастливыми. В моем возрасте уже появляются проблемы со здоровьем, но это ничто по сравнению с тем, что я сделал с вами. Я буду мужественно переносить свое заключение. Люблю и целую вас всех.

Простите меня,

Ваш папа.

P.S. Я написал тебе, потому что твой адрес был указан в документах о разводе, других адресов у меня нет.

Я перечитала эти строки трижды, с грустью и горечью в сердце. Есть ли в его извинениях хоть капля искренности? Как он смеет надеяться, что мы поверим в его любовь к нам, своим детям, после того, как он сознательно сломал нас?

Мне стало невыносимо тошно.

31 мая 2021 года, понедельник

Мама пришла на первое заседание бракоразводного процесса в суд Карпантры. Отец будет участвовать по видеосвязи из тюрьмы. Она увидела его на экране впервые с тех пор, как его заключили под стражу. На экране предстал изможденный и очень исхудавший мужчина, со склоненной головой и бегающим туда-сюда взглядом.

Доминик, возможно, однажды я поговорю с тобой в последний раз. Посмотрев тебе прямо в глаза, я расскажу, какой была наша жизнь. Со второго ноября 2020 года она тянется прерывистой линией. Мы существуем в ритме судебного разбирательства – долгого и мучительного для каждого из нас.

В понедельник, 31 мая, мама рассказала, что видела тебя на большом экране в огромном, стерильном зале суда Карпантры. Ты – униженный, за решеткой, она – устоявшая на ногах, хоть и не до конца освободившаяся от теней прошлого. Вот что осталось от той яркой пары, от моих родителей.

Мама была потрясена, впервые за семь месяцев увидев твое лицо. Я предполагаю, что в тюрьме тебе нелегко. Ты уже не тот, кем был. Или, быть может, ты наконец стал тем, кем всегда являлся: растерянным, несостоявшимся, с пустотой во взгляде.

Ты сказал ей, что сожалеешь. Что тебе стыдно. Знаешь, папа, нам тоже стыдно. Самое тяжелое для нас, твоих детей, – понять, что мы не знали тебя настоящего.

Ты предал нас, потакая своей темной стороне, считая себя хитрее закона, выше его. А мы видели в тебе порядочность, честность, преданность. Возможно, мне никогда не суждено узнать, кто ты на самом деле.

Скорее всего, мы так и не постигнем всей глубины твоей извращенности, даже если фотографии и видео, снятые тобой, откроют нам, что в душе ты – порочное, демоническое существо. Чаще всего я думаю, что ты давно разлюбил нас и утратил к нам всякое уважение, раз мы оказались в этой бездне. Ты разрушил свою семью, не думая о том, что она была драгоценна и для нас.

Я любила и уважала тебя, помогала как дочь, благодарная своему отцу. Ты же не исполнил своей роли – ни как отец, ни как дед. И, наверное, я никогда не смогу простить тебя за это.

Я каждый день учусь жить с этой болью.

23 августа 2021 года, понедельник

Мама переехала в наш небольшой загородный дом, предназначенный для отдыха. Я помогла ей обустроиться, чтобы она могла начать новую жизнь на нейтральной, более твердой почве. Все эти девять месяцев она скиталась между домами своих детей, а теперь решила жить самостоятельно, почувствовав, что готова к этому шагу.

Лето стало для нас очередным испытанием – мы словно оплакивали утрату прежней жизни. Пусть отец и жив, но мы столкнулись с такой пустотой, что будто он и вправду умер.

Сейчас наша главная задача – помочь маме освоиться в новой реальности. Мы отремонтировали дом, обновили интерьер, заменили вещи, и она начала обживать свое новое пространство.

На почтовом ящике теперь красуется ее девичья фамилия – символ возрождения. Она оживает. Мы стараемся смеяться, находить радость в малейших достижениях, воспринимая их как маленькие победы. Передвинули мебель, отрегулировали жалюзи, чтобы впустить больше света, – и мама

За неделю мы узнали, что под стражей находятся уже тридцать четыре преступника. Один из них жил всего в нескольких кварталах от дома моих родителей. Этот человек, приглашенный отцом, приходил туда как минимум дважды под вымышленным предлогом покупки велосипедных колес, которых, разумеется, никогда не существовало.

Читая заключения психолого-психиатрических экспертиз этих людей, я испытывала гнев и отвращение. Большинство из них признали, что их поступки аморальны, но ни один не выразил ни капли раскаяния или сочувствия к моей матери. Часто они даже не осознают, что являются опасными преступниками.

4 сентября 2021 года, суббота

Накануне нового учебного года мы с Томом говорили о его самочувствии и душевном состоянии. Стоит ли дальше посещать психолога? Летом он признался, что чувствует себя лучше и не хочет больше ходить на сеансы. Казалось, он сумел отстраниться от эмоций, терзавших его месяцами ранее. Мы с Полем не настаивали. Но когда я напомнила ему о его словах, он сказал, что все же хочет снова встретиться с тем доктором. Ему по-прежнему нужна возможность довериться кому-то, сохранить эти еженедельные встречи, которые он воспринимает как «свое пространство» и «время для себя».

29 сентября 2021 года, среда

Последние дни региональные и даже общенациональные СМИ неустанно пытаются осветить нашу трагедию. Очевидно, что хорошо осведомленные журналисты ждали новых подробностей – очередной волны арестов, когда задержали еще девять человек. Наша история будет разобрана в публичном пространстве до мельчайших деталей. Эта бесцеремонность тревожит нас.

Предвидя такой поворот, я попросила Катрин выступить с заявлением о «бытовом насильственном применении сильнодействующих веществ» – явлении куда более распространенном, чем принято считать, но остающемся в тени как для женщин, так и для врачей. Тем временем адвокаты насильников начали выстраивать линию защиты, утверждая, что их подзащитных не уведомляли о состоянии моей матери в момент преступлений. Это неуместное оправдание стало для нас новым унижением.

После шумихи, поднятой прессой, всплыла еще одна проблема: можно ли привлечь к ответственности бесплатный сайт знакомств, на котором переписывались эти извращенцы? Многие из них теперь пытаются выставить себя жертвами, якобы подло обманутыми моим отцом. Однако именно сайт Coco.fr, до сих пор действующий[20], позволял им разглядывать порнографические снимки моей матери. На каждом из них она была без сознания. Но это их не останавливало – скорее, напротив, подстегивало.

4 октября 2021 года, понедельник

Мне хотелось бы увидеть хоть каплю сдержанности и уважения к тому, что переживает моя мама, я и мои братья вот уже одиннадцать месяцев. Некоторые журналисты, разглашающие личные данные, недостойны называться представителями этой профессии. Куда делись профессионализм и человечность? Понимают ли они, какой урон наносят? Ради чего все это? Неужели оно того стоит?

Сегодня вечером меня захлестнуло негодование от прочитанного. За всеми этими заголовками, фотографиями, подписями, выражениями я вижу нездоровое, грязное удовольствие, далекое от журналистской этики. Они интерпретируют, додумывают, с легким трепетом иллюстрируют ужасы, а затем выходят из этой грязи чистенькими. Я не могла себе даже представить, что пресс-карта дает право на подобное.

Для меня ценны профессиональные, взвешенные материалы, а не те, что словно вытащены из сточной канавы.

Писательство, чего бы оно мне ни стоило, становится способом отгородиться от отца, освободить плечи от груза его наследия.

14 октября 2021 года, четверг

Мои невестки давали показания в суде Авиньона шестого октября. Отец же в последний раз выступал в июле, но его ответы были уклончивы и явно притянуты за уши. Он упорно подгонял правду под свои интересы. К счастью, судья, похоже, не слишком доверяла его словам.

Последние дни я провела рядом с мамой, поддерживая ее. Я отдала ей машину, чтобы она могла свободно передвигаться, приходить и уходить, когда пожелает. Теперь она не боится садиться за руль, не страшится потерять сознание или выпасть из привычного ритма жизни. Моя подруга Марион помогала мне в этом, став моей главной опорой.

Катрин сообщила, что один из участников последнего изнасилования мамы, произошедшего 22 октября 2020 года, оказался носителем ВИЧ. Меня снова пробрала дрожь. Мама, конечно, допускала возможность заражения, хоть и не говорила об этом вслух. На следующей неделе ей предстоит сдать еще один серологический анализ. Ненависть к отцу растет во мне с каждым днем. Но худшее не всегда неизбежно, и я цеплялась за эту мысль. Если бы мама оказалась заражена, он бы точно ответил за это.

21 октября 2021 года, четверг

Результат теста на ВИЧ оказался отрицательным. Я выдохнула с облегчением. Позже мама призналась, что не считала себя в опасности, ведь родилась «под счастливой звездой». Ее простодушие и отрешенность мне было трудно принять. Мы с ней слишком по-разному смотрим на происходящее, она необычайно хрупка.

23 октября 2021 года, суббота

В последнее время наши с мамой разногласия и обиды лишь усугублялись. Неожиданно мы получили новости об отце. С Флорианом связался его друг детства Шарль, ныне живущий на юге Франции. Он хорошо знал моих родителей, поскольку часто путешествовал с ними.

Шарль проходил стажировку в тюрьме в качестве социального работника и столкнулся с отцом. Отец его не узнал – возможно, из-за маски. Шарль же, не видевший его много лет, был потрясен. Он заметил, что тот изменился, выглядел потерянным и сломленным. Шарль не решился раскрыть себя. Эта встреча, совпавшая с годовщиной ареста отца, глубоко нас встревожила.

Чем дальше шел судебный процесс, тем яснее мама понимала, что отцу нужны помощь и лечение. Иногда она упрекала меня в злопамятности и даже неблагодарности: «Ты забываешь, что он не всегда был тем дьяволом, каким ты его рисуешь. Он многое сделал для тебя и твоих братьев. Я была счастлива с ним и очень его любила. Я хочу сохранить в памяти только хорошее – это помогает мне идти вперед. Иначе я сломаюсь, а я просто хочу жить дальше. Так уж я устроена».

Безусловно, я принимала ее способ защиты от обрушившейся на нее жестокости. Но ее слова по-прежнему сбивали меня с толку.

17 ноября 2021 года, среда

Проснувшись, я поняла, что наша история неизбежно станет общественным достоянием. Страха перед этим нет, но, оценив, как далеко я уже зашла, осознала, сколько еще предстоит пройти, чтобы после мне самой прийти в себя. Меня терзают вопросы: как воспримут эту книгу мои близкие? Мой сын, когда подрастет и сможет ее прочесть?

На нас обрушилась бомба, ее взрыв потряс все вокруг, но ради будущего мы обязаны сохранить равновесие. Несмотря на разочарования, боль и ненависть, нужно идти вперед с высоко поднятой головой. Я

22 ноября 2021 года, понедельник

Прошел почти год с моего первого допроса, и меня вновь вызвали к судье. Она решила вернуться к рассмотрению этого дела. По словам адвоката, обнаружены новые фотографии – на них я запечатлена обнаженной, и сделаны они явно без моего ведома. Судья хотела показать их мне и услышать, что я могу сказать в ответ на последние заявления отца.

Я уже не знала, чего ожидать и в каком состоянии окажусь после этого. Жизнь казалась бесконечным кошмаром, из которого я отчаянно пыталась вырваться.

Одиннадцать часов утра, Авиньонский суд. Судья приняла меня в том же зале, что и год назад. Знакомая обстановка, те же лица, то же оргстекло, разделяющее нас. На столе перед ней лежали несколько цветных папок.

– Прежде чем мы начнем, я хотела бы узнать, как вы себя чувствуете. Есть ли что-то, что вас тревожит и о чем вы хотели бы поговорить, прежде чем мы перейдем к новым материалам дела?

– Я беспокоюсь за душевное состояние моей матери. Кажется, она не осознает всей макиавеллиевской сущности отца. Она не отдает себе отчета в том, через что он заставил ее пройти за последние годы. Мне кажется, мама все еще отрицает произошедшее, хотя уже год не общалась с ним. В каком-то смысле она продолжает высоко его ценить, цепляясь за образ любящего человека с нравственными устоями. Она не может принять факты и понять, что отец сознательно и опасно манипулировал ею, чтобы унизить. Если бы она увидела истинную природу своего мужа, это бы ее мгновенно сломало. Конечно, это сильно осложняет наши отношения. Ей предстоит долгий и тернистый путь к принятию и исцелению. Мне больно видеть, как далека она от правды.

Судья внимательно записывала мои слова.

– Недавно адвокат показала мне письмо от тети, сестры отца, датированное восьмым сентября 2021 года. Ей за восемьдесят, и она – единственная из семьи, кто поддерживает связь с ним. В письме она сообщает отцу, где живет мама, что должно было оставаться тайной. Тетя также уверяет, что у мамы «все в порядке». Но, как я уже сказала, я совершенно с этим не согласна. Мама цепляется за обломки своей прошлой жизни, убеждая себя, что ее отношения с мужем были подлинными и искренними.

Судья кивнула и продолжила:

– Теперь мне придется показать вам фрагменты видеозаписей, сделанных вашим отцом. Они содержат видеомонтаж с сопоставлением вас и вашей матери. Вы должны знать, что все это было выложено в интернет для других мужчин.

Она протянула мне лист формата А4 с цветными фотографиями. На одном из снимков я переодеваюсь в фиолетовой комнате дома в Мазане. Дата легко определяется – июль 2020 года. Я гостила у родителей десять дней, работая удаленно. После шести месяцев пандемии они хотели побыть с внуком. Я долго рассматривала снимки. Некоторые из них были соединены с мамиными фотографиями. Отец запечатлел нас обеих в разных ракурсах: в профиль, анфас, сзади. Затем мой взгляд упал на отвратительные комментарии под снимками.

Я словно слышала его голос – язвительный, произносящий эти мерзкие слова. Я вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не потерять сознание.

– Да, это я. Значит, он спрятал телефон в режиме съемки? Как он посмел!

Мне вспомнилось лето 2008 года в Тиццано на Корсике. Я видела тебя и маму счастливыми – такими же влюбленными, как в первый раз. Ты не выпускал фотоаппарат из рук, бесконечно снимая маму.

Секретарь суда бесстрастно фиксировала мои слова, не отрывая глаз от экрана. Судья, посмотрев на меня, продолжила:

– Когда я спросила вашего отца, испытывал ли он к вам сексуальное влечение, он ответил: «Нет, ни в коем случае. Если вы спросите, зачем тогда фотографировать ее голой, я скажу: любопытство, не более». Он также отрицал, что опаивал вас препаратами или насиловал. Можете ли вы это как-то прокомментировать?

– Я абсолютно уверена в обратном. Он лжет так же естественно, как дышит. Отец явно подмешивал мне что-то – это видно по снимкам, где я якобы сплю. Ваша честь, я никогда не сплю в такой одежде и в такой позе. У меня чуткий сон. Более десяти лет я живу с мужем Полем, который встает в 1:45 ночи на работу, и меня будит малейший шорох.

Я попросила показать еще раз снимок, сравнивающий меня с мамой.

– Я очень похожа на нее. Он не раз это подчеркивал. Теперь я понимаю, что он никогда не уважал мать своих детей. Более того, он называет меня дочерью своей матери, но не своей, не их общей дочерью. Кажется, он не признает себя отцом – для него мы лишь сексуальные объекты.

– А теперь вспомните, где вы были в ночь с 27 на 28 декабря 2019 года.

– После сочельника 24 декабря я уехала в Марокко с мужем Полем и сыном Томом. Мы вернулись второго января. Родители оставались в моем доме.

Судья показала еще одно фото: моя обнаженная мать лежит без сознания.

– Я выбрала наименее шокирующий снимок из тех, что сделал ваш отец. Мог ли он быть сделан в вашем доме в ваше отсутствие?

Я увидела маму, лежащую, словно неживая, на левом боку, как на других фотографиях. На ней были только черные кружевные трусы, совсем не в ее вкусе. Лампа у кровати и люстра были включены. Отец даже не снял с нее обувь. Да, я узнаю эту комнату. Это мой дом. Мое убежище, было им до этого.

– Мадам Дарьен, вашу мать насиловали несколько часов в вашем доме. Преступление совершил неустановленный мужчина тридцати четырех лет. Ваш отец снимал все происходящее на камеру. Связь на их мобильных телефонах была отключена в районе вашего дома в 22:51.

Хотя адвокат предупреждала меня об этом накануне, я до сих пор не уверена, смогу ли пережить этот позор в дополнение ко всему остальному. Как он мог сотворить такое в моем доме, в моем личном пространстве? Как нам жить здесь дальше? И что подумает Поль, когда узнает об этом?

– Это еще не все, мадам Дарьен. Я должна показать вам фотографию вашей матери в бессознательном состоянии, сделанную уже в другом месте.

Я бы хотела остановить время, нажать на паузу.

Как и на прошлом снимке, мама лежала в той же позе – на левом боку, с открытым ртом, неподвижная.

Я уже понимала масштабы судебной борьбы, которая нам с мамой предстоит. Мысль о том, что незнакомцы вторглись в мой дом, чтобы надругаться над ней, была невыносима – меня буквально выворачивало от ужаса.

Судья спросила, поможет ли мне очная ставка с отцом, как рекомендовал психиатр в своем экспертном заключении.

– Это возможно, если вы сами того пожелаете, – уточнила она. – Ставка пройдет в моем присутствии. Вы сможете задать ему вопросы и открыто высказать свои чувства.

– Мне нечего ждать от этого человека. Его жизнь – сплошная ложь и чудовищные поступки. Лучше я увижу его в следующий раз за стеклом в суде присяжных, когда будут оглашать приговор.

Затем я поинтересовалась, были ли выявлены другие жертвы по этому делу. Судья ответила, что отец изнасиловал еще одну женщину около десяти раз в период с 2015 по 2020 год. Она тоже находилась под действием сильнодействующих препаратов. Похоже, отец снабжал веществами ее партнера, указывая дозировку. Жертва не стала подавать жалобу ни на мужа, ни на моего отца. Она простила своего партнера и даже переписывается с ним, пока тот в тюрьме. Это говорит о степени влияния, под которым она находилась. Именно поэтому делом занялась прокуратура Авиньона.

В конце допроса судья сообщила, что один из насильников настаивает на очной ставке с моей матерью. Он утверждает, что она была согласна и даже подала ему знак рукой, приглашая в комнату. Мама, не дрогнув перед такой вопиющей ложью, согласилась. Процедура пройдет в ближайшие месяцы.

Благодаря действительно тщательной работе следователей и всех людей, занимавшихся этим делом, были задержаны в общей сложности сорок семь человек. Сорока пяти было предъявлено обвинение, до суда их поместили под стражу. Два человека были освобождены, а двух других признали свидетелями. Еще один умер незадолго до своего ареста. Я надеюсь, что все обидчики моей мамы предстанут перед судом и ответят за то, что они сотворили с ней за эти годы.

28 ноября 2021 года, воскресенье

Я близка к завершению книги, и мне на ум приходят слова Мориса Пинге: «Писать – значит посвятить себя тьме, что таится в каждом из нас».

Я переполнена этой густой, ледяной тьмой, унаследованной от отца. Написание книги не избавит меня от нее, но позволит исследовать ее глубины и тем самым ослабить страх перед ней. Обнажить душу – задача мучительная, особенно когда ты жертва обстоятельств. Осмелиться взглянуть в лицо прошлому, вложить все силы в этот тернистый путь – испытание, которое обогатило меня. Теперь я чувствую себя сильнее, готовой встретить грядущие трудности вместе с семьей, пусть даже не полной.

Писательство стало для меня терапией, исцеляющей раны и помогающей разглядеть верный путь среди множества дорог. Еще не знаю, что ждет меня, когда я решусь опубликовать эту историю, но уверена: моя преданность делу поддержки женщин только зародилась.

Судья вскоре вновь заслушает маму. И каждый раз это будет возвращением к той же тьме – тьме нашей прежней жизни.

Примерно пятидесяти преступникам предъявлены обвинения, и все они находятся в тюрьмах. Расследование обещает быть долгим и запутанным. Некоторые из насильников моей матери будут осуждены. Среди них есть молодые холостяки, отцы и деды. Известно, что маму подвергли насилию не менее семидесяти человек, но, скорее всего, их было больше. Некоторые насиловали неоднократно, и это длилось почти десять лет. Как мы могли не заметить этого, упустить из виду всех этих сексуальных хищников? И подумать только: дирижером этого преступного оркестра оказался тот, кого мы считали здравомыслящим, преданным, надежным.

Суд присяжных пройдет в 2024 году на юге Франции. К тому времени маме будет за семьдесят. Сможет ли она найти в себе душевные и физические силы выстоять, даже с нашей любовью и поддержкой, учитывая, что это испытание растянется еще на месяцы? Но я всегда помню: мама могла бы остаться в той ловушке, если бы все не оборвалось второго ноября 2020 года.

Я хочу перешагнуть через ужасное наследие отца, преобразить эту грязь в нечто благородное. Помощь женщинам и детям, пострадавшим от сексуального насилия, – насущная необходимость. Во Франции еще многое предстоит сделать, чтобы с момента подачи заявления в полицию жертвы преступлений на сексуальной почве получали гарантии безопасности и квалифицированное сопровождение. Психологическая поддержка и консультирование в период восстановления остаются недостаточными, несовременными, а часто и случайными. Приходится признать: должный уровень помощи нам пока недоступен.

Моя книга призвана пролить свет на проблему насильственного применения сильнодействующих веществ во Франции. Это бедствие, малоизвестное широкой публике, оно не ограничивается подсыпанными в бокал ■■■■■■■■■■, настоящее зло кроется в наших домашних аптечках. ■■■■■■■■■■ и другие ■■■■■■■■■■ препараты становятся причиной множества преступлений на сексуальной почве, от которых страдают люди всех социальных слоев и профессий. Если ваша память часто вас подводит, будьте настороже. Обратитесь за консультацией, сдайте токсикологические анализы.

Что ждет нашу семью в 2024 году, когда все завершится? Осознаем ли мы истинный масштаб этого явления? Сегодня организации, борющиеся за поддержку женщин, слишком разобщены, чтобы справиться с этой непосильной задачей. Жертвы нередко сталкиваются с запугиванием, их сковывает страх, а бремя стыда и вины парализует.

Моя мама, как и многие другие женщины, не виновата в том, что с ней произошло. Так давайте же отвергнем их вину как нечто недопустимое.

Благодарности

Я хочу выразить благодарность моему редактору Вероник Карди за ее доверие, природную эмпатию и теплоту с первого дня нашего знакомства.

Кларе Дюпон-Монод – за бесценные советы и слова, находившие отклик в моей душе. Они помогли мне заглянуть вглубь себя и обрести все, что нужно было выразить на бумаге. Я не могла мечтать о лучшем литературном сопровождении на этом долгом, порой извилистом и непростом пути самопознания.

Катрин Фрушон-Туссен – за активное слушание, доброжелательность и за то, что она мгновенно уловила срочность и накал ситуации.

От всего сердца благодарю моих братьев, невестку Селин, кузину Мари, друзей Франсуа и Марион, чьи постоянная забота и внимание бесконечно меня поддерживали.

Наконец, огромное спасибо моему мужу и сыну, без которых я не стала бы той женщиной, которой являюсь сегодня.

И несомненное спасибо моей маме, которую я люблю больше всего

Примечание редактора

Жизель Пелико отказалась от права на анонимное судебное разбирательство и настояла на том, чтобы процесс был открыт для общественности. После первого заседания председатель суда постановил, что видеозаписи преступлений не будут демонстрироваться из-за их чрезмерной жестокости. Однако адвокат Пелико заявила, что ее подзащитная настаивает на полном раскрытии всех деталей дела.

Жизель отметила:«Стыд должен сменить сторону».

На протяжении всего процесса она не скрывала своего лица, держа голову поднятой.

«Второго октября, открыв двери зала суда для общественности, я стремилась вовлечь людей в обсуждение этого дела. Я не сожалею о своем решении и убеждена, что совместными усилиями мы сможем создать будущее, где мужчины и женщины будут жить в гармонии и уважении друг к другу», – добавила Жизель.

В сентябре и октябре 2024 года в Париже, Марселе, Бордо, Страсбурге, Нанте и Ренне прошли протестные акции. В одной только столице в демонстрации приняли участие более 3500 человек. В настоящее время правительство Франции обсуждает реформы, направленные на закрепление «согласие» в законодательстве.

Можно смело сказать, что Жизель вошла в историю не просто, как жертва по делу со стороны обвинения, а как один из самых ярких символов современного движения против сексуального насилия. Весной 2025 года ее имя прозвучало в списке 100 вдохновляющих и влиятельных женщин по версии BBC. Чуть позже немецкий Vogue украсил свою обложку её портретом, посвятив выпуск Международному дню борьбы с насилием против женщин. А летом того же года Жизель удостоилась высшей национальной награды ордена Почётного легиона, чьи традиции восходят к рыцарским.

Президент Эмманюэль Макрон, вручая орден, отметил, что «достоинство и мужество Жизель тронули и вдохновили не только Францию, но и весь мир». Эти слова стали символом признания её борьбы – личной и одновременно общечеловеческой, в которой ее голос обрел силу целого поколения. А, возможно, и стал отголоском прошлых.

В то же время стало известно о том, что Доминик Пелико причастен к двум другим преступлениям. Четвертого декабря 1991 года была убита 23-летняя Софи Нарме. Женщина подверглась изнасилованию и была задушена. Долгое время дело оставалось нераскрытым, но после анализа преступлений в Мазане обнаружилось совпадение. Доминику предъявили обвинение.

Второй случай касается дела Эстеллы Б. 11 мая 1999 года на нее напали и пытались изнасиловать, однако Эстелле удалось отбиться и сбежать. После ареста Пелико в 2010 году его ДНК совпала с образцами, найденными на обуви Эстеллы Б. Полиция тогда не стала продолжать расследование, юридически факта притупления не было. И уже в ходе расследования громкого дела последних лет, когда всплыло совпадение, Доминика призвали к ответственности.

Итак, по итогам судебных разбирательств, его осудили на 20 лет лишения свободы. А вместе с ним и еще 50 мужчин в возрасте от 26 до 74 лет. Все они проживали неподалеку. Многие периодически виделись с семьей Пелико, продавая Жизель свежий хлеб или свиной окорок, они скрывались за масками. Я же предлагаю их сорвать.

Сирил Дельвиль,54 года,

мясник

Работал в районе проживания семьи Пелико. По заявлению адвоката потерпевшей, во время видеосъемки преступления Дельвиль душил Жизель.

В подростковом возрасте Сирил подвергался жестокому обращению со стороны отца, затем воспитывался в приемной семье.

Лионель Родригес, 44 года,

работник супермаркета

Женат, трое детей, проживал в том же районе, что и семья Пелико. Еще до совершения преступления Доминик приводил Жизель в этот супермаркет, чтобы Родригес мог ее оценить.

В суде Родригес признался, что в возрасте 12–13 лет подвергался насилию со стороны школьного тренера.

Жак Кюбо, 74 года,

пожарный

Женат, двое детей. Отрицал вину, утверждая, что был обманут. При оправданиях ссылался на свои религиозные убеждения, которые, по его словам, предписывают уважать женщин «при всей их невыносимости».

Жан-Пьер Марешаль, 6З года,

работал водителем на местной ферме

В разводе, есть пятеро детей. Признан сообщником Доминика, использовал тот же способ усыпления для своей жены.

Сообщил суду, что в детстве подвергался сексуальному насилию со стороны родственников.

Джоан Кавай, 26 лет,

военнослужащий

На момент преступления ему было 22 года, он самый молодой среди обвиняемых. В суде заявил: «Я признан насильником только по вашему закону».

Вырос в трудных условиях, психолог охарактеризовал его как депрессивного и импульсивного алкоголика.

Хьюз Малаго, 39 лет,

рабочий-плиточник

Не женат, есть двое детей. Отрицал вину. Бывшая партнерша сообщила в суде, что во время их отношений испытывала симптомы, схожие с теми, что были у Жизель.

Хусаметтин Доган, 4Згода,

безработный

Женат, ухаживал за ребенком-инвалидом. Отрицал вину, утверждая, что не считает свои действия насилием.

С 11 лет употреблял наркотики, воспитывался в детских домах.

Фабьен Соттон, 39 лет,

безработный

На момент судебного разбирательства имел 16 судимостей, включая вооруженное ограбление, незаконный оборот наркотиков и изнасилование несовершеннолетних. Соттон признал обстоятельства совершенных действий, однако отрицал вину, заявив: «Я не получил удовлетворения, так как люблю, когда женщины кричат, а в данном случае этого не было».

В возрасте двух лет Соттон подвергся насилию со стороны отца. Детство он провел в детских домах и приемных семьях, где также регулярно становился жертвой сексуального насилия. С 18 лет проживал на улице.

Симоне Мекенезе, 4Згода,

строитель

Отец пятерых детей. Проживал по соседству с семьей Пелико, что позволило Жизель опознать его в ходе судебного разбирательства. Бывшая супруга Мекенезе сообщила, что он неоднократно угрожал ей холодным оружием. На момент судебного процесса у Мекенезе родилась еще одна дочь, а его нынешняя партнерша выразила поддержку подсудимому в совершенном деянии.

Матье Дартюс, 5Згода,

пекарь

Отец двоих детей. Жизель регулярно приобретала у него свежий хлеб, не подозревая о его визитах.

Энди Родригес, 37 лет,

безработный

Женат, отец двоих детей. В ночь совершения преступления Родригес заявил, что действовал так, потому что ему «было нечем заняться». Ранее дважды привлекался к уголовной ответственности за домашнее насилие. С 13 лет страдает алкогольной зависимостью.

Тьери Постат, 61 год,

механик

Отец троих детей. Получил срок в 12 лет, поскольку в его доме была найдена детская порнография.

Жером Вилела, 46 лет,

работник местного супермаркета

Жил неподалеку от семьи Пелико. Вилела знал о состоянии жертвы и возвращался к преступлению шесть раз начиная с 2020 года, обвиняя в этом свою «излишнюю сексуальность». Нынешняя партнерша поддерживает его и регулярно навещает в тюрьме.

Тьерри Паризис, 54года,

безработный

Стал алкоголиком после смерти сына и ухода жены. Он также осознавал, что Жизель находится без сознания, однако не считает это изнасилованием. В ходе судебного процесса к Тьерриру вернулась его бывшая жена, заявив, что будет поддерживать его и бороться за справедливость.

Андриен Лонжерон, 34года,

менеджер строительной компании

Ранее уже был

Сам он делился тем, что ненавидел женщин, а беременную бывшую регулярно избивал.

В процессе следствия выяснилось, что в возрасте десяти лет Андриен Лонжерон был изнасилован своим двоюродным братом.

Жан Тирано, 52года,

строитель

Отрицает свою вину, считая, что Доминик также накачивал его наркотиками.

Несмотря на это, было обнаружено шесть видеозаписей, на которых Жан смотрел в камеру, показывая большой палец вверх.

Редуан Эль Фарихи, 55 лет,

анестезиолог и медбрат

Он также отрицает свою вину, называя себя запуганной жертвой.

Патрик Арон, 60 лет,

рабочий с местной фабрики

Разведен, есть двое детей. Арон заявил, что был обманут и совершил преступление «неохотно», просто чтобы угодить Доминику, поскольку был геем и рассчитывал на секс с ним.

Доминик писал ему: «Моя жена-стерва отказывается от секса втроем, и я ищу сообщника, чтобы надругаться над ней, пока та под снотворными».

Дидье Самбучи, 64года,

водитель-дальнобойщик

Разведен, отец троих детей. Самбучи проживал в 20 минутах от дома семьи Пелико и, как сам утверждал на суде, пришел к ним «исключительно в гомосексуальных целях». Он считал себя таким же обманутым: «Жизель, вам стоит сердиться на своего мужа, а не на меня».

В ходе следствия выяснилось, что Дидье был изнасилован в подростковом возрасте.

Ахмед Тарик, 54 года,

сантехник, бывший боксер-чемпион

Женат, есть трое детей. Отрицал свою вину на суде, заявив: «Я не насиловал ее. Если бы я хотел кого-то изнасиловать, то выбрал бы не 57-летнюю женщину, а кого-то посимпатичнее».

Карим Себауи, 40 лет,

IT-специалист

На суде он отрицал свою вину, однако исходя из переписки с Домиником ясно, что месье Себауи знал о состоянии Жизель.

В ходе следствия на компьютере Карима обнаружили файлы, на которых запечатлено жестокое обращение с детьми.

Винсент Кулле, 42года,

плотник

На суде рассматривались два визита месье Кулле в дом Пелико. Выяснилось, что причиной для второго визита стало сообщение Доминика, в котором он убеждал Винсента в том, что жене понравилось и она хотела бы повторить.

Своей вины месье Кулле не признал.

Жан-Марк Лелу, 74года,

дальнобойщик

Разведен, есть дети и внуки. На суде он вину не признал, называя себя жертвой Доминика: «Я всего лишь исполнял его приказы».

Доминик Дэвис, 45 лет,

водитель

Насиловал Жизель Пелико шесть раз, однако вину он не признал: «Я не просыпался утром с мыслью, что собираюсь совершить преступление».

Доминик заявлял, что хочет сделать «подарок» для своей супруги и приглашал Дэвиса в гости под видом электрика, чтобы тот мог сперва разглядеть Жизель.

В ходе следствия также выяснилось, что Дэвис из неблагополучной многодетной семьи. В шесть лет его отдали в детдом.

Мохаммед Рафаа, 70 лет,

работник клуба

В 1999 году был приговорен к пяти годам заключения за изнасилование своей 17-летней дочери. В деле об изнасиловании Жизель Пелико он отказался признавать вину: «Я и на долю секунды не мог подумать, что Доминик мог совершить это без позволения своей жены».

Редуан Азуга, 40 лет,

безработный

Отец четверых детей. Был ранее осужден за бытовое насилие, кражу со взломом и попытку убийства.

На суде выяснилось, что Редуан спрашивал Доминика Пелико о том, почему Жизель храпит, на что тот ответил: «Это нормально, нам нравится так делать».

Редуан рассказал о неблагополучном детстве и том, как в 10 лет, во время прогулки по парку, его похитил и изнасиловал незнакомый старик.

Судебный психиатр выступил с заявлением о вероятной шизофрении у обвиняемого.

Мехди Дауди, 36 лет,

работник транспортной компании

Дауди отрицал факт изнасилования, поскольку был обманут. После он выступил с заявлением, в котором признался, что ему жаль Жизель и он приносит свои соболезнования всей семье.

Сирил Бобуа, 47 лет,

водитель грузовика

Отказался признавать вину, поскольку считает, что Доминик Пелико его просто обманул.

Киприн Кулериас, 4Згода,

дальнобойщик

Отрицает факт изнасилования, считает себя обманутым Домиником, однако на суде он извинился перед жертвой.

Кулериас воспитывался в детских домах и приемных семьях, а во взрослом возрасте страдал от алкогольной зависимости.

Квентин Хеннеберт, 34года,

рабочий надзиратель, бывший полицейский

Обучался на медбрата, не женат. Хеннеберт признался в продаже таблеток на сайте, где Доминик подыскивал мужчин для совершения насилия над своей женой. Он также признался, что уже в машине понял, что «что-то не так». На вопрос, почему он не обратился в полицию, ответил, что испытывал стыд и хотел забыть произошедшее.

Судебный психиатр выявил у подсудимого психопатию.

Грегори Сервиоль, 31 года,

художник и дизайнер

Ранее не раз был судим за вождение в нетрезвом виде и хранение наркотиков. Сервиоль отрицал вину, заявив, что поверил словам Доминика о том, что его жене якобы нравилось «заниматься сексом в состоянии опьянения», а значит, это нельзя считать изнасилованием.

Флориан Росса, 32года,

дальнобойщик

Ранее судимый за вождение в нетрезвом виде, насилие, кражу со взломом. Отказался признавать вину, поскольку считал происходящее «сексуальной игрой».

Жан-Люк Ла, 46 лет,

мастер по изготовлению зеркал

Женат. Дважды насиловал Жизель Пелико, зная о ее состоянии. Судебному психологу он заявил, что считал изнасилованием всегда то, что происходит на улице и под угрозой жизни.

Стало также известно, что месье Ла обсуждал с Пелико потенциальную возможность того же сценария насилия над своей женой.

Патрис Николле, 55 лет,

электрик, тренировал юношеские

футбольные команды

На суде отрицал свою вину, считая себя жертвой манипуляций. По его словам, после визита он заметил, что Жизель «выглядит спящей». Пелико ответил, что дал ей таблетки и планирует отвезти ее на автостраду «Лейби» для передачи другим мужчинам. Николле назвал Пелико «больным» и покинул дом. На вопрос, почему не сообщил в полицию, ответил, что не хотел тратить время в участке, считая, что ему, как «скромному электрику», не поверят.

Абдельали Даллал, 47 лет,

работник столовой

После ареста перенес инсульт. Он признался в содеянном, заявив, что посещал дом Пелико дважды, будучи в сильном алкогольном опьянении.

Ромен Вандевельде, 63 года,

водитель-грузчик

Отрицал свою вину, заявив, что получил согласие мужа. На суде Ромен признался в том, что знал о своем ВИЧ-инфицировании и не пользовался презервативом.

Известно, что в детстве месье Вандевельде подвергался пыткам со стороны родителей, а также был изнасилован несколькими взрослыми мужчинами, в том числе священником.

Седрик Грассот, 50 лет,

специалист по программному обеспечению

В ходе обыска у него были найдены изображения жестокого обращения с детьми.

Суд установил, что Грассот получил от Доминика Пелико седативные средства, намереваясь использовать их против своей девушки. В

Судебный психиатр установил, что в возрасте 13 лет Седрик был изнасилован своим дядей.

Хасан Уаму, 30 лет,

безработный

После обвинения пытался покинуть Францию и был объявлен в международный розыск. Он отказался признавать вину на суде.

Ранее он был уже судим за хранение оружия, кражи, употребление наркотиков и физическое насилие.

Седрик Вензен, 44года,

безработный, бывший военный

Дважды насиловал Жизель, считая, что согласия мужа достаточно. На суде он изменил свою позицию, признав вину: «Теперь я смотрю на насилие по-другому».

Людовик Блемер, 39 лет,

рабочий склада

Не женат, есть ребенок. Блемер отрицал свою вину, называя себя «побочной жертвой» Доминика Пелико.

В ходе следствия стало известно, что в детстве подсудимый стал жертвой серийного сексуального маньяка.

Омар Дуири, 36 лет,

механик

На суде заявил, что вовсе не считает произошедшее изнасилованием, поскольку у него не было такой цели.

Пол Гровоги, 31 год,

обучался на пастора

Не женат, есть ребенок. На суде признал вину, но заявил, что на момент совершения преступления, в возрасте 23 лет, считал это «развлечением». После ознакомления с видеодоказательствами, представленными полицией, признал факт изнасилования.

Извинился перед Жизель Пелико, заявив в суде, что не считает себя и других обвиняемых «чудовищами» и что их можно простить.

Сейфеддин Габи, 37 лет,

дальнобойщик

Обвинен в попытке изнасилования. Он признался, что собирался совершить преступление, в ходе следствия стало известно, что самого изнасилования не было.

Чарли Арбо, 30 лет,

работник винодельни

На суде он отрицал свою вину, однако в ходе следствия были найдены доказательства того, что Чарли знал о таблетках. На одной из видеозаписей был зафиксирован разговор Арбо с Домиником, в котором обсуждалось употребление наркотиков и изнасилование матери Арбо. Доминик передал Чарли три таблетки, сказав, что следует растолочь их и добавить в еду матери.

Судебный психиатр отметил, что интенсивное увлечение Арбо порнографией, в том числе с женщинами в возрасте, способствовало его объективации женщин.

За четыре года он шесть раз посещал дом семьи Пелико. Первый был на 66-й день рождения Жизель.

Кристиан Лесколь, 57 лет,

пожарный

Был опознан по рабочей форме, которая была на нем в момент совершения преступления. Лесколь отрицал изнасилование, утверждая, что находился под воздействием наркотиков, несмотря на видеозапись, где он активен и демонстрирует жест одобрения. Он отметил, что, исходя из опыта участия в свингерских мероприятиях, организацией всегда занимался мужчина от имени жены. На вопрос о необходимости получения согласия ответил, что отсутствие доверия потребовало бы письменного разрешения.

Лесколь, описавший свое детство как идиллическое. Был обвинен в хранении изображений жестокого обращения с детьми, но оправдан по этому пункту.

Низар Хамид, 41 год

Посещал дом семьи Пелико, чтобы таким образом, как он выразился, отпраздновать конец свой холостяцкой жизни накануне свадьбы. Он отрицал свою вину на суде и заявил, что Доминик также подсыпал ему наркотики: «Я не насильник… Сами подумайте, зачем мне насиловать женщину 60 лет?»

Николя Франсуа, 42года,

водитель-экскурсовод

Журналист местных СМИ, работал в бюро пропусков при мэрии. В ходе обысков у него были найдены изображения жесткого обращения с детьми. На суде он признал вину, однако утверждал, что был обманут месье Пелико, так как изначально рассчитал на интимную связь с ним.

Джозеф Кокко, 69 лет,

менеджер по продажам

Месье Кокко осужден на два года условно, поскольку факта изнасилования не было, акт был прерван из-за конфликта с Домиником. «Если бы я знал, что он накачал ее чем-то, то сообщил бы о нем. Я не испугался, просто не знал», – оправдывал себя Джозеф.

Борис Мулен, 37 лет,

работник транспортной компании

На суде заявил, что прибыл в дом к семье Пелико в состоянии алкогольного опьянения и с разными наркотиками, потому не отдавал себе отчета в происходящем.

Филипп Лелеу, 62 года,

садовник и электрик

Не женат, жил со своей мамой и называл себя застенчивым человеком, которому приходилось постоянно платить за секс. На суде он признал вину, отметив, что не отдавал себе отчет в своих действиях.

Ты не одна

Когда видишь новости, статьи, произведения, фильмы о насилии, где пострадавшие оказываются в жутких, абсолютно леденящих ситуациях, невольно думаешь, что хуже уже с ними ничего не случиться. Но сами эпизоды насилия часто оказываются не последним ужасом, с которым приходится столкнуться. Хуже – это темнота и тотальное одиночество после.

Женщинам насаждают чувство вины и стыда за то, что с ними случилось, или может случиться, повсеместно. Даже если очевидно, что никакой её поступок не мог спровоцировать ситуацию насилия, найдётся много людей, которые её осудят. И, конечно, женщины часто начинают сомневаться в своей невиновности и в нужности защиты. Ведь если столько людей, и часто даже близких, говорит ей, что «можно было одеться иначе», «а зачем же ты пошла с ним на свидание», «ну кто же ночью ходит в этом парке» и другие одиозные фразы, которым часто оперируют любители обвинения пострадавших, невольно начинаешь задумываться, что, может, ты и не права.

И вот мы оказываемся в замкнутом круге, где пострадавшие молчат, не получают помощи, агрессоры на свободе, а насилие – цветёт. Но, конечно, тот самый свет в конце темноты всё-таки есть. И это неравнодушные люди, которые работают в помогающих организациях. Именно они, активистки, женские медиа активно транслируют одну, наверное, самую важную мысль – ты не одна. Ты не останешься без помощи и поддержки, ты не одна столкнулась с этим, ты не неправильная и ужасная.Ты это не то, что с тобой случилось.

Иногда обратиться за помощью, рассказать свою историю или добиваться справедливости в суде бывает невыносимо сложно. Но иметь рядом плечо, которое безо всяких «но» будет рядом и поддержит – это то, без чего мы с вами точно не справимся.

Если, читая эту книгу, вы поняли, что вам или вашим близким нужна помощь, – найдите в себе силы и напишите нам или другой организации. Если вам захотелось рассказать свою историю насилия – сделайте это, если это будет безопасно для вас. Ваш опыт способен помочь множеству женщин. Если вы ищете поддержку со стороны людей, которые пережили похожий опыт, – сходите на группы поддержки.

Пожалуйста, даже в самые ужасные моменты, когда кажется, что это никогда не закончится, а дальше будет только хуже, вспомните, что вы не одни.

Обратиться за помощью, записаться на группы

Вы можете отсканировать QR-код и написать нам.

Спасибо за вашу силу и смелость.

Ксения Фирсова, руководительница проекта ТыНеОдна.

Примечания

КПТСР – комплексное посттравматическое стрессовое расстройство.

Вуайеризм – сексуальная девиация, характеризуемая желанием подглядывать за другими людьми во время интимных процессов.

Парафилия – нарушение сексуального поведения.

Газлайтинг – форма эмоционального абьюза, целью которого является заставить жертву сомневаться в собственных воспоминаниях, мыслях и событиях, которые они пережили.

Здесь и далее по тексту названия всех опасных веществ и препаратов будут скрыты из соображений безопасности.

25 июня 2024 года платформа была заблокирована судом. Ранее она уже фигурировала более чем в 23 000 судебных разбирательств.

Феминицид – гендерно мотивированное убийство женщин.

#Mendorspas: Stop à la soumission chimique (фр.) – #НеУсыпляйМеня: Нет насильственному применению сильнодействующих веществ.

Калимеро – выдуманный персонаж, созданный итальянским автором Нино Пагот. Цыпленок стал для многих символом обиженного и оставленного поколения, которого никто не принимает.

Популярная настольная игра в формате интеллектуальной викторины.

Соревновательная командная игра, похожая на «Монополию».

Le Bon Coin – французская платформа, на которой пользователи продают и приобретают недвижимость, а также различные товары и услуги.

«Пролетая над гнездом кукушки» – психологическая комедийная драма кинорежиссера Милоша Формана, экранизация одноименного романа Кена Кизи, вышедшая в 1975 году.

Антипсихотический препарат, обладающий спазмолитическим и снотворным действием.

Gauloises – сигареты без фильтра французского производства, с характерным сильным запахом темного сирийского табака.

Пастис – традиционная крепкая французская настойка на основе аниса.

Sport-études – специальная программа, позволяющая совмещать спорт и академический план, которая индивидуально разрабатывается для каждого студента.

Система Д (фр. Système D) – сокращение фран-цузского слова débrouillard или démerder. Глагол se débrouiller означает «выпутываться». Глагол se démerder в буквальном смысле означает «вытянуть себя из дерьма».

Французская певица, настоящее имя которой Иза- бель Жеффруа.

На момент завершения дела сайт удалили.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге