Огромный философский словарь

Предисловие

Настоящий философский словарь совсем не похож на те философские словари, которые вы, возможно, держали в руках и даже читали, - хотя задача, которая в нем ставится, вполне идентична задаче, которую пытается решить любой словарь – дать краткое пояснение ко всей совокупности слов, использующихся в той или иной сфере. Я попытаюсь дать краткое пояснение ко всем использующимся в философии словам, но если учесть, что в философии используются почти все слова, то, за исключением некоторых специальных философских терминов (каковых, впрочем, не так уж и много), я попытаюсь дать пояснение ко всем использующимся в речи ключевым словам, разумеется, избегая чисто лингвистической экспертизы, но концентрируясь на определении и предварительном раскрытии значения того или иного слова. Задача эта сколь притягательна, столь и устрашающа. Я мечтаю о том, чтобы всякий образованный человек (с гуманитарным уклоном), которому захочется узнать, что означает то или иное слово, в первую очередь лез бы не в википедию, но обратился бы к моему словарю. Но для этого надо заработать соответствующую репутацию, а в настоящий момент я такой репутацией и близко не обладаю. Что ж, может еще заработаю, может, как раз этот словарь и заработает себе, а соответственно и мне, необходимую репутацию. Далее я мечтаю о том, чтобы нашлись люди, которые прочтут этот словарь не по сиюминутной надобности (узнать значение того или иного слова), но просто как познавательную книгу. Порядок чтения неважен, и я бы даже сказал, что скорее желательно перескакивать от одного слова-понятия к другому в той причудливой последовательности, в которой они отсылают друг к другу, и все-таки мне бы хотелось, чтобы в итоге хоть кто-нибудь, но прочел бы этот словарь целиком. Наконец, я мечтаю о том, чтобы этот словарь стал для некоторых людей настольной книгой – опять-таки не в качестве справочника, но именно в качестве книги. Неспешное и вдумчивое путешествие по миру понятий, причем путешествие кругосветное – вот что я хочу подарить вам. Думаю, многих может отпугнуть несколько шутливый тон, местами проникающий в этом словаре в строгий понятийный анализ. Что ж, строгость для меня важнее шутливости, но и без юмора я существовать не могу и, попытавшись вырезать весь юмор, я бы просто не смог работать. Ну да что извиняться, я таков, каков есть (каким стал), и уже не переделаюсь (и не хочу). Главное помните, что для меня нет ничего важнее Истины, а это верный поводырь. Что касается названия, то для начала я скромно назову этот словарь «Небольшим философским словарем» - с тайной надеждой в послесловии самодовольно провозгласить его «Огромным философским словарем». Раздуется ли он до огромных размеров или так и останется небольшим, а может быть станет средним – покажет время.

09/02/2025, Антон Рай.

Абортация

Абортация. Если под абортом понимается прерывание физиологической беременности, то под абортацией будет пониматься прерывание беременности духовной. Всякий раз, когда те или иные творческие способности человека не получают должного развития вследствие некоторых преимущественно внешних по отношению к человеку причин – речь идет об абортации его способностей. Этот феномен (а точнее – феноумен) являет себя очень часто и повсеместно, однако до сих пор он не был терминологически обособлен. Теперь слово-термин найдено, и это слово – абортация.

Абортация и естественный отбор. В ненормальных общественных условиях абортация является неизбежным следствием действия механизмов естественного цивилизационного отбора, или отбора самых приспособленных. Тут всё просто: нам нужны воины и пахари, а творческие люди не нужны, а потому всякие творческие способности да будут абортированы. Вместе с тем даже самые нецивилизованные варвары всё же до какой-то степени цивилизованны – доказательством чему должно служить наличие певцов при «дворе» Аттилы, а трудно найти скота более нецивилизованного, чем этот прославленный, а хотелось бы сказать - опозоренный жестокостью воин. Но и его ухо желало слышать вирши, воспевающие ратные подвиги, а хочешь слышать вирши, держи и певцов-поэтов. Пожалеем певцов, слух воинов услаждающих!

Толстой и Северная Корея. Лучше всего страшные последствия абортации видны как раз в неблагоприятных общественных условиях, то есть в таких условиях, когда избегнуть абортации практически невозможно. Потенциально творческие люди в таких условиях так и остаются потенциальными, и мы ничего не можем сказать о сотнях загубленных талантов, потому как они не смогли заявить о своей талантливости. В нормальных условиях всякая речь в защиту несостоявшегося творца парируется не всегда справедливым, но аргументом: не смог, так надо было смочь. Раз такой-то смог, значит, и этот должен был смочь, а если не смог, то или способности были не те, или уж изъян безволия был слишком велик. Но даже в нормальных условиях такой аргумент работает не всегда, а уж в ненормальных условиях такой аргумент никогда не работает. Там, где всякого потенциального творца сразу же бьют по голове, и где нет никакой лазейки, чтобы избежать ударов – о каком «смочь» может идти речь? Смочь можно там, где можно хотя бы подумать о противостоянии системе или дистанцировании от нее, но далеко не все системы предоставляют такую возможность. Родившись в Северной Корее, нельзя стать Бетховеном или Толстым. Ну никак нельзя. Но мы ведь не должны считать, что это «нельзя» обусловлено тем, что в Северной Корее рождаются такие вот исключительно неспособные дети? Конечно, нет. Но мы и не можем узнать, на что они способны, потому как среда в целом крайне неблагоприятна для развития способностей.

Недозрелые плоды. Вместе с тем и в условиях вполне вроде бы благоприятных таланты крайне редко раскрываются полностью. Почему? Потому что не нужно это никому. Времена, в которые оказывается востребован максимально возможный творческий порыв, чрезвычайно редки. Уникальность такого события, как «талант полностью раскрылся», лишь подчеркивает обыденность нераскрытия или неполного раскрытия таланта. Правда, не всегда бывает просто понять – идет ли речь о том, что талант ограничили или о том, что талант ограничен? В самом деле, если после Леонардо да Винчи второй Леонардо появляться не спешит, то кто в этом виноват? То ли матушка-природа, отказывающаяся порождать Леонардов по нескольку штук в поколение или хотя бы по одному в сто лет, то ли общество, не дающее раскрыться потенциальному Леонардо во всей полноте его многосторонней натуры. Однако бывают случаи, когда внимательному зрителю четко видно, как уродуется талант, подстраиваясь под те или иные требования системы. Он порождает творческие плоды, и некоторые из этих плодов даже называют шедеврами, а все-таки видно, что это плоды недозрелые. А если так, то талант был абортирован, хотя многим может показаться, что он полностью раскрылся.

Абортация как отсев гениев. Очевидно, что все не могут заниматься творчеством, но почти все хотят, соответственно, многие из хотящих должны отказаться от надежды войти в число творческих личностей. Если они делают это по собственной воле, осознав в себе недостаток творческого начала, то это одно дело, но если некоторые способности есть или если при отсутствии способностей есть упрямство, то отвадить таких упрямых индивидов от творчества должны некоторые неблагоприятные обстоятельства или препятствия, создаваемые людьми. Препятствия эти, разумеется, создаются естественным образом, то есть дело обстоит не так, что создается специальная комиссия, задачей которой является проверка творческого человека на прочность – а сможет ли некто заняться творчеством, если мы будем всячески мешать ему? – но люди так уж устроены, что им не нравится, когда кто-то вдруг решает стать самостоятельным творцом, это рождает у них инстинктивное желание не дать индивиду раскрыть свои способности. Задача же индивида – настоять на своем и раскрыться. Нормальность общественных условий подразумевает возможность обойти всякого рода препятствия для подлинно способных, в лучшем же случае общественные условия даже подразумевают наличие некой почти изначально благоприятной среды для подлинного таланта – например, мастерская Верроккьо, в которой Леонардо да Винчи развивал свой талант, быстро развившийся в гений. Эта быстрота и последующая полнота раскрытия таланта почти наверняка связаны с ранним попаданием в благоприятную среду. Примерно то же можно сказать и о пребывании Пушкина в Лицее. И тот и другой пример следует считать замечательными примерами действия искусного цивилизационного отбора.

Абортация как отсев бездарей. То, что система душит таланты, это печально, но если на пути рвущегося в искусство человека оказывается подлинный ценитель, то и здесь радоваться приходится далеко не всегда и не всем – потому как требования ценителя оказываются непосильны не то что для большинства, но и для большинства из одаренного меньшинства. Представьте себе посредственного, но умелого художника, учащегося в каком-нибудь художественном училище, а потом оказавшегося в подлинно творческой среде. В училище он может находиться на самом лучшем счету и даже считаться настоящим мастером, а в подлинно творческой среде его сразу же абортируют, изгоняя как бездаря. Напротив, если мы представим себе талант, то он может всячески третироваться в училище, а в подлинно творческой среде его сразу же примут как своего, а может даже назовут гением. Если же мы представим себе реального бездаря, то хотя по логике он должен быть абортирован и в училище, и на вольных творческих лугах, но на практике бездарь как-то везде умеет устроиться; там польстит, там польстит – глядишь, бездарем и профессор живописи доволен, и подлинный гений считает его малым не без способностей. И все-таки по смыслу своего существования любая творческая среда – и официозная и подлинная – отторгает тех, кто совсем ничего не умеет (ставит им двойки) – далее же официоз более всего благосклонен к умелым посредственностям, подлинная же среда востребует подлинные же таланты. При этом, пожалуй, лучшая ситуация для творца, когда подлинная творческая среда не находится в подполье, но является вполне официальной структурой – тогда востребованность таланта является чем-то естественным, равно как и абортация бездарей. Ну и посредственности как-то кормятся.

Отбор как парикмахерская. Система отбирает одаренных, но не дает им вполне раскрыть свои способности, причесывая их на один манер, а творческая среда отбирает гениев, отказываясь их причесывать. Гении в парикмахерах не нуждаются, они сами себя причесывают.

«Сталкер» как советский фильм. Абортация способностей происходит либо в силу отсутствия среды, где способности могли бы проявиться, либо в силу косности существующей среды. Нельзя стать большим режиссером там, где нет развитой киноиндустрии, но и там, где она есть, вполне можно пасть жертвой разного рода давления со стороны заправил кинобизнеса. Свободный Голливуд искалечил судьбы десятков режиссеров, и в этом смысле он не многим лучше тоталитарного Сталина с его фатальной любовью к кино. Диктат прибыли ничуть не лучше идеологического диктата – эта мысль высказывалась часто, но не перестала быть истинной, а потому нет греха в том, чтобы повторить ее. При этом в качестве парадокса отмечу, что именно творящий в несвободном СССР Тарковский снял лучший фильм всех времен – «Сталкер», а история съемок этого фильма (необходимость полной пересъемки, которую ни в каком Голливуде не стали бы финансировать) явно намекает на то, что нигде, кроме Советского Союза, он не мог быть снят. То же самое можно сказать и про уникальность «Союзмультфильма» - такие гении-аниматоры, как Хитрук и Норштейн, не могли бы полноценно проявить себя ни в какой другой стране; они были бы абортированы, даже при возможной востребованности. Таким образом, можно возмущаться абортирующей цензурой в СССР, а можно восхищаться некоторыми художественными результатами, возможными лишь в советской кино- и мульт-среде.

Прыжок в свободу. Можно привести пример куда более понятный, пример, который не вызовет у многих возмущенного протеста, а именно припомнить знаменитый «прыжок в свободу» свободолюбивого балетмейстера Рудольфа Нуреева, вырвавшегося из тоталитарного плена советской системы и удравшего на Запад. Что ж, не приходится спорить – не прыгни он в свободу во время гастролей в Париж, то и не состоялся бы как Нуреев, и даже вообще не факт, что хоть как-то состоялся бы. Хотя и тут есть свои «но», потому как и без лучшей в мире школы советского балета Нуреев тоже не состоялся бы. Такое впечатление, что лучшая судьба балетмейстера или балерины: родиться в Советском Союзе – и физически, и как балерина-балетмейстер, - а потом убежать на свободный Запад, где и изумлять всех своим мастерством. Все-таки артистам лучше быть звездами, а быть звездами в Советском Союзе никому не разрешалось.

Полезная абортация. В общем и целом чистый разум требует максимально возможного раскрытия способностей у максимально возможного числа людей, а потому абортация воспринимается разумом как нечто априори негативное, в лучшем случае как необходимое зло, то есть как нечто, без чего нельзя обойтись, хотя лучше было бы и обойтись. Однако одна современная тенденция, а именно повальный уход очень большого числа людей в якобы творчество, а на самом деле в креатив – подсказывает, что очень многих действительно полезно было бы обескуражить, подрезав им их креативные крылья. Художников - и даже с выставками, писателей - и даже с тиражами; ученых, ежедневно совершающих сенсационные открытия, и вообще всякого рода «творческих» личностей (блогеров, влогеров и прочих ютубистов) сегодня развелось столько, что для самого творчества попросту не остается места.

Абортивные способности. Хотя абортация подразумевает прежде всего внешнее воздействие, но человек и сам не дает хода многим своим талантам, иногда и вполне осознанно. Из меня, например, получился бы отличный дегустатор – очень у меня чувствительные к пище рецепторы, и я сразу чую, если с продуктом что-то не так – однако же я никогда не хотел стать дегустатором, и человечество не много бы выиграло, стань я им. Оно и так не много выиграло – от того, что я стал философом, но мне-то кажется, что много. Сам же по себе контраст – философский ум и рецепторы дегустатора – подчеркивает то ли неразборчивость природы, то ли ее любовь к шуткам. Наличие абортивных способностей также подсказывает, какими разными путями в жизни мы можем идти, что не мешает людям в основном идти по строго проложенным для них рельсам, да у большинства и вообще никто не спрашивает, какие такие свои способности они хотели бы развивать, а какие – зарубить на корню. Катись себе по рельсам и еще рад будь, что тебе дают куда-то катиться.

Абсолют

Абсолют. Ценность, значение которой абсолютно, то есть не вызывает и намека на сомнение; общее название для всех абсолютных ценностей, коих, правда, и всего-то четыре: Истина, Красота, Бог и Справедливость.

Зачем? Абсолют в первую очередь характеризуется тем, что стремление к нему не может вызывать вопроса: а зачем это нужно? Зачем нужно постигать Истину? – затем, что это Истина, значение Истины абсолютно. Зачем нужно создавать Прекрасное? - затем, что оно прекрасно, других обоснований не требуется. Ну а зачем надо верить в Бога? – спросите об этом у верующего, и он будет долго и с недоумением смотреть на вас, потом выругается, попросит у Бога за это прощение, а вас, в зависимости от своего темперамента, или пожалеет - как убогого, или проклянет - как безбожника. Зачем надо верить в Бога? – ну надо ж спросить такое?

Абсолют и Благо. Абсолют, разумеется, есть предельный выразитель понятия Блага, или Добра. Это новое обозначение Блага – Абсолют – и нужно, чтобы подчеркнуть безусловную ценность стремления к хорошему, к благому, а также, чтобы подчеркнуть самодовлеющую природу благого, а Благо всегда есть Благо само по себе. Собственно, Абсолют – это и есть уже безотсылочное к чему-либо иному Благо само по себе; Благо, которое подчиняет себе личность, ставя ее на службу чему-то более значительному, чем она сама. В чем смысл жизни? – в стремлении к Благу, к Абсолюту; в том, чтобы сделать жизнь лучше, то есть привнести в нее что-то очень хорошее.

Ценность человеческой жизни. Ценность человеческой жизни определяется тем, есть ли в ней что-то святое, а также тем, способен ли человек всю свою жизнь посвятить тому, что он полагает святым. Святое здесь равносильно абсолютно значимому.

Закон абсолютной гармонии. Хотя абсолютные ценности принципиально отличаются друг от друга, стремление к Благу самому по себе подразумевает также стремление к единству всех абсолютных ценностей. Не может быть адекватного стремления к Справедливости без ее слияния с Истиной, Прекрасным и Добротой (любовью к ближнему). Справедливость, в отличие от Блага, не может быть вполне сама по себе, а иначе она не станет подлинно Благом, не приобретет измерения Абсолюта. Всякое замыкающееся в себе частное стремление не позволяет выйти на высший уровень служения Благу. Так, служение Прекрасному, замыкающееся в самом себе, превращается в поверхностную концепцию искусства для искусства, или эстетизм, а еще ни один эстет на свете не дорос до Леонардо, Микеланджело, Шекспира, Гомера или Толстого, и никогда не дорастет. Почему? Потому что он отказывается видеть жизнь во всей ее сложности, а Красота жизни далеко не всегда красива, а чаще всего и вовсе трагедийна.

Уточнение. И все-таки: если значение Истины и Справедливости абсолютно, то почему же они нуждаются в подкреплении чем-то другим? Дело обстоит вот как: Благо есть высшая цель разума; Истина есть Благо, но и Справедливость тоже есть Благо, причем они суть Благо не как его составляющие (тогда они могли бы и не соприкасаться друг с другом), потому как у Блага нет составляющих, оно едино. Истина как бы растворяется в Благе, превращается в него, а не входит в него как составная часть. То же касается и Справедливости и других абсолютных ценностей - они все превращаются в Благо, растворяются в нем. Но являясь Благом, ценность уже теряет свою частность, взамен становясь абсолютной - не может быть ни частной истины, чуждой частной справедливости, ни частной справедливости, чуждой частной истине – а иначе и Истина, и Справедливость перестанут быть единым Благом. Таким образом, сама идея Блага как высшей цели разума подразумевает размыкание всякого замкнутого в себе абсолютного, но частного стремления, каковое без этого размыкания не смогло бы стать абсолютно-значимым. Чистый разум стремится к Благу самому по себе, но конкретный разумный человек должен конкретизировать это стремление, он нуждается в посреднике между ним и Благом. Стремление к Истине, Справедливости и Прекрасному конкретизируют стремление к Благу, а стремление к Благу абсолютизирует стремления к Истине, Справедливости и Прекрасному. Абсолютизация цели – это и есть путь ее превращения в Благо. Надеюсь, эти уточнения вам помогут, а не запутают.

Еще раз: не постичь Истины несправедливому; не стать справедливым тому, кто чужд Истине. В общем, не приобщиться к Благу тому, кто не понимает его самодовлеющей и всеохватной природы.

Закон неполноты абсолютной гармонии. Хотя всякий подлинный творец и пытается объединить в своем стремлении к частной цели все абсолютные ценности, сделать это полностью никогда не удается. Во-первых, какая-то из ценностей всегда доминирует – и понятно какая – та, которая для творца является определяющей, дающей ему имя. Как бы многогранен ни был Леонардо, он всё равно в первую очередь Художник, и как НЕ Художник, он не состоялся бы как Леонардо. Подчеркну, что под выражением закона абсолютной гармонии следует считать сочетание различных устремлений Леонардо в их живописном измерении, там же, где они приобретают самостоятельное значение, речь идет о другом. Леонардо был и живописцем и ученым, но гармоничным его стремление к Истине становилось лишь тогда, когда оно подчинялось решению живописных задач. Сочетание самостоятельных абсолютных устремлений вовсе не гармонично и создает некоторую раздражающую саму разрываемую личность раздвоенность, связанную со служением двум господам, что, правда, не исключает возможности добиться значительных успехов и не в своей основной творческой области. При этом следует отметить, что стремление к абсолютной гармонии почти неизбежно порождает разрыв личности, устремляемой к разным базовым целям. Творец-гигант хочет охватить всё и закономерно разрывается, будучи не в состоянии этого сделать.

Итальянские ученые и русские самокопатели. Итак, во-первых, какая-то из абсолютных ценностей всегда доминирует, а во-вторых, какая-то из ценностей, как правило, выпадает из арсенала творца. Кто-то равнодушен к религии, кого-то очень мало трогает общественная польза, кому-то совершенно неинтересна наука – такие изъяны естественны, более того, мне неизвестны люди, у которых не было бы подобного рода изъянов. Поэтому закон абсолютной гармонии, хотя и подразумевает стремление к единому Благу, но… но в применении к конкретному творцу правильнее, похоже, было бы назвать его законом неполноты абсолютной гармонии. Чаще всего мы наблюдаем очевидное соединение двух каких-то ценностей. Так, для мастеров Возрождения наиболее характерно слияние искусства и науки, при котором научный подход, можно сказать, пронизает живопись и скульптуру. Для русской классической литературы характерно слияние искусства и нравственного начала, так что без углубленного совестливого самокопания ее и представить-то себе нельзя.

Бог как Абсолют. Изначально слово «Абсолют» порождает отсылку к Богу и кажется одним из Его имен. Это неверно, но характерно. Чрезвычайно характерно, что именно Бог является естественным кандидатом на роль воплощения Абсолюта, на роль Блага самого по себе и чрезвычайно принципиально понять, почему это в корне неверно. Бог - одна из абсолютных ценностей, но Он не подчиняет себе все остальные ценности как неких вассалов и уж тем более не включает их в себя. Когда про Бога говорят, что он есть и Истина и Справедливость, то это прямая ложь – и ничем другим такого рода заявления быть не могут. Бог равноценен Истине и Справедливости как один из Абсолютов, но и Он, чтобы стать Абсолютом, должен раствориться в Благе. Благо выше Бога. Религия не является высшей из сфер и не подчиняет себе другие как низшие, подчиняя же, искажает их. Если вы хотите искать Истину, то идите в науку, а не в религию – это принципиально. Будете ли вы при этом верующим или нет – это ваше дело, но выбор науки как сферы деятельности настолько отличается от выбора религии, что не о чем тут и говорить. Итак, запомним раз и навсегда: хотя Бог и является одним из Абсолютов, но синонимом Абсолюта Он вовсе не является.

Абсолютизация частных абсолютных устремлений. Люди, и даже очень умные люди, очень хорошо понимают две вещи по отдельности, но никак не могут соединить их.

Первое: что не может быть одного Пути для всех. Это понимают все и, надеюсь, что почти без исключения. Ну не может такого быть, чтобы всем был уготован один Путь. Даже при максимальной однородности занятий пути у всех разные, но и занятия и призвания к занятиям у всех разные, и так и должно быть и по-другому быть не может. Слава небу, кажется, хоть тут не может возникнуть хоть сколько-то серьезного спора.

Второе: что существуют абсолютные ценности. Это уже понимается хуже, здесь уже у слишком многих рождается внутренний протест, связанный с желанием утвердить всеобщую относительность ценностей, базирующуюся на всеобщей относительности занятий. Но где же тут логика? То, что мой Путь – это путь частный, и то, что он не годится для всех, вовсе не исключает возможности его абсолютизации. Более того, осмысленной жизнь становится лишь когда жизненный Путь восходит к Абсолюту, и никак иначе ей осмысленной не стать. Это уже зачастую не очень хорошо понимают. Однако же и тут всё не так плохо, и при всех внутренних протестах люди готовы сообразить, что человек может придавать своему занятию безусловную ценность. Творческим людям в этом почти никто не отказывает и их запредельная погруженность в творчество считается чем-то естественным.

Проблема, однако, уже намечена. Всякая абсолютизация частного Пути как-то так незаметно, а потом всё заметнее начинает подразумевать размытие его частности и почти неумолимо продвигается к утверждению его единственной значимости. Это происходит чисто автоматически, а логика тут такова: «Я избрал этот Путь и важнее его для меня нет, но я бы не избрал его, если бы был какой-то более важный Путь, а следовательно, я иду важнейшим из путей вообще». Это кривая логика, а вместе с тем выпрямить ее очень сложно. Что ж, сложно не сложно, а надо это сделать. Надо удерживать в уме обе установки: и то, что существуют абсолютные ценности (и что именно к ним и надо стремиться), и то, что не существует единого Пути для всех - и в принципе не может существовать. На практике же человек, избравший высокий Путь, в своей причастности к Абсолюту склонен смотреть на все прочие людские устремления несколько свысока, если и допуская их, то как некое баловство. Большинство же склонно воинственно отстаивать относительность своих маленьких путей, не имея вообще никакого представления об Абсолюте, боясь его и осуждая всякого рода абсолютистские рассуждения как авторитарно-тоталитарные. Не сомневаюсь, что и это рассуждение будет скорее осуждено, но надеюсь, что оно получит условный срок.

Авторитарный Абсолют. А как же все-таки быть с авторитарными тенденциями? Если мы обратимся к политике, то разве выразителями стремления к Абсолюту, то есть к абсолютной власти, не будут самые отчаянные властолюбцы и разве такое их стремление не заслуживает порицания? Что ж, тут мне вас порадовать нечем, да и себя заодно. Да, именно они, властолюбцы, и будут стремиться к Абсолюту власти, и - нет, порицать их именно за это не приходится. А если и приходится, то здесь образуются двойные стандарты, и то, что мы считаем наиболее высоким в отношении творческого человека, осуждается нами в применении к политике. Стремление к власти абсолютно нормально для всякого политика, а стремление к абсолютной власти абсолютно нормально для всякого политика выдающегося. Если вы возьмете самых выдающихся лидеров даже и в демократических странах, то, не надевая розовых очков, вы вынуждены будете признать, что и они стремились к максимуму власти, какой только могли получить, и если не могли получить ее – власть - целиком, то лишь в силу демократических ограничений. Так ведь для того они и придуманы – эти ограничения! Верно, но что это значит? А то и значит, что более разумной в политике является власть ограниченная, а не абсолютная – разве не так? Но это точка зрения большинства подвластных гражданских лиц, то есть и моя в том числе. Жить в эпоху великого лидера – удовольствие весьма специфическое, потому как такие эпохи если чем и чреваты, то великой войной. Но признаемся честно – история делается сильными, то есть авторитарными лидерами, подобно тому, как история науки или искусства делается великими художниками и учеными. Таковы факты, а факты, как сказал один не просто авторитарный, но тоталитарный правитель – упрямая вещь. При тоталитаризме, однако, со всей очевидностью грубо нарушается принцип относительности абсолютных ценностей, что позволяет оценивать такой тип правления как извращенный с любой точки зрения. При тоталитаризме полноценно может существовать лишь один человек – тоталитарный вождь. Он и Бог, и Истина, и Справедливость – а уж как он прекрасен! – все художники только и делают, что пытаются запечатлеть его невыразимую Красоту!

Неразумные Абсолюты. Хотя я и сказал, что существует всего четыре абсолютные ценности, подводимые под одно общее понятие Блага, но на самом деле существует и еще четыре абсолютные ценности, подводимые под некое иное понятие. Истина, Прекрасное, Бог и Справедливость – это Абсолюты человека как разумного существа, но человек еще и существо, так сказать, существующее, и у этого в тенденции неразумного существующего существа тоже есть свои абсолютные ценности, каковых тоже четыре: Комфорт (пользование материальными благами), Семья (шире - родственные и любовные отношения; всё, что связано с продолжением рода), Успех (всякого рода материально-зримое преуспевание) и Здоровье. Эти четыре неразумных Абсолюта – Комфорт, Семья, Успех и Здоровье – подводятся под единое понятие Жизни. Жизнь – вот высшая ценность неразумного существа; жить как можно дольше и лучше, при этом максимально размножившись – вот абсолютно непререкаемое стремление, не могущее вызвать вопроса: зачем это надо? За тем, что живое хочет жить, и хочет жить как можно дольше и лучше.

Жизнь как высшее Благо. Абсолютность ценности жизни не слишком разумное большинство понимает очень хорошо. Зачем надо жить? Как, то есть, зачем? Но вот как раз-таки для разумного меньшинства ценность жизни может представляться относительной. Для человека разумного жизнь имеет безусловную ценность лишь если она дает возможность заниматься творчеством, и эту безусловную ценность на деле обеспечивает безусловная ценность идеи Блага самого по себе, но не Жизни самой по себе. Живое хочет жить, а разумное хочет жить осмысленно, и только смысл, привносимый разумом в жизнь, и оправдывает ее. С другой стороны, самый растворческий человек вполне может признать так называемый «аргумент от ножа», а если приставить нож к горлу любого человека, то он очень быстро осознает ценность жизни, и тут уже не обязательно уточнять – для чего именно нужна ему жизнь. Живое хочет жить и должно жить, даже если не хочет; нежелание жить всегда воспринималось людьми как тяжкий грех, как нечто противоестественное.

Ответ Гомера на вопрос Гесиода. При этом еще из древности к нам вопиет знаменитый ответ Гомера на вопрос: «Какая лучшая доля для смертных?» А что он ответил? Надеюсь, вы помните. Правильно: «Лучшая доля для смертных – совсем на свет не родиться, а для того, кто рожден – скорей отойти к преисподним». Очень странный ответ, а еще страннее то, что почти все интуитивно понимают его значение. Это – вопль обыденного разума, вдруг осознавшего бессмыслицу своего бытия. Этот разум уже достаточно чист, чтобы не ценить жизнь саму по себе, но недостаточно чист, чтобы увидеть смысл жизни. Чаще всего дело ограничивается ворчанием, усиливающемся по мере продвижения жизни к концу: разочарований всё больше, смысла всё меньше - на черта надо было рождаться? А всё же тянет человек лямку.Тяжко приходится живущему, а всё же тяга к жизни необорима; ценность жизни для обыденного разума абсолютна при всем возможном ворчании о предпочтении нерождения на свет белый.

Сомнения чистого разума. Чистый же разум всегда ставит абсолютную ценность Жизни под сомнение, а стремление к четырем неразумным Абсолютам - Комфорт, Семья, Успех и Здоровье – в тенденции осуждает. Но чистый разум, как я уже не раз говорил и еще сто раз скажу, судья весьма специфический, и суждения его, соответственно, весьма специфичны. Люди разумные, пусть и не чисто разумные, обычно признают ценность неразумных Абсолютов и не воюют против них, хотя ни в коем случае не придают им абсолютной значимости, признавая абсолютную значимость лишь за разумными Абсолютами. Жизнь не является высшим Благом, но это не значит, что надо бежать от всех даруемых ею радостей. Тот же, кто бдительно охраняет чистоту своего разума и действий – тот выходит на тропу войны против абсолютных заманок неразумной жизни. Такие люди зовутся героями. Их мало, но они есть. Им плевать на комфорт, родственников, возлюбленных, успех и здоровье – им подавай Истину и Справедливость во всей их чистоте, а если ради них умереть придется… Что ж, презреть жизнь во имя чего-то высшего – это и есть высшая цена, которую следует заплатить подлинно разумному существу. Так рассуждает герой. По силам ли вам рассудить так же?

Абсурд

Абсурд есть нечто странное и смешное, но специфически странное и чаще пугающее, чем веселящее. Это пока что еще не определение абсурда, а чтобы получить определение, пройдем небольшой путь рассуждения.

Смех. Смешное возникает из несовпадения наших ожиданий от реальности с тем, как реальность ведет себя в действительности. Если взять самый грубый пример, то когда человек идет по улице и поскальзывается на банановой кожуре, то смех возникает из-за несовпадения нашего представления о нормальной прогулке с поскальзыванием на банановой кожуре (надеюсь, вы не смеетесь по таким идиотским поводам). Когда кто-нибудь начинает смешно раздувать щеки, то мы смеемся (я не смеюсь) потому, что это необычно, в нормальном ходе вещей никто так щеки не раздувает. Также и всякая игра слов кажется смешной именно в силу несовпадения слов с тем, что они обозначают при их обычном использовании. Смех – всегда бегство от обыденности в страну странности.

Странность. Однако далеко не один смех выполняет схожие функции. Смешное всегда странно, но странное не равно смешному. Есть странность, возникающая из-за непонимания некоторых причинно-следственных связей. Например, если двоечник вдруг получает пятерку, то нам это кажется странным, потому что мы не знаем, что он тайком, но неистово готовился к очередному уроку. Это странно, но не смешно, не обязательно смешно во всяком случае, и такого рода странность правильнее будет называть удивляющей. В настоящем рассуждении она не будет приниматься в расчет, так как по сути является псевдо-странностью, и после того, как мы понимаем, что сбило нас с толку, реальность восстанавливает свои права, вновь став привычно-предсказуемой. Мы же будем иметь дело со странностью по существу, странностью, которую человек вполне сознательно культивирует, видя в ней расширение границ реальности, бегство от обыденности, рутины. То есть когда он сам разрывает привычные причинно-следственные связи, которые как бы держат его в оковах – или становится свидетелем этого разрыва. Хотя даже и вскрытая странность зачастую остается странностью – так, превращение двоечника в отличника может остаться загадкой даже при понимании проделанной им работы – но с чего он вдруг так преобразился? – это остается непонятным. Нет, удивляющая странность тоже ценна. Вся наука, можно сказать, родилась из попытки сделать менее странными все те разрывы в нашем восприятии и осмыслении действительности, которые неизбежно возникают при внимательном в нее всматривании. Но это отдельный разговор.

Ужас. Помимо смеха и удивления разрыв привычных причинно-следственных связей может вызывать и ужас. Когда человек, придя с работы домой, вместо дома обнаруживает пепелище, то это как-то совсем не укладывается в его голове, однако, как вы понимаете, смешного в этом мало. Это странно, но совсем не смешно, а напротив – ужасно. Ужасно странно.

Раздражение. Странности смешны, пока они нас не затрагивают; когда они нас затрагивают, но не угрожают, они нас удивляют; когда затрагивают, угрожая – или раздражают, или ужасают. Например, человек, который поскользнулся на банановой кожуре, сам не смеется над произошедшим – он раздражен.

Абсурд. Теперь я предлагаю пойти по пути смешной странности и посмотреть, куда этот путь нас приведет, а ведь и смешная странность не имеет конечной остановкой смех. Представьте себе, что вы назначили свидание девушке по имени Лена, на свидание и пришла девушка по имени Лена, но другая, и при этом она ведет себя так, как будто бы она – та самая Лена, которую вы пригласили на свидание. Более того, она похожа на ту Лену, но все-таки это не та Лена. В этой ситуации несомненно есть что-то смешное, и вместе с тем тому, кто пригласил Лену, скорее всего не до смеха. Он озадачен. Он сбит с толку. Он говорит себе: «Да это же абсурд какой-то!». Абсурд – вот новое ключевое слово. Абсурд, как и смех, возникает из несоответствия реальности нашим ожиданиям, но несоответствие это приобретает какое-то новое, скорее пугающее, чем смешное качество. Можно сказать, что абсурд начинается именно там, где смешное становится настолько странным, что перестает быть смешным. Представим себе реку, в которой вместо рыбы плавают сапоги. Смешно ли это? Что-то смешное в этом есть, но вообще-то это скорее страшно, чем смешно. И всегда, когда в странном страх начинает вытеснять смех, абсурд занимает место смешного. Пугающее недоумение – вот что испытывает человек, сталкиваясь с абсурдом.

Безумие. Но есть еще и что-то пострашнее абсурда, а именно – безумие. Если мы видим, что в реке плавают сапоги, то хотя нам это и кажется абсурдным, но мы понимаем, что это лишь случай и что на самом деле сапоги сами по себе в реках не плавают. Но вот если мы действительно полагаем, что в реке вместо рыбы плавают сапоги, то, очевидно, у нас уже довольно серьезные проблемы с головой, так что пора бы и к психиатру обратиться, хотя скорее всего уже и поздно. Безумие ставит абсурд на место реальности, полностью уводя в некий странный мир, где уже нет ничего смешного.

Смешное, абсурд и безумие. Там, где реальность перестает быть обыденно-реальной, начинается смешное. Там, где смешное перестает быть смешным, начинается абсурд. Там, где абсурд перестает считаться абсурдом, начинается безумие. Смешное подрывает наши представления о реальности, но и определенным образом расширяет их, а вот абсурд разрушает наши представления о реальности, уничтожает их. Безумный живет в абсурде как в реальности. Почему умных людей так часто называют безумцами? - потому что они видят абсурдность обыденной жизни, живут в ней как в абсурде. Для безумного абсурд равен реальности, для умного – реальность равна абсурду.

Ум сходит с ума. В реальности много смешного, еще больше абсурда, но чего в ней больше всего, так это – безумия. Но для ума это не обязательно повод сойти с ума, но обязательно повод для выстраивания другой, более умной реальности. Иногда ум торжествует, хотя это и очень странно.

Смешное безумие. Опасность юмора состоит в том, что он в тенденции ведет к безумию – некоторые чересчур серьезные товарищи понимают это и категорически отказываются следовать по этому пути. Их ошибка состоит в том, что к безумию может привести множество дорог – шутник едва ли сам по себе дойдет до безумия; ремесло шутника не так опасно, как ремесло шляпника.

Абсурд и ужас. Итак, мы прошли странным путем юмора, миновав абсурд и придя к безумию. Если же пойти в другую сторону, то есть в сторону не смеха, но страха, то выяснится, что и здесь абсурд играет роль буфера – на этот раз буфера между ужасом и безумием. Подобно тому, как на дороге смеха абсурд появляется, когда смех начинает вытесняться страхом, так и здесь страх начинает вытесняться… как бы его и назвать - это нечто… Скажу так: абсурд проступает там, где ужас преступает границы мыслимого человеком, где он становится абсурдно, можно сказать, гротескно ужасным. Те ужасы, которые вытворяли со своими жертвами Тед Банди и нацисты, выпадают из мерки человеческого восприятия – это уже какой-то абсурд, а не просто ужас. Если же впитать в себя этот абсурд как некую норму, то скорее всего и сойдешь с ума. Итак: смех – абсурд – безумие; страх – абсурд – безумие. Хоть смейтесь, хоть ужасайтесь, а все равно придется впасть в недоумение и сойти с ума.

Смешное несмешное. Отметим любопытный нюанс: смешной абсурд пугает, ужасающий – не то, чтобы смешит, но какую-то странную улыбку он вызывает – улыбку, предваряющую безумие. Улыбка эта может показаться кощунственной, но от нее трудно удержаться – именно в силу абсурдности того, чему мы стали свидетелями или, не дай бог, пережили. Даже тот самый пришедший с работы домой человек – пришедший домой, но не обнаруживший дома - вполне может вдруг расхохотаться – настолько произошедшее неправдоподобно. Безумный смех людей, потерявших всё.

Абсурд в литературе. Если обратиться к литературе, то на ее примере очень хорошо видно, как юмор пересекается с абсурдом, но при этом там, где абсурд начинает доминировать, текст начинает оказывать всё более тягостное, гнетущее воздействие. Уже «Нос» Гоголя, хотя во многом и забавен, но даже и «Нос» читать тяжеловато; следя за странными приключениями носа майора Ковалева, вы уже не совсем в своем уме оказываетесь. Но все-таки Гоголь сводит дело к шутке, и это смягчает тягостность абсурда. А вот, скажем, «Двойник» Достоевского – это уже чисто абсурдистское произведение, и именно по этой причине лично я его читать не могу. Один из четких критериев, позволяющих говорить о доминировании абсурда в литературном произведении – это опять-таки разрыв причинно-следственных связей; повествование становится бессвязным, его логика понятна лишь как логика безумия, а логика безумия вполне понятна лишь самим безумным и, возможно, психиатрам. Не забываем: юмор тяготеет к абсурду, а абсурд – к безумию. На контрасте с чисто абсурдистским «Двойником» «Село Степанчиково и его обитатели» всё того же Достоевского показывает пример возможности органичного сожительства юмора с абсурдом. Впрочем, они почти всегда сожительствуют, юмор поскальзывания на банановой кожуре годится лишь для эстрады и американских комедий; в серьезных произведениях писатели не юморят ради одной только шутки, они вскрывают абсурд окружающей реальности, отсюда они всегда находятся на грани перехода от юмора к абсурду. И все-таки, как правило, удерживаются, не уходя в чистый абсурд – потому как, повторюсь, уход в абсурд чреват потерей связности повествования.

Всё, пока я и сам не утратил связность мысли, прекращаю настоящее повествование.

Автор

Не буду мудрить и назову автором человека, создавшего произведение искусства или научную теорию, в общем, объект, имеющий хотя бы минимальную художественную или научную ценность. Хотя даже если вы просто пошутите, но ваша шутка будет оригинальной, то есть такой шутки до вас еще никто не шутил, то вы уже можете считаться автором этой шутки. С другой стороны, авторами считаются и авторы всякой заведомой чепухи. Какой-нибудь никакой певец спел какую-нибудь никакую песенку – и он уже автор этой песенки, хотя что-то не видно, чтобы кто-то подпевал ему. Но такой певец, конечно, автор мнимый, потому как если спросить: «А что он спел, то есть чего, собственно, он автор?» - то очень скоро выяснится, что ничего, хотя сам он и будет называть какие-то песни. Песня, однако, не становится песней просто по факту ее исполнения – хотя бы и публичного; песня становится песней, лишь когда ее подхватывают и начинают петь другие, а не только ее автор, и как раз в этот момент кандидат в авторы и становится автором – когда его песню начинает распевать не только он сам. Хотя и многие подхватываемые песенки, многие так называемые хиты тоже не превращают их авторов в подлинно авторов, но положение популярных произведений в Культуре – особый разговор; очевидно, что и среди них есть свои шедевры, свои однодневки и своя безликая масса. Заявить о себе, пролезть в якобы авторы могут довольно многие, но, глядь, а их уже и нет, и как будто и не было никогда. Кандидаты в авторы зачастую остаются кандидатами, даже когда все вокруг уверены, что перед ними уже авторы. Всех неудачливых кандидатов в авторы следует называть аффтарами.

Самое точное определение автора. Автор – это тот, кого признают автором (при условии, что он действительно автор, а не самозванец, конечно). Певец, которому начинают подпевать; писатель, которого печатают и читают; художник, добивающийся выставок и т.д. Как только имя художника оказывается на слуху – можно сказать, что он превратился в автора. Бывают непризнанные художники, а вот непризнанных авторов не бывает, потому как авторство практически равносильно признанию.

Или бывают? На самом деле это спорное утверждение – что не бывает непризнанных авторов. Делая такое утверждение, мы исходим из тезиса, что любое мало-мальски ценное произведение так или иначе доходит до читателя-зрителя, но это не факт. Например, Ван Гог не был признан при жизни, следовательно, он не был автором, но потом, конечно же, стал. А что если бы он так и не был признан? Он ведь всё равно остался бы автором своих произведений? Конечно, остался бы, хотя его произведения и были бы постепенно безжалостно уничтожены случайными обладателями и никто так и не узнал бы его имени. Значит, не было бы такого автора, как Ван Гог. Был, но не было. Скажут, что история не терпит сослагательного наклонения и что Ван Гог именно потому и стал признанным автором своих произведений, что он (Ван Гог) и они (произведения) того заслуживают. Не знаю, не знаю… Знаю, что произведения заслуживают, а вот что в силу этого их признание было детерминировано – в этом я совсем не уверен…

Н.Х. Что касается так называемых неизвестных художников, то есть художников, чьи произведения дошли до нас, а имена – нет, или еще безымянных, то есть таких, которые вполне сознательно отказывались от авторства, то – да, возможно и такое. Они определенно были авторами, но имен их мы не знаем. Напротив, мы знаем имена многих и многих, кто совершенно того не заслуживает. Следует признать, что два определения авторства – через произведение, имеющее хоть какую-то ценность, и через признание – могут конфликтовать друг с другом, хотя оба они необходимы для понимания авторства. Автор не может быть автором чуши, но чушь может дать имя автора; автор может сотворить шедевр, а публика может преспокойно его не заметить, оставив автора без имени, хотя авторство – это и есть имя, поставленное под достойным произведением.

Я как автор настоящего словаря. Являюсь ли я автором настоящего словаря? Пока что нет. Я не признан, следовательно, я еще не автор. Но ведь словарь этот имеет хотя бы минимальную философскую ценность? Конечно. Значит, я – его автор; автор огромного философского словаря.

Аффтар. Об авторах поговорили, поговорим немного и об аффтарах. Аффтар, напомню, - это тот, кто считает себя автором, им не являясь; тот, кто создал произведение, в котором, как он полагает, что-то есть, хотя в нем ничего и нет. Автор творит; аффтар же, как известно, жжет. В целом, аффтары объединяют в своих рядах графоманов и креативщиков, а также и немалое количество профессионалов. Автор же может быть профессионалом или творческим человеком, но и довольно многие креативщики тоже могут быть отнесены к авторам. Аффтар ни в коем случае не может быть творческим человеком; автор ни в коем случае не может быть графоманом.

Автор и творческий человек. Автор не синонимичен творческому человеку; планка авторства не так высока, как планка творчества. Но и не низка. Творчество претендует на бессмертие, автор вполне может довольствоваться бренным сегодня-завтра, на послезавтра вовсе не претендуя. Главное для автора – это признание сегодня. Для аффтара тоже. Хотя некоторые аффтары и в бессмертие метят. Непризнание кажется им стопроцентным доказательством их гениальности; непризнание сегодня кажется им гарантией пребывания в вечности.

Смерть автора – идиотская концепция, согласно которой ни один автор по сути не может считаться автором. Концепция эта является прекрасным примером оригинальничанья. Полемизировать с оригинальничающими авторами не стоит – они всегда выигрывают от полемики, ведь вы пытаетесь просто отстоять нечто очевидное, а это довольно скучно, тогда как они высказали нечто оригинальное, а это, конечно, интереснее. Скучно доказывать, что автор не умер, а вот сказать, что автор умер – в этом что-то есть. Но на самом деле ничего в этом нет, и сам Ролан Барт является автором концепции смерти автора и ничего с этим поделать не может. Хотя он-то как раз уже и умер. Что ж, в физическом смысле авторы, конечно, смертны, с этим не поспоришь. Кстати, именно утрата автора громче всего кричит о том, что он действительно был автором. Автор, собственно, это тот, без кого та или иная сфера творчества явно бы что-то потеряла. Но это самое комплиментарное определение автора, почти синонимизирующее его с творческим человеком.

Смерть аффтара. Концепции смерти аффтара, увы, не существует, это утопия. Так родим ее. В ноосфере не будет места аффтарам.

Авторское право. В философском кодексе авторского права всего две статьи: моральная и материальная.

Моральное авторское право формулируется так: всякий автор имеет безусловное право считаться автором созданного им произведения искусства или научной теории/научного изобретения.

Данное право может быть выражено и в терминах отрицания, и тогда оно прозвучит так: всякий автор имеет право высказывать возмущение в случае, если кто-то другой называет себя автором его произведения–теории-изобретения, и преследовать самозванца в судебном порядке.

Сформулированное в положительном ключе моральное право будет называться золотым моральным авторским правом, в терминах же отрицания – серебряным моральным авторским правом.

Материальное авторское право формулируется так: всякий автор имеет право получать материальную выгоду от созданного им произведения искусства, научной теории или изобретения. Это – положительная формулировка, или золотое материальное авторское право.

Серебряное материальное авторское право формулируется так: всякий автор имеет право возмущаться тем, что кто-то другой получает те материальные выгоды от его произведения, которые должен получать он сам, и преследовать ворюг в судебном порядке.

Итак, права сформулированы, осталось их осмыслить.

Во-первых, я категорически отказываюсь тратить время на размышления о разного рода дрязгах по поводу того, кто и что получает или недополучает в результате соблюдения или нарушения авторских прав. Само по себе материальное авторское право мне совершенно неинтересно. Есть, конечно, вопиющие случаи, вызывающие возмущение – когда автор бедствует, а те деньги, которые могли бы помочь ему свести концы с концами, присваивает себе какой-нибудь негодяй. Все остальные случаи совершенно неинтересны. Пусть там себе судятся, ломая копья о тенях справедливости и пытаясь урвать лишнюю тонну баксов. Тьфу… Неинтересно.

А что интересно? Более всего интересно серебряное моральное авторское право, а именно право автора возмущаться нарушением его права считать именно себя автором того или иного произведения, теории или изобретения. Поначалу кажется, что и тут всё слишком ясно. Ясное дело, что если писатель написал книгу, а издал ее под своим именем кто-то другой, то это прямое воровство. Но такие случаи я тоже не рассматриваю, потому как что тут можно рассматривать? На практике, однако, споры по поводу авторства чаще всего упираются в проблему плагиата – когда нечто похожее на нечто уже ранее сотворенное другим автором выдается за собственную авторскую работу. Здесь действительно возникает некоторое количество щекотливых и запутанных ситуаций, и чтобы распутать этот клубок хотя бы на понятийном уровне требуется квалифицированная философская помощь.

Законный плагиат. Но на самом деле ларчик и тут открывается очень просто, стоит только взглянуть на дело с правильной колокольни. А какая колокольня в настоящем случае самая правильная? Правильно – правовая колокольня. Так вот, надо просто внимательнее вчитаться в серебряное моральное авторское право и убедиться в том, что оно не означает ничего другого, кроме права возмущаться фактом прямого воровства. «Всякий автор имеет право высказывать возмущение в случае, если кто-то другой называет себя автором его произведения–теории-изобретения, и преследовать самозванца в судебном порядке». Всё. Если у автора украли его теорию или изобретение, то он имеет полное право возмущаться (и даже умереть от возмущения), если же он донес теорию до публики и публика уже знает о ней – всё, более возмущаться ему нечем. В тот момент, когда работа автора достойным образом публикуется под его именем, его авторские права можно считать в своей основе соблюденными. Плагиат авторские права не нарушает. Автору с этим очень трудно согласиться, но это так. Плагиат автора крайне раздражает, но прав его он не нарушает.

Еще раз: имеет смысл возмущаться тем, что у тебя украли произведение, но не имеет никакого смысла возмущаться из-за того, что украли что-то из уже опубликованного произведения. Да это и невозможно, раз оно уже опубликовано под именем автора.

Интеллектуальная несобственность. Вообще, ревностное охранение так называемой интеллектуальной собственности или, что то же самое, ревностное наблюдение за нарушениями авторских прав – один из смехотворных бзиков современности. Мелкие креативщики грызутся друг с другом из-за того, кто, что и у кого украл, хотя ворованное гроша ломаного не стоит. Всякое подлинное произведение искусства стоит настолько выше всего этого, что даже непонятно с какого бока к нему нужно подойти, чтобы его интеллектуально украсть? Как можно украсть то, что и так подарили? Можно, конечно, нагло содрать его, – но над таким вором просто все посмеются, и всё. Великое мастерство, таким образом, само в себе несет как защиту от воровства (все сразу увидят - откуда украдено, и насколько хуже получилось у вора), так и неизбежное влияние, распространяемое на всякого, кто смотрит на произведение великого мастера. Вдохновляйтесь, говорит гений, с меня не убудет.

Интеллектуальной собственности в высшем смысле вообще не существует. Теория относительности – это не собственность Эйнштейна, хотя работы, которые он публиковал, и являлись его собственностью. Но и сам Эйнштейн был бы донельзя расстроен, если бы теория относительности была его собственностью. Он подарил ее людям, а они не могут ее принять, потому что она Эйнштейна, а не их? Смешно, верно? А не смешно утверждать, что собственностью может быть идея, сюжет или персонаж? Да ведь это глупость невообразимая! Справедливости ради стоит отметить, что и современное авторское право пока что утверждает, что идея и сюжет не являются чьей-то собственностью, но это только пока. Тенденция такова, что, похоже, на сегодняшний день уже нет известного автора, которого бы не обвинили в том, что он чего-то там у кого-то украл. В этом смысле стратегия постмодернистов с их цитированием простительна и является как бы противоядием против подобного рода обвинений – постмодернисты заранее признаются в «воровстве» (цитировании), чтобы их уже не трогали.

Эйнштейн и Гильберт. Правда, интереснейший пример борьбы за авторство как раз дает соревнование Эйнштейна и Гильберта при выводе уравнений поля общей теории относительности. Эйнштейн сам ознакомил Гильберта со своими основными физическими идеями, но адекватных уравнений поля (математического выражения теории) у него еще не было, Гильберт же и занялся их выводом, а Эйнштейн, поняв это, не на шутку разволновался и тоже бросился в атаку, – а иначе и авторство всей общей теории относительности могли бы приписать Гильберту. В итоге Эйнштейн и Гильберт опубликовали свои работы с уравнениями поля почти синхронно, но приоритет Эйнштейна никем всерьез не ставился и не ставится под сомнение (сам Гильберт признавал его). Напротив, ставится под сомнение, что уравнения Гильберта могли бы считаться полноценной формулировкой теории относительности – особенно учитывая, что Гильберт не был физиком. Но для нас тут в первую очередь важен факт гонки за авторством, которая несомненно очень сильно стимулировала обе участвующие в гонке стороны. Эйнштейн очень долго мучился с первоначальным вариантом теории, который в итоге был им отвергнут, он очень долго не мог «пойти другим путем», и кто знает, как долго он бы еще не смог этого сделать, если бы не Гильберт. Только почувствовав, что авторство теории ускользает от него, Эйнштейн наконец-то смог ее сформулировать. В этом смысле Гильберт сыграл роль инструмента Провидения. Не поторопись Эйнштейн, и он оказался бы в весьма неприятной ситуации, и ему пришлось бы доказывать, что это Гильберт воспользовался его идеями для формулировки своих уравнений, а не он, Эйнштейн, воспользовался уравнениями Гильберта, чтобы сформулировать свои смутные физические идеи в окончательном математическом виде. Научно и юридически позиция Гильберта была бы абсолютно неприступной, хотя этически она и могла бы вызвать некоторые вопросы. Но он не воровал уравнения, он их вывел сам, а потому… В общем, вся эта история с авторством общей теории относительности могла бы принять куда более скандальный и спорный характер, но, слава небу, не приняла.

Избитый Шекспир. В общем, изредка вопрос об авторстве может быть существенным и вне прямого воровства, но чаще всего поиски заимствований с целью как-то принизить автора – очень глупое занятие. Приведу самый избитый пример, но избитость аргумента, как я не устаю повторять, не является решающим аргументом против его дальнейшего избиения. Так вот, согласно современным представлениям Шекспир не имел права писать ни «Отелло», ни «Ромео и Джульетту», ни «Гамлета», потому что он скорее всего нарушал тем самым авторские права. Не он придумал эти истории, а потому и права пользоваться этими сюжетами и персонажами он не имел. Но Шекспир имел главное – он имел гений. И, слава небу, он жил в еще недостаточно просвещенный относительно авторского права век. Или именно поэтому мы и спорим до сих пор об авторстве самого Шекспира?

Передача собственности в руки ценителей Прекрасного. Собственность – это «мое»; ставя под произведением свою подпись, автор говорит – «это мое произведение», следовательно, он настаивает на том, что оно является его собственностью. Однако, вынося произведение на публику, автор отказывается от права собственности на свое произведение, но взамен требует, чтобы публика воздавала ему должное за его дар. Имя автора под произведением следует считать дарственной надписью человечеству.

Заявление автора. Автор, вынося свое произведение в публичную сферу, подписывает такое заявление: «Я являюсь автором этого конкретного произведения и требую признания этого факта, а далее – делайте с моим произведением всё, что хотите. Читайте его, цитируйте его, вдохновляйтесь им, даже воруйте из него – в меру своих способностей или отсутствия таковых. А я свое дело сделал. Я подарил вам Истину и Красоту, а вы засвидетельствовали, что это сделал именно я - с меня довольно».

Адвокат

Адвокат – человек, защищающий в суде подонков, а иногда и хороших людей, виновных, а изредка и невиновных, не проводя между ними никаких различий.

Неидеальная практика. Фигура адвоката прежде всего интересна тем, что она очень четко выявляет искажения, которые практика привносит в идеальное видение ситуации. В идеале адвокат является героической фигурой, защищающей невинных подсудимых от желающей их сожрать судебной машины. На практике адвокат чаще всего является спецом по отмазыванию разного рода сомнительных личностей от справедливого возмездия.

Клятва адвоката. Клятва адвоката напоминает клятву Гиппократа и, подобно тому, как врач обязуется врачевать любого человека, вне зависимости от того, насколько он плох или хорош, так и адвокат берется защищать любого (желательно, конечно, того, кто побогаче), независимо от степени его возможной плохости. «Не навреди!» - говорит врач; «Не посади!» - говорит адвокат.

Виновные. На самом деле аналогия между врачами и адвокатами хромает, и даже очень сильно хромает. Ведь врач изначально не занят виной больного, он занят лишь состоянием его тела, тогда как адвокат напрямую имеет дело с виной подсудимого, а потому не может игнорировать этот вопрос: виновен он или нет? В идеале адвокат всегда должен исходить из невиновности своего клиента, ведь именно ее он и должен доказать в суде; на практике адвокаты не только прямо заявляют, что им все равно – виновен их клиент или нет, но даже нередко говорят, что им лучше работается, если они знают, что клиент виновен. Это лишь поначалу кажется удивительным, но ведь всякий человек, имеющий призвание к какой-либо деятельности, хочет раскрыть свои таланты в наибольшей степени, а доказать невиновность виновного, видимо, сложнее, чем невиновного, поэтому-то адвокаты и могут предпочитать виновных. Таким образом, если вернуться к сравнению с врачами, то вина подзащитного – это его болезнь, и чем болезнь запущеннее, тем больше чести излечить больного, то есть отмазать преступника от возмездия.

Невинные. Но, несмотря на всю кажущуюся практичную логичность такого подхода, он совершенно возмутителен. Как же выявить эту возмутительность? А вот как: надо просто помнить о невиновных. Именно невиновный человек, которому всерьез угрожают тюрьма и позор – именно он в первую очередь нуждается в помощи хорошего адвоката, который разрушил бы обвинение. Хорошего адвоката? - но чем адвокат лучше, тем он равнодушнее к невиновности подзащитного – таков парадокс адвоката, делающий положение невинного человека в суде весьма незавидным. Он как будто все равно хочет выпутаться, прибегнув к разного рода уловкам, а вовсе не доказать свою невиновность. Даже и в идеале невиновность подзащитного для адвоката подразумевается, она есть нечто автоматически данное, а потому и не очень интересное. «Хорошо, вы невиновны, а теперь займемся делом», - говорит адвокат, совершенно не придав ключевому факту невиновности никакого значения.

Адвокат дьявола. Все адвокаты по своей сути – адвокаты дьявола. Но ведь и все прокуроры – отнюдь не прокуроры Бога. В суде всем плевать на Истину, но одни хотят засадить человека за решетку, хотя бы он был и невиновен, а другие – не дать его туда засадить, хотя бы он был и сто раз виноват. Суд - дьявольское место.

Политическая индульгенция. Защита обвиняемых по политическим делам отмывает адвокатов почти от всех их грехов, хотя мотивы, которыми руководствуются тут адвокаты, остаются все теми же. С точки зрения государства любой обвиняемый по политическому делу априори виновен, причем виновен тяжко, но в данном случае не только государство и адвокаты подразумевают вину подсудимого, но и сами подсудимые признают свою вину, и даже гордятся ею. «Да, я виновен в том, что хочу нанести вред этому вредному государству» - говорят обвиняемые; адвокатам, соответственно, опять-таки уже не надо думать об их невиновности, но надо просто смягчить приговор или каким-то чудом добиться освобождения смутьяна. Сражения с монстром-государством облагораживают – даже адвокатов.

Аксиома

Аксиома – первоистина, или теоретическое научное суждение, не требующее доказательств в силу своей самоочевидности и служащее опорой для выведения истин менее очевидных. Самое краткое определение аксиомы: «Аксиома - это самоочевидное суждение», - но такое определение далеко не самоочевидно. Во-первых, фактические суждения самоочевидны, однако их никто аксиомами не называет. Правда, тут можно возразить, что фактические суждения и не являются вполне самоочевидными, но требуют проверки, они требуют отсылки к опыту (факты добываются в опыте), тогда как аксиомы безотсылочны и несут свою истинность в самих себе (проверяются, так сказать, в исключительно умственном созерцании). Так, если нам скажут, что в доме номер таком-то по улице такой-то столько-то этажей, то нам еще надо сходить на эту улицу и посмотреть на этот дом, чтобы убедиться в истинности этого суждения. Но и общие суждения, которые вроде бы самоочевидны, далеко не всегда называются аксиомами. Если мы, например, скажем, что «Англия всегда враждебно настроена по отношению к России – это аксиома», то, наверное, у многих это не вызовет протеста, но у многих может и вызвать, - даже самые вроде бы очевидные оценочные суждения слишком полемичны, чтобы называть их аксиомами. С другой стороны, если мы скажем, что «государство немыслимо без народа», то здесь уже едва ли хоть у кого-то возникнут хоть какие-то возражения. Значит, это аксиома? Похоже на то. А почему похоже? Потому что это суждение имеет научный вид, да и стремление к строгой точности обязательно ведет в науку. Хотя почему обязательно? Так, суждения, касающиеся всякого мастерства, а мастерство требует строжайшей точности, могут быть и общими и вполне самоочевидными, а все-таки аксиомами их обычно тоже не называют. «Борщ немыслим без свеклы», - скажет любая хозяйка, и будет права. «Футбол немыслим без мяча», - скажет любой футболист, и тоже будет прав. Но являются ли эти бесспорные суждения аксиомами? Кухонная аксиома – не аксиома. Почему? Не наука потому что. Каким бы научным ни был подход повара к готовке, а всё же он не человек науки, а потому и основоположения готовки – не аксиомы. Все-таки аксиома – научный термин, и даже преимущественно математический, так как именно математика является воплощением научной точности, а математическая первоистина - воплощением самоочевидности. Итак, всякая самоочевидность может порождать прибавку «это аксиома», но, строго говоря, аксиомы живут в науке, еще строже – в точной науке, а еще строже – в математике.

Служите Добру! – это аксиома. В наибольшей степени на научные аксиомы похожи основополагающие правила в любой сфере жизнедеятельности (например, «Командир всегда прав» - глупейшая, но важнейшая аксиома, которую должен усвоить любой солдат), пословицы и поговорки – «Без труда не выловишь и рыбку из пруда» (никто из тех, кто пытался, ничего стоящего не выловил), а также моральные предписания чистого разума, хотя всё же такие предписания называют заповедями – так уж сложилось. А все-таки суждение «Следует служить Добру, а зла избегать», я бы назвал именно аксиомой, чтобы подчеркнуть его (суждения) абсолютно непререкаемый характер; а все-таки аксиомы не предписывают, но показывают, как есть, а потому правильно заповеди отличают от аксиом. В общем, с какой стороны ни подойди, а самым точным определением аксиомы будет то самое определение, которое и было дано в самом начале. Аксиома – это истинное теоретическое научное суждение, не требующее доказательств в силу своей самоочевидности и служащее опорой для выведения истин менее очевидных, то есть требующих доказательств.

Аксиома аксиом. Известно множество аксиом, но одна аксиома стоит особняком, являясь своего рода аксиомой аксиом. Я имею в виду положение, которое в математическом виде выражается в формуле: A=A, а в логическом виде сводится к суждению: «Одно в одно и то же время и в одном и том же отношении не может быть другим». Вместе с тем и это самоочевидное вроде бы положение может быть доказано. Доказательство таково. Под «одним» мы понимаем нечто, обладающее такими-то признаками, а под «другим» – нечто, обладающее отличными от признаков «одного» признаками. Другое – значит, отличное от «одного»; если «другое» совпадает с «одним», то оно вовсе не другое. Таким образом, одно не может быть другим по определениям одного и другого, или просто по определению. Аксиома аксиом является, следовательно, отцом (или матерью) всякой определенности. Лишь опираясь на эту аксиому можно говорить о чем-то, как об имеющем определенное значение, в противном же случае всякая речь будет речью, которую можно понимать абсолютно произвольно.

Вилки и ложки. Функцию внесения определенности в реальность посредством введения понятия «одно» и противопоставления ему понятия «другое» не следует понимать только как мысленное отделение одного предмета от другого – такое отделение естественным образом совершается и без всякого развитого мышления. «Одно» как понятие подразумевает в первую очередь некую совокупность предметов или явлений, подводимых в понятии (то есть через определение) под одно слово и, соответственно, противопоставление этого слова-совокупности другим словам-совокупностям. Нет нужды пользоваться умом, чтобы отличить ложку от вилки, но вот чтобы всю совокупность ложек обозначить словом «ложка» и противопоставить ее совокупности названных вилками вилок - тут уже некоторый ум требуется.

Критика аксиомы аксиом. В качестве критики аксиомы аксиом можно указать на ее идеальную – логико-математическую – природу. То, что «A=A» несомненно, но вы попробуйте найти в реальности два таких А, которые были бы безусловно идентичны друг другу. Не существует двух вполне идентичных вещей; в реальности А1 никогда не равно даже и очень похожему на него А2. «Одно» всегда пребывает в одиночестве. Реальность разрозненна, а следовательно принципиально неопределима. Далее отмечается, что и само по себе «одно» никогда не является одним, но постоянно меняется, превращаясь в нечто другое (гераклитовское: «всё течет, всё изменяется» и «нельзя дважды войти в одну и ту же реку»). Таким образом, «одно» как некий предмет или явление чуждо не только другим предметам или явлениям, но и самому себе, неся в себе чуждость как неотъемлемую часть самого себя. Реальность текуча, а следовательно вновь принципиально неопределима. Наконец, при взгляде с противоположного фланга отмечается, что «всё есть одно», и что всякая попытка расчленить реальность на «одно» и «другое» нарушает принцип единства реальности. Всякая определенность есть определенность частности, являющейся частью целого, но частность не может быть понята вне контекста целого, целое же может пониматься лишь как реальность в целом, и оно неопределимо в силу своей неохватности и слабости человеческого ума. Всякая же попытка определить ту или иную часть реальности будет упираться в суждение «одно равно другому» (всё равно всему и всякая часть всего равна всякой другой его части). Итак, на практике «одно» либо пребывает в одиночестве, либо одно не бывает одним, либо одно равно псевдо-другому, являясь неделимой частью единого Одного.

Теория, практика и бобры. Вся эта теоретическая критика вполне преодолевается на той самой практике, к которой и апеллируют критики. Дело в том, что любой исследователь просто вынужден опираться на аксиому аксиом, даже и не задумываясь об этом, в противном случае, как уже говорилось, ничто им сказанное (сформулированное) не будет иметь никакого определенного значения. Следовательно, практически вопрос всегда состоит в том, удается ли исследователю так или иначе, но определить реальность, и практика подсказывает и показывает, что временами это безусловно удается. Не существует двух одинаковых бобров, но всё же существует такой биологический вид, как бобры (некое общее «одно», основанное на сходстве единичных особей). Бобёр всё время меняется и всё же сохраняет свое единство как такой-то конкретный бобёр. Бобёр является частью реальности, но не такой же частью, как рыба, река, гора или планета. Спорить здесь всегда можно, лишь отталкиваясь от практики и тех конкретных затруднений, которые возникают на практике (ту же проблему правомерности той или иной классификации никто не отменял и не отменит). Задача исследователя – найти в реальности максимум определенности. Задача скептика – размыть найденную якобы определенность. Обе эти задачи имеют право на существование, однако же попытки поставить под сомнение возможность исследований как таковых права на существование не имеют. Это, повторюсь, противоречит самой практике исследований. Бессмысленно отрицать возможность того, что ежесекундно и успешно применяется на практике. Познание возможно, а значит аксиома аксиом действует.

А почему я в качестве примера выбрал именно бобра? Не знаю. Странный выбор… Почему бобёр? Я в жизни ни одного бобра не видел. Но это несущественно, а всё существенное уже сказано. Переходим к следующей статье.

Актер

Актер – это человек, который в обмен на славу отказывается жить сам, но проживает на сцене или перед камерой жизнь другого человека. Актер – человек, который становится собой, изображая других.

Возвышение актера. Возвышение фигуры актера, произошедшее в XX веке, представляет собой одно из самых удивительных событий в мировой истории. Кем был актер раньше? Двусмысленной фигурой, парией приличного общества – комедиантом, фигляром, шутом. С актрисами дело обстояло еще хуже. Во времена, когда появление женщины на публике ассоциировалось лишь с понятием публичной женщины, актрисы с необходимостью носили это звание; в особо традиционных обществах доходили до того, что актеры-мужчины должны были играть и женские роли – таким образом, женщины были спасены от позора публичности. Во времена более светлые актрисы уже могли считаться дамами полусвета, но чтобы ввести их в свет – боже упаси! Представление об актерах, как о шутах, а об актрисах, как о публичных женщинах, бытовало столь долго, что его можно было счесть вечным. Но хотя под солнцем, да и под луной нет ничего нового, но кое-что новое все-таки происходит. Преображение актера, окончательно оформившееся в XX веке – яркое тому свидетельство. Конечно, случилось это преображение не совсем вдруг. По мере того, как различного рода светские и при этом не обязательно политические дела, а прежде всего занятия науками и искусствами становились чем-то нормальным и даже пользовались престижем, актерская профессия тоже перестала быть синонимом полунищего бродяжничества или крепостного рабства и наложничества. Уже Тальма – знаменитый французский актер – был не просто знаменит, но он был и важной общественной фигурой – с самим Наполеоном на дружеской ноге. Это – стык восемнадцатого и девятнадцатого веков, а на стыке веков девятнадцатого и двадцатого почти на весь мир прогремела Сара Бернар. Ее слава была так велика, что ее вполне можно было сравнить со славой самых видных общественных фигур. Слава Сары Бернар несомненно стала прологом, преддверием той оглушительной славы, которая обрушилась на кинозвезд в двадцатом веке.

Кино и кинозвезды. Да, кино… Конечно же, решающую роль тут сыграло кино. Вместе с рождением кино родились и кинозвезды. Кино стало любимым развлечением масс, сами массы стали диктатором, актеры же, как следствие, стали идолами, новыми богами, купающимися во всеобщем обожании. Аристократы смотрели на актеров как на развлекающую их обслугу, массы же стали смотреть на актеров как на развлекающих их богов. Нежданно-негаданно актер стал чуть ли не главной фигурой современности. В самом деле, а кто может сравниться с ним по популярности? Только политические лидеры, и только авторитарного склада. Только они всё еще способны аккумулировать всё внимание общества на себе и превратить себя в главную звезду телеэкрана. В остальном, раз уж речь идет об экране, раз уж именно появление на экране в наибольшей степени дарует славу, то доминирование актера является попросту естественным. Это его дело – глядеть на вас с экрана, а ваше дело – восхищаться им.

Сталин и Хрущев, Тарковский и Кайдановский. В Советском Союзе Сталин, даже почти не появляясь на публике, конечно же был звездой номер один. Хрущев по инерции наследовал статус первого лица страны, хотя главной звездой периода оттепели стал не Хрущев, но устремившийся к звездам Гагарин, каковой, слава небу, не был актером – актерами, как известно, были американские астронавты, якобы высадившиеся на луну – шутка. Но уже застойный Брежнев был героем разве что анекдотов и не мог соперничать в народной любви с Юрием Никулиным. Что такое генсек в сравнении с главным героем «Бриллиантовой руки»? И кто такие министры в сравнении с лучшими актерами эпохи: Евгением Евстигнеевым, Андреем Мироновым, Олегом – верно - Янковским и Иннокентием – правильно - Смоктуновским? Конечно, народ, как и обычно, подслеповат, и не отдал должное лучшему актеру эпохи – Кайдановскому, но опять-таки слава небу Тарковский ему должное отдал, сняв лучший фильм всех времен – «Сталкер» - и превратив очень мало сыгравшего Кайдановского в лучшего актера в истории кинематографа.

Макрон и Делон. Кто такой Макрон, Ширак или даже Миттеран в сравнении с Делоном или Бельмондо? Жан-Поль Бельмондо даст фору даже Жан-Полю Сартру. Кто такой Сартр? Ну, написал там что-то не очень понятное. А вот кто такой Бельмондо знают все, причем не просто знают имя, но и видели его. Как же – а «Профессионал»? Ален Делон, похоже, снимался почти исключительно в чепухе, но кому до этого было дело? – в кино шли смотреть на самого Делона, хороший фильм только отвлекал бы от этого смотрения. Актера можно сравнить с натурщиком, забирающим у художника или скульптора славу созданного им произведения. Как если бы Давид стал своим собственным, а не Давидом Микеланджело. Ален Делон – Давид двадцатого века. Самый красивый мужчина столетия: совершенные пропорции, обязательное позирование обнаженным, красавица-обожательница рядом. Не человек, но произведение искусства.

Мэрилин Монро и Леонардо Ди Каприо. Кто самая известная женщина XX века? Думаю, что я не слишком сильно погрешу против Истины, если произнесу имя Мэрилин Монро. А ведь она и актриса-то так себе. Но секс-символ Мэрилин в век, когда секс и сам стал символом, затмила всех остальных. Кто самый известный человек современности? Тут я, конечно, погрешу против Истины уже сильнее, если скажу, что это Леонардо Ди Каприо, и все-таки это вполне адекватная кандидатура. Слава современного Леонардо вполне может бросить вызов славе Леонардо древнего, а кое в чем современник даже перещеголял своего предшественника, ведь Леонардо Ди Каприо весь пишется с больших букв, тогда как у Леонардо да Винчи одна из букв маленькая. Но если достижения Леонардо да Винчи очевидны всем культурным людям, то в чем заслуга Леонардо Ди Каприо? Он опять-таки умопомрачительно хорош, и хотя эта характеристика сплавляет воедино внешность и актерские способности, но внешность всё же доминирует.

Актеры как аристократы. Аристократы, как я уже говорил, ни во что не ставили актеров, иногда лениво покровительствуя им, но могли ли они представить, что именно актеры станут новой аристократией, сама же аристократия превратится в какую-то декоративную общность вконец выродившихся чудиков. Конечно, утверждение об аристократичности актеров требует пояснений и понимания его условности, нестрогости. Аристократия немыслима, или точнее бессмысленна без передачи титула по наследству: чем род древнее, тем он аристократичнее. Хотя и существуют актерские династии, но это дело случая, по сути же актеры, конечно же, не передают титул актера своим детям. Главное, что унаследовали актеры от аристократии – это звание привилегированного и праздного класса. Стать актером сегодня хотят именно так, как раньше хотели пролезть в дворянство – это билет в новый мир, совершенно непохожий на мир обычных людей. Мир красных дорожек, щелкающих фотоаппаратов, дорогих авто и манто, шикарных женщин в дорогих авто и манто и несмолкающих аплодисментов. Канны, Голливуд, Оскар, Золотая пальмовая ветвь – эти слова кружат головы бедных мальчиков, а особенно провинциальных девочек, которые, завесив все свои стенки постерами обожаемых кумиров, и сами мечтают попасться на глаза режиссеру, а режиссер скажет девочке: «Вы удивительно фотогеничны, у вас очень необычная, яркая внешность. Не хотите ли пройти пробы в кино?» И вот уже начинается совершенно новая жизнь, о которой можно было лишь грезить. Раньше так грезили о жизни графьев и графинь, герцогов и герцогинь, теперь – о жизни актеров и актрис. Раньше девушка мечтала встретить графа, который тут же, или немного подумав, предложит ей руку и сердце, теперь же она мечтает встретить режиссера, который предложит ей кинопробу.

Оскар из Африки. Если раньше любое ничтожество, но имеющее карету, а на карете какой-никакой, но герб, уже могло считать себя важной персоной, то и сегодня какой-нибудь актер самого среднего дарования, но сыгравший в популярном сериале, уже может мнить себя знаменитостью, а в качестве доказательства приводить наличие личной фан-группы. Фанат же – это человек, полностью отказывающийся от личной жизни в пользу восхищения личной и общественной жизнью того, чьим фанатом он является. В худшем случае фанат превращается в сталкера, а это раньше сталкером считался Кайдановский из фильма Тарковского, сегодня же сталкер – это безумец, назойливо преследующий какую-нибудь звезду с целью… с целью… с целью сойти с ума от этого преследования, а заодно уж свести с ума и преследуемый объект. Но вернемся к звездам. Конечно, звезда небольшой величины, оказавшись рядом с Ди Каприо, быстро стушевывается и гаснет, но не будем забывать, что фан-группа Леонардо – это попросту весь мир, да и любая голливудская звезда уже лишается возможности оказаться хоть где-то, чтобы ее тут же массово не узнали и массово же не впали в истерику.Не удивлюсь, если где-нибудь в Африке, в какой-нибудь деревушке две местные кумушки с утра пораньше обсуждали, получит ли наконец Оскара милый Леонардик, или его опять отдадут противному Брэду Питту, - а потом уже переходили к обсуждению того, а не убьют ли их сегодня какие-нибудь очередные повстанцы.

Праздные актеры. Что касается праздности, то я уже вижу, как многие возмущаются и говорят об актерском труде, о вживании в роль и прочих вещах. Но дело в том, что ведь и в отношении аристократии слово «праздная» всегда было и очень точным, и категорически неточным. Управление имением или служба государева, я уже не говорю о военной службе, как о наиболее естественной для аристократа – всё это дела, конечно, и зачастую очень даже важные дела. Лишь очень немногие аристократы могли позволить себе проводить жизнь в сплошном устроении увеселений, и заканчивалась такая развеселая жизнь обычно полным разорением. А все-таки и дела у этих аристократических бездельников особые. Жизнь при дворе ни у кого не ассоциируется с трудом, хотя при дворе лишь с трудом можно не сломать себе шею. И все-таки там интригуют, а не трудятся, там пируют, а не трудятся, там делят страну и мир, а не трудятся… То же, конечно, говорят и о творческих людях (деятельные бездельники), но здесь уже кроется ошибка. Творчество действительно требует систематического (и чуть ли не мастерового) труда, и актеры как творческие люди постоянно трудятся; ведь и доказывать свою состоятельность, обновляя свою популярность, они должны всё новыми и новыми ролями. А все-таки… Болтаются, понимаешь, в театре. Загорают, понимаешь, на съемках… Играют… Само это слово – игра – как бы подразумевает ненастоящесть актерского труда. Актеры не трудятся, они играют. Даже и в труд они играют.

Выход в тираж. Есть один аспект актерского существования, который все-таки делает нынешнее положение актера менее выгодным по сравнению с прежним положением аристократа. Это – выход в тираж. Титул – это привилегии, которые всегда с тобой; слава – это привилегия, которая может быстро иссякнуть. Даже мировая слава. Сегодня ты знаменитость, а завтра тебя узнают лишь для того, чтобы воскликнуть: «Боже мой, это ведь такой-то, а когда-то он был так знаменит», - что подразумевает – был знаменит, а теперь никому не нужен. Теперь уже на других звезд глазеют, другим богам поклоняются – помоложе и покрасивше. Это обидно. Воспоминания о прошлой славе не греют, но лишь еще больнее жгут.

Заслуженно или нет? Но, несмотря на неизбежные в любом деле издержки, следует еще раз отметить головокружительный взлет престижа актерской профессии в двадцатом веке. Является ли этот взлет заслуженным? Едва ли. Актеры – и это очень мягко сказано - не дотягивают до того значения, которое им придают. Актеры слишком явно ниже того пьедестала, на который их взгромоздила масса. Можно, правда, сказать и так, что слава нашла наилучший объект для своего выражения. Лицо актера (актрисы) как символ славы есть также символ суетности славы. Хотите славы? – становитесь всего лишь актерами. Хотите чего-то более значимого – становитесь кем-то другим. Режиссерами хотя бы. Режиссеры, однако, не удостоились статьи в этом словаре, актеры же – удостоились.

Спасение деградирующего мира. Каково будущее актера? Оно далеко не так прекрасно, как настоящее. Да уже и настоящее далеко не так прекрасно, как еще недавнее прошлое. Кино деградирует, и актеры деградируют вместе с ним. И всё деградирует. Лишь появление этого словаря способно спасти деградирующий мир.

Алкоголь

Алкоголь – веселящий, опьяняющий напиток. Одно из самых распространенных средств, с помощью которого люди, коим невмоготу выносить реальность трезвыми (то есть почти все), одурманивают себя (самое распространенное дурман-средство – телевидение). Наряду с поеданием кондитерских изделий, употребление алкоголя – простейший узаконенный способ получения удовольствия. Также употребление алкоголя - безальтернативно самый эффективный способ бесцельного времяпрепровождения. Стало грустно или просто не знаешь, что делать – позвонил другу, купил бутылочку пивка – и уже как-то повеселее и вроде как есть чем заняться. Алкоголь, как известно, абсолютно незаменим при общении, что очень многое говорит о человеке, как об общественном существе. Почему-то трезвыми общаться почти невозможно, соответственно, непьющим людям почти гарантировано одиночество. Также алкоголь абсолютно незаменим с литературной и кинематографической точек зрения, ведь пьяные люди всегда попадают в какие-то истории, которые потом можно рассказать или показать.

Россия и водка. В России наиболее распространенным алкоголем является водка. Водка – это… Но все, к сожалению, и так знают, что это такое. Водка гарантирует вам быструю потерю ясного сознания сегодня и отвратительное состояние назавтра, что делает ее невероятно притягательной. Также неумеренное употребление водки является распространенным способом замедленного сведения счетов с жизнью; способом, якобы снимающим с человека грех самоубийства. Спился, значит, не самоубился. Не значит. Отвечать всё равно придется, а точнее приходится отвечать уже в течение жизни, потому как спивающийся человек теряет человеческий облик.

Не пей, а пой! Призывать не пить водку бесполезно, а все-таки я призову. Не пейте водку! Бокал хорошего вина в хорошей компании – против этого я не возражаю. Но хорошая компания – это такая компания, в которой одним бокалом дело никогда не ограничивается…

Уйду, но в творческий запой;

Скажу себе: не пей, но пой!

Анархия

Определение. Анархизм – почти верная, интуитивно верная, хотелось бы, чтобы верная, но всё же ошибочная идеологическая концепция, подразумевающая самоорганизацию общества, осуществляемую вне какого-либо государственного и вообще властного принуждения. Анархия – это общество без государства, сотрудничество и взаимопомощь без власти, счастливое сосуществование без навязчиво указывающих, что надо делать, вожаков.

Ошибка анархистов. В чем состоит принципиальная ошибка анархистов? Да в том, что от власти лучше дистанцироваться, а не пытаться ее упразднить. Само по себе участие в политике с целью уничтожения политики – в корне ошибочная стратегия. Политика является одной из пяти фундаментальных областей применения человеческих способностей (помимо политики – это экономика, искусство, наука и религия) и, до тех пор, пока будет существовать человечество, эти области неуничтожимы. Пытаться уничтожить государство и власть – пустая трата времени, потребность в них слишком велика и прорастет через любые упразднения.

Ошибка коммунистов. Однако в споре с коммунистами относительно государства (коммунисты – «государство постепенно отомрет», анархисты – «государство надо упразднить») именно нацеленные на уничтожение государства анархисты были правы – или, во всяком случае, они были честнее в этом споре. Некое постепенное отмирание государства – это чистой воды марксистско-ленинская ложь (ну или недопустимо-утопическое допущение), что и было подтверждено на практике Сталиным. «Отмирание государства придет не через ослабление государственной власти, а через ее максимальное усиление», – так говорил практичный Сталин и максимально ее усиливал, оставляя отмирание государства на неведомое потом. Коммунистам нужна была власть, они открыто говорили, что им нужна власть, они яростно боролись за власть, они ее получили и уже, конечно, никому не отдавали, а только концентрировали ее в своих руках. Анархистам же власть не нужна – ну, они ее и не получили. Это всего лишь логично.

Анархия – мать беспорядка. Неудачи анархистов в серьезной политике объясняются очень просто: как может прийти к власти организация, отрицающая власть? Разумеется, у такой организации не может быть ни подходящего лидера (а лидер – властная персона), ни достаточно дисциплинированных партийцев. Вообще, с дисциплиной у анархистов всегда были проблемы. В силу этого анархизм всегда был маргинален и хаотичен, хотя и достаточно романтичен, если верно понять основную анархистскую идею. Но никто, кроме самих анархистов, ее никогда не понимал, и под анархизмом всегда более-менее понимался всеобщий бардак, сумятица и распущенная вольница; сами же анархисты своей дезорганизованностью лишь подтверждали и подтверждают такое общее мнение, а еще больше – те погромы и мародерство, которые реально возникают в местах, где перестает действовать власть. Анархия – мать беспорядка, что бы там ни утверждали анархисты.

Анархия и Таити. Немного зафантазировавшись, анархистов можно посчитать таитянами, смутно догадывающимися о своей таитянской природе и не могущими (не желающими, не умеющими) жить в рамках цивилизации, основанной на подконтрольной и всеохватной иерархической организации труда. А они – анархисты-таитяне – хотят жить весело и беззаботно, обнимая всех встречных, почти не работая и никому не подчиняясь. Но в цивилизации этого не добиться, и уничтожение государства проблемы не решит, а точнее невозможно добиться этого уничтожения. Таити нет больше. Анархии не будет. Только бардак.

Банк

Банк – это место, куда люди по привычке несут свои сбережения, в надежде сохранить и приумножить их, а на деле – для того, чтобы их потерять. Если книги существуют для того, чтобы их читали, а картины – для того, чтобы их украли, то банки существуют для того, чтобы или лопнуть, или быть ограбленными. Лопаются банки либо из-за мошенничества банкиров, либо из-за дурного управления, либо из-за неблагоприятных обстоятельств, - но из-за чего-нибудь да обязательно лопаются. Если банк не успел лопнуть, то его непременно ограбят. Даже если бы грабители не очень-то и хотели грабить банки, масс-культура (бесконечные фильмы об ограблениях банков) навязчиво рекламирует им такой вариант развития их грабительской карьеры как абсолютно необходимый. Но грабители и сами хотят грабить банки, даже и без навязчивых подсказок масс-культа. Во-первых, это очень удобно, так как в банках всегда много денег, поскольку люди упорно продолжают их туда нести несмотря ни на что. Во-вторых, это еще и морально необременительно, поскольку ограбить банк – это вроде как даже и не преступление совершить, но некое смелое и увлекательное деяние. Тот, кто не хочет грабить труженика, так как это не комильфо, с легкой душой грабит банк, в который этот труженик только что отнес свои сбережения. Труженик всегда в проигрыше – так уж устроена жизнь. Грабители почти всегда в проигрыше, так как их все равно поймают. Банкиры же всегда в выигрыше, и сколько бы ни грабили банки и сколько б они ни лопались, банкиры почему-то прекрасно себя чувствуют. Почему? – на этот вопрос вам лучше ответят экономисты, а философ свое слово о банках сказал.

Безумие

Определение. Безумие, или сумасшествие – искаженное мировосприятие, при котором ложная картина мира вытесняет истинную. Сумасшедший – человек, живущий в состоянии постоянного и органичного заблуждения относительно реального положения дел. Если вам не нравится слово «сумасшедший» (а как термин его сегодня предпочитают не употреблять), то вы можете говорить «человек с психическим расстройством». Но если психика расстроена настолько, что кроме безумия уже ничего не видно, то как еще назвать безумца? Хотя вот слово «безумец» даже и чисто лингвистически вводит в заблуждение, потому как далеко не все безумцы лишены ума, а вот слово «сумасшедший» лингвистически корректно. Дан человеку ум, но из него вполне и выпрыгнуть можно.

Сущность безумия. Главная особенность сумасшедшего – он принимает за действительное нечто нереальное; видит то, чего нет; полагает существующим несуществующее.

Бред сумасшедшего. Сумасшедший – это тот, кто несет бред, под бредом же понимается как нечленораздельно-непонятная речь, так и разного рода нелепости. Вообще, для безумия чрезвычайно характерна эта смесь: потеря связности мышления и сопутствующее построение очень странных интеллектуальных конструкций, нередко вызывающих настоящее изумление. Пока психически поврежденный человек еще сохраняет базовую адекватность (то есть сохраняет дееспособность и еще может существовать в обществе), его бредовые заявления вызывают улыбку – ну не может же человек в своем уме утверждать такое! – но он уже именно что не в своем уме, и улыбка очень быстро исчезает при понимании, что он это всерьез, а его серьезность нередко заявляет о себе как раз в проявлении агрессии в ответ на улыбку.

Очередь за мясом. Представьте, что вы стоите в очереди за мясом и разговариваете со случайным знакомым, сотоварищем по несчастью пребывания в очереди. О том поговорили, о сём, обстоятельно обсудили мировую обстановку и последние киноновинки, а очередь всё еще обещает не менее часа разговоров. И тут ваш знакомый и говорит: «Не пойму я, чего мы тут стоим?» – «Ну как чего? За мясом стоим», – отвечаете вы. «Так ведь мясо прямо из воздуха штамповать можно», – вдруг заявляет ваш знакомый, хитро улыбаясь. «Это как?» – спрашиваете вы, тоже улыбаясь. «Да очень просто. Я не так давно одну штуку придумал, как раз в очереди стоял. Стоял, стоял и придумал. Видите ли, в воздухе есть такие молекулы, из которых можно мясо делать. Технологически – минимум затрат, самый минимальный минимум, материал только особый нужен, который в контакт с мясными молекулами вступает, но его легко сделать. Достаешь этот материал и на него сразу мясо как налипать начинает – достаточно налипло, заворачиваешь, и вот ты уже сыт. Формулу материала я записал, но дома записку оставил. Эх, жаль, что оставил, а то прямо сейчас можно было бы попробовать. Черт, и как это я забыл…». Вы от души смеетесь над рассказом знакомого, а вот он и не думает смеяться, но смотрит на вас с подозрительностью. «А чего вы смеетесь?» – спрашивает. Вы немного смущаетесь и мямлите: «Вы ведь это не всерьез? Насчет мяса из воздуха?» – «Что значит – не всерьез? Такими проблемами разве шутят? Я ведь ни много ни мало как разрешил проблему голода. Не будет голода, когда каждый сможет себе из воздуха мясо сделать. Разве может быть открытие важнее? Но, конечно, трудно мне будет людей убедить. То есть я бы легко убедил, но кто мне позволит? Вы думаете, нами кто правит? Президенты, министры? Как бы не так. Всем правит мировая закулиса, а они, эти избранные миллиардеры из евреев, заинтересованы в том, чтобы были голод и дороговизна, и мое бесплатное воздушное мясо им не нужно. Они-то себе всегда кусок мяса достанут – и без всякой очереди. А вы – вы, может, тоже из них?» – «Из кого?» – спрашиваете вы, хотя уже и понимаете, что лучше бы вам держаться от вашего собеседника подальше. «Из них. Или просто хотите у меня формулу выведать, чтобы выдать за свою. Или уже выведали? Я ведь вам сказал формулу?» – «Нет, не сказали». – «Не сказал… А по-моему, сказал. Или вы уже послали кого-то ко мне домой, украсть мои записи…». Ну и так далее. Всё это смешно, но ровно до того момента, когда вы понимаете, что ваш собеседник не юморит, но спятил. С ума спрыгнул, да так основательно, что запрыгнуть обратно едва ли сможет.

Кругом – психи. Человек – существо болезненное, но он есть существо не только телесное, но и умственное, а потому и болезням подвержено не только его тело, но и ум. Распространенность психических расстройств в пространстве цивилизации – феноумен слишком понятный. Ясно, например, что при повышенной умственной активности появляется риск умственных травм – здесь прямая аналогия с физической работой и вообще всякой повышенной физической активностью – всегда можно травмироваться. Если можно сломать себе руку или ногу, то почему нельзя сломать свой мозг? Очень даже можно. Однако физические болезни по большей части связаны не с драматическими травмами, но развиваются при самом обыденном взаимодействии человека с окружающей средой. Подышал не тем воздухом, съел что не то, и вот уже лежишь – лечишься. И тут аналогия с психическими заболеваниями почти полная – именно общая интеллектуальная среда, которую порождает сам человек, и становится рассадником психических расстройств. Человек живет в пространстве постоянного интеллектуально-информационного потока-давления, чреватого разного рода бациллами, заражающими мозг. Никто не остается невредимым, хотя и не все, конечно, сходят с ума. Кругом психи, но не по всем психушка плачет. Современный информационный террор особенно способствует массовым психическим расстройствам или, как минимум, всеобщей невротизации населения.

Проверка на психическую устойчивость. Подобно тому, как физические болезни являются своего рода проверкой на прочность природного организма, его способности выжить в природе, подобно этому и психические болезни проверяют на прочность человеческий ум – способен ли человек выдерживать то информационное давление, под которым постоянно живет? Многие оказываются неспособны, и почти никто не способен уйти с поля психической битвы без серьезных потерь – разве что те счастливцы, которые и вообще-то не особенно включают свой мозг. Щадя его, они могут похвастаться, что безумие им не грозит, – но еще в меньшей степени им грозит опасность сказать что-нибудь умное.

Чужое величие. Весьма характерен бред величия: не обладающий особыми способностями человек постоянно сталкивается с историями успеха, которыми его соблазняют и терроризируют с утра до вечера, и ему бывает трудно справиться с осознанием факта собственной бездарности – вот он и придумывает себе грандиозный образ. Вполне невинно-эгоистичное желание добиться в жизни большого успеха или даже вполне благородное желание совершить нечто подлинно великое перерастает в бред, если добиться ничего не получается, а может и не очень хочется. Стать-то знаменитым очень хочется, а вот добиваться этого – как-то не очень. Зачем чего-то добиваться, если можно взять и посчитать, что ты и так – важная персона? Это намного быстрее.

Очки-сканер. Для того, чтобы бред величия не был бредом, надо стать великим. Для того, чтобы бред изобретательства не был бредом, надо что-нибудь изобрести. «Ха, подумаешь! Я изобрел», – уверенно говорит сбрендивший. И, возможно, что он даже покажет вам, что именно он изобрел. Какой-нибудь там сканер мыслей, по виду напоминающий обычные очки, но это не очки, они читают мысли. И ваши в том числе. «О чем же я сейчас думаю?» – с опаской спрашиваете вы, уже понимая, что лучше бы не спрашивать. «Не всё сразу, – отвечает изобретатель, сняв с вас очки-сканер и внимательно в них всматриваясь. – ­Ментограмма будет обработана и расшифрована сегодня вечером. Приходите завтра». Но завтра вы не приходите, оставляя изобретателя в уверенности, что его опять не признали и обидели. И в мясо из воздуха не верят, и в очки-сканер не верят. Кругом одни неверующие.

Можно бы сказать, что существует немало безобидных чудаков, что-то там изобретающих, но их всё же не назовешь сумасшедшими. Проблема в том, что изобретатели вечного двигателя едва ли могут оставаться всего лишь чудаками, изобретающими его вечно; нет, они, наконец, изобретают его – и тут уже всё, чудачества заканчиваются, налицо безумие.

Изобретатели признанные и непризнанные. Если человек думает, что он что-то изобрел, но ничего не изобрел, то он вполне может спятить, видя, что его изобретения не признаются. Если человек думает, что он что-то изобрел, и он действительно что-то изобрел, то он… тем более может спятить, видя, что его изобретения не признаются. Если человек думает, что он что-то изобрел, ничего не изобрел, но его псевдо-изобретения признаются, то он чувствует себя прекрасно. Непризнание бьет по психике независимо от того, обоснованно оно или нет. Признание лечит независимо от того, обоснованно оно или нет.

Заразные сайты. А взять какой-нибудь литературный сайт, на котором кучкуются сетевые писатели всех родов!? Вот уж где поток графомании с необходимостью порождает волны безумия. Какая плодотворная почва для того, чтобы умом тронуться! Во-первых, зависть к признанным гениям в реале (я – гений, а восхищаются не мной); во-вторых, зависть к признанным гениям на сайте (и опять – я гений, а восхищаются опять не мной); в-третьих, обвинения других авторов в том, что «у меня украли сюжет и персонажей», в-четвертых, подозрения в том, что меня и читают лишь для того, чтобы украсть сюжет и персонажей – благо, чуть ли не каждый читатель на сайте одновременно и писатель; в-пятых, против меня интригует администрация сайта, удаляя все плюсы и комментарии к моим произведениям, а иногда и сами произведения удаляя – ведь мой лучший роман вдруг взял да и пропал, а потом объявился в реале, и его псевдо-автору дали Нобелевскую премию; наконец, в-шестых… Но я уже не в силах придумывать и боюсь, что сам я еще слишком здравомыслящий человек, чтобы глубоко проникнуть в логику засасывающего безумия, – и это несмотря на свой многолетний стаж инет-писания.

Великий мыслитель Антон. Но разве я сам не считаю себя великим мыслителем? Еще как считаю. Сижу в инете, никому не известен, считаю себя великим мыслителем и при этом уверен, что не сумасшедший. Забавные всё же люди существа, это каждый по себе понять может.

Африка и интернеты. «Не ходите, дети, в Африку гулять», – так говорилось в одной советской книжке, теперь же можно сказать: «Не ходите, авторы, в интернет писать». А куда идти? Ведь какая дивная свобода! Написал – и тут же выложил, и тут же читают тебя, оценивают, а скоро и гением провозгласят. Всё, механизм пущен, безумие понемногу начинает прогрессировать.

Безнадежное человечество. Вообще, пестуемое раздувание собственного «Я» порождает огромное количество психических расстройств, а учитывая естественную склонность человека к преувеличению собственной значимости, следует признать, что надежд на психическое излечение человечества немного. Каждому хочется считаться фигурой более значительной, чем он есть – даже самым значительным фигурам всё равно хочется большего. Какой бы мир ни завоевал завоеватель, в грезах он видит себя властелином Вселенной. Фантазирование и подвирание постепенно перерастают в бред – да, не у всех, но у многих и многих.

Психо. Страх за себя и за близких порождает не меньше психозов. Ужас всегда рядом; уживаться с грозящим или воплотившимся ужасом под силу не всем. И вот человек либо бежит из мира ужаса в мир, где его нет, либо переселяется в мир, в котором нет ничего, кроме ужаса. В усредненно-благоприятном варианте он просто приобретает некоторые фобии, так сказать, купируя свой ужас, помечая некоторые комнаты в здании реальности как запретные и стараясь избегать их. «Я не буду летать на самолетах», – говорит себе человек и чувствует себя чуть спокойнее, как будто он обезопасил себя не только от крушения самолета, но и от крушения жизни вообще.

Безумие как капитуляция перед страхом. Человек может попасть в катастрофу и претерпеть серьезный физический ущерб, но в катастрофу может попасть и близкий человеку человек, и тогда он претерпевает серьезный психический ущерб, вплоть до полного умопомрачения. Представьте себе мать, потерявшую ребенка и не могущую смириться с фактом потери. Она отказывается принимать реальность и уходит от нее, поселяясь в своем собственном мире, в котором ее ребенок всё еще жив. Она разговаривает с ним и почти только с ним. В реальном мире множество людей, но ее ребенка среди них нет; в ее мире нет никого, кроме ее ребенка.

Впрочем, человек и сам может попасть в катастрофу, последствия которой не будут измеряться физическим ущербом – например, разом рухнут все его жизненные планы. Сможет ли он удержать эту мысль в голове, примириться с ней и начать новую жизнь или полностью утратит рассудок? А может быть он придумает какую-то альтернативную реальность, в которой планы его осуществились?

Два источника безумия. Итак, необоснованные представления о грандиозности собственного «Я» и обоснованные опасения, что с нами может случиться что-то плохое, являются двумя главными исходными пунктами возможного умопомрачения.

Ложь и страх. Страх – отец безумия, а ложь – его мать. Совокупление страха с ложью порождает безумие.

Безумие как упорство в заблуждениях. Человеку, как известно, свойственно заблуждаться, но ведь заблуждающийся человек еще не равносилен безумцу? Конечно, нет. Здесь принципиально важно понять, где же все-таки искажается сознание, когда оно теряет связь с реальностью? А ответ таков: когда заблуждение разоблачено, но разум продолжает настаивать на истинности очевидно ложного тезиса, он (разум) искажается. Безумие пускает корни, когда разум заблуждается сознательно – он переделывает ложь в Истину, будучи не в силах принять Правду как она есть. Безумие – это бунт против невыносимой очевидности Правды.

Чтобы сойти с ума, достаточно упорствовать в своих заблуждениях, уже зная, что это заблуждения. Именно в тот момент, когда разум распознает свою ошибку, но отказывается признать ее, он сходит с ума. Это единственный способ отстоять ложную реальность. Хотя нет, не единственный. Есть и еще способы. Вообще, именно вопрос о ложных картинах мира в его связи с безумием породил у меня наибольшие затруднения. Но, кажется, я разобрался с ними, а чтобы показаться более уверенным, чем я есть, скажу, что я в этом ни секунды не сомневаюсь – да, я во всем разобрался.

Безумие как субъективизм восприятия. Механизм безумия можно описать как подмену объективной реальности субъективной. Но ведь все мы живем равно как в объективном, так и в субъективном мире? Не совсем так. Субъективность проявляет себя преимущественно на уровне оценки действительности, а на уровне восприятия мир объектов базово един для всех – для всех, кроме безумцев. Они игнорируют объективную реальность и создают свою собственную – субъективную. Последствия переселения в субъективную реальность и выражаются в безумии. Ошибочность в оценке действительности у безумцев является неизбежным следствием того, что сама действительность у них ошибочная. Они ее выдумали, нафантазировали. Но можно и нужно выдумывать только художественную реальность, а реальность материальную выдумать хотя и можно, но ценой выдумки будет безумие.

Безумный иммунитет. Чем безумное ложное суждение принципиально отличается от нормального ложного суждения? Во-первых, оно очевидно ложно (ни один человек в здравом уме не смог бы отстаивать такую несуразицу), а во-вторых, оно несет в себе иммунитет против возможности его критики, достигается же этот иммунитет за счет подмены одной – объективной, или общей для всех реальности – какой-то другой – субъективной, в которой и находится один лишь безумец. В его реальности дело обстоит так, как он говорит, и вы не можете опровергнуть этот тезис, раз уж сами не находитесь в ней. Слабость позиции безумца, однако, состоит в том, что он никогда не в силах построить полноценную альтернативную реальность; у него получается лишь кое-как склеить какие-то обрывки иного мира, оригинальность же его построений не может заслонить их бредовости. Его мир неизбежно фрагментарен и всё время распадается – то, что строится на фундаменте самообмана, и не может быть иным.

Альтернативная ложь. Но почему я тогда определил безумца как человека с ложным мировосприятием – не правильнее ли будет определить его как человека с альтернативно-субъективным видением мира? Но в том-то и дело, что безумие прекрасно показывает, к чему приводит построение такой альтернативной картины мира. Это одна сплошная ложь, а никакая не альтернатива. Но ведь и вменяемые люди могут лгать и заблуждаться? Да, человек может лгать и может заблуждаться, и если бы все упорствующие в своих заблуждениях сходили с ума, то…

Лжец, безумец и заблуждающийся. Лгущий человек знает, что он лжет, и в чем состоит Правда, а безумец, хотя и лжет, но уверен, что говорит правду. Но и заблуждающийся человек тоже думает, что он говорит правду. Однако заблуждающегося, как и лгуна, можно опровергнуть, а безумца – нельзя. В мире безумца всё так, как он полагает, а не так, как оно есть на самом деле. Безумие – воплощенная кажимость.

Апельсины видимые и невидимые. Правдивый человек говорит: у меня в кармане апельсин – и это правда. Лгун говорит: у меня в кармане апельсин, хотя знает, что никакого апельсина у него в кармане нет. Мы, однако, можем заглянуть к нему в карман и убедиться, что он лжет. Заблуждающийся человек говорит: у меня в кармане апельсин, но апельсина у него нет, возможно, он принял за апельсин лежащее в кармане яблоко. Опять-таки можно поглядеть в его карман и исправить ошибку. Наконец, безумец говорит: у меня в кармане невидимый апельсин. Понятно, что никакого апельсина у него в кармане нет, но, не увидев апельсина, вы не можете опровергнуть безумца. Он ведь вам сказал, что у него в кармане невидимый апельсин, ну так вы его и не видите. Сталкиваясь с безумием, вы теряете привычную почву апелляции к фактам. В мире безумца совсем другие факты, раз уж и сам мир совсем другой.

Фальсификации осознанные и неосознанные. Теперь видно, что существует три способа фальсификации действительности. Первый – прямая ложь, каковую можно назвать осознанной фальсификацией. Второй способ: заблуждение, каковое можно назвать фальсификацией неосознанной. Существует и третий способ фальсификации: безумие, или уход в чистое фантазирование, где для фантазирующего всё истинно. Что касается осознанности безумной фальсификации, то… Если я утверждаю, что у меня в кармане лежит невидимый апельсин, то такого рода фальсификация является неосознанной, поскольку я действительно думаю, что он там лежит, но ее можно назвать и осознанной, поскольку я не признаю своей ошибки и осознаю невидимый апельсин как существующий, таким образом сознательно фальсифицируя действительность.

Лакировщики. Проблема состоит в том, что безумный способ фальсификации действительности имеет почти полный аналог во вроде бы вменяемом мышлении. Я имею в виду мышление, которое можно назвать… как бы его и назвать? В общем, имеется в виду мышление, выдающее желаемое за действительное, лакировочное мышление. Это хорошо известное, но при этом очень специфическое, а отчасти и загадочное мышление. Очень трудно бывает понять, как далеко может зайти вменяемый вроде бы человек в подмене реальности своими о ней представлениями, – и еще труднее бывает понять, насколько он сам верит в совершаемую им подмену. Когда диктатор требует, чтобы за него проголосовало подавляющее большинство, то он вроде бы может понять, что это всё фикция и что люди голосуют за него по принуждению, но на деле он принимает фантастические результаты выборов за чистую монету. Если вернуться к примеру с апельсином, то диктатор говорит, что у него в кармане лежит апельсин, хотя его там и нет, но после того, как это обнаруживается, он заставляет всех признать, что они видели лежащий в его кармане апельсин, или заставляет его туда положить. Реальность насильственно, но успешно сфальсифицирована.

Ученые диктаторы. Да и в самом деле, разве нас удивляет, что ученые упорно не видят своих ошибок, даже когда им ясно на них указывают, что они, так же, как и безумцы, вырабатывают абсолютный иммунитет против критики, так что любые суждения, противоречащие их теориям, попросту игнорируются ими. Но почему тогда они не безумцы, почему их не считают безумцами? И находятся ли они на пути к безумию или могут сохранять свою лакировочную броню без серьезных опасений за свою психику? Ответы, увы, отрицательные, то есть отрицательный ответ на вопрос о том, находятся ли они на пути к безумию, а вот лакировочную броню они как раз преспокойно могут сохранять. Велика способность людей насильственно фальсифицировать действительность, убеждая самих себя, что они всегда правы, и при этом оставаться в этом мире, а не съезжать умом в свой собственный.

Ложная правда. Если существует три способа фальсификации действительности, то существует еще и один-единственный, но зато эффективнейший способ поддерживать свою убежденность в том, что фальсифицируемая действительность истинна: нужно просто находиться в среде, где истинность лжи постоянно подтверждается. Проще всего диктаторам: они всегда правы, а тот, кто в этом сомневается, устраняется. Но и ученые не так далеко, как хотелось бы, от диктаторов ушли: имея некоторый авторитет, всегда можно окружить себя теми, кто с тобой согласен. Опять-таки любое общее суждение формирует область его частных подтверждений, из которой можно черпать всё новые и новые подтверждения, не обращая внимания на противоречащие примеры. Это так естественно и успокоительно – находиться в иллюзорной реальности, в которой всё устроено для поддержания иллюзии. Но вот тут-то и проблема: я ведь подчеркивал, что это безумец переезжает в свою собственную иллюзорную реальность, а вменяемые фальсификаторы вроде как остаются в реальности реальной. Так остаются или нет?

Сумасшествие как воплощенная ошибка. Какова должна быть глубина бреда, чтобы мы назвали бредящего безумцем? Каков должен быть масштаб фальсификации действительности, чтобы мы назвали фальсификатора безумцем? Чем же все-таки упорно, против всякой очевидности отстаивающий ложные тезисы или сознательно фальсифицирующий действительность человек отличается от сумасшедшего? Практически любая характеристика безумца может быть приписана ошибающемуся и вводящему в заблуждение фальсификатору, и наоборот. Пожалуй, можно рискнуть и предположить, что сумасшедший показывает фальсификаторам, кем они являются по сути и кем они стали бы, если бы довели свои ошибочные установки до логического конца, срослись с ними. Сумасшедший – это не просто тот, кто ошибается, но тот, кто сам становится воплощенной ошибкой. В этом смысле сумасшествие как отказ признать распознанную разумом ошибку и, таково наказание, уход в фантастическую субъективную реальность, где для сошедшего с ума всё истинно, а на самом деле всё ложно, выглядит в чем-то даже более честным по сравнению с привычным пренебрежением Истиной. Чтобы сойти с ума, надо напрячь и даже перенапрячь свой ум. Безумие четко указывает на невозможность последовательной фальсификации реальности, но вменяемые фальсификаторы только смеются над этим, продолжая успешно ее фальсифицировать. Заблуждайся, преспокойно считая, что ты прав – и никаких у тебя проблем с психикой.

Безумие и бездумие. В своей массе люди спасаются от безумия тем, что не перенапрягают свой мозг: некритично принимая ложь, они так же некритично принимают и Истину. Рассмотрим классический пример с шарообразностью Земли. Представление о том, что Земля плоская и никак не может быть шаром, само по себе является довольно-таки естественным и нет ничего безумного в том, что люди в своей массе довольно-таки долго придерживались плоского представления о месте своего пребывания. Хотя люди с научным складом мышления издревле понимали, что Земля – это шар, но легко представить себе и безумца из прошлого, утверждавшего, что Земля – это шар. Если Земля-шар существует только в чьем-то воображении и не имеет ничего общего с реальной Землей-шаром, то утверждающий шарообразность ошибается, хотя вроде бы он и прав: безумные идеи не становятся более разумными от того, что случайно совпадают с истиной. Но идеи не становятся более разумными и от того, что совпадают с истиной в силу их бездумного приятия. Бездумие, как и безумие, может совпадать и с истиной, и с ложью, хотя бездумие куда респектабельнее, ведь оно следует в фарватере общественно-признанных истин. По сути же бездумие, как и безумие, всегда ложно: бездумно повторяя истину, глаголешь ложь.

Конечно, сегодня всякий, кто всерьез утверждает, что Земля плоская, автоматически записывает себя в безумцы, но как это затрагивает среднего человека? Да почти никак. Раньше он считал, что Земля плоская – и ошибался, сегодня он считает, что Земля – шар, но значит ли это, что теперь он прав? Его сегодняшнее приятие Истины столь же некритично, что и вчерашнее приятие лжи. Человек разумный знает, что Земля – это шар; человек безумный знает, что Земля плоская, а человек нормальный ничего не знает, но повторяет то, что ему внушили.

Безумные теории. Есть такое изречение одного знаменитого ученого – Нильса Бора: «Ваша теория безумна, но недостаточно безумна, чтобы быть истинной». Я люблю переделывать это суждение в вопрос: «Ваша теория достаточно безумна, но достаточно ли она безумна, чтобы быть истинной?». Но в обоих вариантах это, конечно, словесно-афористичные игрушки, не более. Звучит эффектно, а смысла – чуть. Безумие принципиально не нуждается в Истине, а бредовые умопостроения принципиально отличаются от научных гипотез. Да, было время, когда следовало подчеркивать именно странность прорывных идей, но сегодня скорее стоит подчеркивать их разумность. Слишком много развелось самостийных гениев, штампующих теории одна страннее другой. И все, конечно, «дошли собственным умом». Сошли с ума и дошли; дошли – и с ума сошли.

Как разобраться? Есть идеи странные, есть идеи глупые, есть идеи гениальные, а есть еще и безумные. Как разобраться, какая из идей какая? Гениальные идеи странны и безумные идеи странны, а уж страннее глупых идей и не придумаешь. В свое время Петр Первый, когда ему подали проект о построении корабля из железа, сказал: «Всяк дурак знает, что железо тонет». Но значит ли это, что он не распознал гения? Едва ли. Скорее всего он вполне здраво забраковал проект какого-то полубезумного чудака. Сегодня, однако, «железо» и плавает и летает – и никого этим не удивляет. Так как разобраться? Так же, как и во всем. Включите мозг и разбирайтесь. С ума только не сойдите.

И снова кругом психи. Современный человек, почитав соответствующую литературу, легко обнаружит, что он подвержен всем психическим заболеваниям – как раньше он легко обнаруживал, что болен всеми заболеваниями физическими: припомним бессмертного, но больного решительно всеми болезнями героя Джерома Клапки Джерома, неосторожно решившего почитать медицинский справочник. Пришить современному человеку какую-нибудь форму параноидального бреда или какой-нибудь синдром – проще пареной репы. Не успеешь отдалиться от социума, чтобы насладиться здоровым творческим одиночеством, а тебе уже шьют какой-нибудь там синдром Аспергера. Высказал мысль, что Судьба явила тебе свой знак или увлекся какими-то странными идеями (а это вообще довольно странно – увлекаться какими-то идеями) – и вот ты уже параноик, если не шизофреник. Про ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство) я и вообще не говорю – нет людей, которым нельзя было бы пришить довольно явные признаки ОКР.

Постарайся обойтись без докторов. Но ведь кругом действительно очень много людей с пограничной психикой? Это так, но лично вы не спешите бежать к психиатру. Сохраняйте здоровый скепсис по отношению к мозгоправам: пока вы не видите галлюцинаций и не впадаете в депрессию/панику по любому поводу, дела ваши еще не так плохи. К тому же настоящее состояние психиатрии… но это требует отдельного разговора. Пока что современные мозгоправы напоминают врачей из древности: кое чем и скорее всего случайно они (древние врачи) помочь могли, но зато в могилу сводили вполне закономерно. Вот и современные психиатры-психоаналитики, копаясь в вашей голове, скорее сломают, а не вправят ваши мозги.

Любимый столик. Некоторые ненормальности вовсе не являются ненормальностями при всей своей явной ненормальности. Ну, например, если у вас есть любимый столик в любимом кафе, то нет ничего странного и уж тем более безумного в том, что вы мысленно как бы резервируете его за собой и, когда вы приходите в кафе и видите, что «ваш» столик занят, то это вызывает у вас довольно сильное раздражение, довольно сильно фрустрирует вас, если выразиться более научно. Это совершенно нормально, а вместе с тем уже и тут вам могут приписать ОКР и прописать какое-нибудь лекарство. Скажут, пожалуй, что если ваша фрустрация доходит до истерики или до проявлений агрессии в отношении занявших «ваш» столик, то это уже явное безумие, но и тут я всё еще склонен сомневаться. Уж больно я люблю один столик, и когда я вижу, что он занят…

Этот безумный, безумный, безумный… Почитайте новости. Почитали? Мир сошел с ума, это бесспорно. Давно сошел, не вчера и не сегодня. Мир безумен с самого момента своего сотворения.

Бог

Первое серьезное определение. Бог – непостижимое сверхразумное существо, сотворившее всё сущее – всевидящее существо и всемогущее.

Второе серьезное определение. Бог есть любовь к ближнему.

Первое несерьезное определение. Бог – сверхразумное существо, сотворившее всё сущее, кроме Себя, а может быть, и Себя тоже. Сначала Бог создал Себя из ничего, а потом создал и все сущее из всего остального.

Второе несерьезное определение. Бог – очень древний и совсем седой, но бодрый старец в белых одеждах, восседающий на небесах и рулящий оттуда всеми земными - и не только - делами.

Есть ли Бог? Не знаю. Не уверен. Не верю.

Неверие и атеизм. Неверие в Бога не означает обязательного атеизма. Неверующий более-менее равнодушен к религии – вот и всё. Вы ведь не считаете, что человек, равнодушный к науке, обязательно отрицает существование Истины? Или человек, равнодушный к спорту, отрицает спортивные соревнования? Он, правда, может и скорее всего склонен отрицать их значимость – отрицание значимости соревнований в силу чуждости спорту будет эквивалентом атеистического отрицания Бога в силу чуждости религии. В этом слабость атеизма – атеист обычно очень быстро расписывается в том, что отрицает то, чего не понимает. Неверующий же не торопится отрицать не понимаемое им. Дополнительные проблемы возникают из специфики вопроса - есть ли Бог? – потому как неверующий в силу своего неверия вроде как должен сказать, что Бога нет. Но это как раз атеист так говорит, а неверующий может ответить и по-другому: «Возможно, Бог и есть, но я не Его слуга». Равнодушный к спорту человек идет мимо стадиона, а равнодушный к религии – мимо церкви. Что ж, на стадионах я был не раз, а вот в церкви – ни разу.

Бог есть, но я в Него не верю. «Бог есть, но я в Него не верю» – вот мое давнишнее кредо, которое лишь на первый взгляд видится издевательством над здравым смыслом. Когда я говорю, что «Бог есть», то это означает, что я признаю религию как одну из базовых разумных активностей человека - наряду с наукой, искусством, экономикой и политикой; самого же Бога считаю одним из Абсолютов. Отрицать существование Бога в этом контексте всё равно, что отрицать существование Истины – нечто нелепое. Когда я говорю, что «Я в Него не верю», то это означает мою невовлеченность в религиозную сферу, а верующий человек – человек религиозно вовлеченный. Я же невовлеченный, а следовательно - неверующий. Итак, еще раз повторю: «Бог есть, но я в Него не верю». Зато я верю в то, что для довольно многих разумных людей такое кредо станет подходящим способом отношения к религии.

Какие ваши доказательства? Существование Бога нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Это знают все. И тем не менее все продолжают неистово доказывать или опровергать Его существование.

Вера как фундамент. Вера в Бога есть квинтэссенция веры, подобно тому, как научное и философское мышление являются квинтэссенцией мышления. Все люди мыслят, но это не делает их ни учеными, ни философами. Все люди верят во что-то, но этого недостаточно, чтобы назвать их религиозными. Поверить в Бога - значит признать веру базовой ценностью своей жизни.

Вера и знание. Разумеется, конфликт веры и знания неустраним. Знание не нуждается в вере; вера подразумевает недостаточность знания. Нельзя узнать Бога, не поверив в Него. Нельзя верить в научные постулаты – всё надо проверять.

Бога-Творца не существует. Да, Бога-Творца не существует. Всё указывает на это. Главные аргументы в пользу существования Бога-Творца неизменно сводятся к тому, что, во-первых, раз нечто есть, то должно же оно было быть кем-то сотворено, во-вторых, указанием на разумность сотворенной реальности, где всё дополняет друг друга и как-то, причем самым удивительным образом, друг с другом взаимоувязывается, в-третьих – ссылками на замысел Творца, а мы вроде как наблюдаем логику развертывания божественного плана.

Бог и Большой взрыв. Что касается акта творения, то я и говорил и еще сто раз скажу, что это вопрос научный, и нечего в него лезть ни философам, ни богословам. В конечном счете ненаучный разум неизбежно упирается в пресловутую проблему творения из ничего, но что можно сказать об этой концепции, кроме того, что она как была сформулирована много веков назад, так и не сдвинулась с места, и не может сдвинуться. Она содержательно пуста – куда ей двигаться? И насколько мелкими, и я бы даже сказал – праздными являются все попытки каким-то образом представить себе акт творения вне науки! Сказать, что Бог создал всё сущее – значит ничего не сказать. По сравнению с изучением феномена Большого взрыва утверждения о сотворении всего сущего Богом являются не более чем пустозвонством – сотрясанием воздуха в чистом виде. Науке Бог не нужен, он только мешает или в лучшем случае не мешает, но и ничего не прибавляет к научному знанию.

Бог и причинно-следственная связь. Но и вопрос о той чудесной взаимоувязанности, какую мы наблюдаем в природе, тоже есть вопрос сугубо научный, и в науке, кстати, он находит вполне удовлетворительное объяснение. Именно научный подход помог понять самую суть этой причинно-следственной взаимосвязанности, представление же о Творце, напротив, в тенденции подразумевает нежелание проникать в тайны сотворенной природы – сегодня это нежелание маскируется попытками увязать представление о Боге с научной картиной мира, однако тут как раз возникают сплошные неувязки. Креационизм в биологии – антинаучная глупость, однако же после того, как стало невозможно отрицать значимость эволюционной теории Дарвина, некоторые из теологов выправились и стали говорить, что одно, мол, другому не противоречит. Бог так всё и задумал, чтобы была эволюция. Допустим, но не забудем, что изначально Дарвина критиковали именно с креационистской точки зрения и примирить биологический креационизм с эволюционным подходом означает скорее признать правоту Дарвина и ненужность (необязательность) Бога.

И сотворил Бог… Начало «Библии» прямо описывает, как именно был сотворен мир: если вас это описание устраивает, то это ваше дело – с теологической точки зрения оно исчерпывающе, с литературной точки зрения оно весьма интересно, но к физической картине мира оно не имеет никакого отношения и прямо ей противоречит. Разумеется, после того, как физики и биологи объяснят всё, что они могут тут объяснить, теологи могут преспокойно сказать, что именно так Бог всё и задумал – да что толку в таких высказываниях? Они ничего ни к чему не прибавляют.

Еще раз: там, где креационизм выступает в качестве альтернативного объяснения, там, где он спорит с наукой, априори должны быть предпочтены научные объяснения, там же, где он выступает в качестве своего рода постскриптума - «Так захотел Бог» - возникают большие вопросы в ценности этого постскриптума. Можно обойтись и без него.

И не творил Бог… И не творил Бог ни неба ни земли, и не отделял свет от тьмы, а воды от тверди, и не создавал светила и звезды. И не приказывал Он земле произрасти траву и произвести всяких животных по роду их, а воде – произвести пресмыкающихся и всяких рыб. И пернатых тоже не Он на небо запустил, и человека из животного царства не Он выделил. И не говорил Он, что всё это хорошо, и не отдыхал на седьмой день творения от трудов праведных. Не было ничего этого. Вы скажете, что во все это надо поверить, а я просто не могу этого сделать, раз уж неверующий. Но вера, хотя и вступает в конфликт с рацио, но не с разумом. Вера же в Бога-Творца неразумна, а разумно – научное постижение природы.

Непостижимость Большого взрыва. Тут, пожалуй, могут возразить, что наука не может до конца исчерпывающе ответить на вопрос о том, как именно всё произошло, и вот эта остающаяся необъяснимость, загадочность, чрезмерная головоломность всегда может сохранять пространство для Бога-Творца. Вообще, всё необъяснимое, всё превосходящее человеческое понимание почти автоматически относят к Богу и Его промыслу. Но я уже говорил – не надо сплавлять в одно два разных понятия: Бог и Абсолют. Это не синонимы. Да, Абсолют до конца непостижим, в том числе и та Истина, которую мы постигаем, не есть Абсолютная Истина, хотя мы и стремимся к ней. Осталось нечто, что превосходит наше понимание? Пусть осталось, но при чем тут Бог? Непостижимость Большого взрыва не превращает его в акт творения.

Замысел Творца. Замысел Творца так хитер, что лишь верующие могут как-то исхитриться понять его. Всякая попытка понять замысел Творца разумом упирается в тотальное его отрицание. Например, в чем замысел творения человека по образу и подобию Божию через миллиарды лет после сотворения мира? Ну вот в чем? Зачем было ждать эти миллиарды лет? Это лишь еще один вопрос, который вполне ясен, если не впутывать Бога, и очень странен, если впутать. Замысел Творца существует, кажется, исключительно для того, чтобы сбить с толку сотворенного Им человека. А просто нет никакого замысла, но есть развитие материи – вплоть до появления разума. Нет замысла – нет и недоумения.

Религиозный Ньютон. А как же быть с религиозностью многих ученых, причем ученых виднейших, таких, например, как Ньютон и Хаббл? Давайте разбираться. Тезис первый: всякая сфера деятельности может начать нормально и плодотворно развиваться лишь когда она обретает независимость. Наука не могла развиваться при диктате религии; искусство не может развиваться при идеологическом диктате - и так далее. Тезис второй: человек, формируя свое мировоззрение, испытывает самые разные влияния, и общее мировоззрение человека в итоге слагается из самых различных представлений, и предписывать человеку, какими они должны или не должны быть – совершенно праздное и вредное занятие. Никто не может помешать художнику быть религиозным, и ученому – тоже. Разница состоит в том, что художественное произведение почти с необходимостью раскрывает все аспекты мировоззрения художника, а вот про научную работу такого не скажешь. Если писатель религиозен, то мы с необходимостью найдем в его текстах постоянные отсылки к Богу, с возможными спорами о том - есть Бог или нет? – строго по Достоевскому и отчасти по Толстому. С ученым дело обстоит не так. Представьте себе две практически одинаковые научные работы, в одной из которых нет ни одной отсылки к Богу, а в другой мы постоянно читаем приписки: «Но Бог решил», или «Слава Богу, устроившему дело именно так», или «Помолясь, продолжим наши рассуждения» и так далее. Какой из двух вариантов предпочтительнее? Разумеется, первый – безбожный, потому как если Бог не оказывает никакого влияния на сущность излагаемых тезисов, то Он и не нужен – бритва Оккама в действии. В этом смысле идеальный научный текст написан математическим языком – в нем слово «Бог» выпадает наряду со всеми прочими словами. Если уж они не нужны, то и незачем их употреблять.

Кроме Бога. В начале своих славных дел Ньютон, размышляя о месте Бога в научных изысканиях, прозорливо отметил: "Это противоречие – говорить, что первая материя зависит от некоего другого субъекта". Потом он приписал «Кроме Бога», а потом зачеркнул два этих слова. Перечеркнутое «кроме Бога» вполне могло стать не менее знаменито, чем упавшее яблоко, но в действительности этот эпизод чаще вспоминают лишь любопытствующие узнать подробности ньютоновой биографии. На самом же деле это перечеркивание – просто-таки титанический акт духа, особенно если учесть его (духа и самого Ньютона) глубокую религиозность. Но как бы глубока ни была религиозность ученого, она не должна мешать его научным изысканиям – и вообще влиять на них. Нечего вмешивать Бога в научные вопросы - Ньютон это понял и вычеркнул Бога из науки, и правильно сделал, что вычеркнул. Бог в науке не помощник, а чаще всего - мешатель. Ньютон, однако, впоследствии реабилитировал Бога во вполне креационистском духе – находясь в благоговении перед якобы созданной Им Природой – поэтому-то «Кроме Бога» и забылось, а запомнился глубоко набожный Ньютон. Благоговеть, конечно, можно и перед Богом, и перед Природой, лишь бы не забывать, что Бог сам по себе, а Природа – сама по себе. Бога-Творца не существует. Говорю это, как человек, благоговеющий перед Истиной.

Бог-Творец должен умереть. Раз Бога-Творца не существует, а вера в Бога-Творца неразумна, то, вероятно, даже и в самой религиозной сфере постепенно откажутся от Его поминания. Кстати, это будет полезно с той точки зрения, что сам собой снимется вопрос о том, как это Бог попустительствует злу в сотворенном Им мире. Мир лежит во зле не по воле Бога, раз не Он его сотворил.

Бог-сын, или Бог, даровавший людям закон любви к ближнему, Бог, воплощающий доброту, несомненно существует. Отрицать это, значит отрицать саму возможность этой любви. Доброе отношение к людям возможно, в наибольшей степени эту доброту проповедуют и проводят в жизнь божьи люди, следовательно Бог существует. Однако такой Бог является не существом (может и не мыслиться как существо), но критерием человеческих отношений – доброта как закон отношения к ближнему. В науке всё определяет стремление к Истине, в религии – любовь к ближнему. Но такой Бог-любовь вроде бы не нуждается и в вере или нуждается в той же степени, в какой в вере нуждаются и другие абсолютные ценности (Истина, Справедливость, Красота). Религиозные представления, однако, всегда требуют веры как базового принципа, а Бог в этих представлениях обязательно мыслится как сверхразумное всемогущее существо, а не как некий принцип-критерий-ценность. Этот момент всегда сбивал меня с толку. Но я ведь неверующий, неудивительно, что я изредка сбиваюсь, рассуждая о Боге. Я не понимаю, зачем надо верить в Бога, чтобы быть добрым?

Бог войны. Еще более несомненно существует Бог войны, что, однако, входит в явное противоречие с существованием Бога любви, – и снова нас не должны смущать противоречия в вопросах веры, то есть нас они смущать должны, а вот верующих не смущают. А то, что во имя Бога очень даже удобно убивать – причем самым жестоким и массовым образом – да и что жалеть неверных, верующих в какого-то не такого Бога? – история дает тому ярчайшие иллюстрации. Мой же ум этого не вмещает. Тут Добро во имя Бога – это я понимаю. А тут – резня. Опять во имя Бога. Резня во имя Иисуса Христа! Этого мне не понять.

Бог-судья. Если Бог и сотворил какой-то мир, то это мир загробный – это уж подлинно Его царство. Представления о том, что, умирая, человек предстает перед судом за все свои поступки, причем плохие поступки караются, а хорошие вознаграждаются, являются настолько неотъемлемыми от разума, что эту неотъемлемость можно посчитать одним из доказательств бытия Бога - Бога-судьи, чьим представителем в земной жизни является человеческая совесть. Однако же эта проекция Бога в человека порождает обратное рациональное представление о том, что это Бог является проекцией совести, а загробный мир является выдумкой чересчур совестливых и мечтательных людей.

Но скажут, что если это и выдумка, то очень полезная выдумка. Веришь в Бога – поступаешь по совести; не веришь в Бога – всё позволено. Но тут всё неясно. Я, как и многие, не понимаю необходимости совершать хорошее и сторониться плохого из страха Божьей кары, и не вижу, чтобы именно Бог требовал этого. Разум и сам по себе требует стремления к Благу, то есть совершения справедливых поступков и воздержания от несправедливых; Бог же ставит закон Добра выше закона Справедливости. Насколько нужна вера в Бога, чтобы жить нравственно – не очень понятно, а вот загробный мир уже требует веры и непременного появления Бога-судьи – ну так в загробный мир я и не верю. Опасаюсь немного, нагрешил все-таки пропасть, но как-то не всерьез опасаюсь – как неверующий.

Недобрый Бог. Мимоходом отмечу, что Бог-судья далеко не так добр, как Бог-любовь, и не зря посмертный суд называется Страшным, потому как оказаться на нем страшно всякому – и вот тут уж действительно нет ни одного исключения. Нет человека, которому бы не стало страшно при мысли о дотошном высшем суде за все им совершенное и не совершенное, если бы он окинул свою жизнь внимательным взглядом. Поэтому-то я и не верю в Страшный Суд – чтобы не так страшно было.

Итог. Если отталкиваться от разума, то Бога-Творца не существует, Бог-любовь существует, но не как существо, Бог-судья существует как некая благородно-устрашающая нравоучительная выдумка, а всякий аргумент в пользу того, что все-таки совесть есть проекция Бога, а не Бог – проекция совести, уже подразумевает способность человека поверить в Бога. Рацио, однако, неспособно поверить, на то оно и рацио. Ему надо всё проверить.

Бог-Провидение. Да, есть ведь еще и Бог-Провидение (есть ли?), но я уже подробно написал о Провидении в соответствующем разделе. Кстати, весьма характерно, что тон повествования о делах Провидения колеблется – от явно юмористического (и даже слегка издевательского) до вполне серьезного. Так и должно быть – рацио издевается над попытками напрямую вмешать Бога в дела человеческие, но некоторые события в судьбах человеческих действительно поражают своей гипотетической провиденциальностью.

Бог и чистый разум. Философ не может относиться к вопросу о существовании Бога чисто по-научному. Наука подразумевает атеизм, несмотря на всю возможную религиозность людей науки. Есть ученый и есть постигаемая им природа; Бог в науке – всегда третий лишний. Философия, в отличие от науки, атеизма не подразумевает, но и верующим философ тоже быть не может. Философ готов признать существенность веры в Бога, но поверить в Его существование выше его сил. Истина не в Боге, но Истина и в том, что Бог – не пустое понятие.

Болдино

Болдино. Исторически – место (село), где Пушкин провел, возможно, самый творчески-плодотворный отрезок своей жизни – так называемую болдинскую осень 1830 года. Именно в Болдино Пушкин написал массу всего такого, что мы с тех пор вынуждены заучивать наизусть; в частности, именно в Болдино было раз и навсегда установлено, что гений и злодейство – две вещи несовместные.

Место-время для творчества. Символически-понятийно под Болдино здесь будет пониматься место-время, наиболее благоприятствующее творческому всплеску творческого человека; место, лучше всего подходящее для творческого человека - во время, когда он наиболее склонен творить. Как и Таити, Болдино – место-символ – со всей возможной идеализацией этого пространства-времени. Но на Таити Болдино совсем не похоже, хотя для Гогена именно острова Таити и Хива-Оа стали одновременно и Болдино, но это исключение из общего правила принципиального отличия места дружелюбного общения от места уединенного творчества. Творческий человек нуждается в уединении, а особенно это касается пишущих творческих людей – пишущих как буквами, так и красками. Но человек – животное общественное, и он не понимает, как это некое другое общественное животное хочет уединиться, чтобы писать. Да пиши себе на здоровье, что и кто тебе мешает? Всё и все. Пушкин не мог плодотворно работать, находясь в столицах, и, завертевшись в вихре светских удовольствий, из которых одни вынуждали его лечиться от непохвальных болезней, другие же опустошали его и без того вечно пустые карманы, он вдруг спохватывался, вспоминал, что нет ничего важнее творчества и уезжал в деревню. А тут… Тишина, природа, мороз и солнце, книги, легендарная Арина Родионовна рассказывает на ночь сказки, а по утрам так хорошо пишется! Вечерами же можно читать Шекспира в оригинале (чем Пушкин и занимался). Вот она – творческая утопия. А всего-то и надо – уединение, вдохновляющая природа, бумага и перо. Без природы при случае можно и обойтись, хотя лучше не обходиться. Природа – важная материальная составляющая символического Болдино. Чудная природа и некоторое, а лучше даже вполне ощутимое отдаление от суеты света.

Михайловское как Болдино. Я не сомневаюсь, что пушкинисты всея Руси уже бьются в истерике, потому как Арина Родионовна никогда и не была в Болдино, она жила в Михайловском и именно там опекала молодого еще ссыльного Пушкина. К тому же к тридцатому году она уже умерла. Опять-таки и «мороз и солнце» - из несколько иной оперы. Но историческое Болдино для меня лишь трамплин, с которого я должен перепрыгнуть в Болдино символическое, а для символического Болдино сердобольная, пропитанная народными сказаниями Арина Родионовна – очень даже подходящий ингредиент. К тому же и Михайловское несомненно играло роль всё того же Болдино для Пушкина – уединенное место, где он мог раскрыть всю свою творческую мощь. Где было написано «Я помню чудное мгновенье»? В Михайловском, оно же – символическое Болдино. Можно, правда, возразить, что всё же в Михайловском Пушкин находился в ссылке, то есть не по своей воле, тогда как в Болдино ехал сам, но это различие, хотя и существенное, но… Иногда кажется, что некоторых творческих людей очень даже полезно насильно изолировать, потому как сами они не понимают своих творческих выгод. Ведь Пушкин рвался уехать из Болдино - в ту самую плодотворнейшую осень! – но он рвался к невесте, - так что Провидение специально устроило эпидемию холеры в России, чтобы Пушкин из-за холерного карантина не уехал из Болдино, пока не напишет всё, что он должен написать, и не женился на Наталье Гончаровой. Написать он написал, а вот насчет женитьбы оплошал – и все-таки женился, что и привело Пушкина к трагическому финалу. А надо было слушаться Провидения! Учитывая же, что Провидение никогда и ни за что не отвечает, за всех умерших во время эпидемии холеры, вероятно, на Страшном суде будет отвечать Пушкин, как и за дуэль с Дантесом, а с ним должен был драться вовсе не Пушкин, но тот, кого Провидение заботливо уготовило в мужья Наталье Гончаровой – вероятно, ее будущий пост-пушкинский муж – генерал Пётр Петрович Ланской. А скорее всего связываться с полковником (генералом он станет чуть позже) и флигель-адъютантом императорской свиты Дантес и не рискнул бы и отбыл бы из России, не оставив в ее истории никакого следа - ко всеобщему мировому счастью. Но это я уже додумываю за Провидение, а делать этого не стоит.

Жестокое Провидение. Что касается некоторой жестокости Провидения, то это вопросы к Нему, а не ко мне. Очень похожий и даже куда более знаменитый случай жестокого вмешательства Провидения в дела людские имел место в Англии, когда на Лондон в 1665-66 годах была наслана чума, а для чего спрашивается? – единственно для того, чтобы, бежав из Лондона, в уединении Вулсторпа Ньютон сначала сформулировал основы математического анализа, а затем, летом 1666 года, увидел, как яблоко падает с яблони, и сделал соответствующие выводы относительно природы тяготения. В Тринити-колледже, где в то время учился Исаак, он все-таки не смог бы должным образом сосредоточиться, а человечество крайне нуждалось в открытиях Ньютона, засим Провидению пришлось действовать таким вот образом. Ньютон сам говорил, что он никогда не работал так напряженно и плодотворно, как в то время – без чумы эта работа не состоялась бы. А как же быть со всеми умершими? Ну, Ньютон о них особенно не переживал, Провидение, вероятно, тоже. Одни умерли, другие народятся. Но это я опять за Провидение додумываю. Адвокат Провидения сказал бы, что Оно просто использовало неизбежные эпидемии, подстраивая их под другие события и выжимая максимум Блага даже из массовых несчастий. Не знаю.

Но вернемся к Болдино. Для Пушкина Болдино были Михайловское и Болдино, где он написал почти все свои самые известные вещи, для Гоголя – Рим, где он написал «Мертвые души», для Толстого – его имение «Ясная Поляна» - особенно в период работы над «Войной и миром» (время работы над «Анной Карениной» было менее идиллическим). У каждого художника есть особый уголок, где творится особенно хорошо. Конечно же, можно сказать, что художник должен суметь превратить в Болдино любое место, куда бы ни забросила его судьба. В общем, это верно, но на практике всё же чрезвычайно благотворно для искусства, когда судьба немного подыгрывает художнику, забрасывая его в подходящее для него - то есть для искусства - место. Бывает и так, что магическое место теряет свою магию. Так, Пушкин в свой последний приезд в Болдино, в свою третью болдинскую осень (1834 год), написал всего лишь «Сказку о золотом петушке». Всего лишь! Да, по пушкинским меркам – всего лишь. Так что и под видом Болдино может выступать другое место (например, Михайловское) и само Болдино может перестать быть Болдино. Но всё это вы уже и так поняли.

Болдино и мобильник. Сегодня, с изобретением мобильника, Болдино уже не может существовать. Везде достанут художника, везде обеспокоят его. Но ведь можно отключить телефон? Разве? Понадеемся на это.

Сосновый Бор как Болдино. Мне и самому повезло жить и работать в Болдино; моим Болдино стал мой родной город – Сосновый Бор. Находящийся в стороне от мегаполисов, мало кому известный за пределами Ленинградской области город, удивительно живописный и уютный. И дом мой находится в лучшей части города, и окна моей комнаты выходят прямиком на лес – на тот самый сосновый бор, который и дал название городу. Что еще требуется? Доброжелательная семейная обстановка, пожалуй. И это у меня есть, а значит, есть всё.

Власть

Власть, воля и неволя. Где воля – там и власть, где власть – там и неволя. Воля властного человека состоит в том, чтобы воли всех остальных подчинились его воле.

Волевой человек у власти. В отношении осуществляющего ее субъекта власть означает способность подчинять людей либо своей воле, либо организации, от имени которой осуществляется принуждение; в политике – это в первую очередь государство. Если у власти находится поистине волевой человек, то разницы нет почти никакой – очень трудно провести разделительную линию между волей правителя и властью государства. Слава небу, далеко не все волевые люди стремятся к власти и далеко не всегда у власти находятся волевые люди. Однако лишь тогда, когда власть оказывается в руках у волевого человека, который стремился к ней, она оказывается именно в тех руках, для которых была предназначена, нередко – на горе всем остальным людям. Власть – это воля, вышедшая за пределы волевой личности; некий избыток воли волевого человека, избыток, образующийся за счет подчиненных и подчиняемых властной волей всё новых и новых воль. Подлинная цель воплощенной воли – отринуть все другие стремления, кроме стремления к абсолютной власти, то есть всеобщего себе подчинения.

Счастливое детство. В отношении претерпевающего объекта власть представляет собой всю совокупность принудительных сил, обрушивающихся на человека с самого его детства и, по мере взросления, становящихся всё более неумолимыми в своих нелепых предписаниях. Детство, если только оно не было совсем отравлено, представляется золотой порой именно потому, что маленький человек еще во многом свободен от общественных предписаний, там же, где он вынужден подчиняться, он еще не вполне осознает природу этого подчинения, что делает его не столь горьким: любящие родители и другие доброжелательные родственники сильно подслащают пилюлю существования. Ребенок счастлив постольку, поскольку его безусловно любят и разрешают ему вволю играть – носиться по двору в свое удовольствие, бессмысленно кричать и, в окружении других детишек, спонтанно вовлекаться в разного рода подвернувшиеся или сходу придуманные авантюры. Вечером, немного побранив за шалости, добрая бабушка накормит его вареньем, а утром добрый дедушка поведет его на рыбалку – новое приключение! Но вот каникулы закончились и надо идти в школу – свобода кончилась, началось общественное принуждение. Но об этом подробнее написано в соответствующем разделе.

Властные отцы. Кстати, отметим, что именно тот родитель, который олицетворяет власть (для мальчика это чаще отец, для девочки – мать), по мере взросления становится объектом всё более противоречивых, преимущественно негативных чувств, вплоть до жгучей ненависти. Власть с самого детства принимается в штыки, игнорирование власти и сопротивление ей с самого детства кажутся благом. Конечно, это сопротивление-игнорирование еще слишком анархично, а вовсе не разумно, но из-за того, что и власть чаще всего неразумна, сопротивление ей и нелюбовь к ней со стороны маленького человека вполне оправданны. Даже в тех случаях, когда ребенок сопротивляется явно по капризу, например, когда он капризничает просто из-за нежелания прилагать хоть сколько-то регулярные усилия – даже тут ребенок не совсем не прав, так как он, не зная того, выковывает свой характер, а если с детства быть слишком послушным, то кто ж из тебя вырастет? Кто угодно, но только не личность. Личность не терпит принуждения. Как, впрочем, и лоботрясы.

Стратегии сопротивления. Очевидно, есть четыре мотивационных стратегии сопротивления власти: одни сопротивляются из лени, не желая ничего делать, другие бунтуют – когда их уж слишком сильно прижмет, третьи - сопротивляются из собственного властного упрямства (будущие диктаторы категорически отказываются подчиняться диктату), наконец, четвертые – из сначала интуитивного, а потом всё более осознанного понимания, что «это всё не нужно и не то», а нужно дистанцироваться от мира власти и подчинения. Внутренним же оправданием неподчинения власти всегда является самостоятельность – тот, у кого нет проблем с самодисциплиной, не нуждается и в дрессировке.

Оппозиция гнилью. Есть еще и пятая стратегия – сопротивление политическое, то есть уход в оппозицию к власти, но эту стратегию можно посчитать сочетанием бунтующей ярости и властного упрямства, назвав ее упрямством идейным. Тот, кто видит, как можно устроить лучшую жизнь, получает право критиковать существующий гнилой порядок вещей – который, правда, как его ни улучшай, опять быстро прогнивает.

Монарха делает трон. Пожалуй, этот феноумен – сотворение монарха через трон – представляется одним из самых любопытных в отношении власти. Он подразумевает, что человек весьма посредственных дарований, оказавшись у власти, может превратиться в значительнейшее лицо, причем не только по должности, но и по сути. Огромные полномочия резко увеличивают значение осуществляющего их лица. Такая, прямо скажем, довольно ограниченная личность, как Хрущев, управляя могучей cоветской империей, могла (личность, значит – могла, а не мог) активно участвовать в мировой истории – и участие это нельзя назвать вполне некомпетентным; в целом, Хрущев справлялся со своей ролью, хотя она и была ему явно не по плечу. Должна бы была быть не по плечу, но трон делает свое дело – кто взошел на него и удержался на нем, тот и монарх, а кто монарх, тот лицо значительное. Хрущев взошел и удержался – значит, были или образовались у него какие-то значительные качества. Самый задрипанный президент США на время своего избрания – на четыре года, а то и на восемь лет – вдруг превращается во влиятельнейшую персону, чаще всего не благодаря себе, но благодаря влиянию США. Я уж не говорю про разного рода царей, оказывавшихся у власти просто в силу наследования – у них могло не быть и вообще никаких способностей к управлению, но всё же более интересен тот случай, когда средние способности как бы взращиваются на дрожжах власти. В искусстве такого не бывает: средний художник не может вдруг стать значительным в силу каких-то побочных дрожжевых обстоятельств. Или может? Это не такой простой вопрос, каким он кажется на первый взгляд. В определенной среде при определенных обстоятельствах дарование творческого человека может вдруг как-то резко возрасти – поистине как на дрожжах. В этом смысле даже если речь идет о тех, чье дарование изначально не подлежит сомнению, то и в их отношении можно задать вопрос: а если бы они не оказались там-то и там-то, то разве получил бы их талант полное развитие? Возможное резкое возрастание значения довольно средней личности у власти означает, по-видимому, лишь то, что при благоприятных условиях любые способности могут оказаться значительно более масштабными, чем это можно было бы предположить. Дайте человеку власть, и вот он уже творит историю; поместите человека в благоприятствующую творчеству среду, и, кто знает, чему только мы не станем свидетелями.

Сталин и Горбачев. Но вернемся к власти. Самым ничтожным правителем советского времени был Горбачев, успешно разваливший советскую империю – ко всеобщему счастью культурных людей. Самым выдающимся правителем был Сталин, сделавший СССР второй сверхдержавой мира – ко всеобщему несчастью культурных людей. В этом смысле уместен вопрос, который вы сформулируете и без меня.

Власть как мнимое волшебство. Незрелому уму может показаться, что власть открывает перед человеком неограниченные возможности, что она является своего рода волшебной палочкой, ведь чего бы ни захотел абсолютный властитель – он может просто приказать, и это будет исполнено. На деле всякий властитель оказывается в плену вполне определенного круга дел, так называемых государственных дел, и выйти из этого круга он не может, да, в общем, и не желает, потому что именно в этом кругу власть и осуществляется. Конечно, властитель не отказывает себе в удовольствии жить во дворцах и исполнять многие из своих прихотей, но это всё фон, да и фон довольно жалкий.

Добрый царь. Сродни представлению о власти-волшебной палочке представления о добром, или хорошем царе, то есть о таком царе, который сможет всем сделать хорошо, устроить всем прекрасную жизнь без войн, нищеты и репрессий, со всеобщим благосостоянием, но без роскоши для избранных, с расцветом наук и искусств, а не доносительства и застенков – вот житуха начнется! Я и сам в детстве, помнится, недоумевал, ну почему не найдется какой-нибудь царь, который устроит всем хорошую жизнь, и, разумеется, думал, что вот если бы мне дали власть, уж я бы устроил всё, как надо. Но, во-первых, само представление о добром, но царе выдает себя с головой – ведь самовластие и приводит ко всем тем злоупотреблениям, от которых должен спасти добрый царь; а во-вторых, даже если мы заменим представление о добром царе представлением о доброй и заботливой власти, то и тут дела обстоят неважно. Не власть устраивает хорошую жизнь индивида. Ну не власть.

Правитель (правительство) – вождь огромной стаи под названием народ, и этим всё сказано, причем «всё сказано» не к тому, чтобы подчеркнуть, что дела по управлению человечьей стаей ничтожны, вовсе нет, но они с самого начала входят в противоречие с тем, что может считать «хорошим» культурный человек. Стайные, то есть общественные интересы никогда вполне не совпадают с интересами личности. Даже если речь идет о таких базово хороших идеях, как права человека, то не будем забывать, во что они обходятся на исторической практике, и сколько голов должно слететь с гильотины, чтобы человек и гражданин утвердился в своих правах. Сплошной ужас, а вовсе не хорошо.

Представления о добром царе изначально противоречат недоброй природе власти. Добренький? – не лезь во власть, нечего тебе там делать.

Простенький вопросик. Прекраснодушные мечты об идеальном устроении государственных дел устраивают их как бы между делом: то есть вот народы быстренько помирятся, классы внутри народов – тоже, никто не будет забирать себе лишние блага, но всегда поделится с ближним, про межнациональные трения я и вообще не говорю – какая дикость! И вот это всё быстренько устроится, а потом уже начнется, собственно, и жизнь. Практика же подсказывает, что все эти «простенькие» вопросы о справедливом распределении материальных благ и человеческом сосуществовании различных народностей, наций, рас и социальных групп попросту неразрешимы или требуют всей жизни того или иного человека, чтобы как-то их разрешить – более-менее неудовлетворительным способом. И это я еще не беру в расчет того, что устремления человека, стремящегося к власти, сами по себе отнюдь не всегда прекраснодушны, и что чаще всего они нацелены на достижение максимально возможного господства – вплоть до мирового. Мечта властителя о хорошей жизни – это мечта о мировом господстве. Вот и думайте…

Власть как надсмотрщик. Представьте себе людей, умело и в охотку делающих какое-то дело. А теперь представьте, что кто-то присылается надзирать за этим делом, и этот кто-то начинает приказывать, указывать и просто за всем наблюдать, стоя у людей над душой (или над душами?), отмечая ленивых и подгоняя всех. Несложно представить, какое раздражение вызовет эта вдруг свалившаяся на головы людей власть, администрирующая процесс, не нуждающийся ни в какой администрации. Еще одна иллюстрация: представьте себе, что вы очень любите ходить за грибами, и вот этим самым утром вы встали пораньше, не спеша позавтракали, оделись должным образом, взяли корзинку и в радостном предвкушении уже почти вышли на дорогу, ведущую к лесу, но тут к вам вваливается посыльный от хозяина и грубо говорит: «Иди в лес и без полной корзины грибов не возвращайся – приказ хозяина». И всё, весь день испорчен, хотя вы и будете делать ровно то же самое, что и так собирались делать. Но настроение уже не то, а если посыльный еще и увяжется за вами и будет наблюдать за тем, как вы исполняете приказание – тут уж вам совсем не до грибов будет.

Бессмертная власть. Но верным ли будет представление о власти как о надсмотрщике над нерадивым работником? – а такое представление подразумевает и полную ненужность власти при условии радивости работника. Верным, но лишь в отношении творческого труда. Творческий человек именно тем и выделяется, что трудится по собственному почину и преимущественно в одиночку, а всякое вмешательство в его труд лишь портит творчество. Даже меценат не имеет права указывать художнику, как ему следует писать картину. Даже всесильный тиран, указывающий, как писатель должен осветить ту или иную тему, всё же оставляет писателя наедине с бумагой, понимая, что он бессилен давать точные творческие указания. Любые органы, надзирающие над творчеством, типа печально известного Союза писателей, именно что автоматически печально известны. Могут быть лишь писатели, а союза писателей быть не может. Точнее даже – может быть лишь Писатель, а писателей быть не может. Но всякая стая требует вожака, всякий корабль – капитана, всякая организация – начальника, а всякий народ – правителя. А потому власть бессмертна.

Война

Определение. Война – вооруженное противостояние двух и более групп людей, осуществляемое во имя целей, не имеющих к самому вооруженному противостоянию никакого отношения. Цель непосредственно вооруженного противостояния – победа над противником или его уничтожение, но цель войны какая-то другая. Приращение территории и/или ограбление побежденных – вот две главные цели войны, обычно маскируемые более высокими побуждениями. Никакие идейные и религиозные соображения не мешают победителям грабить и как минимум оставлять завоеванные территории в сфере своего влияния, а как максимум присоединять их к себе. Это, разумеется, делается ради их же блага. То есть присоединяют ради их же блага, а грабят все-таки больше ради своего.

Гражданская война – уничтожение одной частью населения страны другой ее части, осуществляемое во имя светлого будущего для тех, кто умудрился выжить и не сойти с ума. Красные против белых, католики против гугенотов, южане против северян – в общем, «наши» против «не наших» – вплоть до полного уничтожения-изгнания «не наших» или до их полнейшего униженного согласия принять новую реальность (навязанную победителями), что не избавляет их от постоянной угрозы разоблачения-уничтожения. Для мирного человека нет хуже гражданской войны, потому как тут понятие мирного населения изначально отсутствует. Каждый должен принять свою сторону в гражданской войне (встать на сторону «наших»), а если он не хочет ее принять, то его готовы уничтожить как «не нашего» все воюющие стороны, а ведь хотя и было сказано, что в гражданской войне участвуют две стороны, но на практике их образуется множество и, пользуясь смутой, как прыщи во время пубертата вырастают разного рода самостийные самодержцы, контролирующие свою территорию со своим «законом», а главное удовольствие этих прыщавых самодержцев состоит в расстреле всякого попавшегося им под руку хоть белого, хоть красного, хоть католика, а хоть бы и гугенота. Держать в своих руках жизнь человеческую, чувствуя себя Богом – слишком большое искушение для мелких натур. К тому же они предчувствуют скоротечность своего века, и до того, как уйти в небытие, им хочется утащить с собой побольше народу.

Не дай бог завертеться в вихрях гражданской войны, не имея желания воевать и не особо сочувствуя ни одной из сторон. Самое распространенное желание невоинственного человека во время гражданской войны: сначала – только б это не начиналось, а потом, когда становится понятно, что это уже всерьез началось – только б это поскорее закончилось. Но нет, так скоро это не закончится. Начав убивать, да еще во имя светлого будущего, люди долго не успокаиваются; пока не поубивает себя максимально возможное количество людей, война будет продолжаться. Светлое будущее требует жертв, ведь, чем больше жертв, тем, очевидно, светлее будет будущее.

Нормальные убийцы. Нормальность убийства – вот что резко отличает войну от мирной жизни. «Убийство не может быть нормальным делом!» – вопиет разум. «Может, – спокойно отвечает военный. – Оно может быть даже и прекрасным делом». – «Прекрасным? Убийство – прекрасное дело? Нет, я сойду с ума!» - восклицает разум и… сходит с ума. А военные продолжают убивать, как будто бы в этом нет ничего такого особенного.

Паскаль глаголет истину. “За что ты меня убиваешь?” — “Как за что? Друг, да ведь ты живешь на том берегу реки! Живи ты на этом, я и впрямь был бы злодеем, совершил бы неправое дело, если бы убил тебя, но ты живешь по ту сторону, значит, дело мое правое, и я совершил подвиг”. (Блез Паскаль. «Мысли»). Навечно запомним это саркастическое суждение чистого разума, носителем которого в настоящем случае выступил Блез Паскаль.

Постепенная недодискредитация войны. Изначально-исторически войны считались чем-то законным и легитимным (одобряемым) – это был взгляд на войну, присущий самим военным, а вытекал он из обыденности войн. Когда от войны невозможно дистанцироваться, а от ее результатов почти целиком зависят и государственный престиж, и благосостояние граждан, не говоря уже о самом существовании и государства и граждан, то, естественно, именно воин – центральная и, уж конечно, одобряемая фигура. Постепенно войны дискредитировались разумом и становились всё менее легитимными, хотя их законность еще долго считалась чем-то естественным. Да, война ужасна, с этим вроде бы все согласились, но это ведь не мы начали… С некоторых пор все войны начинают не хорошие «мы», а нехорошие «они», но добраться до этих нехороших зачинщиков ужасной войны невозможно, потому как всегда оказывается, что они-то как раз хорошие, а нехорошие как раз те, с кем они воюют и кто и начал эту ужасную войну. Никто не начинает войну, никто не хочет начинать войну, никто и помыслить не может о том, чтобы начать войну, но что ж поделать, если эти негодяи, но ни в коем случае не мы, все-таки ее начали? Настоятельная потребность в оправдании войны указывает на серьезный антивоенный прогресс цивилизованных обществ. Разум вроде бы приучил людей стыдиться своей кровожадности, но признание законности войны слишком часто возрождало и ее легитимность – и война, раз уж она законна, снова начинала одобряться. Но разум продолжал настаивать на абсолютной неприемлемости войны, на невозможности для разумных существ убивать друг друга. Неуклонная дискредитация самой идеи войны привела к тому, что сегодня войны не считаются ни законными, ни легитимными, а единственное сохранившееся право войны – это война оборонительная, защита от агрессора. И что? И войны продолжаются тем не менее. До сих пор трудно представить себе поколение, которое прожило бы свою жизнь без вовлечения в большую войну. Дискредитировал идею войны разум, дискредитировал, да так и не додискредитировал.

Невиданный прогресс разума. К двадцатому веку человечество достигло такого прогресса своего разума, настолько дискредитировало саму идею войны, что устроило две самые страшные бойни в истории – Первую и Вторую мировые войны, а сегодня оно существует в условиях постоянной угрозы ядерной войны. Мой философский прогноз в этом плане неутешителен – ядерная война неизбежна и случится еще в XXI веке. Я просто не вижу, что может удержать человечество от соблазна начать ее. Казалось, что катастрофические последствия единственной до сих пор устроенной в военных целях ядерной бомбардировки (Хиросима и Нагасаки) и ядерные прогнозы, сделанные учеными во второй половине двадцатого века (ядерная зима как следствие ядерной войны), должны навсегда отрезвить любого человека и человечество в целом, но двадцать первый век уже показал, что отнюдь не пустые угрозы применить ядерное оружие являются для политиков вполне допустимым делом. Ну а раз так – значит, ядерной войны не миновать. Готовьтесь к зимовке.

Первая мировая бойня. Первая мировая война прежде всего поражает своей ну какой-то запредельной бессмысленностью с чисто военной точки зрения – я имею в виду так называемую позиционную войну, в ходе которой ни одна из сторон не могла быть сдвинута с занятых ею позиций и при этом полном застое гибло невообразимое число людей. Я бы сравнил позиционную войну с печкой, в которую ежедневно подбрасывают кучи дров-людей, дрова эти сгорают, а печка не прогревается, но несмотря на это в печь войны продолжают бросать массы людей, всё надеясь, что вот теперь она прогреется. Еще я бы сказал, что Первая мировая выявила всю невозможность войны в новых условиях (технический прогресс, рост населения и глобализация мира), невозможность с двух точек зрения: и с точки зрения решения каких-то военно-политических задач, и с точки зрения моральной, ведь сознание уже проделало работу по дискредитации самой идеи войны, а теперь эта дискредитация усугубилась применением новых, явно аморальных способов ведения войны (применение химического оружия – людей начали травить как тараканов), а также всё растущим числом жертв – просто в силу роста числа воюющих. «Вот, - как бы говорил разум, – посмотрите на войну. Это не что иное, как бессмысленная кровавая бойня». Ужас войны, как могло показаться, уже не сможет замаскироваться никакими словами об интересах государств и воспеванием чьих-то подвигов.

Вторая мировая бойня. Если Первая мировая выявила невозможность войны в двадцатом веке, то Вторая мировая как раз выявила все ее возможности – словно бы в наказание за то, что человечество не усвоило урок, хотя человечество как раз вроде бы урок усвоило и вовсе не желало новой войны, но один человек, немец по национальности, ни о чем, кроме войны, не мог и думать, и его думы пересилили волю всего человечества. Техника, начавшая применяться в Первую мировую, во Вторую вышла на первый план – и научный прогресс явил себя во всей своей красе, изничтожая людей уже не сотнями тысяч, но миллионами. Автоматы вместо винтовок, танки вместо коней, еще недавно утопические подводные лодки и самолеты – и какие самолеты! Прилетели, сбросили бомбы – от города одни руины остались! Чудеса цивилизации! Если в Первую мировую погибло всего-то около двадцати миллионов, то во Вторую – уже более семидесяти. Прогресс, явный прогресс. Но людей-то на планете сегодня уже более восьми миллиардов. Миллиардами начнем жертвы считать?

Главные аргументы против войны. Во-первых, чистый разум органически не переносит войну, он естественным образом склонен к идее вечного мира. Война априори неприемлема для разума, то есть неприемлема еще до всяких аргументов. Нечего тут обсуждать – и так всё ясно – нет войне! Главный аргумент апостериори – это картина Верещагина «Апофеоз войны». Все знают, что на ней изображено – груда черепов и кружащие вороны. Давайте же будем жить так, чтобы эту страшную картину мы могли лицезреть лишь в музее, а не в реальности.

Главные аргументы в пользу войны. Увы, но я должен привести и аргументы «за» войну и, увы, но эти аргументы отнюдь не пусты. Первый аргумент сводится к утверждению о необходимости периодической военной встряски обществ, которые в противном случае (в случае длительного мира) начинают загнивать подобно стоячему болоту и жиреть подобно корове, слишком долго пасущейся на слишком тучных пастбищах. Мир развращает общества не хуже войн – зло потребительства не менее зло, чем зло смертоубийства. Что ж, в требовании периодической встряски мирной жизни есть своя логика, однако здесь возникают уже даже и чисто филологические возражения. Само слово «встряска» в отношении войны звучит постыдно и некорректно. Политики еще любят употреблять слова «наказать», «проучить», «отрезвить», «поставить на место» и прочие словечки, реально означающие то, что уничтожаются целые города, рушится весь уклад жизни, да и сама жизнь отбирается. В этом отношении война может быть более-менее адекватно сравнена лишь со стихийными бедствиями, и люди так и относятся к нагрянувшей войне: разразилась буря и всё разрушила. Что ж, стихийные бедствия приходится переносить, но когда сам человек порождает стихийное бедствие войны, как это можно оправдать?

Второй аргумент «за» сводится к воспитательной цели войны. Воспитательной? Но что, кроме жестокости, может воспитывать война? Мужественность. Мужчина – существо воинственное; чтобы стать подлинно мужчиной, надо пройти через войну. Лучше всего этот аргумент воспроизведен в «Тарасе Бульбе» Гоголя, в эпизоде, когда Тарас крайне изумлен предположением кошевого, что нельзя затеять военный поход: «– Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь – не имеем права; а ты говоришь – не нужно идти запорожцам.

– Ну, уж не следует так.

– Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это».

Вот ведь как вопрос ставится – в чем смысл жизни молодого парня, если нет войны? Пропадет ведь ни за что! Этот аргумент может показаться годным лишь для старых недобрых времен, однако же война в любое время ставит человека на грань между жизнью и смертью – и это самое страшное испытание, какое можно пройти. Самое страшное и, соответственно, самое почетное. Предельная серьезность, серьезность, не достигаемая ни в каких мирных делах, когда только говорят, что речь идет о жизни и смерти, но по-настоящему речь о жизни и смерти идет лишь на войне. Да, это может делать войну привлекательной и даже неодолимо притягательной для всякого, кто мечтает стать настоящим мужчиной.

Ядерный гриб против всех. Ядерная война, которую обязательно устроит человечество, противоречит всем возможным аргументам «за». Она не может решить никаких практических вопросов, поскольку нет ничего практичного в том, чтобы перестать существовать. Хаос, в котором окажется весь мир, поставит под вопрос само существование человечества, это ведь очевидно. Должно быть очевидно, но игнорировать очевидное – не такая и большая проблема. Ядерная война не может быть и встряской для обществ, как уже не была встряской и Вторая мировая. Такого рода встряски равносильны инфаркту со смертельным исходом. Не может ядерная война быть и школой воспитания мужественности – поскольку в такой войне человек почти не идет в расчет. Мужество смотреть на ядерный гриб, с презрительной улыбкой ожидая смерть – вот всё, что остается на долю храбреца. Полная бессмыслица ядерной войны делает ее еще более неизбежной.

Игровая модель войны. Поразмышляю о том, какая модель войны может рассматриваться как не совсем противоречащая разуму. Я все-таки отталкиваюсь от того тезиса, что мужская агрессия нуждается в выходе; возможным выходом в этой ситуации является спорт, но что если спорт все-таки не оказывается до конца удовлетворительным решением? Тогда можно предположить, что сама война должна максимально приблизиться к спорту. Война должна сводиться к победе или поражению на поле битвы, специально сконструированному для воюющих сторон. Главная выгода такого рода спортивных войн очевидна – невовлечение в нее мирного населения. Вторая выгода – воспитательная цель в ней выражена четче, ведь реальные войны гарантируют только приобщение к военным ужасам (грабеж, насилие над женщинами, психическое и физическое искалечение), а что они там воспитывают – не очень понятно. Что войны плодят трупы, психов и калек – это понятно, а остальное – не очень.

Однако видится, что игровой характер войны противоречит ее страшному смыслу. Сама идея собрать вместе людей, которые хотят поубивать друг друга в воспитательных целях, кажется абсурдной. Опять-таки история знает примеры, когда спорт был спортом смерти – вспомним гладиаторские бои. Во всем этом не было ничего привлекательного. Нет, если уж превращать войну в спорт, то пусть она и будет спортом без смертоубийства, то есть просто спортом – заменой войны, а не войной. Нет, разум не должен ни воспевать, ни оправдывать войну, ни искать для нее каких-то приемлемых пространств. Разум может только отрицать войну.

Героический боец. Но как быть с агрессией? Что делать человеку, в котором бушует воинственное пламя, но не только воинственное пламя, но и стремление к Благу? Пожалуй, воинственному, но разумному человеку остается одно – воевать против войны. Против поджигателей войны. Скажут, да и я уже сказал, что все агрессоры объявляют поджигателями войны кого угодно, но только не себя, а сами они, мол, как раз и воюют против поджигателей войны. Да, это так. Так всегда говорят. Да и воевать против войны – слишком уж это парадоксально… Это требование всё еще слишком чистого разума, но чистому разуму на войне точно делать нечего; чистый разум – окончательный и бесповоротный пацифист. Итак, воевать против войны – это не годится. Но против чего тогда? Как против чего? Против несправедливости – мало ее, что ли? Но ведь и величайшие несправедливцы говорят, что воюют против несправедливости. Поджигают войну и говорят, что воюют против поджигателей войны, творят несправедливость, но, конечно, во имя справедливости. Как со всем этим быть? А так, что надо разбираться, на то и разум. Если уж не можете не воевать, то ищите безусловно правую сторону, и тогда воюйте за нее. Если уж вы взяли в руки оружие, то будьте подлинным героем. А я лично оружия сторонюсь. Не философский это инструмент.

Волшебство

Определение. Волшебство - это творение чего угодно из чего-нибудь или из ничего.

Обыкновенные чудеса. Известный закон за авторством Артура Кларка гласит: любая развитая технология неотличима от волшебства. В справедливости этого закона может убедиться каждый, обратившись к высокой технологии, а современный человек обращается к высоким технологиям ежедневно и многократно. И что же? Убеждается? Ничуть. Тяга к волшебству ничуть не уменьшилась. Волшебство до сих пор представляется чем-то… волшебным, хотя волшебные технологии уже давно стали обыденными. Рутинизация высокотехнологичного волшебства ставит довольно неутешительный диагноз человечеству - в том плане, что оно ничем не бывает довольно и что оно всё умеет свести к… К чему? К обыденности. К бытовухе. Как человек мечтал о полете! Как мечтал! Ну, полетел. И что? Летаем. Грузы перевозим. Людей перевозим. Сел на самолет, через час вышел бог его знает где. За день можно до любой точки нашего земного шарика долететь. Чудо? Несомненное чудо. Скука, однако, смертная. А вместе с тем, если сказать человеку, что он мог бы оказаться в любой точке земного шара «по щучьему велению по своему хотению», он сильно бы оживился. Это ж волшебство настоящее! Чудо! А самолет – не чудо. Просто самолет. Нет, людей не переделаешь. Да ведь и нельзя. Чего нельзя? Нельзя бесконечно восхищаться самым красивым видом из окна – через какое-то время привыкаешь. Вот и чудеса приедаются и становятся невидимыми как воздух, скучными, как ежедневная работа, и привычными, как утренняя овсянка.

Волшебная палочка. И все-таки у высоких технологий имеется одно существенное отличие от волшебства: ученый всегда творит что-то конкретное из чего-то конкретного, волшебник же может творить что угодно прямо из ничего. Мечта о волшебной палочке потому и кружит всем головы, что она открывает просто безграничные возможности. А кто в детстве не мечтал о волшебной палочке? Да и в зрелые годы иногда. Но если подойти к этому вопросу трезво, если и здесь применить научный подход, то выяснятся любопытные вещи. Стоит только допустить, что в руках у кого-нибудь оказалась всемогущая волшебная палочка и… Допустим даже, что обладатель волшебной палочки - человек относительно разумный. И что бы он сделал? Ну, первожелание у всех будет одно и то же: обеспечить себе бессмертие и отогнать от себя все болезни, и даже возможность как-то ненароком пострадать. Быть всегда в расцвете сил и при этом быть всегда – вот первожелание любого человека.

Всесильный гедонист. Далее, каким бы разумным ни был человек, получив волшебную палочку, он почти неминуемо прошел бы через гедонистическую стадию потворства всем своим чувственным желаниям. При этом он столкнулся бы с серьезной моральной дилеммой: ведь реальность довольно властно ограничивает наши чувственные поползновения, намекая тем самым на их недостойность, – а теперь можно не обращать внимания на предупреждения реальности и объедаться, обпиваться и распутничать сверх всякой меры без малейших опасений для здоровья. Можно также пожелать, чтобы каждый новый кусок нового вкуснейшего торта вызывал такой же чувственный всплеск, как при первой торто-дегустации, и вообще - чтобы удовольствие от поглощения каждого блюда было равносильно счастью голодного, которому, наконец, дали поесть. Вы чувствуете, какую опасную игру затеял обладатель волшебной палочки? Смертельно опасную. Этот гедонистический пылесос может так засосать всемогущего человека, что и не выбраться ему уже из утробы этого пылесоса. Но, допустим, что он выбрался, что он смог положить предел своим чувственным желаниям, ввести их в какие-то рамки – хотя ежесекундное напоминание, что он может позволить себе всё, буквально всё, делает это очень трудным. Но, допустим, что он сумел себя ограничить. Что дальше?

Всесильный экспериментатор. Дальше начнется почти неминуемая фаза самого широкого экспериментирования над реальностью. Конкретика экспериментирования, конечно же, должна сильно зависеть от личности экспериментирующего, - очевидно, однако, что это экспериментирование будет представлять страшную угрозу для всех, кто попадет в его область. Для самого экспериментатора всё это может быть какое-то время очень интересно – он, например, может побывать в прошлом, посмотреть на исторические события взглядом их современника, а также он может оказаться в любой точке Вселенной и заглянуть во все ее черные дыры, и так далее. Одни только эксперименты с пространством и временем могут надолго занять любой ум, хотя чрезвычайно велика вероятность, что закончатся эти эксперименты плачевно и что всемогущий ненароком попросту всё уничтожит, хотя ведь он может вернуть всё на круги своя, – но эта мысль особенно опасна, поскольку она делает волшебника совершенно безответственным в своем экспериментировании. Что бы там ни вышло, пусть бы человечество и погибло или изменилось каким-то радикальным образом, можно ведь вернуться в начальную точку экспериментирования. Но зачем туда возвращаться? Если довести логику экспериментирования над реальностью до конца, то реальность превратится в конструктор, который можно собирать как угодно, и ни одно из состояний этого конструктора не будет предпочтительным по сравнению с другим, или во всяком случае можно представить себе бесконечно много состояний этого конструктора, среди которых очень трудно выбрать предпочтительное. Само понятие реальности с неизбежностью расплывется, исследование будет подменено игрой, а игра со временем надоест. По-другому просто и быть не может. А как же люди? Это ведь реальные люди, а не пешки в игре волшебника. Но это вы, реальные люди, так думаете, а для волшебника все вы превратитесь в пешки. Как бы он ни пытался смотреть на вас как на реальных людей с реальными проблемами, со временем он уже не сможет этого делать. А у него в запасе очень много времени – целая вечность. Жить вечно никому не пожелаешь, но именно этого-то все в первую очередь себе и желают.

Всесильный помогатель. Но всё же не забудем, что перед нами – разумный обладатель волшебной палочки, а чего требует разум? – разум требует совершать Благо, творить добрые дела; почему бы вдоволь натешившемуся самоублажением и экспериментаторством волшебнику не облагодетельствовать своим всемогуществом… А кого? Всех разом? «Пусть все будут счастливы, пусть всем будет хорошо» - такое желание загадать? Не годится. Даже в глуповатых голливудских фильмах на тему всемогущества оказывается, что не так-то это просто – что-то реально хорошее с помощью всемогущества сделать. Хоть кому-то реально помочь. Собственно, как в реальности способов навредить человеку – масса, а реально помочь очень трудно, так и для волшебника открываются безграничные возможности только в порче судьбы человеческой, а вовсе не в творении блага… Слишком велик соблазн бросить нищему золотой и посчитать, что ты его осчастливил; ну а волшебник бросит сразу сто золотых – неужели он не осчастливил? Или уж сразу всех бессмертными сделать и не болеющими никогда? И заодно уж талантливыми как Леонардо, умными как Ньютон и богатыми как Ротшильд? Или только своих друзей и родственников? – а остальные пусть прозябают, болеют, страдают и подыхают? Сами понимаете, куда такие игры ведут – именно что опять начинается какая-то игра с жизнями, подменяющая реальные жизни. Нет, сколько ни думай о последствиях всемогущества, всегда оказывается, что неправильная эта мечта – всемогущим быть. Совсем неправильная.

Рыбка и пруд. Главный грех волшебства состоит в том, что оно позволяет без труда вытащить рыбку из пруда, а невозможность вытащить рыбку из пруда без труда является одним из важнейших законов жизни. Нельзя обмануть жизнь, но с помощью волшебства – можно. Однако обман порождает лишь обман: вы обманываете жизнь, а жизнь – вас. Как только вы сможете без труда вытащить рыбку из пруда, вам уже не понадобится ни рыбка, ни пруд – ничего не понадобится. Гедонистическая ажитация и бесконечное пресыщение – вот ваш удел на веки вечные. Как ни подходи к проблеме исполнения всех желаний, в конце видится пресыщенный всем на свете князь Потемкин, который посылает слугу за чашечкой кофе, а когда тот ему ее быстро приносит, с досадой восклицает: «Меня лишили даже удовольствия дожидаться!» Как избавиться от этого состояния всепресыщения всемогущего? Загадать последнее желание – пусть всё будет так, как оно было до момента получения волшебной палочки, но самой палочки пусть уже не будет. И сойти с ума от горьких воспоминаний об утраченных возможностях.

Исполнение нескольких желаний. Если исполнение всех желаний – путь абсолютно тупиковый и опаснейший, а точнее неизбежно гибельный - и для всемогущего человека и для подопытного человечества, - то вот если бы… Ах, если бы у каждого человека была возможность в свои зрелые лета исполнить с десяток своих желаний (разумно ограниченных), то разумный человек смог бы извлечь из них огромную пользу и сделать свою жизнь значительно более содержательной и интересной. Вы сами подумайте… Но нет, я опять начинаю мечтать… Но мое первожелание мне предельно ясно: издать «Огромный философский словарь» огромным тиражом, и чтобы он стоял на полках всех книжных на видном месте. Большего я не пожелал бы. Издать, получить отовсюду негативную реакцию и удалиться в скорбное уединение, делая вид, что мне все равно и что это очень даже хорошо, что так вышло.

Воля

Определение. Воля есть способность добиваться своего, настоять на своем. Воля… – но что можно сказать о воле после Шопенгауэра? Не представляю. Читайте «Мир как воля и представление» – там всё очень доходчиво изложено. Я же скажу несколько слов о волевых людях.

Волевые люди (они же цельные люди, они же люди действия) – обладатели орлиных носов, громогласных голосов, квадратных подбородков и пронзительных взглядов. Строители и разрушители империй, будь то политических, торговых или, сегодня, медиа-империй. И еще полководцы – конечно же, полководцы, будь то водители полков, армий или ватаг мальчишек. Водители людей всех возрастов и званий – и их заводители в разного рода тупики и земли обетованные. Творители самых разнузданных бесчинств и безобразий, но и совершители самых невероятных и благородных подвигов. Открыватели новых земель, но и строители разного рода концлагерей. Жесткие до жестокости, они могут свернуть горы, но в том, что они наворотили, трудно четко отделить Добро от зла, а точнее – выделить зло бывает довольно просто, а вот в их вроде бы Добре чего только не намешано… Воля – двигатель всемирной истории, но история эта, весьма впечатляя, не слишком радует.

Озверин для интеллигента. Человеку культурному воля полезна лишь в ограниченных количествах, и было бы неплохо, если бы она продавалась в аптеке в таблетках навроде «озверина». Надо «пробить» какой-нибудь интересный проект – выпил «озверина», озверел на недельку, пробил, и снова можно быть добрым, чутким и совестливым. А если идти пробивать добрым, чутким и совестливым, то пробьют тебя. Катком по тебе прокатятся и не заметят – разного рода волевые продюсеры, издатели и прочие вершители творческих судеб. Конечно, это замечание несколько преувеличивает безвольность творческих людей, которые, вероятно, как раз самые волевые из всех людей культурных, ведь они обязаны настоять на своем – пусть бы и в творческих вопросах. А вот интеллигенции в целом безвольность приписывают отнюдь не без оснований – Культура заедает. Так что в аптеку – за озверином!

Воля и ошибки. Волевые люди не признают ошибок. Никогда. Против всякой очевидности они продолжают говорить, что были правы. Но не стоит слишком порицать их за это, потому как здесь проявляется их действительно безошибочный инстинкт вожака стаи, а все вожаки стай – люди в высшей степени волевые. Так вот, стоит вожаку заколебаться, как в стае начинаются разного рода брожения, более того, эти брожения начинаются даже и когда вожак вовсе не колеблется, но уж если и он начинает колебаться – тут всему конец. Вожаки знают это и потому всегда демонстрируют полную уверенность в своих силах и настаивают на верности избранного пути. Они не имеют права ошибаться и сомневаться, а потому ошибаются, не сомневаясь в своей правоте.

Несвобода воли. Мы по привычке говорим о свободе воли, а ведь волевые люди менее свободны, чем люди созерцательного склада. Воля сама в себе несвободна, потому как неразумна. Руководство волей со стороны разума сильно смягчает ее; волевой же человек скорее подчиняет разум своей воле, а не руководствуется разумом. Как следствие, волевые люди куда детерминистичнее в своем поведении, чем люди умственного склада: задумчивый разум спрашивает – а каким должен быть мой следующий шаг? – а воля предпочитает идти напролом, следуя заложенной в человека природной программе. Свобода воли достигается лишь посредством отказа от воли как от верховного главнокомандующего человеческим поведением. Символично и то, что волевой человек у власти склонен свертывать все свободы.

Всесильное волевое усилие. Главная характеристика волевого человека: он не сомневается, что, совершив волевое усилие, можно достичь всего, чего угодно. Допустим, что перед нами человек, не имеющий ни малейших способностей к пению. Мы понимаем – для того, чтобы некто стал певцом, у него должны быть, во-первых, серьезные способности, а во-вторых, огромное трудолюбие. Волевой человек понимает лишь «во-вторых» и думает, что любой человек может стать кем угодно, стоит ему только захотеть. Не умеет петь? Что значит – не умеет? Значит, плохо старается или его плохо учат. Что ж, надо сменить учителей и почаще наказывать неумельца. И ведь выдрессирует беднягу не-певца на певца, и ведь выведет его на сцену и заставит петь, а возможно, уверит себя и в том, что вырастил-таки настоящего певца. Он ведь не ошибается, а этот ведь на сцене поет. Раз поет – значит, певец. Молодец, научился. А говорил, что не умеет. Надо только захотеть и попотеть, и всё сумеешь.

Волевой человек решает окультуриться. Во всей своей красе волевые люди предстают тогда, когда они вдруг решают приобщиться к Культуре. Как вы уже знаете, для волевого человека нет ничего невозможного: любую крепость можно взять штурмом, в том числе и крепость Культуры. И вот волевой человек говорит: «Принесите-ка мне сто лучших книг на свете». Ему приносят сто томов – лучшие это книги или нет? – почти наверняка – нет, но допустим, что это всё действительно замечательные книги, необходимые для прочтения каждым культурным человеком. «Так, - говорит наш волевой человек, - сто томов, и в каждом страниц по пятьсот – это будет 50 000 страниц. Если я буду читать в день страниц по сто, то управлюсь за 500 дней – меньше чем за два года. Но я буду читать не по сто, а по двести страниц в день, а потому управлюсь менее чем за год. Не пройдет и года, как я уже стану культурным человеком». И он садится за чтение. В процессе приобщения к Культуре он устраивает с самим собой соцсоревнование и выполняет пятилетку за три года, читая даже не по двести, но по триста страниц в день, то есть по девять тысяч страниц в месяц. Итого на приобщение к книжной культуре у него уходит всего лишь около полугода. Таким же манером волевой человек ходит по выставкам и на концерты (каждый день – по выставке и по концерту) – так что, как он и планировал, менее чем за год он оказывается таким культурным, что сам себе удивляется.

Министры Культуры. Пока Культура и приобщение к ней являются личным делом волевого человека – здесь действительно есть над чем посмеяться, но, к сожалению, иногда история поворачивается так, что волевые люди начинают всерьез и вдумчиво, как им кажется, рулить Культурой – тут уже не до смеха. Волевые властители понимают Культуру только как обслугу государственных интересов, а художников – как приносителей общественной пользы; как бы неглупы властители ни были, по-другому они мыслить не умеют и никогда не научатся. Что толку в том, что кто-то там пишет и читает книжки? Польза-то где? Воля всегда ищет видимых результатов, каковые и свидетельствуют о приложенных усилиях, а высокая Культура не дает таких очевидных удойных результатов. «Сплошное баловство эта ваша Культура, – ворчит воля. – Баловство для безвольных тунеядцев».

Тоталитарная забота. Проблемы взаимоотношений власти и творческого человека проистекают как раз из природы воли: из несовместимости навязывания и того, что должно произрастать свободно. Отношения Культуры и всякой власти, желающей не покровительствовать, но управлять Культурой, вдвойне проблематичны, а четче всего эта двойная проблематичность проявилась в тоталитарном государстве. Во-первых, тоталитарная власть, как царство неограниченной воли одного человека, требует всеобщего подчинения, а потому и всех культурных людей рассматривает лишь как госслужащих, а во-вторых, она совершенно не знает, как их правильно использовать – именно потому, что хочет их как-то использовать. Власть требует подчинения Культуры, совершенно не понимая природы того, что она подчиняет. Воля, навязывая себя Культуре, без разбора ломает судьбы творческих людей.

Сталин как читатель и кинозритель. Сталин, как известно, был зрителем-кинокритиком и читателем-литературным критиком номер один в стране Советов. Что это значило? Конец кино и конец литературе – вот что это значило. Период с середины тридцатых и вплоть до смерти вождя в 1953 году – самый неблагоприятный период для Культуры страны Советов. Конечно же, тут роковую роль сыграла идеология, подразумевающая идейное вмешательство во все сферы жизни. Пока государство привычно поддушивает Культуру, не доверяя художникам, справедливо считая их людьми неблагонадежными – это более-менее привычная ситуация, но когда провозглашается право государства понимать, какой именно должна быть Культура – тут Культуре и конец. Тут уже от удушающих объятий государства не уклониться. Ну и конечно же – у нас незаменимых нет. Подумаешь, репрессировали того или этого. Новых воспитаем. Научим творить. Этот будет петь, этот плясать, этот писать, а этот снимать. Научим. Научатся.

Петр Первый как кораблестроитель. Здесь принципиально важно понять, что при всей персональной ужасности Сталина как кино- и литературного критика, сама манера его критики абсолютно стандартна для волевых людей. Они не понимают искусства вне практической пользы; если речь идет о правителях, то они не понимают наук и искусства вне практического служения той стране, которой они руководят. Искусство существует, чтобы, с одной стороны, дать отдых пришедшему с общественно-полезной работы человеку, а с другой – чтобы внушить ему правильные, то есть благонадежные мысли. А для чего еще? Только для этого искусство и существует. Наука, понятное дело, существует лишь для того, чтобы ковать оружие посмертоноснее. А для чего же еще? Только для этого наука и существует. Даже Петр Первый, при всей его гигантской роли для развития наук и искусств в России, но даже и он понимал науку прежде всего как пособие для строительства кораблей и отлива пушек, для создания армии и флота, для усиления государства. Какая там Истина и прочие отвлеченности! Пушки и корабли – вот что требуется. Волевые люди, повторюсь, очень смешны, пока они рассуждают о науке и искусстве, но становятся страшны, когда они начинают всерьез ими руководить.

Самоубийство воли. Негативно волевого человека можно прямо так и определить – это человек, который не понимает самостоятельного и великого значения Культуры. Потому что понимание это приходит уже не через волевое, а через умственное усилие, которое всесильной воле совершить не под силу, и чем она всесильнее, тем меньше шансов, что ей удастся его совершить. Воля понимает, или, точнее, интуитивно догадывается, что полноценное приобщение к Культуре для нее равноценно самоубийству. Стать культурным человеком – значит перестать быть волевым.

А культурный сказ про волевых людей на этом окончен.

Восприятие, или Мир как он есть

Введение. В статье «Материя» я показал, почему мы не можем сомневаться в существовании внешнего по отношению к воспринимающему субъекту мира, а также высказал мысль о том, что дающаяся в восприятии реальность – это и есть реальность сама по себе (как она есть), то есть во всяком случае она может быть такой. Но если мир как он есть существует и дан нам в восприятии, то что же это за мир? Расскажите нам о нем, пожалуйста. Рассказываю.

Мир как он есть. Я хочу вас немного расстроить. Приземлить. Мы, люди, видим (воспринимаем) мир примерно таким, каков он и есть – никаких захватывающих параллельных восприятий, открывающих иные миры, не существует. Более того, окружающий нас реальный мир отличается от воспринимаемого нами мира не в лучшую сторону, ведь он совершенно лишен красок – цвета, как известно, появляются как реакция на свет воспринимающего субъекта, а в природе их нет. Следовательно, мы еще видим мир с его лучшей, несколько идеализированной стороны. Так что не расстраивайтесь. Впрочем, вы и не расстроились. Какая разница, чего там философы толкуют, причем даже какой-то один философ. Мы вольны думать, что всяк воспринимает мир как ему вздумается и что существует множество восприятий, каждое из которых претендует на формирование специфической самостоятельной картины мира. Множество восприятий мира конкурирует между собой и среди них нельзя выбрать истинный. Можно. Можно, потому что на базовом уровне нет множества. Человек, как и другие высокоорганизованные существа, видит мир в его истинном свете, а там, где он вводится в заблуждение, он, в отличие от других существ, в состоянии понять это.

Зрячая сова и слепой человек. Очень часто и почти всегда вопрос о различных моделях восприятия спутывается с вопросом о необычных способностях различных животных, а также с вопросом о развитости определенных способностей, но это совершенно тупиковый путь. То, что у многих животных есть способности, которым человек может только позавидовать, несомненно, как несомненно и то, что всякое животное обладает набором каких-то свойственных только ему особенностей-способностей, сформировавшихся на пути эволюции. Но эти особенности вовсе не дают в восприятии альтернативной картины мира. Если какое-то животное хорошо видит в темноте, то это и близко не значит, что оно видит какую-то иную реальность по сравнению с тем, кто в темноте так хорошо не ориентируется. Мышь, которую сова видит в темноте, не становится какой-то иной мышью оттого, что человек ее в темноте не видит.

Более острое зрение – несомненное преимущество, а менее острое – несомненный дефект восприятия, и все-таки иную картину мира ни лучшее, ни худшее зрение не дает. То же касается лучшей координации движений и прочего. А как быть с моделями восприятия, при которых вообще не задействован один или несколько органов восприятия? Слепые животные воспринимают мир совсем иначе, чем зрячие. Но и люди тоже бывают слепыми, и они тоже «видят» мир иначе, но, естественно, что такому невидению, хотя и не всегда стоит слезно сочувствовать, но оно неполноценно именно как восприятие. Тот, кто видит, пользуется преимуществом по сравнению с тем, кто не видит. Лишь то существо, которое задействует весь арсенал воспринимающих органов, воспринимает мир во всей его полноте.

Рожденный рыбой летать не может. В наибольшей степени различие в образе жизни можно посчитать различием в способе восприятия действительности в отношении существ, живущих в иных стихиях – в первую очередь это касается рыб и птиц. Человек, хотя и может находиться под водой и даже составить себе достаточно адекватное представление о подводной жизни, но всё же он и близко не чувствует себя в воде как рыба. Также, хотя люди и научились летать, но они и близко не чувствуют себя в воздухе как птицы. В этом смысле, наверное, можно сказать, что человек несколько и даже существенно ограничен в своем восприятии окружающего мира. Целые стихии оказываются ему чуждыми или как минимум не родными.

Не лев не в саванне. Разумеется, что уже и среда обитания всякого животного определяет специфику его существования: тот, кто живет на дереве или в воде видит какой-то иной мир по сравнению с тем, кто живет на земле. А люди так и вообще в массе своей отпочковались от природы. Человек, живущий в мегаполисе, не может чувствовать себя как лев в саванне, на том простом основании, что он не лев и не в саванне. Но это вовсе не аргумент в пользу того, что лев видит мир иначе. Да, он видит другой мир, поскольку живет в другом мире, но его глаз видит примерно так же, как и человеческий; никакого иного мира в плане его восприятия лев не видит.

Слишком цивилизованный человек. Собственно, главная претензия, которую можно высказать человеку в смысле адекватности его восприятия, в смысле того, видит ли он мир как он есть, и состоит в том, что он отгораживается от природы. Не видя природы, видит ли он мир, данный в восприятии? – а под таким миром мы как-то автоматически подразумеваем прежде всего природный мир.

Базовое единство восприятия. Безусловное единство лежащей вне воспринимающих субъектов объективной реальности определяет базовое единство восприятия для всех высокоорганизованных живых существ (то есть существ с развитой системой восприятия). Изучение различий в восприятии реальности самыми разными существами лишь всё четче высвечивает этот тезис. На базовом уровне все живые существа воспринимают мир примерно одинаково – более-менее полно и остро в зависимости от среды обитания и развитости органов восприятия. И даже ошибка расцвечивания бесцветной действительности у всех живых существ общая.

Формула базового единства восприятия. Всякое существо, находясь в подходящей для себя среде обитания и воспринимая объект тем или иным развитым органом чувств, воспринимает его приблизительно так же, как восприняло бы его другое существо, находящееся в той же подходящей для себя среде обитания и обладающее аналогичным развитым органом чувств.

Одинаковое для всех дерево. Всякое существо с развитым зрением видит примерно одну и ту же картинку (за исключением рыб, но рыбы не живут на суше – это неподходящая для них среда). Различия касаются в основном цветовой гаммы (а мы уже условились, что цвета и вообще-то надо вычесть из реальной картины мира) и четкости изображения. Но, смотря на дерево, все равно всякое видящее существо видит дерево – как его видит человек, так и оно его видит, хотя и не называет деревом. Ничего принципиально иного оно не видит – и не может увидеть. Почему? Да потому что это реальное материальное дерево, объективная материальная реальность. Оно такое, какое есть – таким мы его и видим.

Но как все-таки быть с особенностями восприятия мира разыми существами? Не слишком ли они велики, чтобы подводить их под общий знаменатель базового единства восприятия? Надо, наконец, четко определиться с тем, что мы все-таки будем считать сущностной особенностью восприятия действительности.

Несущественные различия: связаны с большей или меньшей развитостью тех или иных органов чувств. Например, способность совы хорошо видеть в темноте или способность лучше-видящего человека лучше видеть – по сравнению с хуже-видящим. Такие различия не формируют альтернативной картины воспринимаемого мира. Для конкретной особи/конкретного индивида такие различия весьма существенны (кто скажет, что плохо видеть – это несущественно?), но с точки зрения общей теории восприятия они не идут в счет.

Существенные различия: связаны с выходом за пределы нормы восприятия живых существ, со способностью воспринимать экстремы восприятия. Самый яркий пример: способность слышать и использовать ультра или инфразвуки. Их слышат немногие животные, так что они выпадают из спектра восприятия большинства живых существ, кстати, и человека тоже. Подозреваемая у птиц способность видеть магнитное поле тоже относится к существенным отличиям. Существенные отличия, однако, тоже не формируют альтернативной картины воспринимаемого мира, ведь по сути они опять связаны с большей развитостью тех или иных органов чувств. Слышащие ультразвук летучие мыши просто обладают сверхчувствительными ушами, но и любое другое существо, обладающее сверхчувствительными ушами, услышало бы тот же самый ультразвук, который слышат летучие мыши. Качественно способность летучих мышей слышать ультразвуки мало чем отличается от способности лучше слышащего человека слышать нечто, чего не слышит хуже-слышащий человек. Но мы ведь не считаем, что лучше-слышащий человек живет в какой-то альтернативной реальности по сравнению с хуже-слышащим – несмотря на то, что их восприятия действительности сильно отличаются, мы вполне здраво полагаем, что они воспринимают один и тот же мир базово единым способом, хотя восприятие лучше-слышащего совершеннее по сравнению с восприятием хуже-слышащего. Правда, в отношении существенных различий не всегда понятно, насколько их можно назвать общим преимуществом восприятия – в силу своей экстремальности они достаточно специфичны. Летучая мышь, охотясь, использует эхолокацию, поэтому слышать ультразвуки для нее жизненно необходимо, ну а я, например, ни на кого не охочусь, так что я очень рад, что не могу слышать ультразвук – не самая приятная музыка для уха, как можно предположить.

Сущностные различия: связаны со способностью животного (воспринимающего организма) воспринимать что-то из существующего принципиально иначе, чем другое животное. Например, если вместо дерева я вижу нечто принципиально от него отличающееся, то это значит, что я воспринимаю его сущностно иначе, чем обычное воспринимающее существо. Если одно и то же в восприятии разных существ сильно различается, то их восприятия сущностно различны.

Все глаза на свете. Чтобы ответить на вопрос о существовании и роли сущностных различий в восприятии разных существ, мы должны совершить путешествие по всем пяти основным способам восприятия действительности: то есть посмотреть на мир всеми глазами, послушать его всеми ушами, потрогать его всеми конечностями, понюхать его всеми носами и попробовать всеми языками.

Глаза-фасетки. На уровне зрения и слуха у различных существ нет сущностных различий. В наибольшей степени на звание альтернативного зрительного восприятия может претендовать так называемое фасеточное зрение. Оно свойственно насекомым, и насекомые определенно могут видеть кое-что из того, что человек видеть не может, но это всё еще существенное, а не сущностное различие. Насекомое может увидеть узор на цветке, недоступный зрению человеку, но это равносильно способности летучей мыши слышать звук, недоступный человеческому уху. Различие существенное, но не сущностное. Глаза-фасетки, однако, довольно явно видоизменяют картинку реальности – в сравнении с глазами-камерами. Насекомые в значительной степени видят мир иначе – это мир более красочный и куда более расплывчатый. Видимый пчелой цветок принципиально не совсем такой, каким видит его человек. При этом явно худшее качество фасеточной картинки всё же делает фасеточное зрение дефектным в сравнении с развитым зрительным восприятием у более высокоорганизованных животных.

Тут вполне уместен вопрос: почему мы все-таки должны считать камерное (объективное) зрение предпочтительным по сравнению с фасеточным? Почему бы нам не назвать фасеточное зрение просто альтернативным восприятием, которое нельзя назвать ни лучшим, ни худшим? Оно менее четко, но зато куда красочнее. Да ведь импрессионисты, пожалуй, охотно бы махнулись глазами с насекомыми. Но есть вполне четкий критерий, делающий объективное восприятие предпочтительным – оно именно что ближе к объекту как он есть. Если цель восприятия – воспринять объект как он есть, то восприятие, которое приближает, а не удаляет нас от объекта, предпочтительнее.

Цвет и цветы. Цена инаковости восприятия – его иллюзорность. Да, насекомые видят мир иначе, но это искаженное мировосприятие. Насекомые живут в иллюзорном мире цвета и цветов.

Бесцветная реальность. Вообще, основная операция, которую следует совершить, если вы хотите составить себе представление о видимом мире как он есть – это операция по его обесцвечиванию. Цвет – единственная фундаментальная характеристика, ежесекундно вводящая всякое воспринимающее существо в заблуждение. Далее остается мириться с тем, что некоторые аспекты физической реальности всё же ускользают от зрительного восприятия человека, но ни один из этих аспектов не может претендовать на звание фундаментального. Некоторые фрагменты от нас ускользают, но цельная картина остается, и она не вводит нас в заблуждение. Мы видим мир, каков он есть, и сомнений в этом как раз нет.

Мир полон видимых нами красок, которых на самом деле нет, и не слышимых нами звуков, которые на самом деле есть.

Реальный мир, или мир как он есть, более шумен и совершенно тускл. Мир бесцветен – вы ведь знали об этом? Осознать этот факт намного сложнее, чем просто зафиксировать его. Выйдите на улицу и вычтите из видимого вами все цвета – и вы приблизитесь к реальности. Но как это сделать? Попробуйте лишить зеленый лес его зелени – попробовали? Да, не так-то это просто. Сознание бунтует против обесцвечивания окружающей среды – лучше всего это видно, когда человек как раз оказывается в тусклой, серой среде – он жаждет увидеть какие-то краски, раскрасить реальность, сделать ее более яркой.

Краски – это необходимая иллюзия восприятия, своего рода физический идеализм. Очередной парадокс: самое объективное из восприятий – зрение – порождает самую устойчивую из иллюзий.

Вкусное/Невкусное. Если зрение и слух – наиболее объективные восприятия, то вкус – самое субъективное. Следует сразу же и четко заявить – в отношении вкуса тезис о базовом единстве восприятия не работает. Вкусы у всех животных разные, а что касается человека, то он и в рамках своего вида едва ли может похвастаться хотя бы чем-то напоминающим некое вкусовое единство.

Если кошка балдеет от валерьянки, то сильно ли ее восприятие действительности отличается от восприятия существа, на которое валерьянка не оказывает никакого воздействия? И можно ли сказать, что кошка и равнодушное к валерьянке существо чуют одну и ту же валерьянку? Антилопа, которую мы хотим или не хотим съесть – это одна и та же антилопа? На уровне зрительного восприятия – одна и та же, но на уровне вкусового – принципиально не одна и та же. И близко даже не одна и та же. Хищник и травоядное воспринимают траву принципиально иначе, их восприятия сущностно различаются.

Вкусная и невкусная Истины. При этом, однако, не следует считать, что вкус, подобно цвету, обязательно вводит в заблуждение относительно сущности вкушаемого предмета. Проводя аналогию вкуса с цветом, можно было бы сказать: если я люблю бананы, то это вовсе не говорит о сущности банана как некоего вкусного и даже просто съедобного предмета, точно так же, как если кто-то не любит бананы, то это вовсе не говорит о сущности банана, как предмета невкусного или несъедобного. Это вроде бы ясно, да вот только неверно. На самом деле тот, кто любит бананы, как раз-таки и постигает их вкусовую сущность, тогда как нелюбящий бананы лишен этого счастья. И тут же следует принять это предположение как верное и утвердиться в нем. Вкус всегда вводит в заблуждение в тех случаях, когда он недоступен, и нередко в тех случаях, когда реакция на него чрезмерна – случай кошек и валерьянки. В остальном же вкус дает адекватное представление о вкушаемом – тот, кто способен оценить вкусовые качества того или иного продукта, постигает его вкусовую сущность – и, кстати, этот съедобно-вкусный продукт более-менее одинаков для всех вкушающих. Так что даже при условии невозможности подвести восприятия под единство (случай вкуса), мы не отказываемся от тезиса о возможности постичь реальность как она есть. Банан может быть реально вкусным или реально невкусным.

Сильная и слабая формулировки. Но постойте, тут надо разобраться. Если утверждается, что мы способны постичь вкус того или иного объекта и что этот вкус приблизительно одинаков для всех, кто способен его постичь, то получается, что и на уровне вкуса восприятие базово едино? Получается, так. Но ведь все-таки вкусы у всех слишком разные. Да, разные. Значит, восприятие не едино. Припомним формулу базового единства восприятия. Она гласит: всякое существо, находясь в подходящей для себя среде обитания и воспринимая объект тем или иным развитым органом чувств, воспринимает его приблизительно так же, как восприняло бы его другое существо, находящееся в той же подходящей для себя среде обитания и обладающее аналогичным развитым органом чувств. Но разве в случае со вкусом словосочетание «находясь в подходящей для себя среде обитания» нельзя заменить на «имеющее определенные вкусовые пристрастия»? Тогда формула базового единства восприятия вкуса примет следующий вид: всякое существо, имеющее определенные вкусовые пристрастия, вкушая съедобный для себя объект, воспринимает его приблизительно так же, как восприняло бы его другое существо, имеющее сходные вкусовые пристрастия. Вкусное яблоко вкусно для всех любителей яблок. Приблизительно одинаково вкусно.

Антилопа, которую поедает тигр, приблизительно одинакова на вкус с антилопой, которую поедает лев, гепард или даже волк – любое существо, с удовольствием поедающее антилоп. Трава приблизительно одинакова на вкус для всех травоядных, а бананы – для всех бананоядных, не так ли?

Очевидно, в наиболее сильной (или широкой) формулировке тезис о базовом единстве восприятия звучит так: всякое существо, воспринимая объект тем или иным развитым органом чувств, воспринимает его приблизительно так же, как восприняло бы его другое существо, обладающее аналогичным развитым органом чувств. На практике, однако, мы вынуждены сужать эту формулу, всё время вспоминая об условии приспособленности воспринимающего к воспринимаемому. Приспособленность к тем или иным природным условиям подразумевает адекватность восприятия, а единство воспринимаемого объекта (реальность как она есть) подразумевает одинаковость такого восприятия. Однако в случае вкуса сужение до вкусовых пристрастий слишком специализирует, слишком дробит единство восприятия, так что не совсем понятно, можно ли тут все-таки говорить о базовом единстве восприятия или нельзя.

Осязание: тепло или холодно? От вкуса перейдем к осязанию предметов и явлений. Как нам быть с различиями в восприятии действительности у животных, живущих в Арктике и в пустынях – вообще в жарком и в холодном климатах? Какое тут может быть единство восприятия? Белый медведь, оказавшийся в жаркой пустыне, долго не протянет и, если бы он мог говорить, то сказал бы, что жить в пустыне невозможно. Но большинство живых существ точно так же сказало бы, что и в Арктике жить невозможно. Ну холодно ведь, просто нестерпимо холодно. А вот для белых медведей – вовсе не холодно, а иногда даже и жарко. На улице минус сорок (в Арктике нет улиц!), а им жарко, видите ли, и они ложатся на лед, чтобы немного попрохладнее было. Ужас какой!

Одинокие белые медведи. Но я хочу, чтобы вы не забывали – базовое единство восприятия подразумевает приспособленность к определенным условиям существования, поэтому неприспособленность теплолюбивых существ к холоду еще не может считаться отрицанием базового единства. Животные с развитым восприятием, приспособленные к арктическим условиям существования, воспринимают мир примерно одинаково – вот что утверждает тезис о базовом единстве восприятия. Правда, в условиях, к которым приспособлены белые медведи, они пребывают почти в полном одиночестве.

Арктическая правда. Но где же тогда реальность как она есть? Здесь мы должны идти по тропе, уже опробованной в рассуждении о вкусе. То существо воспринимает действительность более адекватно, которое лучше приспособлено к предлагаемым условиям существования. Эволюция в этом смысле сильно облегчает задачу понимания, поскольку каждое существо и живет там, где ему сподручнее всего жить – ведь именно приспособленность к определенным условиям существования и поместила это конкретное существо в это конкретное место обитания. Таким образом белый медведь – это как раз существо, которое самым адекватным образом воспринимает ту суровую действительность, в которой оно обитает. Рожденный в Арктике лучше всего воспринимает арктический климат. И он воспринимает реальность как она есть, потому как тут она есть именно такая – суровая холодная реальность.

Арктический обман. Или хорошая приспособленность к экстремальным условиям жизни тоже вводит в заблуждение? Пожалуй, белый медведь недооценивает холод, считая его чем-то естественным. Следует выразиться жестче: белый медведь пребывает в иллюзии, что в Арктике вовсе не так холодно, как оно есть на самом деле. Наиболее адекватное представление об арктическом холоде имеет не тот, кто живет в Арктике, и не тот, кто живет в Африке, но тот, кто живет в умеренном нежарком климате. Именно он может четче всего почувствовать, насколько все-таки в Арктике холодно, но при этом вынести этот холод. Да, экстремальные условия существования зачастую и в тенденции вводят в заблуждение тех, кто хорошо к ним приспособлен: такова будет корректировка.

Душный мир. От белых медведей перейдем к людям, причем не только белым. Каждый участвовал в естественном эксперименте, который можно назвать: поездка в душном автобусе. Вы заходите в автобус, садитесь и ждете, а ждать вам придется совсем недолго. Чего же вы ждете? А реакции людей на пребывание в автобусе. Если окна открыты, то вскоре обязательно найдется человек, который попросит их закрыть, потому что ему холодно, напротив, если все окна закрыты, то тут же обязательно найдется человек, который попросит открыть их, потому что ему душно. Да что там автобус, любое помещение порождает почти неизбежное столкновение двух партий: партии свежего воздуха и партии теплого помещения. Но разве почти неизбежность такого столкновения не подразумевает опровержение тезиса о базовом единстве восприятия на уровне осязания? Один человек живет в мире душных помещений, которые необходимо срочно проветрить, другой – в мире холодных помещений, в которых необходимо позакрывать все форточки. Это разные миры – разные на уровне восприятия. Миры разные, а помещение-то одно. Неувязка.

Тут я снова оказываюсь в затруднении. В отношении людей как вида можно привести много осязательных примеров, когда тезис о видовом единстве восприятия не работает, а вот в отношении других животных не совсем понятно – можно или нельзя. Таким образом складывается парадоксальная ситуация: тезис, не работающий на видовом уровне людей, сохраняет силу (возможно) на уровне базового единства осязательного восприятия всеми остальными существами. Но тут я передаю флаг в руки биологам – пусть они ответят, можно ли назвать осязание разных животных внутри одного вида примерно одинаковым, а также и осязание различных видов, приспособленных к сходным условиям существования.

Обоняние. Мир запахов находится вне субъекта, поэтому можно было бы ожидать, что он столь же объективен, что и мир зрительных образов и звуков. Но есть одна деталь, опровергающая такой подход: запах слишком сильно связан со вкусом принюхивающегося, и это автоматически субъективизирует обоняние как способ восприятия действительности.

Идеальный восприниматель. Если бы мы попытались представить себе существо, воспринимающее действительность совершенным образом, то оно должно было бы быть приспособленным к существованию во всех стихиях и климатах (при этом не быть слишком хорошо приспособленным к экстремальным условиям, потому как такая приспособленность тоже вводит в заблуждение – вспомним белых медведей, которым не холодно в холодной Арктике), слышать как слепцы и видеть как существа с острым зрением (и при этом видеть бесцветно). Таких существ нет, и все-таки представление о таком существе является не сказочным, но вполне научно-фантастическим, так как оно основано как раз-таки на вполне научном тезисе о базовом единстве восприятия безусловно единой для всех живых существ реальности. И вот это-то идеально воспринимающее существо и восприняло бы мир как он есть.

Гармоничный восприниматель. Гармонично воспринимающим мир существом является существо, у которого развиты все пять чувств – я тут не буду вдаваться в критику пятичувственной модели мира, так как нахожу ее бесплодной – специалистам-биологам просто не хочется признать, что Аристотель бог его знает когда вполне адекватно выделил пять базовых чувств. Человек, несомненно, является гармонично воспринимающим мир пятичувственным существом, хотя он отнюдь и не уникален в этой своей гармоничности. Всякое существо, у которого хоть один из ключевых органов восприятия не развит, не может похвастаться полноценным восприятием действительности. Сколько бы мы не говорили о том, что слепые существа компенсируют свою слепоту особыми слуховыми возможностями, но вполне компенсировать ее невозможно. Собственно, ясно, что не может увидеть мир как он есть существо, которое не видит.

Видовое единство восприятия. Тезис о базовом единстве восприятия заставляет принципиально иначе оценивать и видовое единство восприятия. Само по себе видовое единство восприятия подразумевается даже и на уровне здравого смысла – мы интуитивно исходим из того, что собаки воспринимают мир примерно одинаково, а особенно собаки одной породы. Каждый биологический вид собственно и оформляется как вид, определенным образом приспособившись к реальности и, соответственно, определенным образом ее воспринимая. Есть даже такой термин – умвельт, характеризующий мироощущение того или иного биологического вида. Я этим термином пользоваться не буду, здесь под умвельтом и понимается видовое единство миро-восприятия.

Сова и совы. Сова – это существо, воспринимающее действительность совиным способом. Приблизительное единство восприятия, выработавшееся в процессе эволюции, и дает им их обособленное название сов. Но ведь всё равно получается, что этих единств восприятия слишком много? Даже сова (как биологический вид) при более внимательном исследовании скорее всего и почти неизбежно должна будет развалиться на нескольких сов. В том-то и дело, что единств этих много, и перейти от видового единства восприятия к базовому никак нельзя. А вот от базового к видовому – можно. Все разговоры о множестве картин мира берут за исходную точку именно видовое единство восприятия. А вот что получится, если мы возьмем за исходную точку базовое единство? Как тогда интерпретируется видовое единство? Объясняю.

Конкретизация. Видовое единство восприятия конкретизирует область базового единства восприятия – с учетом образа жизни и ареала обитания того или иного существа. Особость картины мира каждого биологического вида может быть правильно понята лишь при понимании базового единства восприятия, каковое проистекает из безусловного единства реальности для всех воспринимающих живых существ. Такой подход является куда более плодотворным именно потому, что подразумевает единство воспринимаемой реальности, тогда как отталкиваясь от видового единства восприятия мы неизбежно приходим к мысли, что реальности как таковой не существует, а существуют лишь специфические способы ее восприятия разными существами из разных видов. Если же кто-то скажет, что один подход стоит другого, то он должен будет четко, то есть эмпирически опровергнуть формулу базового единства восприятия. Он должен будет доказать, что у какого-то существа имеется какой-то такой особенный развитый глаз, который видит реальность принципиально иначе, чем развитый глаз другого существа из другого вида, но в сходной среде обитания. Но нет такого существа с таким глазом, а есть базовое единство восприятия, ограниченно конкретизирующееся в видовом единстве.

Каждое существо сталкивается с ограничениями и искажениями в восприятии действительности, но там, где оно воспринимает ее адекватно (то есть постигает объект как он есть), оно воспринимает ее приблизительно так же, как другое существо, адекватно воспринимающее такую-то часть реальности. Не бывает такого, чтобы, воспринимая одно и то же адекватным образом, два разных существа не совпадали бы (приблизительно) в своем восприятии. Реальность – одна для всех, соответственно – там, где она адекватно воспринимается, она воспринимается всеми приблизительно одинаковым образом. Глаз видит то же самое, ухо слышит то же самое; даже два разных существа, любящих яблоки, одинаково ощущают их вкус.

Хотя никакое существо с гармонично развитым восприятием и не может похвастаться, что оно воспринимает реальность всесторонне и целиком, но ту часть реальности, которую воспринимает существо, оно воспринимает (может воспринимать) по большей части вполне адекватно – такой, какая она есть.

Разно-одинаковые люди. Кстати, в каком-то смысле уже и тезис о видовом единстве восприятия все-таки может способствовать пониманию возможности и базового единства восприятия. Подумаем о том, насколько по-разному воспринимают мир разные люди, но ведь эта разность не ставит под сомнение базовое единство восприятия реальности людьми. Хотя для многих, конечно, ставит. Нетрудно предсказать, что хотя бы на каком-то этапе, но людям милее будет тезис о некоем атомарном восприятии, то есть утверждение, что не просто каждый вид, но и каждое живое существо обладает своим уникальным восприятием действительности. И основной аргумент в пользу такого уникального восприятия тоже предсказать нетрудно: раз уж в природе нет двух вполне одинаковых существ, то нет и двух одинаковых восприятий. Уникальность воспринимающего субъекта гарантирует уникальность воспринимаемого им объекта. Я же иду в прямо противоположном направлении: то, что разность восприятия в случае людей всё же находится в рамках базового единства восприятия реальности людьми подсказывает, что и разные модели восприятия разных животных вполне могут сосуществовать в рамках базового единства восприятия для всех живых существ. Одинаковость воспринимаемого объекта способствует приблизительно одинаковому его восприятию разными субъектами.

Одна книга для всех. Вы можете по-разному оценивать книгу, но воспринимаете вы ее одинаково: будь вы тупица или умный человек, читаете ли вы на том языке, на котором написана книга, или не читаете. Неграмотный человек, заглянувший в книгу, хотя ничего и не поймет, но увидит те же самые слова, что и великий грамотей и книгочей.

Итог. Подведем итог. Сформулированный тезис о базовом единстве восприятия при более внимательном исследовании показывает как свою несомненную уместность, так и свои существенные слабые места. По-видимому, при отдельном рассмотрении пяти основных восприятий (соответствующих пяти основным чувствам), выясняется, что зрение и слух в наибольшей степени базово одинаковы у всех животных с развитым зрением и слухом, а вкусы – вкусы все и у всех разные, у человека же вкусы настолько различны, что их почти невозможно подвести под знаменатель даже и видового единства. Это неудивительно, ведь вкус подразумевает предельную субъективность восприятия – вплоть до того, что воспринимаемый объект буквально становится субъектом, ведь пища-объект попадает в желудок и переваривается, становясь частью воспринявшего ее внутрь субъекта. Однако, как было показано, и в случае вкуса тезис о базовом единстве восприятия сохраняет силу: вкус объекта может быть адекватно воспринят – как раз теми, для кого этот объект вкусен. И всё же вкус слишком субъективен, зрение же и слух сохраняют дистанцию от воспринимаемого и потому они куда более объективны. Осязание подразумевает и контакт и дистанцию; как следствие, тезис о базовом единстве восприятия в отношении осязания работает, но с серьезными ограничениями. Что касается обоняния, то оно слишком связано со вкусом, чтобы быть вполне объективным.

Итак, видим и слышим мы примерно одно и то же, вкушаем мы слишком разное, а осязаем и нюхаем примерно одно и то же, но слишком по-разному.

Сознательное восприятие. Вернувшись к гармоничному человеку и задавшись вопросом – может ли он всё же воспринять этот мир как он есть или ограничения на идеальное восприятие слишком велики? – я отвечу так: может – но благодаря сознанию. Именно осознание человеком различных ловушек восприятия позволяет говорить о том, что человек может воспринять этот мир как он есть – хотя и в ограниченной области. Плюс к этому преимущество восприятия человека над восприятием животного состоит в том, что он обозревает весь мир целиком, и даже о Вселенной имеет представление, а никакому другому животному это недоступно. Зато животные живут в Природе и это их несомненное преимущество – куда лучше воспринимать природу, а не городскую среду.

Несдающаяся крепость. Я понимаю, что тезис о базовом единстве восприятия небезупречен. Его главные слабые места: слово «приблизительно» (а насколько приблизительно одинаково восприятие?), а также разительные различия в образе жизни разных биологических видов. Я бы уподобил этот тезис крепости, которая всё время осаждается, но никогда не сдается – ее стены достаточно крепки, чтобы выдерживать всё новые приступы, но не так устрашающи, чтобы отбить желание вновь и вновь штурмовать их. Почему же крепость не сдается? В очередной и уже в последний раз повторю: реальность воспринимается базово одинаково, потому что она одна для всех.

Габер

Определение. Габер – изобретение (да и любое произведение рук человеческих), должное приносить пользу, а вместо этого приносящее вред. Конечно, словосочетание «вместо этого» неточно, и правильнее было бы сказать – наряду с пользой приносящее и вред, причем вреда иногда оказывается больше, чем пользы.

Габер под рукой. Термин габер происходит от фамилии знаменитого и одиозного ученого Фрица Габера, лауреата Нобелевской премии по химии, изобретателя чудодейственных удобрений и смертоносного химического оружия, а также газа, впоследствии использовавшегося нацистами в газовых камерах. Изначально я думал применять этот термин лишь к научным изобретениям, но проблема в том, что едва ли есть хоть одно наиполезнейшее научное изобретение, не являющееся габером, то есть не представляющее из себя скрытую или явную угрозу. Чтобы не ходить далеко, протяните руку и возьмите телефон – это типичнейший габер. Какая полезнейшая вещь – и какая вреднейшая! Всё в телефоне у современного человека, но и он сам почти весь целиком в своем телефоне. А интернет – чем не габер? Самый что ни на есть габер. Обилие полезнейшей информации в инете сочетается с порнографическим и развлекательно-отвлекательным террором. Ко всему есть доступ – а следовательно и ко всякой мерзости. Опасная штука инет, очень опасная, огромная же польза инета подразумевается. Телефон с подключенным инетом – ярчайший из габеров.

Топор как габер. Да, и топор – тоже габер. Он ведь создан не для того, чтобы отрубать головы (если это изначально не топор палача), топор нужен для рубки дров, а не голов, но всегда найдется Раскольников, превращающий топор (а также всякие пилы и прочие молотки) в габер, то есть в оружие, а не в инструмент.

E = mc2. Да, эта формула, ставшая, можно сказать, символом науки, тоже является габером, да ведь Эйнштейн и дружил с Габером, если вы не знали. Эйнштейн приоткрыл дверь, ведущую к высвобождению энергии атома, и тем самым сделал почти неизбежным конструирование ядерного оружия. Не случайно, хотя и неверно, Эйнштейна даже называли отцом атомной бомбы, да и сам он осознавал свою ответственность, хотя и не как ученого-теоретика, но как человека, способствовавшего запуску атомного проекта США. Но, конечно же, бомбу сделали бы и без Эйнштейна, тут он зря терзался, а вот эквивалентность массы и энергии без Эйнштейна не открыли бы. Или всё равно открыли бы? Но это другой вопрос.

Вертеры. Особо интересна тема габеров в искусстве. Казалось бы, произведение искусства тем и отличается от изобретения ученого, что оно никак не является габером, разве что неким толстенным томом можно кого-нибудь так хватить по голове, что он отправится проверять на опыте теоретические рассказы о загробном существовании. Но и тут всё далеко не так просто – некоторые произведения искусства несомненно являются габерами. Уже в отношении «Илиады» может быть поставлен вопрос - а не разжигала ли она воинственность? - в частности, этой книгой весьма вдохновлялся Александр Македонский. Куда более явным габером, чем «Илиада», а возможно и самым явным габером в истории литературы является роман Гёте «Страдания юного Вертера». Сколько юных Вертеров покончило с собой, прочитав книгу Гёте? Трудно сказать, и уж совершенно точно можно сказать, что Гёте не хотел, чтобы они покончили с собой. Но они покончили. Не было бы этой книги – и они были бы живы, а вышла эта книга в свет, и они этот свет покинули. В истории русской литературы самым явным габером является роман Достоевского - «Преступление и наказание». Это очень, очень «чреватый» роман. Черт его знает чем чреватый. Сколько и как бы Достоевский ни осуждал Раскольникова, а образ молодого человека с топором больно уж соблазнителен для всяких психически неустойчивых индивидов. Да и сам роман в целом – какое-то воплощение психически-пограничной зоны, оказавшись в которой, трудно выбраться назад вполне психически невредимым. «Преступление и наказание» - это прямо как Зона из «Пикника на обочине» Стругацких. Опасно, предельно опасно туда ходить, хотя и всяких странных сокровищ можно найти немало.

Берегись автомобиля. Когда изобретали автомобиль, то рассматривали его как чудо; когда изобрели – стали смотреть на него сначала как на роскошь, а потом как на средство передвижения; когда же он вполне стал средством массового передвижения, то одновременно стал и средством массового уничтожения. Автомобиль – самый массовый и при этом серийно производимый убийца в мире. Всякий свежевыпущенный на улицу автомобиль считает свою миссию не вполне осуществленной до тех пор, пока не задавит хотя бы одного человека, то есть пока не превратится в габер. При всей шутливости тона я ведь отталкиваюсь от фактов, а факты говорят о том, что именно смерть в результате ДТП – самая распространенная смерть. И главное, что ведь все об этом знают - и водители, и пешеходы - ну а что поделать? Автомобиль необходим и полезен, но при этом автомобиль с необходимостью и смертоносен. Вот вам и средство передвижения. Рутинное такое.

Культура как габер для настоящих мужчин. А что? – можно и так вопрос поставить. Культура определенно таит в себе некоторые опасности для людей действия – в самом деле, волевой или просто недостаточно культурный человек смотрит на Культуру как на средство приятного времяпрепровождения: книжку там иногда бывает занятно почитать, кинцо какое глянуть. Но что если волевой человек вдруг проникнется культурной системой ценностей? Всё, пропал человек, размякла его воля. Был бравый малый, а превратился в интеллигента вшивого. В кино эта ситуация обыграна в не самом достойном упоминания, но всё же концептуально любопытном фильме – «Человек с бульвара Капуцинов». Приезжает на условный Дикий Запад некий мистер Фёст и привозит с собой странный аппарат, просит повесить на стену белую простынь, выключить свет и смотреть на простынь. Ковбои возмущены, но как-то удается их уломать. На ковбоев с экрана-простыни едет поезд – тот самый поезд братьев Люмьер. Бесстрашные ковбои в ужасе – ведь их сейчас задавят! Ужас сменяется восторгом – ничего похожего они в жизни не видели – так мистер Фёст подсадил диковатых ковбоев на кино и начал понемногу приобщать их к Культуре. Результаты приобщения оказались самыми плачевными – еще вчера любимым времяпрепровождением бравых ковбоев были пьяные драки в салуне и гульба с девками, а теперь они пьют только воду и молоко, а насилие у них под запретом. Окультурились, одним словом, в баб превратились, на что им и указал один вернувшийся с ранчо ковбой – всё еще бравый парень, мечтающий о стаканчике виски. Но виски нет, только вода. Ужас, одним словом. Опасная штука – Культура. Впрочем, мистер Секонд вскоре подвезет всякие экшены с массовыми потасовками – и ковбои вернутся в блаженное дикое состояние.

Думай сам. Какие еще примеры габеров можно привести? А это уж вы сами подумайте, дана же вам зачем-то голова, а в голове присутствует же зачем-то мозг? Вот и думайте. Я же советую вам, прочитав о габерах, сразу же обратиться к статье «Кобра».

Гений

Определение. Гений – сверхспособный человек; человек, чьи способности превосходят способности самых талантливых. Творя шедевры, гений оправдывает существование человечества, искупая все его грехи.

Гений и талант. Талант есть повышенная способность к чему-либо. Гениальность есть умение находиться в избранной сфере деятельности как дома. Талант учится плавать и может научиться плавать очень хорошо; гений словно бы рождается в воде. Это его стихия.

Воздух и поэзия.

Не писал стихов и не пишу

Ими я, как воздухом, дышу.

… написал один вовсе не гениальный поэт, но написанные им строчки – гениальны, хотя их и не менее гениально спародировал один пародист, дав поэту такой совет: «Не писал стихов – и не пиши, лучше погуляй и подыши».

Профессионалы, любители и гении. Всякое дело требует любви к нему, но одной любви недостаточно, нужно мастерство. Любителю не хватает мастерства, отчего он навсегда и остается всего лишь любителем. Всякое дело требует мастерства, но одного мастерства недостаточно, нужна любовь. Профессионал всё делает мастерски, но ему не хватает любви, отчего он навсегда и остается всего лишь профессионалом. Гений – это любитель, который превзошел профессионалов в мастерстве. Ему открыто всё. За его любовь. За его мастерство.

Ненависть профессиональных слепцов. Профессионалы ненавидят гениев за их любительство. Они слепы в своей ненависти, потому как не могут отличить гения от способного дилетанта. Они только очень хорошо видят, можно сказать, нутром чуют, что перед ними – не профессионал, и этого им вполне достаточно, чтобы сделать всё, что в их силах, дабы выставить выскочку из профессии. Когда гений признан, профессионалы успокаиваются; они думают, что, признав гения, мир признал его профессионализм. И снова они слепы.

Признанные гении. Признание гения гением – удивительный момент, говорящий о том, что мы находимся в пространстве развитой цивилизации. Цивилизация признает гениев, а в благодарность за это гении творят цивилизацию. Такой вот творческий симбиоз.

Признанные негении. Признание негения гением – обыденный момент, говорящий о том, что мы находимся в нормальном человеческом обществе. Люди не любят признавать гения за гения, как минимум не спешат с признанием, но зато они очень любят наклеивать ярлык гениальности на всякого бойкого небесталанного прохвоста или на крепкого профессионала, пользующегося достаточным авторитетом в профессиональной среде. Мы окружены гениями и, чтобы распознать среди них подлинного гения, надо быть гением.

Непризнанные гении. Непризнание гения гением – ситуация, которая мало о чем говорит. Может быть, надо всего лишь годик-другой обождать; может быть, гений вовсе и не гений, или недостаточно гений; может быть, он оказался не в то время не в том месте; может быть, он сам сделал всё возможное, чтобы его так и не признали. Это лишь гению кажется, что его гениальность нельзя не заметить; на самом же деле процесс признания гения гением – очень своеобразный процесс, тестирующий и потенциального гения, и окружающую реальность. Окажется ли гений достойным этого высокого звания, а реальность – звания высокой цивилизации? Весь мир замирает в ожидании вердикта…

Безжалостный бетон. А как вы думаете, много ли факелов потенциальной гениальности так и не озарило человечество? Я уверен, что немало. Мы ведь говорим о непризнанных гениях как преимущественно о тех, кого все-таки признали хотя бы в конце жизни или после смерти, о тех, кто все-таки раскрылся. А кто так и не раскрылся? А кого так и не признали? Нераскрывшиеся таланты и гении печально никнут, забетонированные безжалостной реальностью.

Много или мало? Гениев не так и мало. Гениев единицы. Эти два тезиса противоречат друг другу, но какой из них ближе к Истине? Если говорить о гении, как о реализовавшемся типе, то – второй. Гениев очень мало, гениев – единицы, и даже те единицы, которых мы называем гениями в силу того, что они остаются в истории науки и искусства – и они чаще всего крупные таланты, а не гении. Напротив, многие гении не удостаиваются этого звания в силу того, что их достижения оказываются не слишком велики или слишком фрагментарны, а звание гения есть звание высочайшее.

Немудрствующий мудрец. Ошибка здесь кроется именно в том, что мы принимаем гения за очень крупный талант, но гениальность раскрывается прежде всего в способе отношения к реальности. Когда гения определяют как человека, который говорит новое слово, то это верно, но что позволяет ему сказать это новое слово? Всего лишь необходимость сказать его. Гений говорит новое слово, потому что старых слов для выражения его мысли оказывается недостаточно. Для гения это естественный шаг, а для всех прочих – удивительный и непонятный. Гений «всего лишь» идет естественным путем, он движется к самой сути проблемы, и это-то всегда и оказывается самым удивительным по достижении им результата. Все только руками разводят – и как это мы сами не догадались? Отсюда же и известный тезис: всё гениальное просто. Гений предъявляет сверхсложную реальность в максимально простом возможном виде – в этом его главная заслуга. Он мудр, но не мудрствует; он прост, но не упрощает.

Гениальное делание. Гений – это тот, кто делает дело так, как оно должно быть сделано. И вот всегда и оказывается – для того, чтобы сделать дело так, как оно должно быть сделано, надо быть не менее, чем гением.

Шаг в неведомое. Гений – это тот, кто осмеливается шагнуть в неведомое, но ему самому это невдомек. Он всего лишь идет по тому пути, который естественным образом открывается перед ним. Другие же видят лишь проторенные дороги, либо пытаются измыслить какие-то хитрые тропы.

То, на чем сидим. Но на это способны довольно многие, – то есть довольно многие идут естественным путем к самой сути проблемы, вот только доходят немногие. Слишком многое и слишком методично сбивает с естественного пути. Стоит только попробовать делать всё так, как оно должно быть сделано, и реальность немедленно встает на дыбы, подсовывая тысячи аргументов в пользу того, чтобы не делать так, как надо, а делать через одну известную часть тела, на которой мы сидим.

Закон энтропии. Мы делаем всё не так, как надо, а так, как надо тем, кто не понимает, как надо делать.

Гениальный ученик. Если ученик решил задачу не так, как ему вдолбил в голову учитель, но вполне самостоятельно, даже если он при этом повторил учителя (не зная об этом), то он все равно проявил гениальность. Он понял, как надо решить задачу, только и всего. Но зачем тогда нужен учитель? Разумеется, для того, чтобы не дать понять, но вдолбить. Но даже верный путь неверен, если вы идите по нему, не включая свои мозги. Тот же, кто включил свои мозги на полную мощность и отказался их выключать, и стал гением.

Стать гением. Впрочем, можно ли стать гением? Можно развить талант, это бесспорно, но можно ли развить гениальность? Всё, что дано, можно развить: и талант, и гениальность. Но чего не дано, развить нельзя. Однако в своих зачатках и гениальность дана довольно многим, а доказательством тому служит ясно видимая потенциальная гениальность у многих детей. Их еще не сбили с пути истинного, но собьют, почти всех собьют. Как результат: проявлений гениальности вокруг довольно много, но подлинных гениев – единицы.

Отборный гений. Вместе с тем сущностное определение гения входит в некоторое противоречие с определением гения через жесточайший отбор, подразумеваемый самой высотой этого титула. Мы полагаем, что гением может стать лишь один из миллиона и даже из миллионов, а потом именно так и определяем гения – как одного из миллионов. При таком подходе гениев с очевидностью не может быть много, потому как все равно в итоге мы назовем гениями лишь единиц. Можно ли представить себе ситуацию, при которой гениев будет больше, чем считанные единицы – ситуацию, при которой, например, каждое десятилетие будет ознаменовано появлением десятков Толстых и Достоевских? Или, если появится десяток Толстых, то мы все равно будем ждать одиннадцатого – который будет на голову выше десятка? Гений должен выделиться со всей возможной исключительностью, а потому он с необходимостью – единица, именно его единственность и делает его гением.

Велосипед-Америка. Проблема эта отчасти решается так, что возможности прорыва к чему-то новому всегда ограничены. Если Колумб открыл Америку, то вы уже не можете открыть ее еще раз; в случае с Америкой, правда, всё как раз сложнее, и ее еще пришлось открывать и после Колумба, но принцип ясен. Нельзя стать первооткрывателем уже открытой земли. Поэтому-то гениев и не может быть много – великий прорыв надолго закрывает возможность нового великого прорыва. Поэтому не зевайте, господа потенциальные гении, и поскорее открывайте Америку, а то придется лишь велосипед изобретать.

Гений в современности и в истории. И всё же опять приходится повторять, что определение гения через сверхспособности некоторым образом противоречит определению гения через естественное движение к самой сути проблемы. Даруя звание гения сверхспособным единицам, мы отчасти игнорируем способ достижения этого звания; отмечая способ достижения, мы отчасти игнорируем уникальность гениальности.

Посмотрим, как являют себя гении и как они остаются в истории и покидают ее. Возьмем какую-нибудь знаменитую поп-группу – «Битлз», например. Да, это гениальные ребята, ведь они совершили настоящий прорыв в поп-музыке. А вместе с тем называть их гениями язык не поворачивается. Вот Бах, Бетховен, Моцарт – это гении, а «Битлз» – это так, подрыгаться под них хорошо, а слушать надо Баха. Опять-таки именно Бах останется в истории, а «Битлз» со временем забудут. Явление гения априори исторично – тот, кто не удержался в истории, не гениален. И вот тут и видно, как возникает сфера неясности при определении гениальности. Мы можем сказать: «Ну хорошо, «Битлз» выпадут из истории, потому как это поп-музыка, но разве это лишает группу ее прорывной гениальности? То, что они выпадут (если) из истории, лишь указывает на то, что и гении выпадают из истории, а то, что поп-музыка несопоставима с высочайшими образцами музыки, лишь указывает на то, что гениальность может проявляться на любом уровне, а не на одном только высочайшем». На это можно возразить: «Но ведь на своем невысочайшем уровне «Битлз» является высочайшим из явлений. Следовательно, мы все равно имеем в виду, что прорывная гениальность дает также высочайший из результатов. Но именно понимание этого и заставляет нас делать отбор всё более и более строгим, и не записывать в гении тех, кто, хотя бы и совершил прорыв, но где-то там, внизу». В итоге гениями и считаются не просто те, кто попадает в историю, но те, кто претендует на пребывание в вечности – какие-то совсем единицы из единиц, совершившие величайшие прорывы. Только они и запоминаются навечно.

Можно сказать, что в истории вечности остаются лишь гении, но и лишь избранные из гениев; в истории же современности много не-гениев, зато и гении представлены в ней более полно. Но история тяготеет к вечности, поэтому, строго говоря, можно определить гения через заслуженное пребывание в истории. Тот, кто заслужил, чтобы его помнили спустя тысячу лет после его смерти – тот и гений. Если исключить полководцев и тиранов, о которых лучше бы забыть.

Дворовый Марадона. Мы почитаем за гениев лишь величайших из великих, а между тем нетрудно представить себе гениального футболиста, так и не ставшего даже профессионалом, но изумляющего своей игрой тот небольшой городок, где он родился. Нет, все-таки трудно. Если уж он такой прямо гений, то или впрыгнет в профессионалы, или рано закончит играть, или сильно понизит свою планку. Но представить себе Марадону, блистающего на уровне чемпионата города, всё же трудновато… Равно как и трудновато посчитать футболиста достойным звания гения.

Но тот не гений, муза чья увечна,

А гений тот, чье имя безупречно.

Гений как единство противоположностей. Гениальность проявляется еще и в том, что гений максимально возможным образом развивает способность, противоположную той, которая делает его гением. Так, в сфере действия гениально действует тот, кто действует максимально умно, а в сфере мышления, напротив, тот мыслит гениально, кто наиболее смел. Гения в сфере действия можно назвать умной волей, а в сфере мышления – храбрым умом.

Гениальность и помешательство. Гений именно постольку остается гением, поскольку он не сумасшедший. Гений – ненормально умный, а вовсе не безумный человек. Отчего же тогда так часто говорят о связи гениальности и помешательства? Неслучайно говорят, не без оснований. Гений выходит за рамки привычных представлений, и сумасшедший – тоже. Разница между гением и сумасшедшим состоит в том, что гений расширяет наши представления о реальности, а сумасшедший – искажает свои. Гений упорядочивает хаос, а безумец живет в хаосе. Но сам момент выхода за пределы привычного подсказывает, что в безумии есть сущностная связь с гениальностью и что безумие чревато гениальностью, а гениальность – безумием. И вот тут-то и надо вернуться к начальному тезису: гений именно постольку является гением, поскольку он не сумасшедший. Всякая же пустота интеллектуального пространства, не освоенная гением, заполняется безумием. Практика вполне подтверждает этот тезис: если для гениев и больших талантов весьма характерна сумасшедшинка, а нередко и явные проявления безумия, то для избранных Пушкиных, Эйнштейнов и Наполеонов ничего подобного не характерно. В них нет ни капли безумия, они исключительно разумны.

Гений как лекарство. Полнота гениальности избавляет даже от намеков на безумие. Воплощенный гений есть воплощенный разум.

Что видит гений?

Нормальный человек видит то же, что и все.

Безумец видит то, что, кроме него, не видит никто.

Гений видит то, что до него не видел никто, а после него начинают видеть все.

Герой

Но кто же он, ну кто такой герой?

Всего лишь тот, кто не кривит душой!

Определение. Герой – бескомпромиссный человек, сознательно избирающий самый прямой и, соответственно, самый опасный путь к Благу. Всем приходится идти на компромисс, но герой не таков. Всем приходится избирать обходные пути к цели, но герой идет напрямик. Все, по возможности, стараются избежать риска для жизни и чрезмерных беспокойств, но герой в первую очередь старается избежать трусости и жизни в комфорте. Наконец, на своем пути почти все забывают о том, что путь этот должен быть Путем к Благу, но герой не может забыть об этом, а иначе где бы ему и взять столько смелости и бескомпромиссности? Герой – это попросту тот, кто идет к Благу самой короткой и прямой дорогой.

Два типа героев. Изначально под героем понимался самый сильный и отважный, а символом героя был вожак человечьей стаи, хотя уже и в древние времена понятие о герое каким-то образом откалывалось от понятия о самом сильном и смелом, подразумевая еще и понятие о благородстве. Постепенно выковывалось новое понятие о герое, в котором благородство, как ему и полагается, вышло на первый план. Образ Дон Кихота стал воплощением образа подлинного героя, хотя еще ранее нам был дан безупречный героический образ титана Прометея, бросившего вызов самому Зевсу. Герой – это не тот, кто доказал, что он сильнее всех, но тот, кто решился помочь слабому. Герой – это не тот, кто способен перебить целое войско супостатов, увенчав себя лаврами победителя, но тот, кто способен распознать подлинное зло, часто скрывающееся за величавым фасадом, и бросить ему вызов, несмотря на всю безнадежность борьбы. Герой объявляет войну дворцам, видя сущностную гниль за всякой роскошной поверхностью. Герой – борец против всемогущего порядка вещей, где торжествует всё что угодно, кроме Справедливости и Правды. Герой обречен на поражение, но нет пути выше Пути подлинного героя.

Популярные и непопулярные герои. В поп-культуре, впрочем, герой может и даже должен победить. Подобно тому, как Дон Кихот был пародией на героев рыцарских романов, лихо побеждающих картонных великанов и драконов, он мог бы с таким же успехом считаться и пародией на современных супергероев – всяких Бэтменов, человеков-пауков, эквалайзеров и прочих. А как хотелось бы уверовать в героя, который придет и лихо расправится со всеми злодеями и всяческими несправедливостями, творящимися в мире! - но более пристальный взгляд на действительность заставляет в очередной раз восхититься гениальностью Сервантеса, создавшего рыцаря печального образа. Вот он – подлинный герой, со всей его неуместностью в реальной жизни. А встретиться с Дон Кихотом – радость не очень большая, потому как вы и сами можете пасть жертвой его гнева – обоснованного или нет – и вообще всё в нем как-то несуразно и глупо. Он городит сплошные нелепости, хватается за копье, когда никто его об этом не просит, а вступив в битву, скоро оказывается повержен, что вовсе не излечивает его, и он уже готов к новым подвигам – и будет совершать их, пока его не прикончат.

Реальные герои. Дон Кихот – выдумка, но не ложь; Дон Кихоты, или подлинные герои встречаются и в реальности, и было бы нелепо отрицать это. Каждый в течение своей жизни встречал пламенного чудака, не желающего идти на компромиссы – чаще всего эта бескомпромиссность плохо заканчивалась для него, что служило большинству предостережением – не будь таким, как этот чудак, не будь героем. И всё же находится новый чудак, и пока ему не сломят голову, невольно любуешься словно бы свечением, образующимся вокруг него. Так хочется быть если не таким, как он (это невозможно), то хотя бы похожим на него! Так хочется хоть раз в жизни, но бескомпромиссно постоять за Правду. Но глядишь, а чудак уже мертв, а мы-то, слава небу, еще живы. Нет, слишком это опасное дело, лучше как-то поосторожнее действовать, поосмотрительнее…

Исторические герои. Читая страницы истории, мы тоже иногда встречаемся со странными персонажами, руководствующимися странными идеями и словно бы лезущими на рожон. Обычно они заканчивают свои дни на костре, подобно Джордано Бруно и Жанне д’Арк. Двадцатый век тоже породил своего героя – им стал Че Гевара, во имя освобождения Латинской Америки от эксплуатации отправившегося в безнадежный Боливийский поход и, пройдя неизбежный для всякого героя крестный путь, расстрелянного в безвестной боливийской деревушке, ставшей с того времени известной всем. А вы знаете ее название? Нет? Ла-Игера. Вы уж запомните, хотя и не в названиях суть.

Наполеон: герой и император. Наполеон, этот удивительный Наполеон, сочетал в себе оба типа героев: он и герой, и император – и Зевс, и Прометей. Так, во время Итальянской кампании и Египетского похода он был воплощением героя Французской революции, но потом стал императором Франции, предав свое героическое измерение. Весьма характерно, что Бетховен посвятил Наполеону «Героическую симфонию», а после того, как тот стал императором, снял посвящение. Император Наполеон – это уже не герой Бонапарт. Кстати, весьма четко прослеживается момент, когда Наполеон перестал быть героем – это позорное бегство из Египта – герой никогда бы так не поступил. Хотя слово «перестал» не совсем точно – он никогда и не был вполне героем (его поведение уже и во время героической Итальянской кампании – налагаемые им огромные контрибуции, например – вполне ясно указывало на императорские замашки), но, повторюсь, был, был героический период в жизни императора Наполеона. И все же его судьба состояла именно в том, чтобы стать императором, а не в том, чтобы героически сложить свою голову в Египте. С другой стороны, ведь сложил-то голову Наполеон тоже по-героически – его трагическая изоляция на острове Святой Елены безупречно героична, и не зря его сравнивали с Прометеем, прикованным к скале. Конец Пути императора Наполеона получился столь же героическим, что и начало. Удивительный человек.

Суворов и Наполеон. Весьма интересно и то, что буквально параллельно Наполеону действовал русский герой-полководец – Суворов. Вот уж он точно был героем, хотя его судьба крайне парадоксальна, ведь он был героем на службе у реакционного русского самодержавия – в том числе он подавлял народные восстания, а герою более пристало их поднимать. Но военный есть военный – он беспрекословно и по убеждению подчиняется приказам власти. И всё же по духу Суворов был безупречным героем – немного с прибабахом, как и все герои, но зато, в отличие от Наполеона, он не проиграл ни одной битвы, причем сражаясь почти неизменно меньшими, чем у противника, силами; важная черта героя – бросать вызов сильнейшему. Непобедимость Суворова – это как раз награда за героизм и за обделенность земными наградами. Обделенность? А как же дарованное ему Павлом I звание генералиссимуса – спросите вы? Но, получив это высочайшее военное звание, Суворов тут же попал и в предсмертную опалу и, вместо торжественной встречи в Петербурге (после героического Швейцарского похода), прославленный и ославленный герой приехал туда, чтобы умереть. Суворов и вообще отличался какой-то поистине героической неспособностью быть успешным, даже одерживая победы и получая титулы. Все время побеждая на поле битвы, он всё время проигрывал в глазах властителей – как и подобает герою, он был стопроцентно антисветским человеком. И даже величайшая победа его духа – Швейцарский поход – с военно-политической точки зрения скорее завершился неудачей. С героями всегда так – они побеждают, проигрывая, и проигрывают, побеждая. Интересно и то, что Наполеон и Суворов так и не сошлись в очной баталии. А что было бы, если бы сошлись? Кто победил бы? Суворов, конечно. Но это, конечно, во мне говорит чуть тлеющий, но всё же русский патриотизм. Никто не мог победить – именно поэтому Провидение и не дало им скрестить шпаги. Из двух принципов – максимальное раскрытие способностей и предельное героическое подвижничество – нет более или менее высокого.

Триумф героя. История учит нас не только тому, что герой обречен взойти на крест-костер, но и тому, что у героя есть или во всяком случае может быть время триумфа – странное время, когда герой действительно словно бы превращается в поп-супергероя, в рыцаря из рыцарских романов, способного сокрушить любого злодея и в одиночку (с горсткой соратников) бросить вызов целому миру несправедливостей. Жанна д’Арк, молоденькая девушка, обещает освободить Орлеан – и освобождает его. Че Гевара с горсткой кубинцев высаживается на Кубе, и коррумпированный режим Батисты, поддерживаемый всемогущей империей США, падает, а революционеры торжествуют. Чудеса! – поистине герои всё же способны творить чудеса. Отметим, однако, что эти чудеса возможны лишь в союзе героя с более практичным напарником. Так, Жанне д’Арк необходимо было заручиться поддержкой короля Франции, а Че Гевара не смог бы ничего добиться без лидера кубинской революции – Фиделя Кастро. Когда же герой действует в одиночку, когда он берет на себя ответственность за всё – его поражением неминуемо. Всякого Че Гевару тянет в Боливию – туда, где шансы победить равны нолю, а шансы умереть – ста процентам. Но это не стремление к смерти, но стремление к беспримерному подвигу – Че Гевара отправлялся в Боливию не умирать, но творить континентальную революцию. Кому-то это покажется нелепостью, но лишь потому, что он не герой.

Герои в негероических сферах. Мы как-то автоматически относим героев к сфере действия, считая их в первую очередь борцами за Справедливость, и это правильно, но вообще говоря герои встречаются во всех сферах человеческой активности. Даже в искусстве, где, казалось бы, им совсем не место, они тем не менее присутствуют. Герой-художник – это или непризнанный гений, или тот, кто творит в невыносимых условиях, условия же эти чаще всего создает власть. Непризнанность или невыносимая тяжесть превращают путь Художника в поистине героическое подвижничество. Я бы, правда, отметил, что в искусстве зачастую можно поставить под сомнение сознательность избрания творческим человеком героического пути, и чаще всего этот путь сваливается на творца, который вовсе не желает им идти. Не желает, но вынужден в силу обстоятельств. Ван Гог едва ли желал быть героическим живописцем, творившим в полной безвестности и нищете, но что ж делать, если так получилось. Булгаков и вообще менее всего похож на героя, а по своим склонностям он даже больше похож на антипода героя – на обывателя, а всё же по факту он прожил героическую жизнь, плодом которой стал удивительный роман «Мастер и Маргарита», а создание этого романа нельзя назвать никак иначе, кроме как подвигом.

Гоголь и Сервантес. С другой стороны, можно привести пример Гоголя, который, будучи вполне признанным творцом, сознательно относился к литературе как к некоей героической миссии, а его работа над вторым томом «Мертвых душ» может быть сравнена с крестным путем любого героя – он даже принял и свои муки во время так называемого лечения, а закончилось всё принесением в жертву (сожжением) неоконченной работы (Гоголь считал ее негодным вариантом) и смертью надломленного, но не сломленного героя. Также и создатель величайшего образа героя – Сервантес – и сам был писателем-героем: получив от судьбы все возможные пинки, он умудрился остаться в тени даже во время шумнейшего для своего времени успеха «Дон Кихота». Доля рыцаря печального пера Сервантеса – получать шишки, а не награды. Мигель Донкихотович Сервантес.

Герой как воплощенное Благо. Если есть два типа героев, то существует и два типа творцов. Одни наиболее полно раскрывают свои творческие способности, другие – наиболее бескомпромиссно служат искусству. Но как это понять? Неужели первые не служат искусству, а вторые не раскрывают свои способности? Пожалуй, правильнее всего смотреть на героя как на воплощенное Благо. Творец, творя, остается в стороне от сотворенной картины, но художник-герой не таков – он словно бы и есть картина, он поселяется в ней. Я не буду прибавлять, что художники-творцы «всего лишь» пишут картины – это глупое прибавление, но встреча с героем именно что наталкивает на возможность и таких мыслей. Те «всего лишь» пишут картины, а этот расплачивается за свои картины жизнью. Итак, творцы творят Благо, а герой есть воплощенное Благо.

Как ни странно, но именно эта воплощенность и делает героев несколько, как бы сказать, ущербными. Конечно, неточное слово… Но герои – они все «не совсем от мира сего». Оно и понятно – этот мир не таков, чтобы допустить совершенство человека, и наиболее совершенные из людей – герои – кажутся блажными, несколько нелепыми, неуместными в реальности. Совершенство искажается в кривом зеркале мира.

Героический Сократ. Даже в философии возможны герои. А кем был Сократ, как не героем, заплатившим своей жизнью за свою философию? Сократа, слава небу, не сожгли, но дали ему яд, плюс ему дали возможность вволю пофилософствовать перед смертью, а что еще надо философу? Сократ и саму смерть превратил в повод для размышления, доказав своим слушателям, что вовсе и не стоит бояться ее. И кого в итоге мы чтим выше – Сократа или Платона? Платон несомненно умнее, но Сократ… В герое всегда есть некая несуразность, но и какое-то… – опять вспоминается свечение… Его бескомпромиссность, его плата жизнью за свои убеждения ставит героя выше всех. Но ведь почти только что я сказал: «Из двух принципов – максимальное раскрытие способностей и предельное героическое подвижничество – нет более или менее высокого». Да, именно на этой редакции стоит остановиться, просто рассуждение о героях немного увлекло меня героизмом. Сам-то я ценю Платона выше Сократа. А вы?

Гипермаркет

Гипермаркет – огромный магазин, в котором продается почти всё, что только можно, но преимущественно все-таки съестное. Вы найдете в гипермаркете всё, что только можно съесть – и всё же именно гипермаркет съест вас!

Скидка в пропасть. Вообще-то, для сохранения душевного здоровья и возвышенного образа мыслей в гипермаркет лучше не ходить, но, с другой стороны, наблюдение за поведением людей в гипермаркете дает бесценный материал о человеческой природе в ее худших измерениях. Покупатели покупают и покупатели покупаются. Покупатели покупают товары и покупаются на скидки и разные прочие уловки торговых кудесников. Не будьте покупателями! Тот, кто постоянно покупается на скидки, достоин того, чтобы быть скинутым в пропасть забвения.

Черная пятница. Первая черная пятница стала одним из самых черных дней в истории человечества. Обломки руин Просвещения рухнули в этот день. Этих людей не просветишь – нет, ни в коем случае. Пока массы подчиняются железной руке тирана, они могут сказать, что не виноваты, что ведут себя так жестоко или пассивно. Но имея полную возможность не вести себя как стадо баранов, люди все-таки ведут себя как самое настоящее стадо самых настоящих баранов. Ради того, чтобы купить побольше и подешевле они готовы превратиться в стадо, и даже уже зная, как отвратительно выглядит это стадо со стороны (после того, как посмотрят видео), люди всё равно продолжают собираться в стадо баранов и с утра пораньше (в пять часов утра!) штурмуют магазины в заветный день огромных скидок. Значит, они достойны называться баранами - и никак иначе они называться недостойны. Потребление сильнее Просвещения. Для масс это неоспоримо так.

Посещение гипермаркета. Не ходите в гипермаркет! Нипочем не ходите. Но, так как обращаясь к людям, приходится несколько попустительствовать их слабостям, то я подскажу вам, как вести себя в гипермаркете, если уж вас занесла-таки туда нелегкая. Главное – иметь четкое представление о тех немногих продуктах, которые вы хотите купить, и не смотреть ни на какие другие. Стоит вам оглянуться по сторонам, как вы увязнете в созерцании ценников и самих товаров, и в вашу душу проникнет товарное вожделение и некоторое постыдное возбуждение, которое чуть позже трансформируется в раздражение. Всякий достойный человек, посетив гипермаркет и поддавшись товарной ажитации, чуть позже чувствует раздражение. Если вы не чувствуете этого раздражения, ваше дело плохо – вы уже свыклись с товарной ажитацией, она уже стала вашими буднями. Я лично был в гипермаркете только сегодня – и до сих пор раздражен. Больше не пойду, хоть режьте меня. И ведь у меня было четкое представление о том, что я хочу купить, но купил я больше, чем хотел, и больше, чем мне надо. В плюс я могу занести себе только то, что имея возможность купить масло по серьезной скидке, я купил пачку масла без всякой скидки, но именно то масло, за которым шел, а не то, которое мне хотели подсунуть. Да, вот такие ничтожные вещи называешь плюсом, оказавшись в гипермаркете. Не ходите! Нипочем в гипермаркет не ходите!

Сократ и гипермаркет. Однажды, зайдя в гипермаркет, Сократ воскликнул: «Сколько же здесь товаров, без которых можно обойтись!» На это случайно проходящий мимо человек заметил Сократу: «В обществе, в котором нет множества товаров, без которых можно обойтись, обходятся и без философии». Сократ задумался. А случайным прохожим был я.

Государство

Определение. Согласно классическому политологическому определению, государство есть политический институт, характеризующийся тремя основными признаками: народ, территория, суверенитет. Нет народа – нет и государства, но наличие народа еще не гарантирует наличие государства, если нет территории, на которой бы этот народ проживал. Есть народ и территория, но нет суверенитета – опять нет государства. Сущностной характеристикой государства является именно суверенитет, или приоритет-верховенство на определенной территории установленной государством системы правил (законов), а также способность проведения самостоятельной внешней политики. Синоним суверенитета – самостоятельность; суверенное государство – всё равно, что самостоятельный человек. Суверенное государство – полновластный хозяин на определенной территории и весомый игрок в системе международных отношений. Выражаясь менее научно, но не менее точно, можно сказать, что суверенное государство – это государство, которое не терпит вмешательства в свои внутренние дела и при этом активнейшим образом вмешивается во внутренние дела других государств. Если государству по силам портить жизнь не только своим гражданам, но еще и соседям, то это подлинно суверенное государство.

Государство и гражданское общество. Государство не терпит гражданского общества, да оно и немудрено, ведь согласно опять-таки классическому политологическому определению, гражданское общество есть совокупность институтов, осуществляющих гражданский контроль над властью. Гражданское общество формирует власть посредством выборов, оно независимо от государства и часто берет на себя функцию его критика. Но государство никогда до конца не соглашается с тем, чтобы его формировали граждане, а также и с тем, чтобы нечто, существующее на его территории, имело наглость от него не зависеть и его критиковать. Торгуешь – отстегивай государству; слишком рьяно критикуешь – пожалуйте за решетку или на выход.

Ограниченное государство и Левиафан. Но почему было сказано, что государство обязательно не терпит гражданское общество, ведь в развитых странах Запада (вообще в развитых демократиях) сосуществование государства и гражданского общества есть нечто обыденно-привычное. Но на Западе обыденно-привычной является и идея ограничения власти государства, так что и само государство охотно ограничивает себя. Но эта охота приневоленная. Никто не склонен ограничивать себя вне навязанной системы ограничений. Суверенитет, напомню, означает полновластие, и хотя это полновластие вовсе не обязательно должно означать авторитаризм, а тем более тоталитаризм, но лишь верховенство определенной системы права… Да – право, шире – права человека, вот ключевое словосочетание. Там, где утверждают себя права человека, власть государства вынуждена ограничивать себя. Оно – государство – уже не полновластно. Человек, видите ли, имеет некоторые неотъемлемые права. Человек! «Я – государство, - возмущается государство, - а тут какой-то жалкий человек, одна из песчинок народных!» Но оно вынуждено считаться с этой песчинкой. Повторюсь – вынуждено. Дайте государству достаточно воли, и оно оставит один закон – закон «Левиафана» Гоббса. Знаменитую книгу Гоббса можно считать конституцией государства как такового, озвучиванием потаенных мечтаний мыслящей государственной машины. Подданные не имеют права менять форму правления, подданные не имеют права критиковать суверена, а тем более протестовать против его действий, подданные не имеют права то, подданные не имеют права это, подданные имеют одно право – уполномочить суверена творить то, что он пожелает, и заткнуться.

Тоталитарная сущность государства. Авторитаризм тем и противопоставляет себя правовому государству, что при авторитаризме все права – у одного человека, а в правовом государстве – у всех. Но авторитаризм, конечно же, больше демократии соответствует государственной природе. Государство даже не авторитарно, но тоталитарно по своей сути. Лик идеального государства во всей его чудовищности мы могли лицезреть в двадцатом веке, и, остается надеяться, что в следующий раз мы узрим его еще веков этак через двадцать. Государство есть концентрированная власть, и оно стремится сконцентрировать столько власти, сколько в его силах.

Права и свободы. Государство с трудом, но способно выносить слово «права» (всегда напоминая об обязанностях), так как и само выступает в качестве гаранта определенной правовой системы (хотя бы на практике она и была системой бесправия), но слово «свободы» вызывает у государства острейшую неприязнь. Свернуть все свободы – мечта любого государства. Каждый человек – винтик государственной машины, а винтик не имеет права быть свободным. У винтика одно право – право быть исправным, то есть добропорядочным винтиком. Главное право подданного – быть обязанным своему суверену.

Свободное государство. Свободным можно назвать только то государство, в котором вы можете чувствовать себя свободным от государства. Следовательно, само по себе государство есть нечто, подразумевающее несвободу.

Любовь к государству. Любить или не любить государство – вопрос не риторический, но вполне практический. Те, кто занимается политикой (по призванию), то есть осуществляет власть через органы государственной власти, разумеется, любят и государство, которое и позволяет им осуществлять власть. Вообще, тот, кто любит власть, не может не любить и государство, за тем единственным исключением, когда он находится в оппозиции или даже в рядах революционеров, но и в этом случае он, ненавидя действующую власть-государство, очень любит ту власть-государство, которую собирается установить. В авторитарных же государствах власть дарует такое количество привилегий своим приверженцам, что они постепенно начинают любить ее со всей искренностью, на какую только способны. Еще вчера человек наблюдал за действиями власти со скептической усмешкой, а сегодня он уже такой патриот, что просто диву даешься, – но чему удивляться, если всё его благосостояние обеспечивается за счет поддержки государства? Как-то само собой оказывается, что его интересы полностью совпадают с интересами государства, и чем богаче и влиятельнее он становится, тем это совпадение становится всё более полным и естественным, и березки за его окном становятся ну такие родные, что всякого врага народа на них бы и повесить. Так называемая государственная кормушка – отнюдь не метафора, и всякий приобщившийся к этой кормушке и увидевший, что нет кормушки более обильной и надежной, находит в себе неисчерпаемые ресурсы для самой безграничной и искренней любви к кормящей руке благодетеля и ненависти к инакомыслящим. Это, повторюсь, как-то само собой происходит.

Нелюбовь к государству. Не политики, конечно же, вовсе необязательно не любят власть и государство, но в тенденции они всегда настороже, всегда опасаются, всегда настроены критически. Это правильно. Слишком много поводов быть настороже и слишком мало поводов для любви. Те же, на чьих костях строится государственность, имеют все основания ненавидеть ее, и никакие слова о том, что, дескать, государство их взрастило и воспитало, не отменяют того факта, что оно также втоптало или втаптывает их в грязь. Эта ненависть не нуждается в идейных оправданиях, она всего лишь естественна, подобно естественности восстания рабов.

Страна и государство. Государственные деятели всегда и со страстью подчеркивают единство государства и страны (например, единство государства Бразилия и страны Бразилия), нелюбители государственной власти не менее страстно разделяют эти понятия и даже разводят их в стороны. Я, дескать, люблю Бразилию, но власть бразильскую ненавижу. Конечно же, страна и государство не совпадают. Конечно же, государство играет очень важную роль в существовании страны собственно как страны. Власть – сила центростремительная, кризис власти сопровождается развитием центробежных сил. Всё собранное вместе разваливается, каждый маленький новообразованный центр заявляет о себе как о центре центров, но тут же выявляется несколько еще меньших центров власти, каждый из которых претендует на центральную роль – всё это известно из истории любой гражданской войны или любой другой эпохи нестабильности, каковая всегда есть история распада собранного воедино государства. Страна сама по себе не способна сохранить единство вне конституирующей ее государственности – развал государства означает в тенденции и прекращение жизни страны. Это естественно, ведь, выпадая из одного государства, страна оказывается в составе какого-то другого – и вот, это уже какая-то другая страна, живущая по каким-то другим правилам – а правила-то общественной жизни как раз государство диктует. Конечно, можно сказать, что и жители разных государств могут сохранять достаточно четкое представление о своей родственности, считая себя жителями одной страны; также можно сказать, что и существующие в определенном государстве автономные области могут считать себя как бы отдельными странами. Да, всё это и может быть и бывает, но чем четче такие представления, тем выше вероятность, что автономия при первом удобном случае выскочит из состава государства-отчима, став самостоятельным государством, а жители разных государств пойдут за лидером, который провозгласит своей целью образование единого государства для единой страны.

Империя и город. Логика развития государства неизбежно приводит к идее одной всемирной империи, каковой и мечтает стать любое развитое государство. Логика же распада государства ведет к образованию максимального количества городов-государств. Что ж, а чем плохи города-государства? Самая развитая цивилизация всех времен – Эллада – была цивилизацией полисов. Итальянские города-государства породили величайшую живопись и скульптуру в мире. Я, пожалуй, за города-государства. Левиафанчики пугают не так сильно, как левиафаны. И все-таки и здесь без государства не обойтись. И все-таки и в городе-государстве его правитель будет подчеркивать, что государство и город нераздельны и что нельзя любить город, не любя государство. Хотя это и можно.

Для чего существует государство? Пожалуй, ответ именно на этот вопрос должен окончательно высветить сущность государства. Гоббс сравнил государство с левиафаном, восхищаясь этим чудовищем, я же сравню государство с драконом, страшась его. Да, я сравню государство с драконом и буду упорно придерживаться этого сравнения. Сегодня государство – чаще спящий дракон, вчера – повсеместно огнедышащий. Но, подобно тому, как сущность вулкана – извержение, независимо от того, потухший он, спящий или действующий, сущностью пусть бы и самого миролюбивого государства на свете была и остается его воинственность. Для чего же существует государство? Преимущественно и почти исключительно для ведения войны.

Война как приговор. Война – вот главное дело государства. Для нее оно родилось, для нее оно живет. Этот тезис требует четкого проговора, и он же является приговором государству. Государство виновно в том, что оно постоянно ищет поводы для войны, постоянно вовлекает в войны тех, кто не рвется воевать, объявляет предателями тех, кто не любит войну, а более всего восславляет тех, кто войну любит, неизменно выводя на первый план военное сословие. Если взглянуть на мир глазами государства, то он предстанет ареной сражений различных государств. До тех пор, пока сражений нет, государство ржавеет без надобности, занимаясь пустяками, но как только протрубит рог, возвещающий о начале войны, дракон просыпается – наконец-то и я понадобился, наконец-то мой почти потухший огонь вырвется наружу, наконец-то я живу, а не прозябаю. С этого времени все законы, вся экономика и вся общественная жизнь служат одному – войне.

Архаичное государство. Скажут, пожалуй, что это взгляд устаревший, и что современные правовые государства уже очень далеко отстоят от кровожадных драконов-государств прошлого. Я не буду утверждать, что не сгущаю краски, но сгущаю я их намеренно и, что хуже, вполне обоснованно. Я продолжаю настаивать, что правовое состояние, столь желанное для граждан, как бы навязывается государству и, хотя оно и может его поддерживать, но всегда как-то нехотя или по привычке. Напротив, состояние войны для государства есть состояние во всех смыслах желанное, тут оно находится в своей стихии. И если для граждан естественно рассматривать состояние мира как желанное, а состояние войны – как страшную помеху мирной жизни, то государство смотрит на дело прямо противоположным образом, и мирное время для него – это или застой, или время подготовки к какой-нибудь войне. Мирное население благоденствует - государство-дракон спит; мирное население умирает, а воинственное государство-дракон как никогда живо.

Чингисхан и Наполеон. В «Ясе» Чингисхана говорится: «Все мужчины должны служить в войске, за редким исключением; все мужчины, не участвующие в войне, должны бесплатно работать на империю определенное время». Чингисхан – воистину государственный муж.

Наполеон говорил, что воинская повинность – национальная черта французов, и что придет время, когда девушки будут отвергать мужчину, который не выполнил свой воинский долг перед родиной. Наполеон – воистину государственный муж.

Государство для людей. Подданные, или, выражаясь современным, менее точным языком, граждане государства наивно полагают, что государство существует для них. Впрочем, нельзя сказать, что они совсем не правы. Государство может существовать и для них, но лишь в том случае, если его принудить к этому. Вообще же говоря, любое государство более всего кичится тремя вещами: своими законами, своей экономикой и своей армией – иными словами, оно хвастается своим богатством, своей мощью и своим образом жизни. Законы государства не обязаны входить в противоречие с интересами граждан, хотя не обязаны и служить им. В целом, однако, можно отметить, что в тенденции законы призваны именно для того, чтобы служить людям, создавая правовое поле и, соответственно, уничтожая или сужая поле произвола сильных мира сего. То же можно сказать и про развитие экономики. Развитая экономика подразумевает жизнь в довольстве для значительной части населения того или иного государства. Правда, тут же следует обязательно отметить, что одно из существеннейших пожеланий для развития экономики состоит в том, чтобы государство поменьше вмешивалось в нее: невидимая рука рынка должна идти рука об руку с невидимым же государством. Итак, мы видим, что пока государство вовсе не напоминает дракона, но может рассматриваться как слуга народа, пекущийся о благополучии граждан. Но как только дело доходит до войны, всё меняется, потому что именно в войне государство раскрывает свою сущность, находит свое подлинное предназначение, и именно здесь интересы государства в наибольшей степени входят в противоречие с интересами его граждан, которые в большинстве своем вовсе не рвутся воевать и даже если и рассматривают войну как необходимость, то неизменно или преимущественно как тягостную необходимость. Граждане думают, что они создали государство для того, чтобы оно обеспечивало внутренний мир, порядок и процветание. Государство же уверено в том, что оно создало себя само – для того, чтобы сокрушить все остальные государства, а также и всех внутренних врагов. Война – будь то гражданская или межгосударственная, но всегда должна быть война.

Общественный договор. Чтобы еще четче уяснить себе противоречия между гражданами государства и самим государством, а также необходимость их союза, нужно вспомнить об общественном договоре. То, что у истоков государства стоит военная дружина во главе с военным вождем принимается как нечто аксиоматическое. Но военная дружина – это не просто сборище воинов – тогда бы это была просто банда, и хотя армии небезосновательно сравнивают с бандами, а все же есть между ними и существенные различия. Военный вождь берет на себя заботу о подданных, и прежде всего их защиту от других военных скопищ, – но ведь и бандиты могут крышевать обираемых ими бизнесменов, то есть обеспечивать им защиту от других бандитов. Нет, сущность общественного договора состоит в том, что военный вождь берет на себя всестороннюю заботу об интересах подданных (дает им закон), а подданные, в свою очередь, обязуются кормить и обеспечивать всем необходимым военную дружину, а также, возможно, и самим участвовать в военных походах. Эти две наиглавнейшие статьи договора и образуют государство. Для правителя свеже-образовавшегося государства главная статья договора, разумеется, та, в которой провозглашается поддержка военной дружины за счет всех имеющихся в государстве средств. Для свеже-образовавшегося гражданина главная статья договора, разумеется, та, в которой государство берет на себя заботу о всех его нуждах, причем он понимает их как в первую очередь нужды гражданские, а вовсе не военные. Эволюция государства бесспорно ведет ко всё большей его гражданственности, а вот изначальной сутью государства остается его военная мощь. То, что это так, видно хотя бы из того, что общество, развиваясь, всё меньше нуждается в государстве и в любом случае ограничивает его заботливые поползновения. «Защищай и не мешай», – говорит гражданин. Таким образом, государство, вроде бы развиваясь, постепенно остается не у дел, и развитие государства в большей степени означает развитие общества. С войной не так – тут государство при своем деле, тут оно всегда на первом плане. Но об этом я уже достаточно сказал.

Две роли. Законодатель и завоеватель – вот две основные роли изначального правителя. Завоеватель – роль более органичная и желанная для правителя, ведь даже исполнение законов гарантируется легитимным правом на применение государством насилия, то есть и тут мы видим всё то же огнедышащее государство-дракон, на котором восседает воинственный правитель, хотя бы он (правитель-дракон-государство) и был занят обеспечением гражданского покоя.

Государство и ВВП. В современном мире само понятие войны, слава небу, в значительной степени дискредитировано, и это очень важная дискредитация. Государства, не имея возможности открыто провозглашать свою воинственность, подменили глобальное военное соревнование глобальным экономическим соревнованием. То государство наилучшее, у которого ВВП больше. Но сущность государства не изменилась. Самое экономически мощное государство в мире – США – является также безусловно и самым мощным в военном отношении государством, и оно не стесняется и угрожать силой, и применять ее. К тому же совсем современная (то есть имеющая место прямо сегодня – в 2020-х) международная смута в значительной степени подтверждает неверие в принципиальное отмирание войны как средства решения межгосударственных проблем. Региональные же конфликты в силу глобальности мира имеют тенденцию быстро превращаться в глобальные. Географически глобальный мир не стал синонимом глобального мира, а дискредитированные навсегда войны продолжают продолжительно продолжаться. Архаичные государства-драконы всё еще при деле.

Экономическое бремя. Государство существует для граждан, пока оно занято ростом их благосостояния, и для самого себя, когда оно принуждает своих подданных (а граждане именно тут и становятся подданными) служить росту территории и влияния государства. И с каким же облегчением, с каким презрением и прозрением авторитарные (то есть подлинные) государственные деятели сбрасывают с себя бремя экономических забот, подчиняя всё военным целям. Тут они похожи на творческих людей, отбрасывающих навязанное им дело и берущихся, наконец, за давно лелеемое произведение. Заботы о гражданах навязали государству, а вот война – это дело милое, для души государственной дело. Душегубительное для граждан и душеспасительное для государства. И как же война всё упрощает и проясняет! Да ведь и экономика существует лишь для того, чтобы увеличивать и поддерживать военную мощь. А уж как просто и ясно всё становится во внутренней жизни государства! А то они – граждане – что-то там обсуждают, суетятся, скандалят, в партии какие-то вступают, проекты какие-то затевают, на выставки похаживают, киношки посматривают, книжки почитывают, в ресторанчиках посиживают, а больше шляются бесцельно и болтают ни о чем. Сами ведь только запутываются, не зная, зачем и живут. Все на фронт, а кто не хочет – тот трус и враг народа. Гениально просто!

Военнообязанные. Но почему я так упорно отдаю предпочтение военной мощи перед экономической? Но это вовсе не я (мне одинаково чужды обе мощи), а просто я пытаюсь взглянуть на дело глазами государства. А уже было сказано, что развитая экономика в значительной степени независима от государства, в то время как военные не могут быть независимыми. Уже в этом сопоставлении – независимость экономики и зависимость военных – содержится ясное указание на то, какое дело в большей степени является государственным: экономика или война.

Спящий дракон. В последний раз скажу: в демократиях, в правовых государствах дракон-государство находится словно бы под воздействием снотворного – он достаточно грозен, чтобы гарантировать исполнение законов, но он и подумать не может о том, чтобы расправить крылья и помериться силами с другими драконами. И всё же государство – это дракон, и если он спит, то это не значит, что он уже не проснется. Проснувшись же, он изрыгает пламя - согласно своей природе. Экономическое соревнование кажется государству неполноценным, вроде спортивного. Всё это суррогат войны. ВВП, количество медалей на Олимпийских играх – всё это не то, всё это лишь прелюдия к утверждению подлинного, а именно военного превосходства, а в идеале – мирового господства. Воевать для государств – как дышать. Лишь удерживая государства в узде, можно удержать их от развязывания непрекращающихся войн. В демократиях это удается лучше. Всякий же авторитарный лидер всегда эволюционирует в сторону военного лидера, а зачастую изначально им и является.

Возрождение Эллады. Относительно неразумности полного устранения государства я уже высказался в статье «Анархия». А вместе с тем чистый разум, хоть и совсем не анархист, но государство очень не любит. Но более всего он не любит состояние бесправной войны всех против всех и грызню между государствами, и если бы возможно было обеспечить образование единого правового государства неким странным непонятным образом, а не посредством завоевания или поглощения одним государством всех других, то это и был бы оптимальный вариант. Собраться бы всем главам государств вместе, посовещаться и сказать – не хотим больше быть главами суверенных государств, а хотим быть губернаторами областей единого государства. Видели вы таких глав государств? – и не увидите… Но помечтать-то можно… Назвать же единую мировую страну я предлагаю Элладой, чтобы никому не обидно было – дескать, а почему США (или почему не США?), а почему Россия (или почему не Россия) – чем их страна лучше, а наша хуже? – пусть уж будет Эллада, а общим языком пусть будет древнегреческий. И все будут довольны. Первым президентом всемирной Эллады согласен стать я – как ее изобретатель. Государство же Эллада, которому не с кем будет воевать, заснет навсегда, и мы не станем будить его.

Гражданское общество

Определение. Гражданское общество – это совокупность институтов, призванных осуществлять гражданский контроль над властью, то есть гарантировать, что государство служит интересам народа, а не наоборот.

Проблемы определения. Я как-то всегда на автомате относил к гражданскому обществу все негосударственные сообщества. Вроде как если ты не являешься частью государственной машины, то являешься членом гражданского общества. Но такой подход приводит к невообразимой путанице. Например, является ли футбольный клуб институтом гражданского общества? Нет, не является, даже если это целиком и полностью частный клуб. Гонять мяч – не гражданское дело, хотя и не государственное тоже. Далее можно задать еще более провокационный вопрос: а являются ли институтом гражданского общества политические партии? Тут как раз автоматический ответ положительный – конечно, являются, ведь партии как раз выражают интересы определенных общественных прослоек. Эта автоматичность признания гражданственности партий весьма показательна, как и автоматичность отрицания футбольной гражданственности, но проблемы, которые тут рождаются, еще необходимо осознать. Например, партия власти с очевидностью не может считаться институтом гражданского общества, поскольку она и есть сама власть. Но ведь и все парламентские партии тоже осуществляют законодательную власть, а гражданское общество вроде как должно быть от власти отделено. Тогда получается, что политические партии являются институтом гражданского общества лишь пока они не причастны к власти? Но это противоречит цели образования партии, каковая всегда состоит в осуществлении власти.

Государство, гражданское общество и остальные. Давайте начинать разбираться, отталкиваясь от государства. Органы государственной власти не входят в гражданское общество, это очевидно. Второй очевидный момент: существует множество всяких сообществ, не имеющих к власти вообще никакого отношения. Членов таких сообществ как-то не принято называть сознательными гражданами; подразумевается, что граждане активно интересуются общественно-политической жизнью. Так вот, если только в строгих определениях есть какой-то смысл, то мы и должны искать гражданское общество только или преимущественно где-то в области между государственными и негосударственными образованиями, причем общество это должно быть естественным образом политизированным, но не должно быть политическим.

Кто такой гражданин? Гражданин – это политизированный не-политик. Такое определение не вполне корректно, потому что гражданин как раз может быть вполне четко определен в терминах носителя прав и обязанностей, действующих на определенной территории определенного государства и выраженных в законах этого государства или в произволе его правительства. Гражданин – это тот, кто официально признается государством жителем страны, скрепленной государственной властью. И все же я вынужден вернуться к определению гражданина как политизированного не-политика, считая гражданином не жителя той или иной страны, но члена того или иного гражданского общества. Я не виноват, что общество гражданское, и его члена проще всего и логичнее всего назвать гражданином. Удерживайте в уме, что это «не тот», а какой-то другой гражданин, а какой именно – только что было сказано.

Итак, гражданин – это человек, активно интересующийся политикой, но при этом политикой не занимающийся. Однако участвующий в политике. Одного интереса мало, только участие в политике и делает гражданина гражданином, а осуществляется это непрофессиональное гражданское участие одним-единственным способом – посредством выборов. Гражданин – это телезритель (зритель и обсудитель новостей) и избиратель.

Институты гражданского общества. Из определения гражданина – телезрителя и избирателя – с неизбежностью следует, что два главных института гражданского общества – это выборы и независимые СМИ. Чтобы гражданин мог следить за политической жизнью страны, нужны развитые независимые СМИ, а чтобы он мог участвовать в политике, нужны реальные выборы. Выборы же можно определить как формирование власти посредством голосования тех, кто интересуется политикой, но не занимается ей, или еще как формирование власти посредством голосования тех, кто интересуется политикой, ничего в ней не понимая.

Основные функции гражданского общества: максимально полно информировать граждан о том, что происходит в государстве, и напоминать правительству, что оно – слуга народа, а не его повелитель. Гражданское общество является гарантом того, что декларируемые права и свободы граждан не являются всего лишь декларируемыми, но вполне реальными. То же касается и выборов. Сейчас уже даже самый людоедский диктатор предпочитает закреплять легитимность своего правления через выборы, но именно это и заставляет обращать внимание не на сам факт проведения выборов, но на то, что это за выборы. Реальные выборы и реальные права – реальное гражданское общество.

Политики, граждане и остальные. Итак, существует политическое, аполитичное и гражданское общество. Политическое общество состоит из тех, кто занимается политикой, аполитичное – из тех, кто политикой не интересуется, гражданское – из тех, кто интересуется, но не занимается, участвуя в политике посредством выборов.

Политические партии. Следуя логике образования и функционирования гражданского общества мы должны прийти к четкому выводу: хотя существование политических партий и является неизбежным следствием функционирования гражданского общества, но при этом они НЕ являются институтом гражданского общества. В тот момент, когда гражданин вступает в партию, он перестает быть гражданином, но становится политическим деятелем. Еще раз: политические партии НЕ является институтом гражданского общества. Выборы – являются, а политические партии – нет. Это принципиально.

Участие в выборах. Однако следуя такой же логике, мы должны прийти и еще к одному выводу: сами политические деятели не должны участвовать в выборах. Выборы – это дело граждан, а не политиков. Собственно, участие самих политиков в выборах самих себя само в себе несет свое же собственное опровержение. Но на практике мы видим, что политики участвуют в выборах, поскольку любой гражданин имеет право участвовать в выборах, а на всё той же практике используется привычное определение гражданина как официально признаваемого жителя страны, а не философское – как члена гражданского общества.

Кухонное общество. Везде, где двое или больше людей, не принадлежащих к государственной власти, начинают обсуждать текущие политические события, образуется нечто вроде гражданского общества, а такие обсуждения неизбежны даже в тоталитарном государстве. Даже в СССР существовал аналог гражданского общества – стоя в очередях и сидя на кухнях, граждане Советского Союза могли довольно активно (хотя и далеко не свободно) обсуждать текущий политический момент в стране и мире. Да и невозможно этого избежать – разговоры о политике возникают сами собой даже и в самых аполитичных сообществах. И всё же гражданское общество подразумевает, что разговоры перестают быть всего лишь разговорами, и что граждане не просто обсуждают власть, но и могут на нее воздействовать.

Гражданин как зритель и участник. Граждане сознательные отстаивают в политике свои малые и средние интересы, несознательные граждане - смотрят за ходом грандиозной истории, творимой великими вождями. Вождь всегда соблазняет массы тем, что он покажет им грандиозный спектакль истории, но соблазнившиеся должны помнить, что им, весьма вероятно, придется стать действующими лицами этой истории в роли пушечного мяса или заключенных-расстрелянных. Поэтому вы уж определитесь с тем, кто вы: политический ли вы деятель, неполитический или гражданин. И если вы гражданин в первую очередь, то я вам не советую голосовать за тех, кто ставит под сомнение ценность выборов. Впрочем, я вам не советую и быть гражданином. Круглосуточно болтать о политике – довольно жалкий удел.

Гуманизм

Любовь к человеку. Гуманизм как идейное течение – это или любовь к людям, или вера в человека. Что касается гуманизма как веры в человека, то основным лозунгом такого гуманизма является следующее положение: «Человек – это может звучать гордо!». Люди, умеющие прозвучать гордо, заслуживают уважение гуманиста, а не умеющие – презрение. Этот гуманизм можно еще назвать гуманизмом эпохи Возрождения с его возведением в культ человека, но не просто человека, а человека талантливого. Человек-гигант – вот идеал, на карликов же не стоит и внимания обращать.

«И в самом деле, некоторые люди должны называться не иначе, как проходами для пищи, производителями дерьма и наполнителями нужников, потому что от них в мире ничего другого не видно, ничего хорошего ими не совершается, а потому ничего от них и не остается, кроме полных нужников». Так говорил о людях-карликах гигант Леонардо да Винчи. Очень гуманно…

Любовь к людям. Что касается гуманизма как любви к людям, то основным лозунгом такого гуманизма является следующее положение: «Каждый человек достоин того, чтобы к нему относились по-человечески». В тенденции такой подход ведет к формулировке концепции «маленького человека», а нет на свете маленького человека более известного, чем созданный Гоголем Акакий Акакиевич Башмачкин. Мелкий чиновник, смысл жизни которого состоит в механическом переписывании бумаг, без друзей, без возлюбленной, без честолюбивых устремлений – ничтожество, вроде бы, в полном соответствии со смыслом этого слова: ничто, а не человек. «Он не стоит слов: взгляни, и мимо», - сказал бы Данте, но Гоголь говорит иначе и тратит на Акакия Акакиевича много слов, показывая великое счастье и огромную трагедию его жизни, воплотившиеся в новой шинели – сначала приобретенной, а затем утраченной. Гоголь же, написав «Шинель», стал виднейшим представителем идейного течения гуманизма как любви к людям.

Разум-гуманист. Чистый разум предпочитает концепцию гордого человека концепции человека маленького. Причины этого очевидны – само приобщение к чистому разуму со стороны пытающегося быть разумным человека есть деяние гордое, тянущее вверх к солнцу Истины. Маленькие же люди могли вызывать симпатию лишь до тех пор, пока в XX веке не победило восстание масс. Ничего нет хорошего в маленьком человеке – обыватель в нем есть, потребитель в нем есть, оплот диктатуры в нем есть, а хорошего в нем ничего нет. Впрочем, можно было и не ждать двадцатого века, а просто внимательнее читать «Шинель» – там и так всё написано. Сочувствие к Акакию Акакиевичу Башмачкину никак не может завуалировать тот факт, что ни в коем случае нельзя быть Акакием Акакиевичем Башмачкиным. Это недостойно высокого звания Человека.

Добросердечные негуманисты. Гуманизм как идейное течение проигрывает, и сильно проигрывает гуманизму как естественному человеческому отношению к людям. Добросердечные люди, никогда не называющие себя гуманистами, ежедневно ведут себя так гуманно, как ни одному гуманисту и не снилось.

Демократия (да заодно уж и выборы)

Определение. Демократия – форма правления, основанная на выборах, сегодня – на всеобщих выборах. Там, где власть сменяется в результате выборов – там есть демократия; там, где выборов нет, нет и демократии; там, где выборы есть, а власть всё равно не сменяется – демократии тоже нет.

Демократия и свобода. Демократии – самые свободные общества, что с необходимостью следует из тезиса о сменяемости власти, которая более не является полновластным господином над бесправными холопами, но становится слугой народа. Подконтрольность власти равносильна освобождению народа – максимально возможной свободе для максимального количества людей, каждый из которых теперь сам себе хозяин. Однако же при этом следует удерживать в уме, что общественная свобода не равносильна свободе личности, потому как никакое общество не состоит из личностей – их никогда не бывает настолько много, чтобы составить целое общество. В своем самом высоком выражении свобода личности означает раскрытие творческих способностей, но нет никаких ясных указаний на то, что именно развитие демократии способствует раскрытию творческих способностей наиболее одаренных творцов. Скорее можно предположить, что для творца наиболее благоприятны периоды оттепели и застоя при достаточно просвещенном авторитаризме, плюс различные ситуации меценатства и покровительства сильных мира сего. Демократии же скорее плодят потребителей и креативщиков, а не творцов. Максимум свободы для маленьких и небольших людей – вот что в первую очередь гарантирует демократия. Ко всякого рода гигантам в демократиях относятся с подозрением, подозревая их в авторитарных склонностях – небезосновательно подозревая.

Популярность демократии. Демократия на сегодняшний день – самая популярная форма правления, а в чем-то даже безальтернативная, что лучше всего видно из того, что режим, эволюционируя (деградируя) в сторону авторитаризма, продолжает настаивать на том, что «у нас тоже демократия», и даже устоявшиеся авторитарные режимы зачем-то продолжают подделываться под демократию, проводя заведомо липовые, но все-таки выборы.

Выборы при тоталитаризме. Демократические выборы подразумевают выявление тех, кто анонимно голосует «за», тоталитарные – поименное выявление тех, кто голосует «против». Стопроцентная явка и стопроцентное голосование за того единственного, за кого и надо голосовать – вот тоталитарный идеал, недостижимый как все идеалы, так что великие кормчие получают девяносто семь, восемь или девять процентов, а иногда даже девяносто девять и девять десятых процента, но никогда не сто. Какая досада! Всегда какой-нибудь враг народа найдется, который проголосует против или испортит бюллетень. Гражданин недобитый.

Демократия и гражданское общество. Говоря о гражданском обществе, чаще всего вспоминают о выборах и независимых СМИ: если есть в государстве реальные выборы и независимые СМИ, то есть и гражданское общество, а если нет, то нет. Гражданское общество – естественный спутник демократии, а выборы являются как ключевым демократическим механизмом, так и ключевым институтом гражданского общества. Выборы подразумевают, что власть в государстве осуществляется представителями граждан и что эти представители обслуживают именно их, граждан, интересы. Диктаторы в тенденции не приходят к власти демократическим путем – они захватывают власть, зная, что народ по своей воле никогда за них не проголосует. Даже Гитлер, хотя всегда и говорят, что он пришел к власти легально, но ведь не в результате выборов. Выборы он как раз проиграл, а придя к власти, почти сразу же отменил. Закрыть все, кроме подконтрольных государству, СМИ и превратить выборы в фарс или отменить их, то есть свернуть не в меру развернувшееся гражданское общество – вот универсальная программа любого диктатора, а на выборы с такой программой не выйдешь. Сама мысль, что его власть зависит от кого-то, кроме него самого, претит диктатору, и он готов принять ее лишь от Бога, а может, не готов принять ее даже и от Бога, подразумевая, что он теперь и сам – земной Бог.

О презрении к демократии. То, что диктаторы презирают демократию – самоочевидно. Куда менее очевиден, а зачастую и очень смущает тот факт, что люди умственного труда и даже крупные мыслители и художники нередко отдают предпочтение авторитаризму перед демократией, а о самой демократии отзываются крайне уничижительно. Как же это может быть? Причин тому несколько. Во-первых, все крупные личности – личности авторитарного склада; заняты они творческой или управленческой работой – это всё равно. Великий режиссер – диктатор на съемочной площадке, и нас это не шокирует, потому как если он и изводит актеров, то не расстреливает их (хотя отправить в ссылку и может). И всё же диктатор есть диктатор, и один диктатор скорее почувствует свою родственность с другим диктатором, чем с человеком, который смиряется с навязыванием ему чужой воли. Если же творческий человек и бунтует против авторитаризма, то зачастую это бунт не идейный, но ситуативный – в его дело вмешиваются, естественно, что это вызывает у него негативную реакцию. Ясно, что один диктатор не терпит другого – если они оспаривают одну и ту же власть. И всё же в глубине души наш бунтующий против диктатуры режиссер догадывается, что и сам, оказавшись у власти, во всё бы вмешивался и стремился бы всё контролировать.

Спарта и Афины. Вторая причина нелюбви к демократии со стороны крупных мыслителей и художников состоит в общей расслабляюще-разрешающе-травоядной атмосфере демократической жизни. Неразумно давать свободу тем, кто не умеет ей достойно пользоваться, так им кажется. Энтузиастическая общественная собранность кажется собранному разуму-энтузиасту предпочтительной по сравнению с расхлябанным потребительством атомарных индивидов. И вот уже сам Платон смотрит на соседнюю марширующую Спарту с большим энтузиазмом, чем на родные, развращенные демократией Афины. Для мыслителя, строящего в своем уме образ идеального государства, куда милее картинка зарегламентированного до предела порядка, и хотя это порядок вроде бы разумный (раз уж его придумал чистый разум), но от него за версту несет угрозой тоталитаризма. И опять вместо проповеди свободы, которую мы могли бы ожидать от мыслителя, мы имеем мудрую диктатуру, но на сегодняшний день мы достаточно умны, чтобы понимать: диктатура не бывает мудрой, а идеальное государство – это государство чудовищное.

Сила демократии. Сила демократии состоит именно в том, что она эффективно ограничивает власть, заставляя ее не подчинять народ, но служить народу. Всякий властитель стремится к абсолютной власти, но там, где его власть зависит от голосов избирателей, она по определению ограничена. Подробнее об этом говорится в статьях «Гражданское общество» и «Государство».

Слабость демократии. Большинство всегда решает дурно – это аксиома. Соответственно, демократия подразумевает лежащую в ее основе некомпетентность большинства. Это факт разительный и неоспоримый. Представьте себе, что большинство определяло бы, какое произведение искусства лучше или хуже – ужас! Но большинство и определяет – только не ценность художественного произведения, но кассу. Мы очень хорошо понимаем априорный идиотизм такого подхода в искусстве, а вместе с тем в политике – при демократии – участие масс в формировании власти считается чем-то священным. Не будем, однако, забывать, что у граждан есть четкое основание для вмешательства в политику, поскольку политика осуществляется почти или во всех смыслах за их счет. Диктатор, уподобившись режиссеру, хотел бы видеть в гражданах лишь массовку, но граждане требуют хоть какой-то, но роли в политическом действе.

Представительное народоневластие. Некомпетентность большинства при демократии умеряется тем, что его участие в политической жизни ограничивается единственным актом выборов. Подразумевается, что большинство достаточно компетентно, чтобы делегировать свои управленческие полномочия реально компетентным лицам. Народовластие – это миф, и слава небу, что это миф.

Разумный человек и выборы. Разумный человек в выборах никогда не участвует, если же иногда участвует, то в этом конкретном случае он поступает неразумно. Почему я настаиваю на такой формулировке? Да надо ли пояснять? Участвовать во всеобщих выборах значит признать себя частью неразумной массы, а это неразумно. Поэтом не можешь ты не быть, но быть гражданином ты вовсе не обязан.

Выборы как фарс. Кстати, третья причина нелюбви и даже презрения высокого разума к демократии состоит как раз в лицезрении процедуры выборов. Реальные выборы – это фарс заискивания перед неразумной массой, и разуму этот фарс кажется не более привлекательным, чем фарс игры в выборы с заведомо известным результатом. Поскольку всякие выборы – фарс, то разум где-то даже предпочитает (может предпочесть), чтобы они и были фарсом, а лучше, чтобы их и вообще не было. Тут разум ошибается.

Диктатура и разум. Диктатор властвует над стадом, человек разумный сторонится стада. Оба, презирая стадо, презирают и выборы. При этом человек разумный боится диктатуры, а диктатор боится и изничтожает разумных людей.

За демократию. Я – за демократию, ведь при демократии разрешено не ходить на выборы. Правда, в Австралии и Бразилии не разрешено, хотя там и демократия, а в России всё еще разрешено, хотя демократии уже и нет. В общем, я за такой политический строй, где можно не ходить на выборы, но они всё же есть. Разумный человек, всё взвесив, все-таки выступает за реальные выборы, но сам в них всё равно не участвует.

Демократия по Черчиллю. Очевидно, до сих пор самым удачным образом демократию охарактеризовал Уинстон Черчилль, сказав: «Демократия – худшая форма правления, но остальные – еще хуже». Ну, что демократия плоха – это понять нетрудно, а что остальные формы правления еще хуже, совсем уж не требует пояснений. Власть дурна, хороших форм правления нет, а потому – да здравствует демократия!

Деньги

Деньги – мерило стоимости вещей и человеков. Универсальная цель людей без воображения. Наряду с властью и славой – один из трех китов, на которых стоит мир. Этот мир стоит на славе, власти и деньгах, а потому он лежит во зле.

Три вида денег. Деньги существуют в трех главных ипостасях: сокровище, капитал и платежно-покупательное средство. Сокровища собирают, чтобы любоваться ими; покупательные средства зарабатывают, чтобы их растрачивать; капитал нужен для того, чтобы еще увеличить его, вложив в дело. Деньги скупца – в сундуке, капиталиста – в деле, а у транжиры они всегда под рукой, а чаще они под рукой у других людей, у которых транжира занимает их в долг, потому как своих денег, сколько бы их у него ни было, транжире никогда не хватает. Дайте транжире тысячу, и он легко ее растратит. Дайте транжире сто тысяч – он легко растратит и их. Дайте ему миллион – думаете, он испытает хоть малейшие проблемы с тем, чтобы пустить по ветру целый миллион? – да он уже потратил его и просит у вас взаймы еще один. Уникальный малый.

Скупцы, растратчики и покупатели. По типу денежных трат люди, как уже выяснилось, делятся на скупцов, или накопителей сокровищ, на капиталистов, или деловых людей, а также на транжир, или растратчиков. Но есть еще и четвертый тип, причем не просто есть, но он и самый распространенный – покупатель, или потребитель. Покупатель есть нечто среднее между скупцом и транжирой, но чаще он склоняется к бережливости. Покупатель – это тот, кто ежедневно понемногу тратит деньги, не забывая копить на старость. И скупцы понемногу тратят, и капиталисты (обычно побольше), ну а уж транжирам сам бог велел. Но чистый транжира - редкий тип. Способность разбрасываться деньгами подобна способности кружить головы – это далеко не каждому дано. А вот ежедневно ходить по магазинам, покупая необходимое и несколько излишнее – на это мы все способны. Это очень скучно, буднично, совершенно бессмысленно, а потому это один из самых распространенных способов времяпрепровождения.

Современные, или виртуальные деньги. Очень странная вещь – эти современные деньги-невидимка. Всего лишь набор циферок на карте или на сайте, но и этот набор циферок возбуждает алчность не меньше, чем зримые груды сокровищ. Более того, именно совсем исчезнув, деньги умножились настолько, что породили совершенно немыслимое количество несусветных богачей. Миллиардеров сегодня знаете сколько? Больше трех тысяч! Вам тоже захотелось стать миллиардером? Не стоит, ведь одно дело – потратить миллиард, а другое – потратить всю жизнь на то, чтобы заработать миллиард. Заработав, вы его и потратить-то не сможете, вот увидите.

Якобы волшебные деньги. Как и стремление к власти, стремление к деньгам во многом основывается на иллюзии, что обладание большими деньгами откроет перед человеком врата в некий волшебный мир. Естественно, что этого не происходит. Просто покупки становятся более дорогими, но дорогая одежда остается не более чем одеждой, дорогие рестораны – не более чем ресторанами, а дорогие шлюхи остаются не более чем шлюхами, только куда более жадными. Всякого рода покупные удовольствия доступны уже и людям среднего достатка, и они даже скорее получают от них больше удовольствия, так как терзаемы меньшим количеством искушений. В итоге же не вызывает сомнений, что какое-то внутреннее удовлетворение от жизни крупные бизнесмены получают в первую очередь от удовлетворения делом, которым они заняты и на котором они и делают деньги. Даже тут деньги, будучи вроде бы главной целью, играют скорее роль приманки, а на первом месте стоит дело. Что не исключает задачи сделать как можно больше денег. Капитал требует, а ненавидя Маркса, все богачи живут в сформулированной им реальности.

Опровергающая цитата: «Деньги – фантастическая вещь. Когда ты имеешь огромное количество денег – ты фантастически счастливый человек. Разговоры, что деньги не делают человека счастливым – неправда!» (миллиардер Сергей Галицкий). Ну что ж, Сергей Галицкий – человек не только очень богатый, но и очень неглупый. И все же я уверен, что счастье ему приносило в первую очередь делание огромных денег, а вовсе не сами деньги.

Деньги всё портят. Я не знаю - так ли это, и даже догадываюсь, что это не так, но фраза «Деньги всё портят» очень часто возникает в сознании при лицезрении искажений человеческой природы, соприкасающейся с деньгами. Сколько людей убило в себе всё подлинно человеческое ради денег? И продолжает убивать прямо сейчас.

Худший способ потратить большие деньги: сделать еще большие.

Лучший способ потратить большие деньги: стать меценатом и построить Третьяковскую галерею.

Закон великих деяний: великие дела не требуют великих денежных вложений. Но значительных иногда требуют.

Думы о деньгах. Если это только возможно, то лучше бы вообще не думать о деньгах. Когда денег больше, чем надо, всё время думаешь, на что их можно потратить. Когда денег меньше, чем надо, всё время думаешь, на что их нужно потратить. Когда денег ровно столько, сколько надо, всё время думаешь, что их меньше, чем надо. Нет, лучше бы совсем не думать о деньгах, а иначе приходится думать только о них.

Дерьмо

Определение. Дерьмо – переработанные организмом остатки пищи, сочтенные всеведущим организмом излишними и выведенные из него через задний проход. Процесс выведения дерьма из организма часто сопровождается непристойным звуком – так называемый пердеж. Для малокультурных людей имитация пердежа либо его случайное проявление при свидетелях считается первоклассной шуткой. Для культурных людей процесс выведения дерьма из организма является своего рода насмешкой над человеком, иллюстрацией самой низменной животности. Иногда в отношении величайших гениев человечества говорят: «А представьте себе, ведь и они ходили в туалет», - тем самым подразумевая несовместимость звания гения и в туалет хождения. По этой же логике самых ничтожных из людей называют дерьмоделательными машинами, или наполнителями нужников. Спешите делать добро, а не дерьмо!

Леонардо и туалет. Кстати, наполнителями нужников, напомню, называл никчемных людишек сам Леонардо да Винчи, который, умея обходиться почти без сна, вероятно также обходился и совсем без испражнения и, подобно тому, как его ум впитывал в себя всё, что только мог, так и его тело впитывало в себя всю принимаемую пищу без остатка и, соответственно, без постыдной необходимости выведения ее наружу. Но это мои догадки.

От Леонардо вернемся к дерьму. Полученная в итоге выведения из организма масса имеет характерный резкий и неприятный запах; вопреки присказке - «свое говно не пахнет» - даже и свое дерьмо весьма ощутимо и неприятно попахивает, чужое же является, можно сказать, воплощением неприятного запаха, подтверждением чего служит следующая история:

Культурный король и неприятный запах

Жил на свете король, и был этот король чрезвычайно культурным человеком, что удивительно уже и само по себе и явно намекает на то, что мы слушаем сказку. Так вот – жил на свете чрезвычайно культурный король, и был он настолько культурен, что совершенно не переносил разного рода грубых слов, призывая заменять их более культурными аналогами, либо вообще не употреблять в речи. Всех ослушавшихся ждала мгновенная казнь – все-таки наш король хоть и был культурным, но оставался королем, а что же это за король, который периодически не казнит своих подданных? Со временем придворные притерпелись к новым культурным порядкам и перестали употреблять бранные слова, говоря друг другу исключительно пожалуйста да мерси. Но однажды случилось вот что. Поскольку король был культурным, то он благоволил прогрессу, а прогресс привнес во дворец канализацию, но система канализации была несовершенной и в один из дней она дала сбой, результатом чего стало распространение по всему дворцу ужасающей вони. И вот король, проснувшись, чует – что-то не так. Он не верит своему носу, но терпит. Время идет, запах усиливается. Он терпит. Его окружают придворные, которые тоже чуют запах, но не смеют открыто заявить об этом королю, помня, что он не любит всякого рода туалетных тем. Наконец король не выдерживает и спрашивает: «Чем это так пахнет сегодня?». Ответом ему служит смущенное молчание. «Я вас спрашиваю, - повторяет король, обращаясь к придворным, - чем это так неприятно пахнет?». Снова никакого ответа. «Да чем же это так воняет, наконец!» - почти вскричал возмущенный король, и тут один из придворных, лишь недавно выбившийся из низов и еще не совсем освоившийся, выпалил: «Это дерьмо, ваше величество! Воняет, извините, дерьмом». Все замерли, считая смельчака мертвецом, но культурный король, на секунду застыв, неожиданно рассмеялся: «Ты прав, братец, пахнет именно дерьмом, по-другому никак не скажешь». Тут уж все с облегчением рассмеялись, а остроумный смельчак попал аж в министры. Но ему это не помогло – сочтя свое прямодушное остроумие удачным ходом, он через некоторое время еще раз пустил его в ход, сказав какую-то скабрезность, результатом чего стала его мгновенная казнь. Конец истории.

Культурное г. Дерьмо – то же, что и говно, но выраженное в чуть более литературной форме. Говорить «говно» культурный человек не станет, или станет, но не всеуслышание, а вот «дерьмо» можно сказать хоть бы и на камеру. Сегодня, во всяком случае. Но сегодня уже черт его знает что можно. Пора бы уже, чтобы что-то и нельзя было. Впрочем, живущим в России как раз всегда лучше отстаивать «можно», чем «нельзя». Но это так, к слову.

Собаки и их хозяева. Нет такого человека, который хоть раз в жизни не вляпался бы в дерьмо. Причин этому несколько. Во-первых, чисто физически кругом довольно много дерьма, так как по улицам в больших количествах гуляют собачки, собаки и собачищи, и все они оставляют следы своей жизнедеятельности, на которые хотя бы раз в год да наступишь. В развитых странах, правда, хозяев обязывают мгновенно убирать за своими питомцами, но это одно из унижений, недостойных разумного человека. Уж лучше сохранить для всех возможность наступить в дерьмо, но избавить хозяев собак от необходимости прилюдно иметь дело с дерьмом их питомцев.

Кузнецы своих несчастий. Итак, во-первых, всегда вляпаешься во вполне физическое дерьмо. Во-вторых, человек, как известно, сам является кузнецом большинства своих несчастий, и его способность вляпаться в жизненное дерьмо по своей собственной инициативе вызывает просто-таки восхищение. Кто-то активно портит свое здоровье, чтобы потом еще более активно его восстанавливать, хотя бывает уже и поздно; кто-то лезет на рожон в ситуациях, когда лезть на рожон не надо, а другие наоборот молчат, когда надо заявить протест; кто-то изначально выбирает стратегию действия, ведущую к поражению, а потом сильно удивляется, почему это у него ничего не получилось; другие вовсе ничего не предпринимают, всё время надеясь на авось. Результат всегда один и тот же: нахождение в куче дерьма.

Жизнь и смерть. В-третьих, жизнь так уж устроена, что как ни старайся, но однажды окажешься в дерьме. Ты можешь заботиться о своем здоровье, выражать протесты, когда нечто вопиющее этого требует, продумывать до мелочей стратегию своего существования и смело воплощать ее в жизнь, – и всё равно заболеешь, сгниешь в тюрьме или останешься неудачником. Даже и чисто случайным образом, но однажды человек просыпается, чтобы обнаружить, что его имя полощется во всех СМИ в самом неприятном контексте. Вот дерьмо! К тому же самая большая куча дерьма, а именно смерть, поджидает всех, и это тоже не новость.

«Shit happens» – сказал Форрест Гамп. Он был прав. И happens оно чаще, чем we want it.

Дерьмо в искусстве. Дерьмо редко проникает в высокое искусство, но иногда всё же проникает. Эпизод с обделавшимся в присутствии возвышенного дон Кихота трусливого Санчо Панса незабываем в своей поучительной комичности. Так же и Свифт не стеснялся описывать процесс осуществления естественных нужд, – но вообще говоря это не очень похвальная тенденция. Когда видишь персонажей кино, которые чуть что начинают мочеиспускаться или испражняться, очевидно, показывая тем самым свою, так сказать, реалистичность, то невольно думаешь, что можно было бы обойтись и без такого рода натуралистических демонстраций. Не будем бежать от реальности, но и не будем погружаться в низменное, - поэтому о дерьме я не скажу более ни слова.

Детерминизм

Детерминизм – уверенность в том, что всё предопределено. Научный детерминизм – уверенность в том, что все природные процессы развиваются по единственно возможному сценарию, а именно по тому сценарию, который мы и наблюдаем. Детерминизм отталкивается от непреложности законов природы – раз природа предписывает всей своей материи подчиняться законам, то главным законом природы должна быть предопределенность всех природных процессов. Если нечто произошло, то оно и должно было произойти, если нечто происходит, то оно и должно происходить, а то, что произойдет, с необходимостью и должно произойти. Если бы только мы обладали полным знанием законов природы и полной информацией о всем ее веществе, то мы смогли бы прочитать, ну или просчитать будущее Вселенной. Наиболее известная формулировка концепции детерминизма принадлежит знаменитому французскому математику Лапласу: «Разум, которому в каждый определенный момент времени известны все силы, приводящие природу в движение, и положение всех тел во Вселенной, смог бы объять единым законом движение величайших тел Вселенной и мельчайших атомов; для такого разума ничего не было бы неясного, и будущее было бы открыто ему точно так же, как прошлое».

Индетерминизм – уверенность в том, что будущее принципиально неопределенно, и что эта неопределенность не связана с неполнотой наших знаний, но является сущностной характеристикой будущего. Научный индетерминизм на сегодняшний день в наибольшей степени связан с принципом неопределенности Гейзенберга, каковой принцип указывает на невозможность определить одновременно точные координаты и скорость излученного фотона. Если мы знаем место фотона, то не знаем его скорости, если знаем скорость, то не знаем его местоположения. Фотон непредсказуем; мы не знаем, где он окажется в следующий момент. Эйнштейну это очень не нравилось, и он не мог примириться с таким своеволием фотона до конца своих дней.

Детерминисты против индетерминистов. Спор детерминистов с индетерминистами подобен спору материалистов с идеалистами и кажется в значительной степени бесплодным; кажется, что сколько бы эти споры ни длились, детерминисты останутся детерминистами и будут иметь основания оставаться детерминистами, а индетерминисты останутся индетерминистами и уж, конечно, тоже будут иметь все основания оставаться таковыми. Но я уже показывал, что спор материалистов с идеалистами вовсе не являлся бесплодным, и в что в нем была правая сторона (материалисты), при том, что и идеалисты были кое в чем правы – надо было просто четко разобраться, кто и в чем прав, а не кивать на то, что все в своем праве. В отношении детерминистов и индетерминистов наблюдается схожая ситуация: правы и те и другие, ошибаются и те и другие. Давайте же посмотрим, кто и в чем прав, а кто и в чем заблуждается.

Природа природы. Начнем с природной реальности. Природа – это царство детерминизма. Мы должны четко это понять, и только при понимании этого тезиса можно о чем-то говорить. Эйнштейн, отстаивающий принципы детерминизма в своем споре с квантовыми физиками, был прав, хотя скорее всего и ошибался в критике непосредственно квантовой теории. Но он понимал, что наука немыслима вне подразумеваемой предопределенности природных процессов, и что если этой предопределенности нет, то тогда надо отказаться от представлений о каких бы то ни было законах природы. Но у природы есть законы, и всё в природе происходит по ним. Это Эйнштейн понимал очень хорошо, и нам с вами тоже надо понять это.

Комп Лапласа. Хоть сколько-то существенная критика природного детерминизма проистекает из представлений о невозможности существования того самого разума, который бы знал всё, что происходило, происходит и будет происходить – его еще весьма глупо обозвали «демоном Лапласа», но, раз уж назвали, то едва ли можно как-то переназвать, хотя «разум Лапласа» звучит куда точнее. Но демон так демон. Исходя из современных представлений его еще можно назвать компом Лапласа – и представить в виде программы, которая, получив полные входные данные, сможет безошибочно показывать состояние любого объекта во Вселенной в любой момент времени. Что случится с яблоком, которое сейчас спокойно висит на ветке, не озаряя никакого случайно подвернувшегося Ньютона – когда именно оно упадет с ветки и куда в точности закатится? Ньютона это не занимало, а вот Комп Лапласа должен дать самые четкие ответы на эти вопросы, равно как и исчерпывающие ответы на вопросы о самой яблоне (сколько в точности она простоит, как будет плодоносить - в точности до яблочка), каждой ее ветке и так далее. Эта программа должна учесть и каждого червячка, забравшегося в яблоко, а если она его не учтет (хоть одного), значит, не работает программа. Но это представляется абсурдом. Полная детерминистическая модель реальности представляется очевидно невозможной, отсюда не совсем понятно, как же можно утверждать детерминизм природных процессов.

Синоптики против скептиков. Однако же везде, где человек науки имеет возможность сконцентрироваться на конкретике предсказаний, он добивается поистине поразительных результатов и точности. Лучшей иллюстрацией тут служит прогноз погоды. Поразительная точность прогнозов погоды (вплоть до микрорайонов) дает блестящую иллюстрацию просчитываемого детерминизма в поведении природы. Тут уж никакой скептик не сможет сказать, что стакан наполовину пуст, потому как он с очевидностью полон процентов этак на девяносто пять. Синоптики могут очень точно и точечно предсказывать погоду, учитывая и просчитывая огромное количество факторов – это неоспоримо, это проверено, это работает. Правда, на фоне этой точности хорошо просматриваются и ограничения на детерминизм. Во-первых, всё равно возможны и ошибки, а это существенно, поскольку законы природы не допускают возможности ошибок. Прогноз же погоды все равно может оказаться ложным или неточным – вследствие неполноты информации, восполнить которую человек не в состоянии. Несмотря на огромность учитываемых факторов и данных, какие-то факторы и данные все равно ускользают. Во-вторых, прогноз погоды все равно не описывает поведения всех объектов, находящихся в зоне прогноза, да и принципиально не ставит себе такой задачи. В самом деле, если указывается, что вот сейчас пойдет дождь, то вовсе не указывается, кто выйдет на улицу с зонтиком, а кто – без зонтика, кто окажется застигнутым дождем врасплох и как себя поведет. Это не относится к прогнозу погоды, а вместе с тем детерминистическая модель реальности подразумевает ее целостность, а не фрагментарность. Реальность может быть просчитана лишь целиком – до тех пор, пока этого нет, о детерминизме (о работающей полной детерминистической модели) говорить нельзя. Но о чем тогда можно говорить? Если мы допускаем непросчитываемость хоть одного физического объекта, значит, мы утверждаем тем самым, что он попросту выпадает из природы, – а это совершенно антинаучный подход.

Научная неопределенность. А как же быть с принципом неопределенности? Это ведь вполне научный принцип. Или фотоны не могут быть названы физическими объектами? Да, сначала я склонялся именно к такой интерпретации: принципиальная непросчитываемость фотона уводит нас в микромир, живущий по своим специфическим законам. Однако же что значит – специфические законы, если речь идет о науке? Есть фотоны, они ведут себя так-то, вам это не нравится, Эйнштейну это не нравилось, еще кому-то это может не понравиться, но их недетерминистичное поведение – это научный факт, подрывающий детерминистическую модель мира. Цепляться за детерминизм, когда ясно показано, что он не работает – разве как раз это не является антинаучным? Нет, не является; детерминизм прекрасно себе работает. Но с оговорками.

Поправка Гейзенберга. Кому-то может показаться странным, что я до сих пор ни разу не упомянул про теорию вероятностей. На сегодняшний день кажется очевидным, что жесткий детерминистический подход в науке заменен подходом вероятностным, что именно такой подход и дает наилучшие результаты. Но это уж совсем неверное видение. Я хочу напомнить, что как раз-таки детерминист Лаплас стоял у истоков разработки теории вероятностей и сам по себе вероятностный подход не то, что не противоречит детерминизму, но основан на детерминизме природных процессов. Но он же подразумевает и нечто другое, – а именно невозможность (и невозможность принципиальную) полностью просчитать принципиально просчитываемую реальность. Чтобы давать точные прогнозы, мы всегда должны подразумевать принципиальную возможность стопроцентно точного прогноза, однако же если бы мы могли давать стопроцентно точные прогнозы, то не было бы и необходимости в вероятностном подходе. Этот очередной парадокс не должен сбивать нас с толку – что уж поделать, пора привыкать к тому, что мы живем в парадоксальном мире. По сути уже Лаплас, задолго до Гейзенберга, указал не только на принципиальную просчитываемость природы (для разума Лапласа), но и на ее принципиальную непросчитываемость - для человеческого разума. Принцип неопределенности Гейзенберга закрепил эту поправку, объективировал ее, придал ей научный вид. Он лишил разум последней надежды на то, что ему всего лишь не хватает данных, а вот если бы хватило, то… Нет, говорит Гейзенберг, у вас может быть сколько угодно данных, а фотон вам всё равно не просчитать. Научный принцип неопределенности следует переформулировать, и прозвучит он так: знание законов поведения физических тел вообще никогда не даст исчерпывающе точного знания о поведении всех конкретных физических тел, подчиняющихся этим законам. Фотон вообще превратился в конкретное яблоко преткновения для человеческого разума, стремящегося стать разумом Лапласа. Зазор между знанием законов природы и просчитываемостью поведения природного мира принципиально неустраним. Яблоку предопределено упасть с яблони на землю, но в какой конкретный момент оно упадет и куда именно закатится – это, хотя и тоже предопределено, но человеку не ухватить эту предопределенность.

Садимся за учебник. Вот, читаю задачу в учебнике физики: «Мальчик бросает мячик в вертикальную стенку так, чтобы он после отскока упал точно к его ногам. Найдите начальную скорость мячика, если бросок производится с высоты 1,5 м под углом 45° к горизонту, а мальчик находится от стенки на расстоянии 6 м. Удар абсолютно упругий. Размером мячика и сопротивлением воздуха можно пренебречь». Вы чувствуете, как сильно всё это отличается от видимой нами в реальности картины: мальчик бросает мячик в стенку? Хотя мы вполне можем допустить, что и реальный мальчик поставит перед собой такую задачу – бросить мячик так, чтобы он упал к его ногам, и начальная скорость мячика в таком случае будет приблизительно равна той скорости, которую мы нашли бы при решении задачи. Но в реальности всегда слишком много «но». Начать с того, что ни один мальчик на свете не станет соблюдать условия такой задачи полностью, со всей научной строгостью. И угол может оказаться немного другим и расстояние от стенки, да и сама стенка может оказаться не совсем вертикальной. Даже указание – «точно к его ногам» - в реальности звучит не так точно. Не очень понятно – что значит «точно к его ногам».В задаче понятно, а в реальности – не очень. Мальчику скорее всего всё равно, подкатился к нему мячик на сантиметр ближе или дальше. Самая главная проблема в реальности всегда сводится к тому, что реальность – это не лаборатория, и то, что в ней происходит – это не эксперимент. А потому в ней всё приблизительно-вероятностно, но не совсем точно – при всей точности действующих законов природы и работающей науки.

Большой взрыв и страшный ураган. Еще раз: природа – это не лаборатория. Большой взрыв – это не научный эксперимент, это реальное событие, произошедшее в реальных условиях. И тем не менее мы много знаем о Большом взрыве, так много, что иногда кажется, будто мы уже разумны, как комп-разум-демон Лапласа. А все же многое и ускользает от нашего понимания. Можно предсказать появление и движение урагана, хотя уже и тут стоит отметить, что очень часто стихийные бедствия происходят неожиданно, несмотря на всю современную сверхточную аппаратуру. Но допустим, что появление урагана предсказано и что он обрушивается на какое-то место в полном соответствии с предсказанием. Но кто может предсказать все последствия урагана? Что будет разрушено, а что нет, сколько людей спасется или пострадает и кто именно? Сама постановка вопроса в таком ключе (как узнать до мелочей всё, что произойдет?) видится чистейшим безумием – и это и есть чистейшее безумие. Даже зная, что произойдет, мы все-таки не знаем, что в точности произойдет. И тем не менее везде, где есть возможность развернуть мощности современной точной науки, она поистине поражает своими точнейшими наблюдениями и предсказаниями. Неисчерпывающесть научных наблюдений и предсказаний верно поймет лишь тот, кто сначала восхитится этими наблюдениями-предсказаниями. Воистину с жиру бесимся и, вместо того, чтобы сказать: наука может так много, что мы недовольны лишь тем, что она не может всего, мы говорим: наука бессильна, неопределенность всесильна. Это глупо.

Последнее детерминистическое замечание. Природа – царство детерминизма. Этот тезис не может быть поколеблен поправкой Гейзенберга, хотя эта поправка важна и очень мила сердцу всех скептиков. Но люди как неразумные в своей массе существа вообще не любят, чтобы разум слишком уж торжествовал – не случайно и теория относительности Эйнштейна стала такой популярной во многом из-за названия, которое вроде бы подразумевает, что «всё относительно», хотя общая теория относительности как раз утверждает, что законы природы одинаково верны (одинаковы и верны) в любой системе отсчета, то есть она может быть названа теорией абсолютности законов природы. Но такое название никому бы не понравилось – нет, всеобщая относительность куда милее. Так и с детерминизмом – всем куда милее думать, что всё неопределенно и, как следствие, непостижимо. Но природа постижима, и везде, где человек науки получает адекватные средства ее постижения, он доказывает это. Человек науки предсказывает, и его предсказания оправдываются. С удивительной точностью. Нет - с научной точностью. Да - с указанной поправкой.

«Бог не играет в кости», – так сказал Эйнштейн, и был, повторюсь, принципиально прав. Но и человеку не под силу быть – нет, не Богом (а Бога вообще лучше не вмешивать в науку), но разумом Лапласа. При этом всякий человек науки стремится стать именно разумом Лапласа – и это правильно. Учесть, постичь и просчитать всё, хотя бы это и было невозможно – вот девиз ученого.

Диктатор

Определение. Диктатор – человек, диктующий свою волю всем тем, кто имеет неописуемое счастье пребывать под его властью. Обладатель всех мыслимых совершенств, за исключением… – без всяких исключений. Самый умный, самый красивый, самый сильный и решительный, но при этом и самый добрый и заботливый – в общем, самый-самый человек в стране, да и во всем мире. Неограниченная власть – поистине самое кривое из всех кривых зеркал.

Диктатор и государство. Диктатор – это государство, облеченное в плоть и кровь. «Государство – это я», - сказал Людовик XIV, а мог бы сказать любой диктатор. Именно диктатура высвечивает всю драконью сущность государственной власти.

Диктатор и не-ошибки. Диктатор никогда не ошибается и, чем дольше он пребывает у власти, тем он «никогда не ошибается» всё чаще и чаще.

Диктатор и критика. Диктатор любит критику, а еще больше он любит расправляться с критиками. Диктатор презирает подхалимов, но окружает себя почему-то исключительно подхалимами.

Диктатор и контроль. Диктатор постоянно жалуется на то, что вынужден решать все вопросы в одиночку, но при этом впадает в бешенство, если узнает, что кто-то посмел решить какой-то вопрос без его исчерпывающих указаний.

Диктатор и общественное благо. Диктатор так сильно желает даровать Благо своим подданным, что не позволяет им получить его самостоятельно. Часто он вообще не позволяет подданным иметь никаких благ, желая даровать им сразу же некое окончательное Благо в некоем туманном будущем: чем иметь нечто, лучше уж не иметь ничего, мечтая о грядущем всём.

Диктатор и искусство. Диктатор неплохо разбирается в искусстве – до тех пор, пока не начинает руководить им. Бойтесь диктаторов, в меценатов превратившихся. Диктаторам никогда не удается роль покровителя искусств, потому как диктатура и покровительство – это далеко не одно и то же.

Диктатор-скромняга. Диктатор скромен и непритязателен – купаясь во всеобщем восхищении, можно позволить себе быть скромным, а имея в своем распоряжении всю страну со всеми ее богатствами, можно позволить себе быть непритязательным.

Диктатор и культ личности. Культ личности при диктатуре – всё равно что запах при дерьме – нечто неприятно-неизбежное. Иногда даже и сам диктатор морщится от этого запашка, но что он может поделать с выражением искреннего и всеобщего им восхищения? Не запрещать ведь? Приходится терпеть бедняге. С огромным трудом, но диктатор смиряется с тем, что во всем мире нет никого мудрее и прекраснее него.

Диктатор, война и мир. Диктатор всегда говорит о мире, потому что это очень полезно - практиковаться в публичном вранье с самым искренним выражением лица. Диктатор всегда ведет дело к войне, потому что война требует беспрекословного подчинения и превращает всех нелояльных во врагов народа. Даже мирные дела должны превращаться в битву, а все уклонисты от исполнения общественного долга должны считаться дезертирами и подлежать трибуналу.

Диктатор, власть и выборы. Диктатор не держится за власть, но никогда не отдает ее. Диктатор ненавидит выборы, но очень любит в них играть. Диктатор искренне верит в те запредельные результаты за него проголосовавших, которые сам же и написал.

Диалог о злоупотреблении властью.

- Вы злоупотребляете властью, - в гневе сказал диктатору смелый борец с диктатурой.

- Тот, кто не злоупотребляет властью, не имеет ее, - со смехом ответил диктатор. И, в очередной раз злоупотребив властью, уничтожил борца.

Диктатор и СМИ. Диктатор ненавидит свободные СМИ, но зато очень любит круглосуточно красоваться на экранах СМИ подконтрольных. Он не против свободы слова, если вполне уверен, что она уже уничтожена. Свободно выразить свое восхищение диктатором – неотъемлемое право всякого честного журналиста.

Диктатор, народ и враги народа. Диктатор очень любит народ, но еще больше он ненавидит врагов народа. Кто такой враг народа? Тот, кто не любит диктатора, разумеется.

Диктатор идет в народ. Диктатор любит общаться с народом, но на расстоянии существенного удаления от всякого критически мыслящего индивида. Диктатор любит исполнять желания тщательно отобранных для него «случайных» людей. Каждый подданный, доставший до царя, получает в подарок шубу с царского плеча. Каждый подданный, доставший царя, получает в наказание снятие головы со своих плеч.

Добросердечный диктатор. Диктатор – слишком мягкий и чересчур добросердечный человек; именно за это, во всяком случае, диктатор порицает себя в конце жизни, сожалея о том, что карал и казнил недостаточно безжалостно.

Смерть диктатора. Диктатор живет долго и счастливо, день же его смерти становится днем счастья для всех его подданных – для всех его культурных подданных. Остальные плачут и сокрушаются, утратив бесценного человека, который позволял им бездумно подчиняться. А что может быть прекраснее бездумного подчинения?

Режиссеры-диктаторы. Культурные люди при диктатуре живут в постоянном страхе, а диктатора ненавидят. Но как только дело доходит до искусства, они почему-то считают, что быть диктатором вполне простительно, и даже с умилением вспоминают, каким тираном и деспотом был такой-то, например, режиссер. Ну просто душка!

Писатели-диктаторы. Нет более неограниченного диктатора, чем писатель. Он буквально диктует реальность – и никто, вот никто буквально, не в состоянии ему помешать. Аналог подданных – создаваемые персонажи – не могут и заикнуться о свободе воли: они таковы, какими их создал писатель, и делают строго то, что им предписано. Другой аналог подданных – читатели – включаются в игру уже после публикации надиктованной книги, и всё, что им остается, так это восхищаться обожаемым диктатором. Впрочем, иногда читатели могут и взбунтоваться, сказав, что новая книга их бывшего кумира никуда не годится. И тут уже диктатор-писатель бессилен, потому что он не властен уничтожить возникшую оппозицию, но вынужден лишь отрицать ее существование или подчеркивать ее идиотизм.

Истина-диктатор. Для философа существует один-единственный диктатор – Истина, и он охотно подчиняется ему, зная, что этот диктатор не потребует от него совершения предосудительных поступков и заглушения разума. Диктатура Истины тем приятнее, чем она полнее. Философ участвует в выборах правительства Истины один раз в жизни, когда встает на путь познания, и он тут же делает Истину неограниченным правителем на вечные времена. И объявляет себя Его, диктатора-Истины, верным рабом.

Не раболепствуй. Нет, все эти слова о рабстве никуда не годятся. В том-то и состоит разница между подчинением Абсолюту и подчинением человеку, что подчинение Абсолюту не превращает подчиненного в раба. Рабство – это слепое подневольное подчинение. Подчинение сильной личности уже может быть и вольным, но всё равно остается во многом слепым. Подчинение высокому принципу – подчинение вольное и предельно зрячее. Не раболепствуйте ни перед людьми, ни даже перед Истиной. Рабу истины Истина не откроется.

Женщина

Определение. Женщины – разумные существа, предназначенные природой – для продолжения рода, мужчинами – для того, чтобы быть очаровательными любовницами и нежными матерями, а самими женщинами – для того, чтобы быть теми, кем они пожелают.

Женщины и сексуальность. Определяющая характеристика, превращающая женщину в женщину – это сексуальность, подобно тому, как определяющей характеристикой мужчины является воинственность. Под сексуальностью я понимаю весь спектр ролей, вытекающих из половой жизни, и прежде всего три известные роли: роль матери, роль жены и роль любовницы. То, что сексуальность является определяющей характеристикой для женщины вовсе не означает, что она должна замкнуться в вышеуказанных ролях, подобно тому, как определяющая роль воинственности в отношении мужчины вовсе не означает, что все мужчины обязаны быть воинами. Относительно права женщин заниматься разного рода «неженскими» делами, я думаю, нет смысла особенно распространяться; то, что может быть сказано по этому поводу, я скажу в разделе «Феминизм». Вообще же, всякий человек, независимо от расы и пола, имеет право раскрывать свое творческое начало, и этим уже всё сказано. Впрочем, сегодня, слава небу, с этим никто особенно и не спорит. Впрочем, завтра, увы, это снова может стать удивительной новостью.

Догнать и перегнать мужчин. По отношению к деятелям-мужчинам деятели-женщины находятся в роли догоняющих. Им всё время приходилось и до сих пор еще приходится доказывать, что они «не хуже мужчин». В идеале же, конечно, они хотели бы доказать, что они лучше. Вместе с тем догнать мужчин у женщин до сих пор не получилось, не получается и вряд ли когда-нибудь получится. Женщины в этом смысле напоминают Советский Союз, мечтавший догнать и перегнать Америку – Союз, однако, Америку так и не догнал (и не мог догнать), а вместо этого развалился. Женщинам развал едва ли грозит, хотя их гонка с мужчинами может натворить и уже натворила разных дел, далеко не всегда благоприятных и для самих женщин.

Социум, физиология и психология. Причин, по которым женщинам приходится догонять мужчин, три: социальная, физиологическая и психологическая (психофизическая). Социально женщины слишком долго были поражены в правах – естественно, что такое ущербное положение не могло не сказываться на разного рода творческих проявлениях, которые были спорадическими. Когда с самого детства вас всячески отваживают от любых дел, кроме домашних, то понятно, как трудно заявить о себе как о деятельном, а тем более как о творческом человеке. Веками почти все значимые социальные роли доставались мужчинам, порождая у женщин ощущение своей неполноценности. Физиологически можно утверждать, что женщины слабее мужчин, а психологически – что они в меньшей степени стремятся к первенству, не придают победе того абсолютного значения, какое ей придают агрессивно-волевые мужчины. В женщинах меньше агрессии, и это оказывается чуть ли не решающим фактором в их проигрыше мужчинам, когда речь заходит о недомашних занятиях.

Неслабый пол. Относительно слабости женщин сразу же припоминается важная характеристика женского пола как слабого. Что ж, женщины слабее мужчин, это факт, однако ж они не настолько слабее, чтобы называться слабыми. Дихотомия сильный/слабый пол достаточно четко указывает на стремление искусственно принизить женщин, однако замечательные женские результаты в спорте еще четче указывают на то, что женщины вовсе не слабый пол, хотя и не менее четко указывают на непреодолимое отставание женщин от мужчин. Женщины охотно занимаются спортом и добиваются серьезных результатов, но они не могут соревноваться с мужчинами, а должны соревноваться между собой. Да, это аргумент избитый, но, как уже было сказано в этом словаре, избитость аргумента не является решающим аргументом против его дальнейшего избиения. Как бы ни был избит аргумент о невозможности для женщин-атлетов соревноваться с мужчинами-атлетами, но он продолжает работать – и работать безупречно. Когда знаменитая теннисистка Серена Вильямс, отличающаяся чрезвычайной силой, попыталась поиграть с мужчинами, быстро выяснилось, что она не играет даже на уровне первой мужской сотни. Разумеется, при таком положении дел женщинам выгоднее соревноваться между собой, чем снова ощущать себя неполноценными мужчинами. Мужчины-спортсмены, конечно, и тут не забывают напоминать женщинам, что их междусобойные спортивные разборки вторичны по сравнению с мужскими. Это неблагородно.

Неблагородная истина. Но может ли Истина быть неблагородной? И не подловато ли со стороны мыслителя-мужчины солидаризироваться с мужчинами, вновь утверждая их сущностное превосходство над женщинами? Ответы будут такими. Да, истина может быть и неблагородной. Да, подловато подчеркивать мужское превосходство. Некрасиво это. А все ж таки… Хоть женщины мне и друзья, но Истина дороже. Но Истина состоит и в том, что мужское превосходство не есть превосходство сильного над слабым или умного над глупым. Женщины вполне ясно показали, сколь высоко они могут ставить и планки для прыжков в высоту, и творческие планки. Будем же удерживать в уме и эту, куда более красивую и благородную истину. Одновременно с этим не забудем окатывать презрением всех тех мужчин, которые, во всем уступая женщинам, продолжают находить удовлетворение в том, что как мужчины (как класс) они все-таки женщин превосходят.

Опять-таки если раньше утверждение мужского превосходства попросту закрепляло мужские привилегии и мешало женщинам вырваться из плена домашних и любовных дел, то сегодня мыслитель находится в другой ситуации и рискует подвергнуться самому настоящему остракизму, утверждая, что женщины все-таки отстают, и что отставание это вовсе не случайно и не обусловлено одними лишь мужскими запретами на развитие. Правда, конкретно я совсем не рискую, так как Россия до сих пор остается слишком традиционалистской страной. В России куда рискованнее рассуждать о власти и государстве (критикуя их), а не о мужском превосходстве, каковое тут же будет с радостью принято на вооружение – в самом таком пещерном духе. Женщины – рожать, ведь солдаты нам еще понадобятся.

Еще о спорте. Вообще же говоря, по-видимому, именно спорт дает самую адекватную иллюстрацию соотношения мужского и женского в социальной сфере. Во-первых, сразу видно, что неправомерно отказывать женщинам в способности заниматься самыми разными делами, подобно тому, как неправомерно не давать им заниматься спортом, в том числе и самым неженственным спортом, например, тяжелой атлетикой. Да, женщины могут и штанги тягать; да, не женское это вроде бы дело, но они могут его делать, и довольно впечатляюще. Во-вторых, видно, что некоторые виды спорта всё же являются более мужскими (тот же футбол), а некоторые – довольно явно женскими (художественная гимнастика), хотя про большинство видов спорта трудно сказать, чтобы они были явно мужскими или явно женскими. Теннис, легкая атлетика, волейбол – равно и мужественны, и женственны. Наконец, в-третьих, результаты мужчин всё же лучше, так что непосредственно с мужчинами женщинам соревноваться или сложно, или попросту невозможно. Казалось бы, вне спорта относительная слабость женского пола должна компенсироваться несущественностью физического превосходства в умственных занятиях, однако вот не компенсируется, и по ассоциации (то есть неточно) интеллектуально женщины настолько же слабее мужчин, сколь и физически. Не фатально, но существенно слабее.

Дурные привычки. Это что касается физиологии. Куда сложнее дело обстоит с психологией. Исторически женщины так привыкли стушевываться перед мужчинами, уступать им первенство, что бывает трудно определить, почему они это делают в каком-то конкретном случае: потому что привыкли или потому что это отвечает их природе. Пожалуй, и до сих пор еще трудно утверждать, что женщины обладают равными с мужчинами правами достаточно долго, чтобы можно было игнорировать многовековое неполноценное правовое существование женщин. Вместе с тем есть один важнейший физиологический фактор, который с необходимостью должен оказывать огромное воздействие на женскую психологию – это фактор материнства.

Женщина-Мать. Роль матери – это высшая роль, какую только может сыграть женщина. Вы много раз слышали это утверждение, и чаще всего оно делается, чтобы ограничить сферу женской активности. На самом деле, конечно, высшая роль – это всегда роль творческая, а не биологическая, но… Но роль матери действительно уникальна. Будучи матерью, женщина ни в каком отношении не является неполноценным мужчиной, но во всем его превосходит. Здесь она априори на первом плане, а мужчина – на втором. Опять-таки необходимо отметить, что сама по себе роль матери является исчерпывающей, то есть нелепо говорить, что женщина всего лишь мать. Требования же заботы о детях определяют слишком многие психологические особенности женщин, в частности их неприятие войны, где психология буквально выскакивает из физиологии. Женщина, призванная даровать жизнь, чисто физиологически не может принять факт отъема жизни, и эта чистая физиология перерабатывается в устойчивую психологию неприятия войны. Женщина рождена, чтобы родить, а мужчина – чтобы убить, и это одна из причин, почему женщинам иногда хочется поубивать всех мужчин. Но это – частность, а в общем именно материнская роль в своей исчерпывающести ограничивает женские притязания в социальной сфере, делает их менее насущными, менее настоятельными в сравнении с мужскими притязаниями.

Ребенок как Абсолют. Ребенок – Абсолют жизни женщины, остальные ценности относительны. Необходимость произвести на свет вполне физический плод несколько преуменьшает значимость произведения плода творческого. Этого «несколько» оказывается достаточным, чтобы мужчины первенствовали над женщинами в творческом соревновании. Женщина, отдающая себя творчеству, должна и сама в себе преодолевать первенство биологического материнского позыва, да еще преодолевать и сопротивление среды, а принадлежать к женщинам и быть вполне свободной от звания женщины нельзя. Когда и среда, и физиология, и психология, когда все они, объединившись, твердят, что творчество – не самое важное, то отдельной женщине, отказывающейся признавать это и считающей, что нет ничего важнее творчества, приходится сложнее, чем мужчине-творцу. И если ее шансы на то, чтобы добиться в избранной ею сфере значимых результатов достаточно велики, то вот добиться результатов исключительных… – но эти результаты и для привилегированно-необремененных мужчин исключительны, для женщин же почти недостижимы.

Женщины-писатели и мужчины-повара. И все-таки мы не имеем никакого ни морального, ни интеллектуального права полагать, что конкретная женщина вдруг не возьмет да и не добьется не просто высокого, но и высочайшего результата в творчестве. Как минимум пример литературы подсказывает, что женщины могут очень близко подойти к вершине и, хотя среди женщин-писателей всё же нет фигур равных Гомеру, Шекспиру и Толстому, но есть удивительные сестры Бронте, есть Джейн Остин, да и сегодня писатель номер один в мире – Джоан Роулинг, женщина. А вот в живописи, в которой, как кажется по их естественной склонности рисовать, женщины должны господствовать – ничего похожего на женское господство почему-то не наблюдается. Что еще более возмутительно – в кулинарии, в которой господство женщин вроде бы не должно подлежать ни малейшему сомнению, но и здесь женщины господствуют лишь на кухнях, а вот на различного рода тв шоу скорее господствуют повара-мужчины. Как только дело доходит до борьбы за высокую социальную позицию, собственно за господство, более настырные (или все-таки более способные?) мужчины оттирают женщин в сторону. Что это – действительное выражение превосходства или старое социальное наследие? Как мужчина я склонен настаивать на сущностном превосходстве мужчин, но случись мне быть женщиной и, конечно, я настаивал бы совсем на другом. Но по факту я ведь всё же мужчина, при всей сомнительной мужественности философских занятий. А в философии, как и в футболе, женщины находятся отнюдь не на первых ролях.

Еще о слабости. Слабость женщины сравнительно с мужчиной тоже может быть адекватно понята лишь в контексте материнства. Женщина слабее мужчины вовсе не так, как один мужчина слабее другого мужчины. Такая слабость действительно была бы дефектом, но дефектом поправимым, потому как более слабый может потренироваться и со временем стать сильнее. Но относительная слабость женщины обусловлена ее детородной функцией – у нее просто другое тело, решающее специфическую задачу – и это непреодолимо: хотя бы конкретные женщины и были сильнее конкретных мужчин, но женщина вообще все равно слабее мужчины. И пока она будет оставаться женщиной, то есть потенциальной матерью, это будет оставаться неизменным. На разум эта логика не распространяется: интеллектуально-творческое отставание женщин не может быть напрямую увязано с ее специфической физиологией. Здесь на первый план выходят социально-психологические факторы: весь комплекс материнских забот, сваливающихся на женщин, не может не ограничивать их интеллектуальных устремлений, а конкретная женщина всегда будет оставаться заложником этой общей ситуации.

Все-таки догнали… Хотя если мы допустим существование общества, где женщины достаточно длительное время будут освобождены от необходимости рожать детей (так, что это будет считаться естественным), то едва ли можно найти аргумент, в силу которого женщины не могли бы сравняться с мужчинами (или даже превзойти мужчин) во всех сферах деятельности, не требующих применения силы. С другой стороны, подобного рода допущение подразумевает уничтожение половых характеристик как таковых, и если начисто лишить мужчину мужественности, а женщину женственности, то, конечно, какая разница, кто перед нами – мужчина или женщина? Очевидно, в тот момент, когда женщины «догонят и перегонят» мужчин, само это соревнование потеряет всякий смысл, потому как уже не будет ни женщин, ни мужчин.

Обыкновенное чудо рождения. Уникальность материнской роли состоит еще и в ее не просто доступности, но обыденности. В самом деле – в том, чтобы забеременеть и произвести потомство нет ничего… Да, тут уже сказывается мужчина – в самом деле, ну что за дело зачать, выносить и родить ребенка! Но речь здесь идет вовсе не о легкости, но именно об обыденности. Ребенок – обыкновенное чудо. Сочетание обыденности продолжения рода, естественной склонности к заботе о потомстве и величия роли матери – всё это и делает роль матери такой пленительной – в том числе и от слова плен. Природа крайне властно наставляет женщин на путь материнства и не менее властно навязывает этот путь как самый главный и неизбежный. Традиционное общество закрепляет этот природный диктат, запрещая или мешая женщинам идти по другим дорогам. Лишь изобретение общедоступных противозачаточных средств как-то ослабило природный диктат, а без этих средств никакой феминизм не смог бы достаточно эффективно противопоставить карьерные устремления семейным обязанностям. Лишь борьба женщин за свои права ослабила общественный диктат, а без этой борьбы так бы и сидеть женщинам дома, сотворяя семейный уют и не помышляя ни о чем другом.

Женщина и любовь. Итак, женщина-мать, будучи женственным штампом, все-таки является работающим штампом. Другой штамп – что любовь для женщины важнее всего, тоже не является всего лишь социальным концептом, придуманным мужчинами ради закабаления женщин. То, что для женщин на первом месте стоит любовь к мужчине, а всякие достижения – на втором, несомненно выгодная для мужчин концепция, а все-таки не они ее придумали. Я не устану подчеркивать, что женщины, как и мужчины – существа, у которых природная суть остается доминирующей, а разум играет по отношению к их природе подчиненную роль – поэтому неудивительно, что именно древние сложившиеся штампы и оказываются верными при их – мужчины и женщины – характеристике. Но эти штампы продолжают работать и сегодня. А как же? Или женщины перестали влюбляться? Или мужчины перестали сражаться? Разум не может просто взять и оторваться от природных корней – там же, где это случается, результаты не всегда оказываются такими, какими хотелось бы их видеть, и преодоление природы часто ведет к ее искажению-извращению. Женщина может перестать быть женщиной, вовсе и не став разумным существом; то же касается и мужчин. Для женщин же война со своей природой – дело вдвойне опасное: нравится нам это или нет, но женщины остаются более природными существами – и будут оставаться ими – опять-таки до тех пор, пока людское потомство будет оставаться натуральным.

Современная женщина. Но ведь все-таки есть и какая-то специфика в существовании женщин в современности, и, скажем, женщина двадцатого-начала двадцать первого века не похожа на женщин прошлого? Ну разумеется. Но времена и вообще-то не похожи друг на друга. Уже и начало двадцать первого века мало похоже на век двадцатый, а первая половина двадцатого века мало похожа на его вторую половину. Новые условия существования порождают новые модели существования и для мужчин и для женщин. Но все-таки – кто же это такая – современная эмансипированная женщина? Что в ней осталось от женщины и правомерно ли ее вообще называть женщиной? Отвечая на вопрос – кто такая современная женщина? – я бы, пожалуй, сказал так: это женщина, для которой в порядке вещей совмещать свое биологическое материнское предназначение с определенной социальной ролью. В своем усредненном варианте – это работающая немногодетная или бездетная женщина, которая занимается семьей в свободное от работы время, если у нее, конечно, есть семья.

Ключевым вопросом здесь является следующий: насколько возможно такое совмещение? Я уже говорил – роль матери является исчерпывающей, а это означает, что в принципе совмещение роли матери с какой-то другой нежелательно: на этом-то всегда и настаивают традиционалисты, не желающие выпускать женщину из дома. А кто будет детей воспитывать? Но практика показывает возможность совмещения – как не случилось ничего страшного, когда женщинам доверили «мужские» дела, так не случилось ничего непоправимого и в плане возможности вырастить ребенка при работающей маме. Где-то включается общество (детский сад), где-то подключаются родственники (бабушка-дедушка вместо папы-мамы), в общем, что-то придумывается.

Но насколько сильно эта ситуация бьет по женственности женщин? В общем, довольно сильно бьет. То, что женщина может совмещать роль матери с социальной ролью, вовсе не означает органичность такого совмещения. Но разве и сама традиционная роль матери прямо так уж аксиоматически была органичной? Но тут мы спутываем планы рассмотрения ситуации. Конечно же, роль матери могла и может не удовлетворять конкретную женщину, даже и мечтающую о материнстве, но сама в себе она несомненно является органичной для женщин. А вот совмещение материнства с активностью вне дома само по себе подразумевает изрядную проблематичность. И снова мы упираемся в традиционалистский тезис об исчерпывающести роли матери. Какая может быть работа, если у тебя семья? Есть муж и дети – вот ими и занимайся, а чтобы уж совсем не возникало никаких вопросов – пусть детей будет много. Но тут мы снова обращаемся к практике, которая подсказывает и показывает возможность совмещения. Интересная выходит ситуация: теория женственности скорее играет на руку традиционалистам, а практика позволяет женщинам сбросить оковы домашнего бытия и открыть для себя более широкий мир.

Современная женщина в ярости. Итак, неудобная истина, по-видимому, состоит в том, что мужская физиология никак не препятствует творческим занятиям, а женская – препятствует; мужественность же (агрессивность, воинственность), хотя и нуждается в преодолении при переходе в сферу творчества, но сама же и помогает преодолеть себя (волевое преодолевающее начало), тогда как женственность (сексуальность), нуждаясь в преодолении, не особенно или совсем не способствует таковому. Это и обусловливает довольно явное преимущество мужчин над женщинами в проявлении творческих способностей. И будет обусловливать и дальше. Я надеюсь, что эта сентенция так сильно разозлит какую-нибудь женщину, что она докажет ее несостоятельность, совершив нечто такое запредельно творческое, что никакому мужчине не под силу.

Зависть

Определение. Зависть – дрянное чувство, возникающее при остром осознании несправедливости обладания кем-то чем-то, что должно быть нашим, а не его. Иначе говоря, если мы видим, что некто обладает чем-то, что, как нам представляется, должно принадлежать нам, мы, с высокой степенью вероятности, начинаем ему завидовать. Полюбите девушку, а потом увидьте, как эта девушка досталась другому, а не вам – и вы вполне узнаете, что такое зависть. «Но девушка – это не “что-то”, это раз, а во-вторых, что значит – досталась?» - в негодовании воскликнули все девушки мира. И потом, почему обязательно «полюбите девушку», а не парня, ведь, с одной стороны, полюбить может сама девушка и тогда законным объектом ее любви становится парень, а с другой стороны… Но с другой стороны всё стало противозаконным, а потому промолчу. Да, человеку, который хочет назвать всё своими именами, сегодня не позавидуешь…

Зависть Оскару. В отношении объекта зависть делится на зависть по существу и не по существу. Одним из самых «замечательных» свойств зависти является то, что человеку довольно редко завидуют по существу. Не завидуют ни уму, ни таланту, ни трудолюбию, но тем материальным благам, которые достаются (если достаются) благодаря уму, таланту и трудолюбию. Почему? Да потому что каждый может представить себя обладателем материальных благ, но далеко не каждый может осознать важность таланта и трудолюбия. Допустим, что актер замечательно сыграл какую-то роль. Завидно? Наверное, кому-то и завидно, но мало кому. А вот если актер получил за свою замечательную роль Оскара – о, тут уж всем завидно! А если не получил, да еще и вместо Оскара получил инфаркт – чему ж тут завидовать? Завидуют всегда аплодисментам, а не мастерству. А так как аплодисменты очень часто достаются и бездарям (или небольшим талантам), а мастеров обходят (да они нередко и сами их сторонятся), то это лишь укрепляет завистников в равнодушии к мастерству.

Зависть Сальери. Вероятно, так называемая белая зависть – это и есть зависть по существу: когда завидуют уму и таланту, более благоговея перед ними, что побуждает человека или совершенствовать свои собственные ум и талант, или принять чье-то превосходство как должное, а не исходить желчью по поводу собственной неполноценности. Хотя всё равно, нормальный цвет зависти не белый, но черный. И даже, пожалуй, именно зависть к чьему-то таланту, если она устоялась и окрепла, и становится чернейшей – той самой завистью литературного Сальери к литературному же Моцарту. В отношении к таланту всегда формируется какая-то смесь из зависти и благоговения, но что-то довольно явно доминирует. В случае же, когда бездарность или посредственность, осознав чей-нибудь талант, остро осознает, что ему и близко к такому таланту не подойти – о, тут может быть отравлена вся жизнь! Гению же может позавидовать даже настоящий мастер. Вы думаете, что застрахованы от подобного рода чувств? Берегитесь! Не завидуйте гениям, но благоговейте перед ними!

Ассоциированная и неассоциированная зависть. В отношении субъекта зависть делится на ассоциированную и неассоциированную. Неассоциированная зависть подразумевает зависть к человеку, обладающему способностями (или благами), которыми завидующий либо вообще не обладает, либо обладает в незначительной по отношению к субъекту зависти степени – при этом завидующий даже не надеется, что ситуация может измениться. Такова зависть невезучего к везунчику, неловкого человека к ловкачу и т.д. Ассоциированная зависть подразумевает, что завидующий может поставить себя на место того, кому он завидует.

Какая зависть сильнее? Очевидно, что ассоциированная зависть сильнее неассоциированной. Чем острее чувство нереализованной возможности обладать чем-то, тем больше зависть к тому, кто этим обладает. Стоит, правда, отметить и тот момент, что люди с легкостью убеждают себя в том, что они достойны того-то и того-то, и таким образом очень часто неассоциированная вроде бы зависть преображается в их самомнении в ассоциированную. Именно такова зависть бездаря к таланту. Бездарь вроде бы не должен ассоциировать себя с талантом, но должен завидовать ему издалека и не очень сильно (или редкими острыми приступами), осознавая всю бездну между талантом и собой. На практике же бездарь смело, а точнее нагло ставит себя на место таланта, которому, разумеется, просто повезло. Такая позиция, естественно, многократно усиливает зависть и делает ее постоянной. Также всегда завидуют тем, с кем были знакомы, находились в одном кругу и приблизительно на одном уровне, а потом этот знакомый вдруг взлетел к небесам. Оставшийся на земле невольно думает, что он тоже мог бы взлететь, хотя бы это и была чистейшая фантазия.

Еще раз об ассоциированной зависти. Зависть, конечно же, может вызвать любой большой успех или удача, но всё же острее всего люди завидуют тому, с кем могут себя ассоциировать, тому, кто, мало чем от них отличаясь (так им кажется), прямо на их глазах получил нечто, что они так желали бы получить, но не получили и не получат. Если на какое-то место есть десять соискателей, причем один из них явно превосходит других по способностям и другие девять об этом знают, то занятие места лучшим едва ли вызовет какую-то зависть, но скорее будет воспринято как должное, а вот если явно лучшего нет или остальные не считают явно лучшего явно лучшим – это дело совсем другое, и победа одного порождает острую зависть девятерых. Ну почему он, а не я? – невольно спрашивает себя проигравший. Самая острая зависть, повторюсь, порождается не просто чьим-то успехом, но почти осязаемой возможностью увидеть себя на месте преуспевшего.

Не завидуйте! Есть несколько способов борьбы с завистью. Во-первых, если человек базово удовлетворен тем, что у него имеется в наличии, то завидовать ему некому. Проблема состоит в том, что человек почти никогда не удовлетворен тем, что имеет. Что ж, как уже сказали сотни философов, надо уметь ценить наличное (не наличные, но наличное) – это весьма целительное умение.

Во-вторых, независтливый нрав. Даже когда у вас есть весомые основания завидовать кому-то, то, при наличии независтливого нрава, вы не станете ему завидовать. Но где взять такой нрав? Пожалуй, негде. Он у вас или уже есть, или вряд ли появится.

В-третьих, можно самому завладеть объектом, вызывающим у вас зависть, и тогда основание для зависти исчезнет. Например, если у вашего друга есть предмет, который бы вам очень хотелось иметь, допустим, картина, то, вместо того, чтобы завидовать ему, проще выкрасть эту картину. Э, что это я? Нет, так не годится… Приведу другой пример: если ваш сосед по лестничной площадке выиграл в лотерею пятьсот миллионов, то и вы купите лотерейный билет и тоже выиграйте пятьсот миллионов - не так уж это и сложно. Или, если вы завидуете уму Эйнштейна, то станьте еще умнее – это чуть посложнее, но тоже не бог весть что.

В-четвертых, вместо того, чтобы быть завидующим субъектом, лучше самому превратиться в объект зависти. Может показаться, что «в-четвертых» ничем не отличается от «в-третьих», но самому превратиться в объект зависти – это не то же самое, что завладеть объектом зависти. Существенная разница состоит в том, что, превращаясь, вы сами себе хозяин и изначально ведомы не завистью – поэтому такой способ в тыщу раз предпочтительнее. Если вы завидуете уму Эйнштейна, то едва ли сравняетесь с ним, а вот если вы хотите постичь тайны Вселенной, то может быть и вам станут завидовать все непостигшие.

В-пятых, от зависти излечивает понимание того, что завидовать и в принципе-то некому. Все мы собратья по несчастью, и даже самые счастливые и удачливые из нас – не исключение. Об этом лучше всего сказал Шопенгауэр, рассуждая о страданиях мира. «Очень завидовать – некому, а очень жаловаться имеет право бесчисленное множество», - так сказал Шопенгауэр, и следует всецело с ним согласиться. Присмотритесь повнимательнее к тому субъекту, которому вы завидуете, и вы увидите, что он объективно достоин жалости слишком во многих отношениях – причем нередко именно в том отношении, в котором вы ему завидуете. Так, выигравший в лотерею пятьсот миллионов, свалил себе на голову пятьсот миллионов проблем.

В-шестых – полюбите девушку и увидьте, как она ушла с другим – и всё полетит к черту, и самая черная зависть к успешному сопернику проникнет в ваше сознание и поработит ваши чувства. Но и тут не всё безнадежно. Ну ее, эту любовь, она только от ученых занятий отвлекает. Любите Истину, и пусть вам позавидуют все, не добившиеся ее взаимности!

Загробье

Загробье, или загробный мир. Так как человек, как и всякое живое существо, не хочет умирать, но при этом, в отличие от других существ, он осознает, что умрет, то ему пришлось выдумать способ продлить свое существование и на «после смерти» – слишком уж невыносима для человека мысль о полном завершении своего бытия. «Есть этот свет, и в нем мы умрем, но есть еще и тот свет, и в нем мы бессмертны; есть тело, и оно умрет, но есть еще и душа – и она бессмертна», - успокоил себя человек. В тот свет можно только верить – если вы способны на это, то я рад за вас, но я лично неспособен. Нет того света, а есть этот. Нет раздельного существования души и тела, а есть только их совместное существование. Вместе с тем в качестве доказательства существования того света (доказательства от неверующего) можно отметить, что представления о нем являются очень уж органичными, почти неотъемлемыми от природы человека. Я тоже люблю думать о том свете и создавать различные его образы. Что ж, размышляя о том, как там всё должно быть устроено, я пришел к концепции Эстетического Страшного Суда, то есть суда, основанного на оценке нашей культурной, а не моральной жизни, оценке нашего упорства в постижении мировой Культуры, а не наших повседневных грешков. Вот как выглядит эстетический загробный мир, в который положено верить всякому жителю ноосферы; книги в описании загробной жизни могут быть заменены любым другим эстетически ценным объектом. Ну а я читатель прежде всего, и книга для меня – культурный объект номер один.

Структура эстетического загробья

Эстетический рай

Круг первый (круги располагаются в порядке возрастания блаженства; в круге первом блаженства меньше всего)

Для читателей, в чьем чтении преобладает хорошая (качественная) литература; вообще для тех, кто заслужил само это звание – читатель. Читатель же – это человек, живущий чтением, то есть воспринимающий всё читаемое как нечто реально происходящее, а всё реально происходящее – как скверно написанный роман.

Круг второй

Для страстных читателей, имеющих, тем не менее, некоторые серьезные пробелы в знании классических текстов и в тенденции воспринимающих классику как чтение по принуждению. Сюда же на контрасте попадают читатели-классицисты – те, кто отдает предпочтение классике в ущерб всякой «живой» литературе. Даже «живой классик» для таких читателей еще не совсем классик. «Пока писатель не умер, нельзя наверняка сказать – стоит ли его читать», - таков девиз читателей–классицистов.

Круг третий

В круге третьем проживают идеальные читатели. Они прекрасно знакомы с классическим наследием, но и отчасти неразборчивы в своем чтении (готовы взяться за чтение почти чего угодно), так как находятся в постоянном поиске хорошей книги. Относительная неразборчивость в чтении компенсируется у них абсолютно развитым вкусом, что не мешает им браковать некоторых великих авторов, ведь «абсолютное» человека никогда не бывает вполне абсолютно. Также они могут серьезно переоценивать и некоторых современных авторов, но и это простительный недостаток, ведь считая автора достойным чтения, невольно ставишь его на одну полку с бессмертными.

Круг четвертый

Литературные критики. Они парят выше читателей, так как уже претендуют и на звание творческих людей, но они же могут быть перемещены и в круги пониже, так как по роду своей деятельности вынуждены читать почти всё, а следовательно и много всякой чепухи – да еще и находить в этой чепухе какие-то серьезные достоинства, записывая посредственностей чуть не в гении – в этом они схожи с идеальными читателями; в чем-то они похожи и на читателей-классицистов, так как вынуждены знать всю классику назубок, независимо от того, нравится она им или нет.

Круг пятый

Здесь парят писатели, сильно и по делу прозвучавшие в современности; авторы книг хоть на сколько-то, но переживших себя. Вообще, круг пятый - для тех, кто заслужил само это звание – писатель. Писатель же – это человек, создающий реальность для читателей.

Круг шестой

Для писателей, чье слово всерьез переживает их.

Круг седьмой

Здесь блаженствуют писатели, живущие в вечности.

Основной принцип посмертного блаженства:ежедневное переживание лучших прижизненных эмоций. В отношении читателей это означает, что они каждый день как бы заново (как в первый раз) перечитывают свои любимые книги. Ведь как бывает жаль, что и любимейшая из книг несколько тускнеет от чрезвычайной зачитанности! Теперь этот недостаток исправлен, и вы можете вечно наслаждаться любимыми страницами. Писатели, помимо того, что они заново переживают творческий процесс, причем в его наиболее плодотворной фазе (то есть когда у них всё получается), пользуются еще и следующим преимуществом: они испытывают блаженство всякий раз, когда кто-то внимательно (и по своей воле) читает их книги. Вечность блаженства, таким образом, совпадает с вечностью востребованности. Непризнанные при жизни гении раз в месяц переживают день всемерного – ну или всемирного – признания; целый месяц они счастливы, потом обо всем забывают и, проснувшись в особенно грустном настроении – никому-то я не известен – снова переживают вдруг обрушившуюся на них славу. Особый рай для литературных критиков: они как бы физически поселяются в пространстве любимых ими книг – эффект погружения в выдуманную писателем реальность становится для них осязаемо реальным. Нечто подобное переживают и идеальные читатели. Писатели из пятого и шестого круга немало страдают при постепенной утрате значимости своих произведений, они как бы отходят в небытие, с горечью осознавая это. Их дальнейшее блаженство зависит от того, были ли они достаточно хорошими читателями, чтобы остаться в раю. Писатели, живущие в вечности, вечно в ней и пребывают, наслаждаясь вечным блаженством. Прямо сейчас, когда вы читаете «Одиссею», Гомер вкушает амброзию, не уступающую по своим вкусовым качествам амброзии, которую вкушали боги на Олимпе.

Эстетический ад

Круг первый

Для тех, кто отдавал предпочтение литературе, не обладающей серьезными достоинствами, над более достойной.

Круг второй

Для тех, кто читал в основном низкопробную литературу (авторов из пятого и шестого кругов эстетического ада).

Круг третий

Для тех, кто вообще не читает книг или читает их только по обязанности (например, преподаватели-учителя или ученики-студенты). Сюда же попадают читатели авторов из седьмого круга ада.

Круг четвертый

Здесь покоятся, а точнее вечно беспокоятся литературные критики, не понимающие или не любящие литературы. Например, профессор Серебряков из пьесы Чехова – во всяком случае, по мнению дяди Вани он ничего не смыслил в литературе, хотя и имел громкое имя. Если же вам нужны пояснения относительно того, кто такие профессор Серебряков и дядя Ваня и как называется пьеса Чехова, в которой они фигурируют, то гореть вам в эстетическом аду, в круге где-то третьем.

Круг пятый

Здесь мучаются авторы читабельной макулатуры - те, кто формирует весь этот бесконечный литературный поток, в котором немудрено утонуть посетителю любого книжного магазина. В общем, графоманы, добившиеся незаслуженного звания писателей, и крепкие профессионалы, не отмеченные печатью подлинного таланта.

Круг шестой

Здесь еще больше мучаются авторы популярной макулатуры. Популярность в данном случае не обязательно равносильна приставке поп-, но означает лишь значительную читательскую востребованность при отсутствии реальной значимости.

Круг седьмой

Здесь ежесекундно поджариваются на сковородке авторы плохих книг, обладающих некоторыми, а иногда и серьезными литературными достоинствами. Маркиз де Сад, вероятно, будет вечным символом подобного рода авторов, талантливо творящих всякие мерзости. «Плохая» в данном случае не означает «некачественная», скорее это зло-качественная литература. А всё тот же де Сад доказывает, что и злокачественная литература, хотя и в виде исключения, но может претендовать на место в вечности.

Основной принцип посмертных мучений:Прозрение. Например, тот, кто читал плохую литературу, теперь ясно видит, что она плоха, но тем не менее вынужден ежедневно читать ее. Мука мученическая и скука скучнейшая! Также и графоман теперь видит, какую ужасную чушь он пишет, но всё равно вынужден ее писать. Вдобавок графоманы ежедневно выслушивают убийственные комментарии к своим писаниям – причем они знают, что эти комментарии верны. При этом наказываются только успешные графоманы – те же, кто так и не стал известен ни одной живой душе, прощаются – они и так уже достаточно настрадались при жизни, так что теперь они несут наказание или получают награду лишь за свои читательские достижения. Популярные же графоманы ежедневно приходят на встречу с читателями, которых ожидается не менее десяти тысяч, а реально приходит всего-то с десяток человек – какое разочарование! Литературные критики, не любящие или не понимающие рецензируемой ими литературы, оказываются посреди мешанины неоформленных образов, в которой невозможно себе хоть что-либо уяснить – и они блуждают и блуждают, пытаясь хоть в чем-то разобраться, но вместо этого всё больше запутываются. Ну а тот, кто вообще не читал книг при жизни, теперь получает такую возможность – но, в наказание за прижизненное небрежение, посмертно он может прочитать лишь первую главу из любой книги. Ему отчаянно хочется узнать, что же будет дальше, но каждый день он вынужден перечитывать всё ту же первую главу – поистине танталовы муки!

А какое наказание несут плохие авторы, то есть авторы злокачественной литературы? Сами придумайте наказание для них – да построже!

Зевота

Определение. Зевота - распахивание рта неспящего, но клонимого ко сну человека, сопровождаемое всем известным характерным протяжным звуком и сигнализирующее о том, что спать человек хочет больше, чем бодрствовать.

Отврат. Зевающий человек отвратителен. Не просто неприятен, но отвратителен. Всё, что есть в нем несобранного, всё, что есть в нем потворствующего себе, всё, что есть в нем обывательского прорывается в сладострастном зевке. «Да, я всего лишь обыватель и не стесняюсь этого, я человек маленький и большое мне не по плечу», - словно бы говорит позевывающий человечек.

Непристойность. Всякий человек хоть сколько-то собранный, хоть сколько-то развитый, хоть сколько-то к чему-то устремленный стесняется зевоты и скрывает ее. Она для него как физиологическая нужда – справить ее надо, но в сокрытом от посторонних глаз и ушей месте. Зевнуть на публике для него так же постыдно, как пустить газы, – но есть ведь и такие любители, то есть любители подпустить газы на публике. Для мыслящего человека подобные пошляки приравниваются к зевающим – зевота и пускание газов равно непристойны.

Тактическая зевота. Есть один вид зевоты, который разрешают себе и развитые люди – это зевота тактическая. Ее задача – ясно продемонстрировать пренебрежение к происходящему, каковое и не заслуживает ничего иного, кроме демонстративного зевка.

Что делать? Хочется зевнуть? Невмоготу просто? Идите и умойтесь холодной водой - рецепт сколь известный, столь и действенный. Хорошенько так взбодритесь. Всё равно в сон клонит? Ну так идите спать. Но не зевайте.

Еще и еще раз скажу: не зевайте! И не думайте, что это пустяк, если вы зевнули. Соберитесь, взбодритесь и действуйте, а лучше – мыслите. Но людей действия чистое мышление только вгоняет в сон. И они… да, они зевают. Даже лучшие из них.

Зло

Определение. Зло – это то из творимого человеком, чего, по мнению разума, быть не должно, но оно есть, и не только есть, но и преобладает над тем, чему быть до́лжно. Зло – это то самое небытие, которое существует – небытийное бытие, или бытийное небытие.

Корень зла. У древа зла один корень и два ствола. Корень зла – телесность человека. Стволы зла: потакание чувственности и осуществление насилия. Зло проявляется прежде всего как агрессия в отношении слабого – зло воинственное, зло, проистекающее от людей-хищников – и, во-вторых, как потворство своей собственной чувственности – зло мирного времени, зло свинства и потребительства.

Зло как телесность. Телесность разумного существа – вот что вызывает негодование разума с момента его пробуждения, вот чего быть не должно, но оно есть, вот что разум идентифицирует и как само зло, и как материальные предпосылки всякого зла. И это же несколько подрывает позиции чистого разума, поскольку и самый чистый, но человеческий разум существует лишь в союзе с телом.

Грубый материализм. То, что человек, во всем потворствующий своему телу, уступает злу, не вызывает сомнений. Распутники, наркоманы, обжоры и сластены – гедонисты всех мастей на всех парах летят в ад. Но и тот, кто почти не обращает внимания на нужды тела, если он при этом жаждет славы, денег или власти – тоже служит злу, и всё равно служит телесности. Приоритет силы над правом в политике, приоритет славы над стремлением выразить Прекрасное в искусстве; приоритет авторитета над служением Истине в науке: всё это – приоритет тела, он же приоритет зла. Захват территории – приращение тела государства; аплодисменты – раздувание Эго творца; бездумное, но почтительное согласие – раздувание Эго мыслителя, а в истоке – всё равно алчущее тело человеческое. Везде мы видим борьбу материального и духовного (сознательного) начал, и как охотно слабый человеческий разум склонен оправдывать уступки всесильной телесности! Но чистый разум неумолим и твердит одно и то же: тело – враг разума номер один.

Пост. Но тогда выходит, что единственно верный путь для разумного человека – это строжайшее умерщвление плоти? Нет, не выходит. Обуздание плоти – да, равнодушие к плоти – да, игнорирование плоти – да, умерщвление же плоти – нет, нет и нет. Умерщвление плоти – это один из экстремальных путей, и путь чаще всего тупиковый, а нередко и извращенный. Тому, кто идет правильным путем, незачем морить себя голодом: он всегда на посту, хотя и не всегда постится.

Сытые и голодные. Если материальное благополучие идентифицируется разумом как нечто крайне подозрительное, а материальные излишки – как прямое зло, то почему тогда разум так возмущается, когда видит людей, обделенных материальными благами? Да потому что эти обделенные и вынуждены печься исключительно о теле – духу трудно прорасти там, где все мысли о телесном. Тот, кто решил поголодать, тренируя свой дух, находится совсем в иной ситуации по сравнению с голодающим, еле поддерживающим свое тело. Нет более гнусных ханжей, чем те, кто проповедует воздержание голодающим или, еще хуже – тем, кого они сами обрекают на голод или недоедание.

Насилие как зло. От потворства чувственности перейдем к осуществлению насилия. Разуму бывает трудно понять, как это причинение вреда человеку (учиненное над ним насилие) может доставлять удовольствие? Это ведь противоестественно. Но это противоестественно для разума, а для тела как раз вполне естественно. Телесность может проявлять себя через демонстрацию своей кровожадной силы – и она ликует, продемонстрировав ее. Природный хищник – вовсе не злодей, но хищник-человек – злодей всеобязательный. Лучше быть тигром, чем тигром в человеческом обличье.

Сила против слабости, герой против силы. Тело, продемонстрировав свою силу, ликует. А как же слабый? А он всегда виноват лишь в том, что «хочется мне кушать». «Сила всегда права, слабость – всегда виновата», – вот что говорят сильные, и тем самым оправдывают насилие над слабыми. Слабость провоцирует инстинкты хищника, превращающегося в мерзавца, мерзавец попирает слабого, тот, кто, видя это, встает на защиту слабого, становится героем - таков извечный механизм борьбы добра со злом. «Не будьте слабаками», - вот что говорит герой, становясь на защиту слабых и обучающий их борьбе с грубой силой. Герой обучает овец сражаться с волками – в этом его миссия.

Стервятники, или зло в природе. Хотя природа не порождает зла, человек всё же, хотя и с оговорками, идентифицирует хищников в целом как злых животных, а некоторых особенно неприятных тварей – почти как олицетворение зла. Так, змеи даже и назывались гадами – такие они гады с точки зрения человека. А стервятники и всякие падальщики? Чем не зло? Лучше быть тигром, чем тигром в человеческом обличье, но лучше не быть гиеной – ни в человеческом обличье, ни в животном.

(относительно змей-гадов, правда, стоит отметить, что это не их окрестили гадами, отталкиваясь от мерзких людей, но, напротив, мерзких людей стали называть гадами, отталкиваясь от змей, а потом, уже отталкиваясь от гада-человека и видимо устыдившись гадским прозванием ни в чем не повинных пресмыкающихся, отказались от этого наименования, оставив его исключительно заслуживающим того людям – любопытная диалектика имени)

Насильник как злодей. В мирное время акт сексуального насилия, пожалуй, в наибольшей степени претендует на звание зла как такового. Здесь замешанное на изначально сомнительной сексуальности извращенное удовольствие и причиняемый заведомо слабейшему страшнейший вред сливаются воедино. Зачастую всё это сопровождается убийством жертвы и еще и последующим издевательством над уже мертвым поруганным телом. Секс и насилие, слитые воедино – вот чистое зло. Нет – грязное, грязнейшее из зол.

Моральный террор. А как быть с моральным насилием? Ведь оно, как видится, проистекает вовсе не из телесности и наносимый вред может быть вовсе не телесным, а вместе с тем очень чувствительным. Человека можно так замордовать без всякого физического воздействия, что это уже и не человек будет, а лишь тень человека. Но, во-первых, моральное насилие все-таки очень часто и даже преимущественно опирается на подразумевающееся физическое насилие. Так, критически настроенный житель тоталитарного государства молчаливо соглашается с режимом в силу того, что несогласный быстро окажется в тюрьме – поэтому даже если его и не бьют, то он понимает, что этот просчет может быть быстро исправлен, а потому помалкивает. Также и когда начальник морально издевается над подчиненным, то мы понимаем, что у него имеются и вполне материальные возможности испортить подчиненному жизнь и именно поэтому тот и вынужден сносить оскорбления. Но всё же бывают и случаи, когда издевательства изначально носят такой вроде бы чисто интеллектуальный характер: например, какой-нибудь задира избирает жертву и круглые сутки измывается-насмехается над ней, вовсе не прибегая ни к каким физическим мерам воздействия – насмешки бьют не хуже кулаков. Но тут, пожалуй, и кроется ответ – это всё те же кулаки, хотя и не физические. У зла один корень и два ствола, но у каждого ствола есть еще и ответвление. Физическое насилие может быть интеллектуализировано, и тогда его связь с телом не будет прямой, а все же её можно проследить. Также может быть в значительной степени дематериализована жажда наслаждений – я уже говорил про раздувающие Эго творца аплодисменты, а ведь радость, которую доставляют аплодисменты, не вполне материальна. И все-таки она очевидно является лишь каким-то утонченным вариантом чувственного наслаждения, и тот, кто упивается аплодисментами, все равно что смакует их – он обжора, хотя и раздувается не его живот, но его Эго. А корень всё тот же – телесность. Корень всякого зла.

Зло от ума. Но, по-видимому, всё же не совсем верно определять всё зло, как произрастающее из корня телесности. Какое-то зло произрастает и напрямик из разума. Что же это за зло? Бессмыслица. Разум не может жить без смысла, разум стремится к тому, чтобы всё вокруг было осмысленно, но почему тогда так много бессмыслицы вокруг? Да потому что разум – очень высокая способность, и планка, которую ставит разум, очень высока, и взять эту высоту по силам лишь немногим, а вот ум применяют все – раз уж он даден человеку, хочет он или не хочет, а применяет его. Вот и получается, что существа-то разумные, а творят бессмыслицу сплошную – именно потому, что, пользуясь разумом, пользоваться им толком не умеют. Так что и тут при желании можно увидеть торжество телесности: словно бы тела, имеющие ум, но плохо его использующие, в наказание за это особенно бестолково организуют свое бытие именно там и тогда, когда пытаются устроить его разумно. Особенно хорошо это видно на примере образовательных учреждений, которые создаются исключительно для того, чтобы развивать ум, а существуют преимущественно для того, чтобы препятствовать его развитию.

Ставрогины. Зло, проистекающее от ума, или бессмыслица, может проявляться и в общей бестолковости псевдо-разумного бытия, и в индивидуальной апатии к Благу. Есть такие люди, которые словно бы рождены с большими умственными способностями, но с умственным же изъяном – они ни в чем не видят никакого смысла, а ведь разум как раз дан человеку для того, чтобы увидеть смысл и приумножить его. Они же – умники с моральным изъяном - лишь смеются над Благом, изничтожая его, и на это и тратят все свои неоспоримые интеллектуальные способности. В глазах таких людей особенно ясно можно разглядеть НИЧТО – не видя смысла, они именно что видят НИЧТО как отсутствие смысла – а мы, в свою очередь, видим видимое ими ничто в их глазах. Но это и есть зло – небытийное бытие, оно же бытийное небытие. Ставрогин – наиболее возвышенный персонаж такого типа: в нем наблюдается всё же и немалая тяга к Благу, но он не способен устоять на этой твердой почве. Почему? А не видит смысла. А что же он видит? Ничто. Именно это ничто и становится его болезнью и приводит к злодеянию, а потом и к самоуничтожению. Большой ум ушел в небытие, и немало таких умов в небытие уходит и, что хуже, они тащат за собой в небытие умы поменьше, подпадающие под их обаяние. А такие аморальные умы как-то особенно обаятельны – «смысл» их жизни во многом и сводится к тому, чтобы обаять и увести в ничто всех, кого возможно. Великие, но ничтожные умы. Сторонитесь ставрогиных!

Формула зла – по ту сторону добра и зла. Все ушедшие по ту сторону добра и зла, на самом деле ушли от Добра ко злу. При этом они, отрицая добро и зло, интуитивно понимают, что творят зло, но говорят, что творят добро. Но это какое-то новооткрытое ими добро, не имеющее никакого отношения ни к тому, что называют, ни к тому, что следует называть добром. Зло можно назвать декларируемым добром, у которого нет ни аналога в виде добра, ни антитезы в виде зла. Естественно, что нет антитезы, ведь оно и есть зло, притворяющееся неведомым добром за гранью добра и зла.

Пастернак глаголет истину. «Зло, чтобы существовать, должно притворяться добром. Оно безнравственно уже этим притворством. Зло всегда обладает комплексом неполноценности: оно не смеет быть откровенным». Запомним это суждение Пастернака и оставим его в вечности, так как оно безусловно истинно.

Провальная апология. В кино, впрочем, злодеи нередко признают свою злодейскость и даже гордятся ею. В частности, кинозлодеи всех мастей очень любят повторять, что без них не существовал бы и герой. Что ж, это верно, не стать рыцарем без дракона, но ведь дракона всё равно надо убить. Не воссиять Истине без невежества, но невежество всё равно надо просветить. Существование зла как повода для явления героя не является его оправданием. Зато всесильная бесчисленноголовость зла как норма жизни является его обвинением.

Спецы по злу. Я не специалист по злу и, рассуждая о зле, наверняка упускаю некоторые существенные нюансы. Это хорошо, ведь зло – это плохо, а хорошо знать плохое – не очень хорошо. И это как раз главное, что надо знать. Зло – это очень плохо, надеюсь, вы ни секунды не сомневаетесь в этом. Приумножайте Благо, а зла или сторонитесь, или боритесь с ним. Прописная истина? Да, но пропишем ее еще и еще раз.

Золото

Золото – король драгоценных металлов, символ сокровищ и богатства. На протяжении столетий золото являлось главным материальным объектом стремлений человечества. Потом золото заменили бумажками, а теперь и бумажки заменили циферками на карте. Грустно. Одно дело держать в руках золотую монету или пачку банкнот, а совсем другое… Нет, совсем не другое. Цифры обладают магией даже и посильнее золота, и если количество золота всегда ограничено, то цифры возрастают до таких удивительных пределов, что и количество долларовых миллиардеров сегодня уже перевалило за три тысячи. Миллиардеров – представляете себе! А если вы думаете, что человек, видящий на своем счету девять нолей, а особенно видящий, как к девяти нолям прибавляется десятый, не испытывает по этому поводу чувств, сопоставимых с умножением материально-зримого богатства, то вы глубоко заблуждаетесь.

Золото и философы. Впрочем, философов ведь миллиарды не интересуют, они плевать на них хотели, им лишь Истину подавай. Но ведь и золото для философа – это всего лишь объект, который либо не стоит ни малейшего внимания, либо стоит того, чтобы с презрением отвернуться от него в тот самый момент, когда все алчно на него взирают. Но это часть обще-философской пластинки - мелодия равнодушия и презрения к богатству, мелодия столь заезженная, что она уже и поднадоела, хотя периодически полезно проигрывать ее заново, так как власть денег, в отличие от власти философии, со временем не ослабевает.

Драгоценное золото. Чем все-таки золото может быть интересно, какую пищу для ума оно дает? Самый интересный вопрос тут – а что, собственно, делает драгоценный металл драгоценным? Есть ли у золота какие-то особые качества, за которые его ценят? – ведь не просто так люди решили, что именно золото станет универсальным средством товарообмена, то есть деньгами, а также, а это еще важнее – что именно золото станет символом богатства как такового. Определенно, это не вопрос простой договоренности. Золото словно бы само по себе манит, притягивает к себе, хотя ведь оно почти никак не используется, а преимущественно только созерцается, что довольно странно для материального объекта.

Бесполезное золото. Никак не используется? Только философ мог бы сказать такое! А функция денег – это не использование? Хорошо, я тут же беру свои слова обратно, но давайте уясним себе, что в свое время сделало золото идеальными деньгами, то есть средством эффективного товарообмена, универсальной меновой стоимостью? - ведь всё, что угодно, можно обменять на золото, и золото можно обменять на всё, что угодно. Так что же сделало золото идеальными деньгами? – а именно то, что золото, в отличие от любого другого товара, имеет ценность, не имея никакой пользы. Золото бесполезно, но ценно, обладание им желательно, хотя невозможно объяснить, какая польза в том, чтобы владеть золотом. Именно эта чисто символическая бесполезная ценность придала золоту ценность реальную, или ценность денег – и, кстати, Маркс совершенно упустил этот момент, что и неудивительно, потому как такое объяснение слишком идеалистично. Золото потому только может служить универсальным средством обмена, что оно универсально желанно, в то время как любой другой товар желанен специфически, в силу своих полезных свойств. Обладание товаром не имеет смысла вне его использования, обладание золотом имеет смысл как раз преимущественно вне его использования. Тот, кто обладает золотом, доволен уже самим этим фактом. Поэтому-то любой товар и можно обменять на золото, и, соответственно, золото - на любой товар. Без самодостаточной притягательности не стать бы золоту деньгами.

Притягательное золото. Обмен товара на золото можно представить в таком виде: относительную ценность товара, а именно его полезность, меняют на безусловную, но бесполезную ценность золота. Использование золота в виде денег рождается из его бесполезной, но необоримой красоты (притягательности).

Самодостаточное золото. Но именно эта самодостаточная желанность, сначала превратив золото в идеальные деньги, потом сделало золото деньгами неидеальными. Долгое время не было денег лучше, чем золото, но при развитии капитализма оно неизбежно должно было утратить эту свою роль. Золото – символ сокровищ, капитал – категорически нет. Золото существует для того, чтобы хранить и смотреть на него – чахнуть над златом. Золото существует для того, чтобы отдыхать в сундуке; капитал существует для того, чтобы работать на производстве, ведь капитал – это и есть деньги, которые делают деньги в процессе производства. А золото мертвым грузом лежит в сундуке и требует подбавки. Еще, положите еще – и пусть оно лежит, не трогайте его.

Нержавеющее золото. У золота есть два главных качества, делающих его столь притягательным – его долговечность и его красота. Золото тем и отличается от прочих неблагородных металлов, что оно не ржавеет, хотя Анна Ахматова и придерживалась на этот счет иного мнения. Но вы скажете, что это и так всем известно. Верно, но и из всем известного можно извлечь не вполне банальные выводы. В самом деле, давайте подумаем о том, чему еще свойственно это сочетание – долговечность и красота? Правильно, произведениям искусства. Таким образом, загадка золота разрешается не вполне ожидаемым образом – оно (золото) служит прообразом произведений искусства. Иначе говоря, в тяге к золоту выражается тяга к Прекрасному! Ожидали вы этого? Признайтесь, что нет.

Непрекрасное золото. Но ведь это обманчивая тяга – ведь не является же золото чем-то подлинно прекрасным? Конечно, не является. Оно является Прекрасным, данным в материи, но Прекрасное – это идея, она не может быть материальной. Картина материальна, но Прекрасное – нет, оно воплощено в материи картины, но сохраняет свою идеальную самостоятельность – именно в этом суть феноумена произведения искусства. С точки зрения материи, картина – это всего лишь краски на холсте, и грош ей цена. Золото же буквально в себе, в своей материи содержит Прекрасное, и естественно, что это Прекрасное оказывается лже-прекрасным. Золотой блеск – это именно то идеальное, что обещает материя, и этот блеск вводит человека в заблуждение, якобы приобщая его к вечности и красоте, приобщить к которым его могут лишь произведения искусства. Золото – великий обманщик, обещающий изгнать тлен, но забирающий в вечный плен.

Лгущее золото. Помимо долговечности и красоты у золота есть и еще два качества, делающих его таким притягательным – это его тяжесть и пластичность. Золото – весомый металл, и эта весомость словно бы подчеркивает его значительность. Золото – пластичный металл, что помогает придавать ему всякие причудливые формы, необходимые для разного рода украшений. Золото – это поистине псевдо-идеал, осуществленная гармония качеств, создающих ложный образ Прекрасного. О прекрасная материя – ты лжешь о своей красоте!

Завистливое серебро. Золото – отнюдь не единственный псевдо-благородный металл - есть еще платина и серебро. Ну, про платину я говорить не буду, а вот серебро традиционно находится где-то рядом с золотом, всё время ему проигрывая, уступая первое место и занимая второе. Даже и в спортивных соревнованиях первое место награждается золотой медалью, а второе – серебряной. Если бы серебро обладало сознанием, то оно превратилось бы в величайшего завистника в мире! «Ну чем я хуже! – воскликнуло бы оно. - Ну почему я всё время на втором месте!» Если бы серебро звалось Каином, то золоту следовало бы обходить его стороной. Как же оно красиво, это удивительное серебро! – пока рядом не заблистало прекрасное золото. Но зато серебро, не будучи главной приманкой для алчности, не так сильно обагрено кровью. Пусть же утешится этим.

Богачи-коллекционеры. Мне всегда был интересен этот феноумен – стоит только богачу немного окультуриться, как он почти моментально бросается коллекционировать произведения искусства, преимущественно картины. Просто мания какая-то: разбогател – и тут же на аукцион, Пикассо покупать, ну или что там предлагают… «Ван Гога там какого-нибудь, Рембрандта, или этого, как его – нет, про такого я не слышал. Тоже знаменитость? Тогда и его куплю». На самом деле коллекционирование именно картин чрезвычайно симптоматично, ведь картины для богача служат культурным заместителем золота, или материальным носителем долговечного и прекрасного. Книга не может удовлетворить богача – она для него слишком дешево стоит (разве что речь пойдет об уникальных изданиях, тогда можно и книги коллекционировать), в книге первичен текст, а это неинтересно. Но ведь и в картине первично изображение! Да, но богач именно этого и не понимает, всё еще не может понять. Для него картина – это культурное золото, прекрасная и вечная материя, понимаемая именно как холст, материальный объект. Раньше богач ошибался, видя Прекрасное в золоте, теперь он ошибается, видя золото в Прекрасном. Поделом ему.

Игра

Первичное определение. Игра – это совершаемое по определенным правилам мирное (не до смертоубийства) соревнование (противоборство) двух и более сторон, с целью выявить победителя.

Игра для двоих. В идеале игра подразумевает две стороны – один человек или команда соревнуются с другим человеком или командой. В таких случаях противостояние наиболее наглядно, и даже когда соревнование массовое, наиболее острым оно становится тогда, когда сводится к противостоянию двух, максимум трех сторон. В качестве иллюстрации представьте себе двух лыжников, финиширующих почти что лыжа в лыжу. Вот она – кульминация любого соревнования!

Игра для одного. А как быть с играми, осуществляемыми в одиночку? Есть и такие, и они стоят особняком. В них нет (может не быть) ни четких правил, ни противоборства, ни стремления выиграть. Я бы сказал, что самая сложная с точки зрения определения игра – это «девочка, наряжающая куклу». И все-таки и здесь подразумевается некий победный финал и некие ритуальные правила – кукла должна быть наряжена должным образом.

Игра на сцене. Актерская игра тоже может поставить в тупик. А все-таки и в ней видно противоборство двух сторон: актера и персонажа, а победой актера является полное перевоплощение в персонажа. Ну что – вывернулся я? Вроде бы вывернулся.

Игра как имитация. Но все эти выворачивания могут, конечно, тешить самолюбие, однако же надо разобраться в проблеме по существу. Очевидно, первичное определение игры не совсем верно. Это определение спорта, а не игры. Понятие игры шире, хотя любая игра может быть превращена в спорт. И я думаю, что именно актерская игра поможет нам четче выявить суть игры, а суть эта состоит в имитации реальной жизни, причем совершается эта имитация в первую очередь не ради победы, а ради развлечения. Игра должна развлечь человека, отвлечь его от реальной жизни или заменить её. Поиграл в чью-то жизнь – забыл о своей, развлёкся. Суть игры, очевидно, лучше всего выявляется в пародии на кого-нибудь – выставил кого-то в дураках, а сам посмеялся. Любая игра упрощает реальность и превращает ее в забаву.

Игра как воспитание. С воспитательной точки зрения главная цель игры состоит в подготовке к жизни, но эта цель, кажущаяся ключевой, на деле является подсобной и даже второстепенной. Воспитателям хотелось бы, чтобы игры, как имитация реальной жизни, подготавливали играющих детей к жизни, а дети хотят, чтобы их жизнь превратилась в игру. В конечном счете воспитатели вполне верно понимают это, а потому в тенденции враждебно относятся к игровой тяге, максимально ограничивая время на игру.

Конечное определение. Итак, конечным определением игры будет следующее. Игра – это имитация жизни; обычно она проводится по определенным правилам в форме развлечения и чаще всего сводится к противоборству двух или более сторон – с целью выявить победителя. Большинство мальчиковых игр закономерно имитируют войну; карточные игры имитируют экономическую сторону жизни – со всем ее плутовством, обычными разорениями и редкими чудесными обогащениями. Девчоночьи игры имитируют любовные отношения и строительство быта. Наряжающая куклу девочка сама готовится превратиться в куклу, которая будет день-деньской наряжаться. Интеллектуальные игры имитируют научные занятия.

Понарошку. Главный грех любой игры – ее ненастоящесть. Игра представляет собой имитацию подлинной жизни, но подлинность всегда значимее имитации. Тот же спорт имитирует реальные жизненные противоборства-соревнования, совершаемые ради каких-то реальных целей, а не просто с целью победить.

Не очень серьезные игры. «Слишком серьезно для игры, и слишком игра, чтобы быть серьезным делом», - так охарактеризовал шахматы один малоизвестный философ. Метко охарактеризовал. Но это можно сказать о любом профессиональном социально-значимом спорте: битвы, происходящие на полях спортивных сражений, именно что напоминают всамделишние сражения. Всё это очень, очень серьезно. А всё же не до конца. Почему? Игра потому что.

Чужая шкура для актера. Актеры проживают множество не своих жизней – служение Искусству освящает такой способ существования, а все-таки он априори не может считаться полноценным. Ненастоящесть существования актера не есть, конечно, следствие ненастоящести искусства; наоборот, именно искусство делает жизнь актера реальной – ведь сами по себе созданные художником персонажи реальны (могут быть такими, если художник стоящий), но актер именно что вынужден воплощать чужие замыслы, влезать в чужие шкуры; собственный замысел – прерогатива писателя и режиссера. Художник творит, актер – играет. Всего лишь играет.

Выгода актера. Актер – самый мелкий из художников, самый ненастоящий, самый подсобный, несамостоятельный. И самый популярный. Потому-то все и рвутся в актеры, что почти у всех есть творческое начало, которое хочется как-то реализовать, но реализовать его полноценно очень сложно, а вот перевоплотиться в кем-то созданного персонажа – это можно, ведь главная и самая сложная работа уже проделана. Перевоплотиться тоже нелегко, но это ничто по сравнению с созданием персонажа. А почти все аплодисменты при этом достаются актеру, а не подлинному творцу. Все выгоды налицо!

Жалкое миролюбие. Миролюбивость игры, как это ни странно, тоже говорит против нее. В игре речь никогда не идет о жизни и смерти, что резко понижает ее градус. В жизни – как на войне, а в игре – как в игре. Проиграл так проиграл, ничего такого уж страшного не случилось. А в жизни проигрываешь саму жизнь.

Форма как содержание. Также и наличие достаточно четко-формализованных правил говорит о ненастоящести игры, поскольку в жизни никаких четких формализованных правил нет. В жизни надо быть готовым ко всему. Тут, правда, актерская игра стоит особняком, поскольку никаких четко-формализованных правил для актерской игры нет, и это ставит актерскую игру выше других игр.

Компьютерные игры. Да, есть ведь еще компьютерные игры, как это я про них забыл! О, это очень интересный вид игр, потому что в нем, как может показаться, достигается небывалый уровень реальности имитации. Создается полная иллюзия, что сам игрок «живет» какой-то необычной и содержательной жизнью и отсюда вроде как сама реальная жизнь становится иллюзорной. То есть игрок вроде как превращается в своего рода художника, живущего в каком-то новом мире. Но – нет, не превращается. Лучше всего ограниченность и даже ничтожность компьютерных иллюзий видна при сопоставлении реальных и компьютерных спортивных игр. Если игра имитирует жизнь, то компьютерная игра имитирует игру. А вместе с тем компьютерному игроку кажется, что он находится в особой ситуации, ведь на компьютере он может играть за целую команду, чего нельзя сделать в реальной жизни. Можно-то можно, но ведь всё не по-настоящему, понарошку. В реальной спортивной игре всё не по-настоящему по сравнению с реальной жизнью, а в компьютерной – всё не по-настоящему по сравнению со спортивной игрой. И даже тот, кто смотрит реальную спортивную игру живет содержательнее, чем тот, кто играет в компьютерную игру, несмотря на то, что один – пассивный участник, а другой – вроде бы активный. Но зритель всё же причастен реальности, а компьютерный игрок – нет.

Смертный грех. Все перечисленные выше игровые грехи в компьютерной игре проявляются еще четче и появляется еще один: игрушечность самой реальности, в которой осуществляется игра. Стадион – это во всяком случае реальность, это не компьютерный стадион. Ну и слишком уж противоборство игрушечное: в реальности-то хотя бы есть опасность травм, а в компьютерной игре есть лишь одна опасность – сбрендить, круглые сутки сидя за компом. И если спортсмену хочется посоветовать выйти на реальное поле жизненного сражения, то киберспортсмену хочется посоветовать выйти на реальный стадион. Тот, кто играет в футбол на компе, вовсе не играет в футбол. «Очнись! – кричу я ему, – и выйди попинать реальный мяч на реальную поляну». В этом куда больше смысла, при наличии достойных сокомандников и соперников, конечно. В качестве невинного отвлекающего времяпрепровождения (стаффажа) может сгодиться и компьютерная игрушка, но мы ведь знаем о втягивающем эффекте компьютерных игр, и тот, кто присел поиграть часок, с удивлением обнаруживает, что просидел за компом весь день, а то и еще и ночь в придачу. Нет, в компьютерные игры лучше точно не играть. Толку никакого, а время уходит.

Сражения. «И если спортсмену хочется посоветовать выйти на реальное поле сражения…», – только что сказал я. Нет, не хочется, лучше уж соревноваться, чем убивать! Бесконечно лучше. Поэтому выше я поменяю словосочетание «выйти на реальное поле сражения» на – «выйти на реальное поле жизненного сражения». Поменял.

Три главные фигуры игрока: спортсмен, азартный игрок, актер. Про актеров и спортсменов подробнее рассказано в соответствующих разделах, да и тут уже сказано достаточно. Азартные же игроки – картежники, рулеточники и разного рода игроманы (сегодня – это прежде всего игроки на спортивном тотализаторе) настолько сами себя дискредитируют, что я даже не знаю, требуются ли тут какие-то пояснения. Быть азартным игроком – априори недостойное занятие, годное лишь для шулеров, а в остальном являющееся видом наркомании, иногда очень даже тяжелой.

Игромания – это стремление вытащить рыбку из пруда без труда. Плюс неверный выбор цели – подлинную вовлеченность подменяет нездоровый азарт.

Творческие игры. Скажут, что в любом занятии есть игровой элемент, а особенно в творческом занятии. Это верно, но что это доказывает? Не то ли как раз, что творчество становится подлинно творчеством лишь тогда, когда оно превозмогает игру, включая ее в себя лишь как подсобный элемент? И всякий руководитель, который играет людскими жизнями с высоты своего поста, может стать достойным руководителем лишь когда его игры подчиняются настоящим целям. Настоящее – это не игра, во всякой игре есть нечто ненастоящее. Дойти до сути – значит перестать играть.

«Что наша жизнь? – Игра!» Ну что ж, если ваша жизнь – это всего лишь игра, то мне остается вам всего лишь посочувствовать.

Переигрыш. Кто начинает играть – тот начинает и переигрывать. И как раз когда видишь отчаянно переигрывающего свою роль персонажа, то лучше всего понимаешь, что он всего лишь играет роль.

Апология игры. В защиту игры может быть сказано то, что она является самым распространенным способом сбежать от скучной реальности, а если реальность скучна, то от нее необходимо сбежать. Игровая имитация реальности оказывается куда интереснее самой реальности! Творчество тоже во многом произрастает именно из стремления сбежать от навязываемого детерминированного существования в поисках местечка поприбыльнее, а также и вообще от скуки обыденной жизни. Человеку скучно, и он начинает играть: разрисовывать холст начинает. Но, играя, Художником не станешь, вот в чем всё дело. Настоящим Художником. Графоманом – пожалуйста, графоманы всю свою жизнь играют в искусство.

Олень бегущий. Об искусстве издревле говорили как о подражании природе, но это как раз определение искусства как игры. Вот бежит олень, а я возьму и нарисую его на стене пещеры. Бежит реальный олень, а на стене делает вид, что бежит, олень нарисованный. Издревле же искусство именно тем и попрекают, что, мол, реальный олень куда ценнее нарисованного именно в силу того, что он реален, а художники – всего лишь баловники, забавляющиеся игрой в изображения. Что ж, такой взгляд имеет все основания, но лишь до тех пор, пока художник не перестанет играть и не возьмется за дело всерьез. И вот он уже не подражатель, но преобразитель, он хочет выявить сущность оленя и его бега, он создает образ. И вот нарисованный художником олень переживает века, тогда как олень бегущий уже давно истлел.

Все великие дела начинаются с игры, но великими они становятся лишь в том случае, если перестают быть играми.

Идиот (Идиотизм)

Синонимы. Идиот, он же придурок, он же дурак, он же осел, он же баран, он же болван, он же дебил, он же имбецил, он же полнейший дегенерат, он же милейший князь Мышкин.

Неглупые идиоты. Под идиотизмом понимается некая умственная неполноценность, и все-таки идиот – это не просто глупый или умственно-отсталый человек. Вообще, идиот – слово, имеющее очевидное оскорбительное значение, и обзывать так обделенных умом от природы и не весьма корректно. Также и глуповатые люди редко удостаиваются звания идиота – слово это скорее рождается на контрасте от ожидания ума, а от глуповатого ума не ожидаешь. Вместе с тем слово «идиот» (со всеми прилагающимися баранами и дебилами) весьма употребительно, и нередко по делу, потому как всякого идиотизма кругом хватает. Смотришь – вроде бы нормальные люди, а послушаешь или понаблюдаешь за ними – ну полные же идиоты!

Непрактичные идиоты. Итак, идиотом правильнее всего считать неглупого вроде бы человека, поступки или суждения которого вдруг и как-то особенно поражают нас своей нелепостью. Повторюсь – слово «идиот» рождается на контрасте от ожидания ума. Идиот – это вполне вменяемый и неглупый человек, который вдруг оказывается самым глупым безумцем на свете. Например, если человек, имея к тому все возможности, не хочет делать успешную карьеру, то он – полный идиот. Или если вдруг какой чудак получил какой-то особенно ценный приз, но почему-то отказался от него, лепеча что-то вроде: «Я не хочу тешить свое тщеславие, ведь я делаю свое дело не ради наград», - то это какой-то явный идиотизм. Или если человек открыто и смело выступает против государства, которое может стереть его в порошок в одну секунду, то он тоже идиот. А представьте себе правителя, пользующегося абсолютной властью и вдруг добровольно ограничивающего её… – но таких идиотов, история, по-моему, еще и не знала. Один правитель, правда, а именно римский император Диоклетиан, предпочел нахождению на троне выращивание капусты, но до этого он немало потрудился, чтобы утвердить самую абсолютную из возможных властей, а вернуться к власти, когда его об этом попросили, не захотел, скорее всего, в большей степени из-за возраста и болезней, а не из-за капусты – не такой же он идиот!

Идиот как Дон Кихот. Идиот в положительном, донкихотско-княземышкинском смысле – это житель ноосферы, по недоразумению оказавшийся в нашем действительном мире. С точки зрения идиотской действительности, чистый разум – чистейший идиот. Ноосфера же – пространство чистейшего разума и, как таковое, пространство, очищенное от идиотизма. Именно в ноосфере чистый разум становится действительным, а действительность впервые в истории перестает быть идиотской.

Идиот-диктатор. Но слово «идиот» все-таки не должно звучать в положительном смысле, всё же это слово отрицательное, более того – оскорбительное. Кого же мы заклеймим идиотами? Прежде всего тех, кто имеет возможность утверждать идиотизм не только словом, но и делом. Все люди – идиоты в определенном отношении (нет человека, не высказавшего в течение жизни какой-нибудь поразительной глупости), но далеко не все имеют возможность проводить в жизнь все свои идиотизмы. Но некоторые имеют такую возможность, и тут уж идиотизм расцветает пышным цветом. Правление культурой, осуществляемое по идеологическим лекалам – ярчайший пример тотального, а точнее – тоталитарного идиотизма в действии, а Сталин как главный культурный идеолог – главный идиот советского времени, лет на двадцать уничтоживший саму возможность творчества без оглядки на цензурный топор. Достаточно вспомнить, как он фактически свел в могилу Эйзенштейна, разгромив вторую серию «Ивана Грозного». Художник под пятой диктатора должен или превратиться в идиота, или умереть. Диктатор же в своих указаниях художнику – неистребимо живучий идиот.

Самое идиотское суждение. Итак, подлинными идиотами я предлагаю в первую очередь считать некомпетентных управленцев, лезущих не в свое дело и тем самым портящих компетентным людям жизнь, а зачастую и попросту уничтожающих возможность компетенции. Самым же идиотским суждением всех времен я провозглашаю знаменитую сентенцию Умара ибн аль-Хаттаба, предваряющую уничтожение Александрийской библиотеки: «Если в этих книгах говорится то, что есть в Коране, то они бесполезны. Если же в них говорится что-нибудь другое, то они вредны. Поэтому и в том и в другом случае их надо сжечь». И не так важно, какая книга может выступить в роли «Корана» – «Библия», «Капитал», «Майн Кампф» или даже «Огромный философский словарь».

Идиот на идиотском концерте. Невозможно также не называть идиотами людей, сознательно или не очень, но гасящих в себе искру стремления к познанию и живущих в постоянном потреблении (анти-)культурного ширпотреба. Все те, кто отказывает своему мозгу в священном праве на развитие, обязаны называться идиотами. Так, любой человек, затесавшийся в массу посетителей концерта какого-нибудь Петросяна – идиот, это просто констатация факта. Вы не знаете, кто такой Петросян? – слава Богу, для вас еще не всё потеряно. Пусть Петросян станет собирательным именем любого собирателя огромных залов, набитых полными идиотами. Также и когда мимо вас проезжает машина, оглашающая-оглушающая всю улицу бум-бум звуками, то ее владельца можно смело назвать идиотом. Если он не слышит, конечно – эти ребята из машин с громкой музыкой бывают довольно опасны; впрочем, пока бомбасит их идиотская музыка, они ничего другого и не слышат.

Идиотизм как эгоизм. Мы почти автоматически считаем всякого слишком непохожего на себя человека идиотом, да и всякого похожего, так как он всё равно недостаточно похож. Молчаливого бесит разговорчивый придурок, разговорчивого – придурок молчаливый. Поселите под одной крышей двух людей, один из которых постоянно нуждается в свежем воздухе, а второй терпеть не может вечно открытые форточки – и они будут мысленно, а может и вполне звучно называть друг друга идиотами по сто раз на дню – при каждом открытии или закрытии форточки. Ну а тот, кто думает не так, как я – тот, конечно, вообще не думает. Всякое слишком явное противоречие нашим жизненным установкам автоматически квалифицируется нами как идиотизм, а эти противоречия выявляются слишком быстро. Идиоты – все, кроме меня; идиот – это всякий «не-я», а иногда и «я» тоже, ведь кто хоть раз в жизни не назвал себя идиотом. Вокруг меня идиоты, но и внутри меня тоже сидит идиот.

Идиотизм как бессмыслица. Там, где наступает смысл, идиотизм отступает, но смысл почти нигде не наступает, а потому идиотизм процветает. В этом контексте, пожалуй, можно было бы приравнять идиотизм к бессмыслице, но дело обстоит и еще чуть хуже. Люди, живущие, как им кажется, осмысленной жизнью, тоже привносят в мир много идиотской бессмыслицы – например, все фанатики живут осмысленно, но фанатизм сам по себе слишком часто равносилен идиотизму. Неверно понятый смысл жизни, возведенный в Абсолют, порождает абсолютную бессмыслицу.

Идиотизм как дилетантизм. «Так сойдет» – вот формула дилетантизма, неизбежно оборачивающегося идиотизмом дилетанта. Чтобы понять, как должно быть сделано то или иное дело, надо дойти до конца в его делании. Но зачем идти до конца? Да ведь и так сойдет. Необязательность, несобранность, некомпетентность, непрофессионализм, дилетантизм – идиотизм.

Идиотизм как аполитизм. Изначально именно аполитичный человек считался идиотом, так что даже само слово «идиот» означало именно это – отсутствие интереса к политике, к участию в общественных делах. Придет время и идиотами будут называть как раз тех, кто слишком рьяно занимается или интересуется политикой. Вот увидите, такое время придет. Но идиотизма меньше не станет.

Идиотизм как сексизм. Быть дураками и идиотами – мужская прерогатива, женская прерогатива – быть дурами и идиотками. Женственность даже подразумевает идиотизм, и мужчины охотно навязывают (или навязывали) женщинам роль беспомощных и очаровательных идиоток – ведь на фоне их беспомощного идиотизма так удобно демонстрировать собственные ум и практичность. Сегодня женщины сбросили с себя ярмо очаровательного идиотизма и могут называться полноценными идиотками, лишенными всякого очарования. Даже если очарование испарилось, идиотизм-то никуда не делся: таков общечеловеческий удел, независимо от расы, пола, вероисповедания, любимой помады или футбольной команды.

Идиотизм как норма. Под идиотизмом правильнее всего понимать общий порядок вещей; идиотизм как норма общественной жизни невольно заставляет быть идиотами всех членов общества, то есть в тенденции всех вообще. Есть такой термин – «идиотизм деревенской жизни», термин довольно забавный, учитывая идиотизм городской жизни, я уж не говорю про мега-идиотизм жизни в мегаполисе, а живя в мегаполисе остается лишь мечтать о бегстве в деревню. Но люди живут и в деревнях, и в городах, и даже в мегаполисах – живут себе, не замечая всепронизающего общественного идиотизма. И тут невольно думаешь – то ли злиться надо на людей, которые устроили свою жизнь так по-идиотски, то ли посочувствовать им – ведь при таких идиотских порядках невозможно не превратиться в идиотов. Лучше все-таки злиться, памятуя о свободе воли.

Последний идиот. Не в последнюю очередь, но в последнюю в хронологическом порядке, я предлагаю называть идиотами тех, кто называет идиотами тех, кто идиотами вовсе не является. Какое-то довольно идиотское предложение получилось.

Я как идиот. А признайтесь, что, читая этот словарь, вы хоть один раз да назвали его автора идиотом! «Один раз! – это ты слишком высокого мнения о себе, о автор. Не сомневайся, что мы называем тебя идиотом при прочтении почти каждой статьи». Надеюсь, что такое суждение родит лишь идиот из последней очереди.

P.S. Суждения об идиотах от мизантропа:

Начальники и подчиненные. Всякий начальник знает, что он руководит полными идиотами, и все подчиненные знают, что их начальник – круглый идиот.

«Кажется» и «есть». Любому человеку кажется, что его окружают идиоты, и, что страшнее всего – ему это вовсе не кажется.

Самый лестный комплимент. Вполне искренне считать какого-то человека не-идиотом – уже высказать ему самый лестный комплимент. Общаться с человеком дольше пяти минут и мысленно не обозвать его идиотом – уже признать его чуть ли не светочем разума.

Кто такой не-идиот? Не считать кого-то идиотом – это значит считать, что он ведет себя как полный идиот не очень часто.

Знакомые идиоты. Когда мы умственно рисуем портреты всех своих знакомых, выставляя их идиотами, то мы не должны забывать, что и наш портрет в виде идиота висит на самом видном месте в их умственных галереях.

Друзья-идиоты. Нашим другом становится тот, чьи ум и обаяние нас привлекают, а остается тот, чей явный идиотизм нас не отталкивает. Друг – это человек, идиотизм которого мы принимаем как должное, считая более существенными какие-то другие его характеристики.

Презумпция виновности. Хотя изначально кажется неправильным считать человека идиотом до того, как он убедительно доказал свой идиотизм, но возможно, что это более гуманный подход по сравнению с ожиданием от человека разного рода совершенств. Ожидая совершенств, очень быстро раздраженно восклицаешь – да это же идиот! Ожидая идиотизма, всего лишь убеждаешься в том, что ожидания твои были ненапрасны, и относишься к людям куда терпимее.

Дурной тон. Называть всех окружающих идиотами – признак самого дурного тона. Но если они идиоты – то как их еще прикажете называть!

Индетерминизм

Определение. Индетерминизм – уверенность в том, что будущее неопределенно, и что эта неопределенность не связана с неполнотой наших знаний, но является сущностной характеристикой будущего. Есть несколько сценариев возможного развития событий, и какой из них реализуется – никому не известно.

Природа разума. Если природа – это царство детерминизма, то разум – это царство индетерминизма, что связано с наличием у разумного существа набившей оскомину, но неоспоримой свободы воли. Этот момент необходимо проговаривать вновь и вновь – по той неожиданной причине, что он всё время ставится под сомнение. Дескать, не может быть свободной воли, раз всё предопределено, тогда как следовало бы сказать – не может быть всё предопределено, раз есть свободная воля. Индетерминизм является очевидным следствием наличия свободной воли у разумного существа, сама же свобода воли дается настолько наглядно, можно сказать, на уровне факта, что оспаривать ее – признак дурного тона, и вместе с тем в этот дурной тон впадают очень даже умные люди, и даже умнейшие философы видят здесь возможность и повод над чем-то задуматься. А над чем тут можно задумываться? То, что человек, в отличие от любого другого предмета и существа, может сам выбирать свой образ действия – неужели этот тезис можно как-то оспорить? Никак нельзя. А далее и спорить не о чем. Свобода воли в своей основе уже утверждена, а вместе с ней утвержден и индетерминизм. Человек может сам выбирать свой образ действия - запомните это и уже никогда не забывайте. А раз это так, то свое будущее он определяет, а точнее может определять сам, оно не предопределено.

Неумные упрямцы. Далее, конечно, в силу вступают некоторые ограничения на индетерминизм, подобно тому, как при рассмотрении детерминированной природной жизни мы столкнулись с ограничениями на детерминизм (поправка Гейзенберга и невозможность для человеческого разума превратиться в Разум Лапласа). Да, разумеется, свобода воли ограничена, но этот тезис как раз не нуждается в специальной акцентуации, его и так все принимают слишком охотно, и задача разума здесь состоит в том, чтобы подчеркнуть ограниченность этих ограничений. Человек не верит в природный детерминизм и не верит в разумный индетерминизм – почему? – да просто из вредности. Раз уж природа просчитываема, то мы будем думать, что нам не под силу просчитать ее; раз уж человек свободен, то мы будем думать, что всё в его жизни предопределено. Ну, думайте так, если уж думать не хотите. А мы - те, кто хочет думать, будем думать по-другому.

Поправка Шопенгауэра. Самое серьезное ограничение на индетерминизм разумной жизни состоит в том, что свободно выбирающий человек не может свободно выбрать сам себя: человек изначально дан себе как данность – со всеми своими физиологическими, психологическими и интеллектуальными особенностями. Шопенгауэр по этому поводу говорил: “Человек может поступать, как того желает, но не может желать по своему желанию”.

Поправка Ленина. Другим серьезным ограничением является среда, в которой человек живет и которая во многом предопределяет его жизненный путь, а жить в обществе и быть свободным от общества нельзя, как известно.

Поправка Дарвина. Третьим ограничением является животная природа человека, а, будучи разумным (пытающимся стать разумным), человек остается животным и, как таковое, подчиняется природным законам и общему природному порядку. В частности, он взрослеет, стареет и умирает, должен отправлять некоторые естественные потребности и мало ли чего еще. Всё это предопределено его животной природой.

Наверняка можно выделить и еще какие-то ограничения или развить уже выделенные, но я не собираюсь этого делать. Всё равно два самых серьезных ограничения – это невозможность выбирать самого себя и невозможность вполне дистанцироваться от окружающей среды.

Несомненный индетерминизм. Но не являются ли эти ограничения слишком серьезными, чтобы четко утверждать индетерминизм разумной жизни? Но я для того и сформулировал основной постулат свободы воли с самого начала, чтобы уже не было никаких сомнений в этом отношении. Свобода воли и индетерминизм уже утверждены. Они не могут быть поставлены под сомнение. Человек свободен, будущее его не предопределено, он сам, по своей воле, идет в него и формирует его. Это – основа, основа не выдуманная, а дающаяся каждому разумному существу как непреложный факт. А вот всё остальное – это ограничения, которыми нельзя пренебрегать, но которые НЕ лежат в основе разумной жизни. Впрочем, разумное существо склонно-таки пренебрегать этими ограничениями и считать себя абсолютно свободным существом, и это правильно – точно так же, как правильно со стороны человека науки игнорировать ограничения, накладываемые на детерминизм, и пытаться учесть все факторы, чтобы построить наиболее точный сценарий развития природных событий.

Камень и человек. Однако же скажут, что нелепо полагать свободным того, кто не свободен выбрать самого себя. А я повторю: есть разница между камнем и человеком? Есть, очевидно. В чем она состоит? Камень не выбирает свою долю, а человек – выбирает. Все попытки дезавуировать свободу воли ведут к тому, что человек ничем не отличается от камня – и нелепость данного предположения с самого начала буквально вопиет о себе. Когда Эйнштейна спросили - свободна ли воля человека? - он ответил: «Нет, я детерминист.Всё, начало в той же мере, что и конец, определяется силами, которые мы контролировать не можем. Все предопределено как для насекомого, так и для звезды. Люди, овощи или космическая пыль, все мы исполняем танец под непостижимую мелодию, которую издалека наигрывает невидимый музыкант”. Вот к чему приводит утверждение детерминизма в отношении разума! Даже неловко становится, потому как трудно оспаривать тезисы, подрывающие сами себя. Остается лишь красноречиво промолчать или сказать – вот вы сами себя и разоблачили, ведь по-вашему выходит, что нет отличия между человеком и камнем – в плане выбора ими своего поведения. Но Эйнштейна можно простить – он ведь физик, и он последовательный детерминист, что похвально для физика. Но для философа это неприемлемо, причем речь здесь идет не о некоей философской позиции по данному вопросу, но о ясном утверждении Истины, а утвердить ее здесь может лишь философ. Природа – царство детерминизма, но разум – царство индетерминизма. Разного рода описанные ограничения прилагаются. Такова Истина.

Разумный камень. Проведем мысленный эксперимент, которые так любил сам Эйнштейн. Представим себе, что камень вдруг получил разум. Как вы думаете, сможет ли он и дальше преспокойно валяться на земле или двигаться лишь под воздействием внешних пинков? Такая ситуация станет для него непереносимой, как непереносимой и для человека является ситуация, когда он превращается в почти неодушевленный предмет при сохранении сознания. Но за вычетом свободы воли, совершенно непонятно, с чего бы это вдруг камню начать переживать. Все его действия, а точнее бездействия, как были предопределенными, так и остались. Но выходит, что появление разума всё меняет, и разумное существо хочет действовать само, а не лежать камнем или двигаться под воздействием каких-то исключительно внешних сил.

Разум Лапласа как детерминатор-неудачник. Проведем еще один мысленный эксперимент, а точнее доведем до логического конца мысленный эксперимент, уже проведенный в разделе Детерминизм. Представим себе, что создана модель, полностью описывающая всё происходящее во Вселенной – причем детерминированным образом (комп Лапласа в действии). Разумному существу при лицезрении работы этой модели осталось бы лишь самоуничтожиться, предварительно убедившись в том, что его самоуничтожение тоже вписано в модель – если нет места для свободного действия, то зачем нужен разум? Не нужен, совершенно не нужен. Но вопрос уместно поставить и по-другому: а что может помешать человеку изменить якобы неизменяемое будущее? Ничего не может. Детерминированная Модель подразумевает, что мы можем до мельчайших деталей знать, что любой человек будет делать прямо сегодня, а он (любой человек), узнав об этом, сегодня же сделает что-то другое, разрушив весь детерминизм. Как этому можно воспрепятствовать? Ясно, что никак. Этот эксперимент показывает принципиальную неприменимость любых жестко-детерминированных моделей к носителям разума.

Первичность свободы и вторичность ограничений. Однако же скажут, что я так по-прежнему и не ответил на вопрос о том, как может считать себя вполне свободным существо, которое не выбирает само себя, а лишь отмел этот вопрос. Но в принципе я уже ответил - до конца свободным разумное существо себя считать не может, но в своей основе – может. Если человек может выбирать свою жизнь, то тот факт, что его выбор во многом предопределен его, так сказать, психо-физически-интеллектуальной конституцией не может считаться опровергающим аргументом. Первична возможность выбора, и как только она утверждена, все остальные факторы становятся ограничениями лежащего в основе тезиса. Да, у человека есть определенные склонности, и если бы он родился другим, то и склонности были бы другими, но решающее-то событие происходит в момент осознания человеком своего высшего разумного пути и утверждения его как акта собственной воли. Как только это сделано, человек утверждает свободу своей воли и прилагающийся индетерминизм. Он сам определил себя. Точка. Он мог стать другим, но стал таким, каким пожелал. Он мог не стать собой, но стал. Личность не может самоопределиться вне свободы воли. Точка. Я всё ставлю и ставлю эту точку, и всё никак не могу поставить, всё время повторяя одни и те же тезисы. Прекращаю. Разуму не пристало сомневаться в своей свободе. Неразумные пусть да приобщаться к разуму. Точка.

Несвободные люди. Но почему тогда люди чувствуют себя такими несвободными? Ответ лежит на поверхности – потому что они в массе своей несвободны. Когда мы говорим о людях как о разумных существах, то мы очень быстро вынуждены сделать оговорку, что человек может быть разумным (тоже с оговорками, но может), но чтобы называть разумными людей вообще – это надо быть большим фантазером. То же касается и свободы. Люди имеют возможность утвердить свободу своей воли, но утверждают они ее не так часто. Личность становится личностью только самоопределившись, только сделав выбор – я такой, и это я выбрал себя таким. Но большинство и сам тезис «стань самим собой» понимает лишь в виде «будь собой», то есть будь таким, какой ты и так есть. Тут нет свободы, как еще нет свободы и в том подростковом бунте, через который происходит утверждение самостоятельности. Стремление к самостоятельности связано со стремлением стать личностью, но у большинства оно его заменяет. Но этого мало, этого явно недостаточно. Недостаточно зажить отдельно от родителей и начать самому зарабатывать на хлеб, чтобы стать подлинно личностью. До тех пор, пока вы не можете сказать: «Я – это я, каким я хочу себя видеть», вы все еще не личность, вы все еще НЕ свободны.

Поправка Булгакова. Однако же и вполне развитые личности сомневаются в свободе своей воли, в свободе самим определять свой жизненный путь. Что ж, часто они попросту заблуждаются, как заблуждался детерминист Эйнштейн, но иногда они правы. Тут многое зависит от обстоятельств, в которых существует свободная личность, а ведь одно из важнейших ограничений на свободу, как уже было сказано – это среда. Когда Булгаков в «Мастере и Маргарите» весьма саркастически отзывался о концепции «сам человек определяет свою судьбу», то он, конечно, отталкивался от своей собственной судьбы в Советской России, а он никак не мог ее определять. Он чувствовал себя игрушкой в руках сильных мира сего, чувствовал, что его в любой момент могут раздавить – и это чувство собственной беспомощности перед обстоятельствами не могло не проникнуть и в роман:

«– Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?

– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.

– Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?» (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)

Но здесь, конечно, всё перепутано, как это обычно и бывает у писателей, когда они имеют дело с философскими концепциями. Тут и Бог, и общий порядок, и план, и всё это бог его знает как перемешано. Действительно, нельзя ручаться за свой завтрашний день, но вот за свою жизнь ручаться можно – в том плане, что ее можно выбрать. Сам Булгаков, кстати, написав «Мастера и Маргариту», совершил настоящий подвиг самоопределения – он написал вещь, которую невозможно было написать – про «напечатать» я и не говорю. Реальность предопределила невозможность существования такого человека, как Булгаков, в Советской России, но он довольно долго смог просуществовать в ней, сохраняя свою личность в относительной неприкосновенности. Булгаков сам определил свою судьбу даже в тех условиях, когда возможности для выбора практически не было. Всю жизнь сетуя на то, что он не может жить так, как хочет, в главном он прожил именно так, как и хотел. А главное для писателя – это написать. Написать прежде, чем умереть. Булгаков написал. Написал прежде, чем умер.

Поправка Высоцкого. Но вот какой вопрос меня беспокоит: если человек со всей возможной ясностью определил свою судьбу, то разве она не становится в большей степени детерминированной, чем индетерминированной? Пусть человек движется сам, но разве определенность его Пути не означает именно что предопределенность? Это хороший вопрос, и ответ на него может быть только положительным. Да, это так. Вспомним последние строчки известного стихотворения Высоцкого:

Но знаю я, что лживо, а что свято,

Я понял это все-таки давно.

Мой путь один, всего один, ребята, -

Мне выбора, по счастью, не дано.

Итак, выходит, что и тому, кто выбрал свой путь, выбирать не приходится? Если правильно понять, что это значит, то – да, не приходится. Тому, кто понял, что лживо, а что свято, выбирать не приходится, ему приходится следовать дорогой святого – вот что это значит. А тому, кто не понял, остается следовать по пути, определяемому за него другими, а это всегда лживый путь. Мы никогда не должны забывать о решающем моменте выбора, а этот момент всё меняет. Тот, кто заковывает себя в кандалы высокого дела, очень сильно отличается от того, кого заковали в кандалы обычного рабства. Тот, кто сам прокладывает свою орбиту, очень сильно отличается от того, кто движется по орбите, которая ему задана. Да, определяя свою судьбу, человек начинает и предопределять ее. Да, у движущегося по своей орбите всего один Путь, но у движущегося по орбите заданной и вовсе нет никакого пути.

Опять парадокс. Что ж, это один из тех довольно-таки смущающих парадоксов, коими так богата жизнь: тот, чья судьба детерминирована, ведет жизнь максимально глупо-неопределенную, тот же, кто разумно отринул природный детерминизм и взял свою судьбу в свои руки, сделав ее тем самым неопределенной (не предопределенной) – тот как раз формирует максимально определенный один-единственный возможный жизненный Путь.

Вообще же говоря, этот формируемый самой свободной волей детерминизм судьбы человеческой по-видимому аналогичен принципу неопределенности Гейзенберга в физике. Гейзенберг узрел индетерминизм в самой сердцевине физического детерминизма; Высоцкий узрел детерминизм в самой сердцевине индетерминизма разумного существования. И все же в своей основе мир природы остается царством детерминизма, а разумное существование – царством индетерминизма. Я привел все аргументы в пользу этого суждения. Кто не уразумел, я не виноват.

Интуиция

Определение. Под интуицией понимается способность приходить к неожиданным выводам непонятным способом. Мышление, постигающее и объясняющее реальность необъяснимым образом, называется интуитивным мышлением. Свалив всё в кучу, можно подытожить, что интуиция – это способность постигать непостижимым образом, понимать непонятным образом, объяснять необъяснимым образом. Это высшая интеллектуальная способность.

Эмпирика, логика и интуиция. В статье «Логика» я уже сказал несколько существенных слов об интуиции, выделив три основных способа мышления – эмпирическое, логическое и интуитивное, причем интуитивное мышление было названо самым высоким. Эмпирик собирает факты, логик (человек с развитым логическим мышлением) интерпретирует факты понятным образом, а интуитив – непонятным. Высшая позиция интуиции с необходимостью следует из того факта, что все творческие достижения нуждаются в озарении, то есть в некоем совершенно необъяснимом прорыве творческого человека к какому-то ценному выводу. Однако, будучи высшей способностью, интуиция сама в себе является также и низшей способностью ума, поскольку без поддержки логики и эмпирики интуиция вырождается в чистейшее безответственное фантазёрство, которое только всё запутывает. Любой добросовестный эмпирик делает в сто раз более полезное дело, чем безответственный интуитив, а чистый тип интуитива есть воплощенная безответственность. Вместо связывания реальности, он только всё запутывает, причем каким-то любопытным образом, так что отвлекает на знакомство со своими фантазиями и их последующее разоблачение много интеллектуальных сил.

Что-то новое. Но всё это уже было сказано в статье «Логика», теперь же я постараюсь сказать что-то новое. И прежде всего хочется все-таки попытаться понять, каким образом можно прийти к озарению. Эта попытка кажется изначально обреченной, так как необъяснимость озарения подразумевается: если бы можно было объяснить озарение, то оно не называлось бы озарением. Озаряет, так сказать, свыше – вот и смотрите вверх, надеясь, что вас озарит. Не озаряет? Не повезло. А кому-то вот повезло. Но и такой подход тоже ведь никуда не годится…

Качественный скачок. Объяснение разного рода качественных скачков через количественные накопления тоже никуда не годится, потому как в одних случаях вроде бы именно накопление количества приводит к качественному скачку, но в других случаях почему-то таковое накопление ни к чему не приводит. Накопление количества – это изучение или эксплуатация матчасти, не более. Нельзя прийти к ценным выводам, всего лишь изучая матчасть. То есть можно, конечно, но даже и тут уже должно произойти ещё что-то. Так вот что такое это «что-то», что должно произойти, что за магия должна сработать?

Спортсмен. Вот перед нами выдающийся спортсмен – он установил мировой рекорд в беге на сколько-нибудь там метров, нам сейчас не важно, на сколько именно. Изучая биографию этого спортсмена, мы обязательно услышим две вещи: первая – что он обладает уникальными физическими данными, и вторая – что он трудяга каких поискать. Эти два фактора, как кажется, и предопределяют успех спортсмена. В самом деле, с одной стороны, надо иметь способности, а с другой – надо всё время работать над собой. А что ещё надо? Вроде бы ничего. А вот ещё что-то надо. Каждый с легкостью поймет, что одного трудолюбия недостаточно ни в каком деле (если речь идет о выдающихся достижениях), но куда труднее понять, что и способностей тоже недостаточно, даже в союзе с трудолюбием. Самым простым уточнением тут является такое: выдающиеся способности в сочетании с замечательным трудолюбием гарантируют выдающийся конечный результат. Однако при изучении биографий гениев поражает как раз то, что они едва ли являются как самыми способными, так и совершенно точно не являются самыми трудолюбивыми. Да, у них есть серьезные способности, и да – они способны на то, чтобы иногда и сутками напролет работать, но можно найти и более способных и куда более трудолюбивых, а гениями они не становятся. Как так?

А теперь… А теперь я и сам совершу тот самый необъяснимый интуитивный скачок и скажу: есть третий фактор, способствующий достижению удивительных результатов, и этот фактор является ключевым, а называется он – любовь к своему делу. Любовь к делу! – тоже мне, удивил. Да ведь она и так подразумевается… Однако нигде до сих пор она не подразумевалась, более того, не было её. Где было сказано, что спортсмен, для того, чтобы достигнуть наилучших результатов, должен любить свой вид спорта? Было сказано, что у него должны быть способности и трудолюбие, а про любовь ничего сказано не было. Любовь к делу – это тот самый слон, которого в упор не замечают, рассуждая о разного рода озарениях и качественных скачках, хотя только влюбленных и озаряет, хотя только влюбленные в своё дело и скачут по-настоящему качественно.

Озарение как награда. Итак, озарение – это награда за любовь. Качественный скачок – это награда за то, что ты любишь ту сферу деятельности, в которой ты сумел качественно скакнуть. Но есть ведь и люди любящие, но не озаряемые. Увы, есть и такие. Очень странные люди, и их жалко больше всего. Горят их сердца любовью к избранному делу; сердца-то горят, а огня нет, так и остается огонь в сердце, и тлеет, и тлеет, пока совсем не угаснет, никого не согрев. Есть и постоянно озаряемые и их как раз не очень жалко. Но я уже говорил о чистом интуитивизме – по большей части такой интуитивизм бесплоден или, что еще хуже – он выдает ложные плоды, своего рода заманки. Всякие оригинальные теории, не нуждающиеся в проверке, потому как проверка разрушит их; всякие вдохновенные вирши, производящие по первому разу сильное впечатление, но легко изглаживаемые из памяти, и прочее в этом роде. Всё оригинальное, но пустоватое.

Шопенгауэр не всегда прав. Чтобы дойти до сути – мало собирать факты. Многознание не научает уму по той простой причине, что эрудит (эмпирик мышления) не удосуживается вникнуть в смысл запоминаемых им слов. Эрудит прочитал что-то у Шопенгауэра, запомнил прочитанное и доволен собой. Его спросят: «А что сказал Шопенгауэр по тому или иному поводу?» – он и скажет – то-то сказал. А другой прочитал и думает – а так ли это? Прав ли Шопенгауэр? Эмпирик на такие вопросы не замахивается.

Водолазы познания. Чтобы дойти до сути – мало иметь способности. Способных людей довольно много, а до сути почему-то доходят лишь единицы, причем не обязательно самые способные, а вот самые способные сплошь и рядом бросают дело на полпути. Почему же так происходит? Нет любви. Не любят они то, чем занимаются. И не то, что оно вызывает у них отвращение, хотя и такое может быть, но любви нет. А без любви до сути не дойти. Суть – она глубоко упрятана, никаких способностей не хватит, чтобы донырнуть до самой глубины. Это надо очень-очень захотеть донырнуть, а откуда этому очень-очень взяться? Из любви, только из любви, и более ниоткуда.

Максимум объяснения. Итак, необъяснимость интуитивных объяснений можно считать отчасти объясненной. Надо пахать? Надо, но этого мало. Надо иметь способности? Обязательно надо, но и этого мало. Что ж вам ещё понадобилось? Любовь понадобилась. Без любви не озаряет, а вот с любовью вспаханная земля даст много плода.

Импульсивность и долготерпение. По своему характеру интуиция импульсивна, а вместе с тем высшая интуиция вырабатывается лишь у тех, кто обуздывает импульсивность своего мышления. Обуреваемый любовью к избранному делу творец спешит всё постичь и поделиться плодами своего познания со всем миром, но та же самая любовь сначала шепотом, а потом всё громче подсказывает, что не быстро дело делается. Интуитив – лентяй по природе, но сама интуиция подсказывает ему, что не превратившись в трудягу, многого не сделаешь. Высшие из творцов – это именно что лентяи, превратившиеся в трудоголиков. Но интуитив-трудяга сильно отличается от обычного трудоголика: у него нет любви к труду, подлинной любви к труду у него нет. Подлинная любовь у него всегда к Истине и Красоте, а не к труду. Развитый интуитив заставляет себя быть трудолюбивым, приучает себя к труду и чуть ли не больше всего гордится именно своим трудолюбием – как раз в силу того, что оно труднее всего ему дается.

Семь раз. Есть у труда одна характеристика, которую развитый интуитив ценит более всего – труд замедляет процесс творчества, учит не торопиться. «Семь раз отмерь» – для трудоголика эта мантра вполне самодостаточна, а для интуитива – это тест на умение ждать. Чего же он ждет? Того самого озарения, ради которого и вырабатывается интуиция. Дождаться подлинного озарения, а для этого не торопиться, а чтобы не торопиться – трудиться и трудиться. Труд для интуитива – необходимая узда, не позволяющая ему всю жизнь резвиться (а ему так этого хочется!), но направляющая на самый трудный путь, а только на нем и найдешь высшее из озарений.

От озарения к открытию или изобретению. Озарения, понятное дело, нужны не сами по себе, но для того, чтобы открыть или изобрести нечто. Колумба озарило, и он открыл Америку; Дарвина озарило, и он открыл основной закон эволюции; Сервантеса озарило, и он изобрел самого странного литературного героя всех времен – Дон Кихота.

Если открытие серьезное, то оно может стать плодом целой прожитой в напряженных размышлениях жизни, если же открытие небольшое, то совершить его довольно просто. Вот я возьму и прямо сейчас совершу небольшое искусствоведческое открытие. Надо же продемонстрировать работу интуиции. И вот меня слегка озарило, и я совершил небольшое открытие. Спешу вас с ним ознакомить.

Леонардо-Креститель. В отношении бронзовой статуи Давида работы Верроккьо уже давно пора перестать говорить «по легенде» или «иногда высказывается предположение, что моделью для статуи выступал юный Леонардо да Винчи», но, сопоставив эту статую с картиной самого Леонардо «Иоанн Креститель», следует говорить прямо и решительно, что и то и другое произведение искусства изображают одного человека – Леонардо да Винчи. Если кого-то не убеждает столь разительное сходство, то я не знаю, какое доказательство может быть более убедительным. Вот вы сами возьмите и прямо сейчас сопоставьте два этих визуальных образа –статую и картину – интернет позволяет сделать это в течение минуты. Ну что? Убедились? Если вы не слепые, то убедились, хотя я прекрасно осознаю, насколько слепым делает человека привычка видеть или не видеть чего-то. У вас еще нет привычки видеть разительное сходство статуи Верроккьо и картины Леонардо, так что, скорее всего, вы и сейчас его не увидите. Не сразу. Но сходство действительно разительное. Так что статую вполне можно переименовать в «Юный Леонардо в образе Давида», а картину – в «Автопортрет Леонардо да Винчи», прибавлять же «в образе Иоанна Крестителя» необязательно, потому как едва ли хоть один человек на свете когда-то всерьез считал, что на этой картине изображен Иоанн Креститель. Если же на это возразят, что ведь известно – моделью для Иоанна служил натурщик Салаи, то, разумеется, кто-то же должен был служить моделью, особенно учитывая, что это был весьма специфический автопортрет: уже зрелый, стареющий Леонардо создавал идеализированный автопортрет Леонардо молодого – красавца в расцвете сил. Разумеется, он не мог писать его с себя. Вот и получилось, что в одном случае моделью для Верроккьо служил Леонардо и, хотя создавался Давид, создан был всё равно Леонардо; в другом же случае моделью служил Салаи, кого собирался писать Леонардо мы не знаем (всё-таки Иоанна?), но по факту видим, что написал он всё равно себя. Наконец, еще скажут, что попытки увидеть в работах Леонардо самого Леонардо пагубны и приведут к известной, но ложной версии, что и «Джоконда» является автопортретом. Эта версия действительно ложна, но непредубежденный взгляд не может не найти черт Леонардо и в «Джоконде». Собственно, на примере этой картины мы видим, как преодолевается великое эго Леонардо и возможный автопортрет трансформируется в идеальный образ прекрасного человека. Я бы даже рискнул выдвинуть версию, что в этом случае (при работе над «Джокондой») сознательно Леонардо писал именно автопортрет, но по ходу работы он преодолел свой эго-центризм, подчинившись целе-центризму. Но это гипотеза, и я не настаиваю на ней. А вот на том, что «Иоанн Креститель» Леонардо – это автопортрет, и что статуя Верроккьо есть статуя Леонардо – на этом я настаиваю. Это, конечно, не открытие Америки, но всё-таки открытие.

Вам же, кто открыл этот философский словарь, я могу посоветовать не закрывать его слишком быстро. Интуиция подсказывает мне, что знакомство с ним будет для вас небесполезным.

Истина

Определение. Истина – суждение, соответствующее действительности. В более широком и возвышенном понимании: одна из абсолютных ценностей, причем любимая ценность чистого разума, ведь разум склонен приравнивать разумность к уму, а главное дело ума – порождать суждения. Каждая из четырех абсолютных ценностей (Истина, Красота, Бог и Справедливость) может претендовать на то, чтобы ее называли Благом самим по себе, и все же ноосфера видится чистому разуму прежде всего Прекрасным царством Истины, в меньшей степени царством Справедливости и уж ни в коем случае не царством Божиим. Ноосфера – это пространство, в котором умные люди ведут друг с другом умные беседы, умножая Истину до ее полного воплощения. Так чисто автоматически думает чистый разум, хотя даже он вынужден вносить поправки в это видение, так как Истина отнюдь не исчерпывает разумности.

«Что есть Истина?» - знаменитый вопрос, по праву считающийся одним из проклятых вопросов философии, хотя, если взять чисто научный аспект, то ответ на этот вопрос предельно прост. Что есть истина? Истина – это суждение, схватывающее (выражающее) реальность. Суждение истинно, когда высказываемое соответствует тому, о чем оно высказывается; ложно – когда не соответствует. Вот так всё просто.

Три проклятые причины. Почему же, если всё так просто, вопрос «Что есть истина?» является проклятым? По трем причинам. Во-первых, многие не признают реальности, соответственно, не признают они и того, что реальность можно как-то выразить. Этих не-признателей я отсылаю к тезису «Реальность – реальна», хотя заведомо знаю, что они его не примут. Но, примут или нет, а реальность всё равно реальна, и она существует. Во-вторых, вопрос «Что есть истина?» зачастую задается не с целью узнать определение истины, но с целью узнать, в чем состоит истина в том или ином случае – таким образом, проблема определения истины подменяется проблемой поиска истины. А так как найти истину очень сложно, то считается, что и понять «Что есть истина?» очень сложно, а то и попросту невозможно. Я же скажу, что найти истину настолько же сложно, насколько просто дать ее определение. Наконец, в-третьих, почти каждый держится за свою личную, субъективную истину, не признавая никакой возможности существования объективной Истины. «Нет Истины в единственном числе, - провозглашает представитель большинства, -а есть только мнения или истины в числе множественном. Сколько людей, столько и мнений; сколько людей, столько и истин. Что есть истина? – то, что мне представляется истинным. Мне, а не ему; ему представляется истинным нечто иное, и мы оба правы».

(Строго говоря, эти субъективисты тоже не признают реальности, или, точнее, они признают только псевдо-реальность или кажимость, но, так как они настаивают на том, что та иллюзорная реальность, в которой они живут, является подлинной, то с ними приходится дискутировать отдельно от тех, кто не признает реальности как таковой).

Эйнштейн и не Эйнштейны. Конечно, может показаться странным – а как можно субъективировать научную истину? - ведь она поддается опытной проверке. Нельзя ведь, в самом деле, полагать, что наше мнение в отношении физических вопросов равносильно мнению Эйнштейна – мы не можем тягаться с Эйнштейном, поскольку мы не можем сформулировать теорию относительности, а он – смог. Но это затруднение любителями мнений обходится довольно просто – ведь не обязательно заниматься естественной наукой, а в жизни полно событий и явлений, в отношении которых вроде как нельзя утверждать ничего объективно истинного.

Личное. Во-первых, личная жизнь. Вооружившись беспроигрышным тезисом «У каждого – своя правда», любители мнений полагают совершенно невозможным придумать какое-то иное мерило истины, кроме формулирующего ее субъекта. Однако, хотя правда и действительно у каждого своя, но лишь до тех пор, пока это действительно – правда, а вот как только она становится правдой, потому что она «своя», то она очень быстро превращается в «свою ложь».

Субъективные оценки. Во-вторых, это сфера оценки реальности – в противовес ее (то есть реальности) установлению. Уж во всяком случае мы вправе иметь наше и исключительно наше мнение относительно всякого оцениваемого нами предмета – наши «хорошо» и «плохо» хороши и плохи только с нашей колокольни. Если я говорю, что «фильм хорош», то я прав, и никто не сможет меня переубедить. «Вы утверждаете, что «Джоконда» лучше написанного моим соседом моего портрета? А мне кажется, что лучше мой портрет. Он мне больше нравится». Невероятно убедительная аргументация, не правда ли?

Противоестественные науки. Но и в научной сфере (говорят любители мнений) область точности ограничена естественными науками, а во всех прочих господствуют мнения, более или менее любопытные, но ни в коем случае не истинные. Да и что касается естественных наук… и тут мы с удивлением понимаем, что любители мнений, всё более убеждаясь в необъятности сферы, в которой господствуют мнения, на полном серьезе могут заявить, что они не согласны с теорией Эйнштейна, и что у них есть свое мнение, а что касается объективных подтверждений научных теорий, то это ничего не значит, и научное сообщество уже и само запуталось в своих теориях и уже давно не знает, какие из них истинные, а какие – нет; так что каждый сегодня сам себе научное сообщество.

Догма. Здесь я не буду пространно спорить с любителями мнений, я лишь покажу, что мнения, подразумевающие, как кажется, предельную свободу высказывания, на самом деле являются догмами. Ведь что такое догма? Догма – это суждение, чья истинность коренится в непререкаемом авторитете того, кто его высказал, и чью истинность, соответственно, запрещено подвергать сомнению. Раз он сказал, значит, суждение истинно, и точка.

Догмы и мнения. Обычно считается, что догма, в силу ее безапелляционности – некий предел объективирования суждения, но на самом деле это такой же предел объективирования, как и субъективирования.Мнение – это субъективная догма; догма – объективированное мнение. Ведь истинность мнения тоже коренится в том, кто его высказал, и оспаривать мнение – тоже дело бесполезное, потому что всякая попытка оспаривания упирается во фразу «а я считаю, что дело обстоит так-то, и точка». А что это, как не догматическое суждение в чистом виде?

Догма – безапелляционное суждение, истинное в силу авторитета того, кто его высказал.

Мнение (или субъективная догма) – безапелляционное суждение, подразумевающее правоту высказавшего его субъекта для высказавшего его субъекта - в силу того, что каждый для самого себя является высшим авторитетом.

Объективная догма (то, что обычно называют догмой) – безапелляционное суждение, подразумевающее правоту высказавшего его субъекта для всех слушающих его субъектов - в силу непререкаемости авторитета высказывающегося.

Сам Эйнштейн сказал. Плохо полагать теорию относительности Эйнштейна всего лишь его, Эйнштейна, мнением, но немногим лучше считать ее истинной лишь потому, что ее сформулировал «сам Эйнштейн». Сказать «по моему мнению» или сказать «по мнению Эйнштейна» - это всё равно. В любом случае такой стиль мышления выдает желание прийти к истине, не идя к ней. Зачем искать истину, когда достаточно сказать «по-моему, дело обстоит так»? Зачем искать истину, если ее уже нашел Эйнштейн? Догма дает человеку реальность в готовом виде по его первому требованию. Но естественно, что такая поспешно даруемая реальность всегда является псевдо-реальностью.

Разноголосица. Но скажут, что догма (объективная догма, или то, что обычно считают догмой) не допускает существования рядом с собой никаких других суждений, тогда как мнение не только допускает, но и настаивает на том, чтобы существовала максимально разветвленная разноголосица. Это так, но мнения допускают разноголосицу с одной единственной целью - чтобы всякий намек на истинность утонул в этой разноголосице. Что толку высказываться по тому или иному поводу без всякой надежды быть услышанным? Только истинное суждение может быть услышано, потому что только истинное суждение подразумевает существование человека, который слушает не того, кто говорит, но то, что говорится.

Там, где господствуют мнения, каждый слышит лишь самого себя. Там, где господствует догма, все слушают одного. Там, где господствует Истина, все слушают то, что говорится, - сверяя сказанные слова с реальностью. Одна только Истина не боится попыток оспорить ее.

Трусливая догма. Истина – это то, что сохраняется при попытках ее опровержения. Это нечто неопровержимое - при условии возможности опровержения; при условии невозможности опровержения (запрета на опровержение) истина превращается в догму. Истина смело приглашает опровергать себя – ведь это делается в интересах Истины. Догма трусливо запрещает опровергать себя - тем самым открыто заявляя о том, что истиной она не является. Догма – это истина-трус, или, точнее, это псевдо-истина и настоящий трус.

Итак, истина – суждение, которое нельзя опровергнуть; догма – суждение, которое нельзя опровергать.

Ужасная догма. Что страшнее: господство догм или господство мнений (что страшнее: господство догм объективных или субъективных)? И то и другое одинаково страшно. Всё, принимающееся бездумно, приводит мыслящего человека в ужас. Философия Аристотеля была прекрасной, но только до тех пор, пока ее не возвели в нечто не подлежащее критике (в Средние века) - тут она превратилась в кровожадного монстра-инквизитора. Свобода высказываний – это чудесно, но только до тех пор, пока эти высказывания конкурируют между собой, а не замыкаются в себе. Кто находит реальность в готовом виде, тот находит иллюзию; кто бездумно повторяет даже истинное суждение, тот глаголет ложь.

Что есть Истина? Под конец вернемся к самому началу и еще раз зададим знаменитый вопрос, чтобы еще раз дать на него уже прозвучавший ответ. Что есть Истина? Истина – это суждение, схватывающее реальность. Подумайте – истинно ли это суждение? Не по вашему мнению, но – истинно или нет?

Картина

Определение. Картина есть изображение, нанесенное на какую-нибудь поверхность; если речь идет о картинах как о живописи, то изображение наносится преимущественно красками и чаще всего на холст.

Уникальные картины: плюсы и минусы. Картины (впрочем, как и скульптура и архитектура) принципиально отличаются от книг, мелодий и фильмов тем, что создаются как оригиналы, существующие в единственном экземпляре. Они не тиражируются, во всяком случае до сих пор не тиражировались. Всякое тиражирование картины означает тиражирование ее копий, но не оригинала. Оригинал всегда остается (до сих пор оставался) в единственном экземпляре – это именно тот самый экземпляр, который и написал художник. Текст, напечатанный в самом дешевом издании, остается тем самым текстом, который написал писатель; читая дешевую книжку в самом жалком переплете, мы тем не менее полноценно приобщаемся к гению писателя, потому как он создал не книгу, но текст, а текст не понес никакого ущерба от ущербного вида книги. С картинами дело обстоит иначе – дешевая репродукция картины практически полностью обесценивает знакомство с ней, всякое же полноценное знакомство с картиной подразумевает поездку к месту ее пребывания в каком-нибудь музее или частной коллекции. Тот, кто не видел оригинала картины – тот не видел и самой картины, сколько бы он ни разглядывал пусть бы и самые качественные ее репродукции.

Главный минус такой оригинальности очевиден – картина подвержена постоянному риску быть уничтоженной, ведь уничтожение единственного оригинала практически означает уничтожение картины, всего труда художника. Сожгите огромный тираж какого-нибудь знаменитого текста, хоть сто миллионов книг, а текст всё равно останется. Сожгите одну-единственную картину – и нет ее.

Главный плюс – уникальность оригинала. Когда нечто существует в единственном экземпляре, уже сама эта единственность придает вещи немалую ценность. Единственность картины придает ей сакральное значение и порождает настоящее паломничество к ней. Ну а книга – зашел в любой книжный магазин да купил. А сегодня уже и в магазин заходить не надо: вышел в инет и скачал, чаще всего бесплатно. Бесплатно скачал, бездумно прочел и тут же забыл. А картину можно целую жизнь готовиться, чтобы ее, наконец, узреть. Готовиться, предвкушать, копить деньги на поездку, накопить, приехать и… узнать, что сейчас картина экспонируется в другом музее. Вот это удар!

Главный минус главного плюса – постоянное копирование картин с целью выдачи копии за оригинал. Главный плюс главного минуса главного плюса – этот ход (копирование картин) порождает сюжеты для бесчисленного количества книг и фильмов.

Чудо старения картин. Еще один очевидный вроде бы минус – естественное старение – оно же разрушение - картин. Что делать, холст – материя, материя тленна, холст тленен, он старится. Но тут происходит чудо. Старение само по себе лишь добавляет картинам очарования. Так называемые кракелюры, так сказать, морщины картины, скорее облагораживают ее, а не старят. Старение картин так очаровательно, что изобрели целый промысел по состариванию картин. Конечно, иногда морщины облагораживают и человека, если он был достойным человеком, ну а так как до старости доживают лишь достойные картины, ведь картины, в отличие от людей, начинают стариться не раньше чем через сто лет после своего появления на свет, а если картина пережила сотню лет, значит, есть в ней соответствующие качества, так вот, так как до старости доживают лишь достойные картины, наверное, не стоит и сильно удивляться тому, что морщины им лишь к лицу. И все равно – старость есть старость, и слишком обильные и глубокие морщины предвещают смерть и благороднейшего из полотен.

Стопроцентная копия. То, что один художник не может скопировать картину другого так, чтобы она хоть немного, да не отличалась от оригинала, это понятно. Такая возможность даже не обсуждается. А вот позволяют ли современные технологии создать абсолютно точную копию картины – этого я так и не добился. Не могу утверждать, хотя скорее всего это всё еще невозможно. Или цифровая версия картины может считаться ее стопроцентной копией? – не знаю, не могу сказать наверняка. В фантастике такой сюжет обыгрывался, и вроде как получается, что при точном копировании картины всё равно обесцениваются, но с этим я как раз категорически не согласен. Во-первых, если только технология может эффективно применяться при копировании, то, конечно же, именно она и должна применяться. Дело художника – творить собственные картины, а не копировать чужие, к тому же нередко для жуликов, или во всяком случае для жуликов из фильмов. Во-вторых, я верю в технологии и верю, что если не сегодня, то завтра стопроцентная копия картины будет сделана. Технологии хороши как раз в таких делах – написать картину, которая обладала бы реальной художественной ценностью, они не могут, хотя их и пытаются для этого приспособить, а вот скопировать – это дело другое, на это Искусственный Интеллект должно хватить. И вот допустим, что такая стопроцентная копия имеется. Можно ли считать ее полноценной? Ответ однозначный: конечно, можно. Носиться с оригиналом при наличии стопроцентной копии нет никакого смысла. Ну, только из романтических побуждений – как некоторые сегодня отказываются читать электронные книги, но упорно держатся за бумагу, так найдутся и чудаки, которым все равно надо будет добраться до «того самого» оригинала. Это их дело, преступления в этом нет. Но что касается живописи, то картины в таком случае просто тоже начнут тиражироваться, но если тиражирование не приносит вреда книгам (или приносит все-таки?), то не принесет его и живописи. Главный удар по живописи нанесут не копии картин, но уже нанесли кино и фотография, вот оправится ли она от этих ударов – это большой вопрос.

Цена картин. Однако уникальность картин имеет и еще одно следствие – огромную цену оригинала. А ведь если появятся точные копии, то цена картин резко упадет. Так и отлично. Заоблачные цены на картины – это культурный позор; поистине, цена здесь спуталась и перепуталась с ценностью. Чем картина знаменитее – тем она дороже, бесценность картины почти синонимична невозможности ее купить. Это не то, что неправильно, повторюсь, это позор. В статье «Золото» я показал, что означает высокая цена картины – мы принимаем ее за холст-слиток золота, а не за изображение на холсте. Так что не произойдет ничего плохого, если за картинами перестанут бегать всякие озабоченные куда бы им вышвырнуть свои миллиарды миллиардеры. Я уж не говорю о том, что точное копирование решило бы проблему трагичного уничтожения картин, и никакой герострат не смог бы уже уничтожить или искалечить шедевр, созданный гением. И время тоже не смогло бы.

Самые дорогие. А какая у нас сейчас самая дорогая картина в мире? (2025 год). О, «Спаситель мира» якобы Леонардо да Винчи – 450 миллионов долларов. Покупатель – какой-то принц из Саудовской Аравии с непроизносимым именем. Зачем ему неверный Спаситель за такие деньги? Не очень понятно. Вторая по цене – «Обмен» Виллема де Кунинга – 300 миллионов. Ну, триста баксов я бы за нее, пожалуй, заплатил, хотя предпочел бы потратить их на что-нибудь другое, на триста сочней с творогом, например. А какую картину я бы купил? «Меньшиков в Берёзове» Василия Сурикова. Миллиард за нее заплатил бы. Почему бы и нет – миллиарда-то у меня все равно не было и не будет, почему бы и не заплатить?

Катастрофа

Определение. Катастрофа есть экстраординарное негативное событие; событие, означающее промежуточный или окончательный конец света для пережившего его человека.

Катастрофическое мышление – постоянное осознание наступающего конца света. Человек с катастрофическим мышлением – человек, переживающий конец света каждый день и удивляющийся тому, что он всё еще не наступил. В настоящем словаре я буду называть людей с катастрофическим мышлением каэмами.

Каэмы и паникеры. Каэм – совсем не обязательно паникер и даже скорее всего не паникер. Паникер – это человек, кричащий - «Катастрофа!» - когда катастрофа еще не случилась и тут же выбрасывающий лапки кверху, если она случилась. Каэм же настолько свыкся с ощущением надвигающейся катастрофы, что его не так-то просто испугать ею. Он настолько привык к паническим атакам, что не обращает на них внимания. Да, каэм тоже постоянно кричит - «Катастрофа!» - но это крик его души, а внешне он может оставаться вполне спокоен и даже повышенно эффективен.

Колдуны. Конечно, человек с катастрофическим мышлением хочет заколдовать реальность, как ее хотим заколдовать и все мы. Каэм полагает, что это слишком опасно – ежесекундно не думать об опасности, потому что худшее происходит именно тогда, когда расслабляешься. Стоит только НЕ подумать о том, что вышедший в магазин близкий человек может попасть под машину, стать жертвой каких-то негодяев, просто поскользнуться на ровном месте и покалечиться – как именно это и произойдет. Стоит только поддаться чарам безмятежного прекрасного дня, и к вечеру тебе придет телеграмма, извещающая о худшем. Поэтому-то и надо постоянно изобретать худшие сценарии – чтобы нейтрализовать их. Каэм представляет себе случившуюся катастрофу, чтобы сделать ее реальностью, но как бы в другом мире – вот, катастрофа уже произошла, но не здесь, а поэтому здесь, в этом мире, она не произойдет. Разумеется, это всё равно не помогает, и каэм это знает, но продолжает считать себя колдуном. Ему кажется, что иногда его колдовство срабатывает: вот и близкий человек вернулся из магазина – жив-здоров-весел, как будто бы ему ничего не угрожало и не угрожает. Значит, имеет смысл колдовать и дальше, представляя себе ужас за ужасом.

Каэм без корней. Разумеется, что катастрофическое мышление вырабатывается в результате какой-то пережитой катастрофы – будь то конкретное событие или постоянное пребывание во враждебной среде, каковое вырабатывает у человека сознание его тотальной неукорененности в мире. Мир или рухнул, или всё время рушится – естественно, что сознание, воспринимая это, становится катастрофическим. Лучшие лекарства против формирования катастрофического мышления – налаженный семейный быт, дружественное окружение и адекватное признание заслуг.

Каэм Антон. Может ли человек с катастрофическим мышлением перестать быть таковым? Отвечу так: нельзя считать, что катастрофическое мышление неизлечимо, однако же очень трудно допустить и полное выздоровление. Каэм может понижать уровень катастрофичности своего мышления и становиться более спокойным и не ожидать, что конец света наступит прямо завтра, но он всегда настороже и всё равно всегда ищет знамения приближающейся катастрофы. Если уж катастрофическое сознание сформировалось, то ничего уже с этим не поделать. Я пробовал – не получается. Всё равно катастрофа надвигается. Не сегодня, так завтра, но она случится. Однако же, как видите, я могу работать и даже браться за такие долгосрочные проекты, как настоящий огромный словарь. Однако же и работая над словарем, я не расстаюсь с мыслью, что это последняя моя работа и что она может прерваться в любой момент, так что я даже подумываю выложить в сеть черновой вариант – чтобы он был на случай, если всё вдруг рухнет прямо сейчас. Не вижу, что может излечить меня от такого рода мыслей. Разве что мгновенное признание и напечатание словаря солидным тиражом, – так, чтобы я не сомневался, что он стал событием Культуры. Пока же я не сомневаюсь, что ему суждено уйти в песок, как и всем моим прочим работам. Когда всё кончается крахом, поневоле начинаешь мыслить в терминах катастроф.

Каэм Достоевский. Лучшее литературное описание катастрофического типа мышления закономерно сделал писатель с катастрофическим типом мышления, а именно Федор Михайлович Достоевский, написавший образ Евграфа Ежевикина. Когда у Евграфа спросили: «Зачем вы, когда входите, тотчас назад оглядываетесь? Это очень смешно», - он ответил: «Зачем оглядываюсь? А всё мне кажется, батюшка, что меня сзади кто-нибудь хочет ладошкой прихлопнуть, как муху, оттого и оглядываюсь». (Ф.М. Достоевский. «Село Степанчиково и его обитатели»)

Каэм Гитлер. В истории двадцатого века наиболее ярко проявил себя наиболее печально известный катастрофовидец – Адольф Гитлер. У него были серьезные основания приобрести катастрофический способ мышления, как и у всех людей, сначала опустившихся в социальные низы, а затем еще и побывавших на войне. Потом, однако, он постепенно стал признанным политическим лидером и это вроде бы могло подлечить его, но тут мы хорошо видим, как катастрофический тип мышления подпитывает сам себя, потому как специфика избранной Гитлером политической роли могла подразумевать лишь воплощение катастрофы в мировом масштабе. Так и случилось: устроив катастрофу для всех, кого мог, Гитлер и сам себя загнал в угол и покончил с собой. Не хочется сравнивать писателя с диктатором, но и Достоевский, придумывая неизменно катастрофические сюжеты, едва ли мог каким-то образом перестать видеть мир как катастрофу, которая всегда с тобой. Но кто обвинит Достоевского? – как можно было не превратиться в каэма на пороге казни в самом, можно сказать, начале творческого и жизненного пути? Гитлера же обвинять можно, ведь он оставил за собой не книги, но руины и концлагеря. Одну книгу он, правда, тоже написал, но это не книга, а сплошная интеллектуальная катастрофа.

Не каэм Наполеон. Если бы катастрофическое мышление могло научить чему-то хорошему, так это пониманию, что раз уж кругом опасность, то не стоит ее особенно бояться. Если не лезть на рожон, если не искать смерти, то опасные тропы не опаснее безопасных; другое дело, что каэмы как раз склонны лезть на рожон и всё время повышать ставки в игре, играя до полного разорения. А так – когда сознательно избираемая опасность всегда рядом, то о ней и не очень думаешь: опасность сопутствует пути, но думаешь о пути, а не об опасности. Более того, сознательность избрания опасного пути подготавливает к встрече с ней, тогда как на людей, живущих в мнимой безопасности, катастрофы всегда сваливаются катастрофически неожиданно, что еще усиливает катастрофический эффект. Наполеон во время военных походов чувствовал себя в большей безопасности, чем в императорском дворце. Наполеон, правда, не был каэмом – в нем было очень развито чувство семейственности, а с такого надежного якоря сорвать человека труднее всего. Правда, и он в итоге всё проиграл. Каэм ты или нет, ждешь ты катастрофы или нет, всё равно в итоге окажешься на безнадеждном острове Святой Елены.

Мысли каэма. Какими бы философскими системами, крепостными стенами, грудами охранников и высокими социальными статусами ни пытался человек отгородить себя от окружающего мира, обезопасить себя от превратностей судьбы – он остается до ужаса или, можно сказать, до смешного уязвимым существом – и физически, и психологически. Про физическую уязвимость и говорить нечего: в какую броню ни облачись, а тело хрупко, и ситуаций, в которых ему может быть нанесен непоправимый вред, бесчисленное множество. С психологией дело обстоит не лучше. Стоику кажется, что он уже не может быть обеспокоен никакими событиями внешнего мира, но тут какой-нибудь надоедливый ничтожный комар так выведет его из себя, что перед нами уже не стоик, но истерик. Всемирно признанный писатель вдруг случайно подслушивает разговор неизвестных ему людей, один из которых мимоходом уничижительно отзывается о его творчестве, и вот уже писателю кажется, что его репутация навеки погублена, а творчество его не стоит и гроша. Богач, которому неизменно сопутствует успех во всех его финансовых начинаниях, делает неудачное вложение небольшой суммы денег, и вот он уже не сомневается, что всё его состояние за кратчайший срок обратится в пыль. Человек строит прочный дом, а выстраивает карточный домик, который в любую секунду может сгореть или попросту быть развеянным налетевшим ветерком. Таковы мысли каэма.

Конец света. Свежий пример катастрофического мышления из собственной практики. Отключили у нас недавно свет, авария. Всего на час отключили, но потом еще на полчаса. А потом еще пару раз на короткое время. В общем, четыре раза за день свет отключался. Ну ладно, не катастрофа ведь. А для меня – катастрофа: за комп я более всего опасаюсь. Мне еще повезло, что только один раз из четырех свет отключили при включенном компе. А всё равно думаешь – загрузится ли он теперь? А ну как не загрузится, а ну как конец компу? Вот уж подлинно катастрофа! Но ничего, загрузился. Так это сейчас загрузился, а если еще раз свет отключат? – ведь его теперь по четыре раза на день отключают. А если отключат в момент загрузки компьютера – это ведь хуже всего. Тут уж точно конец компу, а вместе с ним и мне, потому как без компа мне не жить. И ведь уже не сомневаешься, что так и будет: и компу конец, и мне. Отличительный признак катастрофического мышления – мгновенное измышление худшего сценария развития событий и полное в него уверование. Я, однако, всё же выработал некоторые приемы ослабления панических атак. День прошел, другой, свет не выключают, я не паникую. За комп, правда, всё равно приходится опасаться. А ну как… Только б успеть словарь написать и выложить, а там уже и неважно всё. Пусть наступает хоть конец света, а я свое дело сделал. Неисправимый я каэм.

Кино

Рождение искусств. Ни про одно из искусств нельзя сказать, когда оно родилось. Нельзя сказать, кто и когда нарисовал первую картину и на стене какой пещеры он посмел это сделать; нельзя сказать, кто и когда написал первое стихотворение или музыкальную мелодию; нельзя сказать, кто потом исполнил эту первую написанную мелодию, если кто-то ее исполнил; нельзя сказать, кто соорудил первую в мире статую или построил первый в мире дом с использованием подлинного архитектурного искусства, хотя уже и многие животные и даже насекомые сооружали настоящие архитектурные шедевры, а птицы так и песни пели прекрасные и даже рисовали, а точнее воплощали собой картины. Но личные имена этих птиц, животных и насекомых нам тоже неизвестны, точно так же, как и даты первых творческих природных озарений. Ни про одно из искусств, повторюсь, нельзя сказать, когда оно родилось. Но про одно всё же можно.

Первый киносеанс. 28 декабря 1895 года братья Люмьер провели первый киносеанс для зрителей – эта дата вполне справедливо считается датой рождения искусства кинематографа. Пока что кино было коротким, немым и черно-белым, но оно быстро удлинилось, ближе к тридцатым годам двадцатого века к счастью обрело звук (немому кино чего-то не хватало), а уже к сороковым - и цвет, может быть, и зря – может быть, кино, как, кстати, и фотографии, лучше было бы навсегда остаться черно-белым. Изначально будучи самым эклектичным из искусств, кино включило в себя изображение (то есть живописное и одновременно фотографическое начало), музыку (даже когда кино было немым, оно уже показывалось под живую музыку), литературу (сценарная основа), науку (важнейший технологический аспект) и что-то еще. Это «что-то еще» – сама реальность. Первые фильмы были документальными – они просто фиксировали происходящее, запечатлевали реальность в ее движении. Этот элемент непосредственно видимой на экране живой реальности и сделал, по-видимому, кино столь необоримо притягивающим, потому как зритель видит, как оно всё действительно происходит, даже если речь идет о художественном фильме. В театре этот элемент реальности уже тоже был – в театре мы тоже видим непосредственно разворачивающееся на наших глазах действие, но элемент условности в театре все-таки слишком силен, всё равно героев окружают декорации, в кино же они погружены в реальность, и создание кино-декораций в большинстве случаев должно иметь в виду этот принцип, сохраняя доминанту реальности.

Фабрика грёз. Здесь, конечно, уместно то возражение, что кино часто считается воплощением грёз, недаром и Голливуд называют фабрикой грёз. Но всегда надо искать суть, доходить до полной возможной ясности. Если под грёзами мы будем понимать воображение, то всякое художественное произведение является воплощением грёз. Голливуд же называют фабрикой грёз в самом предосудительном для мыслящего человека смысле - Голливуд занят производством кинопродукции, призванной отвлечь зрителя от реальности, развлечь его нереальной жизнью на экране. Эта развлекательно-отвлекательная установка заслуживает не просто ворчания, но всяческого порицания. Но даже такой подход (создание развлекательной иллюзии) очень мало затрагивает реалистический аспект абсолютно любого фильма. Более того – именно этот самый реалистический аспект и сделал поток иллюзий, хлынувший на зрителя, столь мощным. Повторюсь – то, что мы видим на экране, совершенно автоматически воспринимается как то, что действительно происходит. В отношении восприятия литературы как реальности я ввел специальный термин – литерализация, и термин этот применим и к кино, но в отношении кино он является почти излишним – настолько автоматически литерализуется всё видимое на экране. Всякому человеку, который усомнится в реальности происходящего можно сказать – ну вот, посмотрите на экран, вы что, не видите? – всё на наших глазах происходит! Проблема такого сильного воздействия состоит в том, что и продукция весьма сомнительного свойства может восприниматься как нечто достойное просмотра. В литературе такого нет - слабая литература очень быстро заявляет о своей слабости (или, что одно и то же – нереальности), но даже крайне малосодержательный фильм может вовлекать в свою реальность. Я, разумеется, говорю здесь о людях с развитым художественным вкусом – вообще-то люди могут и читать и смотреть такую чепуху, что… Но это и так понятно. Но и люди с развитым вкусом могут смотреть то, что они никогда не стали бы читать.

Спецэффекты. Далее можно возразить, что сегодня, когда в кино так активно используются спецэффекты, говорить о реалистической доминанте неуместно. Верно, там, где слишком много спецэффектов – говорить о реалистической доминанте неуместно, но там неуместно говорить и о хорошем кино. Увлечение спецэффектами убивает ощущение непосредственно данной реальности и тем самым убивает и кино. В этом есть что-то поразительное – в том, как некое явление само в себе несет свое объяснение и саморазоблачение. Казалось бы, чем продвинутее технология создания спецэффектов, тем они должны лучше работать. На деле не так. На деле огромная рукотворная туша Кинг-Конга, созданная, так сказать, в натуральную величину, оказывает куда более сильное воздействие, чем любой ее созданный на компьютере аналог. Почему? – потому что она реальна. На деле смоделированные на компе автомобильные трюки не идут ни в какое сравнение с трюками с использованием реальных машин. Почему? – да потому что это настоящие машины, а не симуляция. Реальность, создаваемая на компьютере, проигрывает реальности даже и в мире грёз. Очевидно, здесь мы сталкиваемся с частным случаем проявления более общей закономерности, гласящей, что прогресс адекватно выполняет свою функцию, лишь пока он облегчает труд, но при уничтожении труда прогресс превращается в зло. Точно так же и спецэффекты хороши лишь пока они некие специальные эффекты, призванные обрамлять реальность, но когда они пытаются подменить ее – они уже не работают или, что много хуже – работают во зло. Зрители в своей массе, понятное дело, не видят подделки, ну так они ничего не видят. Они пришли развлечься - и развлекаются; реальность им показывают или нет – им всё равно. Ну так ведь и зло прогресса мало кем осознается в должной мере, – и это уже касается и очень даже умных людей.

Ленин, Гитлер и Чаплин. Первородные грехи кино – массовость и развлекательность. В России всем известна фраза Ленина: «Важнейшим из искусств для нас является кино»; в мире, вероятно, эта фраза не так известна, а вместе с тем она оказалась пророческой. Почему кино – важнейшее из искусств? Потому что оно апеллирует непосредственно к массам и, соответственно, является незаменимым инструментом пропаганды. Кино победило именно в эпоху победивших масс. А чего хотят массы? Подчиняться и развлекаться. Вожди заставили их подчиниться, а кино помогло им развлечься. Когда Чарли Чаплин пародировал Гитлера (в фильме «Великий диктатор»), то он не догадывался, что похож на пародируемого куда больше, чем ему хотелось бы. Гитлер – диктатор террора, то есть животного страха, Чаплин – диктатор животного смеха. И тот и другой – лидеры, потакающие массам и беззастенчиво использующие их; вышедшие из самых низов вожаки, играющие на самых низменных инстинктах массового человека. Наверняка и сегодня такое сравнение может вызвать негодование; как же – ведь Чаплин все-таки принадлежит истории Культуры, а Гитлер – истории ада на Земле. А всё же сравнение напрашивается…

Кино как сомнительное искусство. Так вот, если пропагандистский потенциал кино сегодня в значительной степени сглажен – по той причине, что телевидение оказалось куда более эффективным пропагандистом (и важнейшим из искусств для политиков сегодня является телевидение), то кино как развлечение продолжает царствовать, или, правильнее сказать, что кино продолжает царствовать в первую очередь именно как развлечение. Хотя и так называемая «повестка» (то есть пропаганда западных ценностей) в современном западном кино тоже заедает, так что, может, и в плане ослабления пропаганды я погорячился… Но сконцентрируемся на развлечении. В кино идут прежде всего, чтобы развлечься, и это самый ясный аргумент против хождения в кино и вообще против участия в кино. Всякий художник, желающий заняться кино, должен сказать себе: «А не хочу ли я попасть в мир кино просто потому, что этот мир так ярок и прокладывает самый короткий путь к массовому успеху? Но ведь это недостойно, а потому я не хочу идти в мир кино». Но ведь есть и такое призвание – режиссер? И если оно есть, разве можно его игнорировать? Нет, конечно же нельзя. Но я привел фразу о нежелании идти в мир кино не для того, чтобы не пустить режиссера в тот мир, в котором он и должен находиться. А для чего тогда? В качестве предостережения. Слишком велики кинематографические соблазны. Слишком велик соблазн сунуть в картину умопомрачительную красотку или аполлонического красавца – а что за фильм без Мэрилин Монро или Алена Делона, он же Леонардо Ди Каприо? Слишком велик соблазн отказаться от всякого хоть сколько-нибудь серьезного погружения в серьезный материал – ну кто будет смотреть эту тягомотину? На красотку-красавца или там на погоню-перестрелку будут смотреть все, а кому интересен Сталкер, бродящий по Зоне в компании Писателя и Профессора? Ходят, разговаривают, скукота смертная… Массам это точно неинтересно, а кино – оно всегда в первую очередь ориентировано на массы.

Куды податься режиссеру? Но ведь великие фильмы тем не менее снимают, и даже уже на заре кинематографа развлекательному Чаплину эффективно противостоял ищущий Эйзенштейн. Конечно, кино уже и сегодня состоялось как искусство, у него уже есть своя славная вековая история, а все-таки сформулированное выше предостережение остается актуальным. Кино остается рабом массового успеха и инструментом массового воздействия, и всякому режиссеру, прежде чем снимать, нужно высвободиться из развлекательно-идеологических оков. Но это непросто, ой как непросто, и увы, далеко не всё тут зависит от режиссера. Тот же Эйзенштейн, избежав греха развлечения, пал жертвой идеологии. Но как быть? С одной стороны – идеолог Сталин, с другой – алчный продюсер. Оба непроходимо тупы в вопросах искусства. Куды режиссеру податься?

Кино как производство. В качестве критики кино можно отметить еще и некоторую, как бы ее назвать, суетливость этого искусства. Кино принципиально выстроено как производство, и когда говорят о производстве кинокартины, то в этом нет ничего оскорбительного, потому что это просто факт. Нужно задействовать такие-то мощности, нужно решить тыщи три всяких мелких, средних и огромных организационных проблем: нужно подобрать актеров, нужно найти натуру, нужно, чтобы шел дождь, хотя на небе ясно солнышко, и наоборот, нужно, чтобы светило ясно солнышко, когда идет дождь. Нужно раздобыть сотню вещей, без которых кадру явно чего-то не хватает. Нужно поссориться и помириться с десятками людей, потому как каждый на своем месте – творец, и лучше знает, как надо. Нужно то, нужно это, а потом вдруг нужно всё забраковать и запускать процесс производства с самого начала. Обо всем этом много раз говорилось, а самое яркое высказывание сводится к тому, что когда наблюдаешь за производством фильма, то становится непонятно, как хоть один фильм вообще был доведен до конца. Суета, суета, суета, а на выходе должно получиться – его величество Кино! Так вот и не очень понятно, как же оно все-таки должно получиться при таком зашкаливающем количестве суеты. Когда б вы знали из какого сора растет кино, не ведая стыда! Может быть, процесс делания фильма в силу своей наглядности и показывает – из какого именно сора рождается искусство? Но мне все-таки видится, что скорее тут имеет место демонстрация неизбежных потерь для искусства в силу производственности процесса со всей его слишком суетливой суетой.

Кино как терминатор. Включив в себя различные искусства, кино постепенно делает их ненужными. Писатели превращаются в сценаристов, композиторы – в создателей саунд-треков, скульпторы и архитекторы – в производителей реквизита и создателей декораций, художников уже и так убила фотография, кино лишь добило их и сделало попросту ненужными, так что они, бедняги, могут привлечь к себе внимание лишь бегая голышом и совершая прочие акционисткие глупости. Философию кино никак не затронуло, и все попытки киногероев философствовать производят довольно жалкое впечатление – в литературе это у них получалось лучше, хотя и тоже не очень.

Оригинал Джоконды. Иногда складывается впечатление, что даже и великие художники прошлого создавали свои великие полотна лишь для того, чтобы в современной киношке их украли и/или заменили на копию – хотя и в реальности вопрос о том, что мы видим перед собой – копию или оригинал, похоже, уже является более или не менее важным, чем созерцание картины. В кино же ситуация усугубляется тем, что в нем и в качестве оригинала используется копия – ведь кто даст для фильма оригинал «Джоконды»? – если оригинал «Джоконды» и вообще-то еще существует. Никто ведь, надеюсь, не думает, что в Лувре висит оригинал?

Литература против живописи. Хотя кино и включило в себя все возможные искусства, наиболее явственно в нем соперничают литературное и живописное начало. Живописное начало неявно побеждает: величайшие режиссеры скорее создатели полотен, а не рассказчики историй, хотя скорее всё же они примерно в равных пропорциях смешивают живопись и литературу, но всё же наблюдается и какой-то крен в сторону живописи. Итак, если живописное начало в великом кино неявно, но побеждает, то не-великое литературное начало явно торжествует в массовом кино – массовый зритель приходит смотреть не картину, но говорящую историю в картинках. Впрочем, хорошая литература реабилитирует себя в театре: автор пьесы первичен по отношению к любой постановке его пьесы, тогда как сценарист – довольно жалкая в сравнении с драматургом фигура; сценарист – фигура изначально подчиненная. Сценаристов знают лишь в тех случаях, когда они же выступают в роли режиссеров, но и знают их только потому, что они – режиссеры, а не сценаристы. Великих же драматургов знают все – и сколько ни ставь Шекспира, главная слава всё равно останется не за постановщиком его пьес и не за актерами, но за самими пьесами Шекспира – за текстами, а не за их визуализацией.

Кино и театр. Но что толку в этой театральной реабилитации литературы? Кто сегодня ходит в театр? Надо признать, что всё еще довольно много кто. Что ж, это хорошо, хотя сам я и не хожу. Но я и в кино не хожу. Зачем ходить в театр, если есть кинотеатр? Зачем ходить в кинотеатр, если кино можно и дома смотреть? Зачем вообще куда-то ходить? Правильно – за свежим воздухом, но его как раз ни в театре, ни в кинотеатре не найдешь.

Сто лет кино. История игрового кино, если начать отсчитывать ее с тех фильмов, которые уже имеют достаточные художественные достоинства, длится примерно ровно сто лет – это приблизительно точная дата. Во всяком случае, в 1925 году Эйзенштейном был снят «Броненосец Потемкин», а сейчас на дворе как раз 2025 год. Сто лет кино. Какие фильмы и режиссеры составили величайшую славу этих ста лет? Различных списков вы найдете великое множество, но вы можете смело выбросить их все. Пока что лишь три режиссера могут претендовать на звание лучшего режиссера в истории, и лишь четыре фильма. Режиссеры: Куросава, Тарковский и Феллини. Фильмы: «Семь самураев» Куросавы, «Восемь с половиной» Феллини, «Сталкер» Тарковского и «Матрица» то ли братьев, то ли сестер Вачовски (снимали «Матрицу» братья, но сейчас они уже переделались в сестер). Выбрать единственного лучшего режиссера и единственный лучший фильм невозможно, хотя я и не сомневаюсь, что лучший фильм всех времен – это «Сталкер». Но немного всё же сомневаюсь. Лучший же актер в истории - несомненно Кайдановский – исполнитель роли Сталкера. А может, Солоницын – исполнитель роли Писателя в том же «Сталкере». Но третьей кандидатуры точно нет.

Будущее кино. Будущее кино неопределенно. Вполне возможно, что от кино и вообще-то ничего не останется, кроме воспоминаний и описаний немногих фильмов. Но что значит описание фильма вне возможности посмотреть его? Оно может только раззадорить, разжечь аппетит, но никак не удовлетворить его. Какая жалость! Впрочем, ничего фатального пока что еще не произошло, так что это преждевременные ламентации. Но и не совсем безосновательные. Следствием почти неизбежного технического регресса вполне может стать уничтожение очень многих плодов технического прогресса, в том числе и киноаппаратуры, а также всякой возможности смотреть видео. На сегодняшний момент именно видео – король, в двух своих главных воплощениях – телевидение и кино – но… Но лет через триста никто и не понять не сможет, что это такое было – движущиеся картинки. Вот увидите. Ребята, читающие этот текст в 2325 году, понимают, что я был прав, и не понимают, что это такое было – кино. Зато все снова в театр ходят. Оно и лучше.

Книга

Определение. Книга – портал в иное измерение, а именно в измерение подлинного существования. «Наконец-то я живу настоящей жизнью», - восклицает счастливый читатель, дорвавшийся до хорошей книги.

Книга как издание. Изначально под книгой понимался достаточно объемный текст, вынесенный на публику; текст, который автор посчитал оконченным и захотел, чтобы его прочитали. Как только завершенный текст начинает читать не только его автор, он становится книгой. По мере развития технологий, однако, под книгой скорее стал пониматься текст, прошедший процедуру издания, то есть текст должным образом отпечатанный, оформленный и поставленный на книжный прилавок. Необходимость издать написанный текст породила особый книжный мир, в котором автор текста и издатель книги заняли своеобразные позиции взаимной ненависти и сотрудничества, каковые меняются от эпохи к эпохе, постепенно усиливая позиции издателя и ослабляя позиции автора. Авторы, естественно, с этим не согласны, они считают именно себя центральными фигурами мира книг, а издатели – себя. Авторы правы, издатели ошибаются.

Книга как ничто. Сегодня, в эпоху электронных книг, в эпоху, когда издание книги стало совсем плевым делом, ситуация вроде бы вернулась к изначальной – когда всякий текст, выброшенный в инет, уже может считаться книгой. Существенная разница, однако, состоит в том, что раньше всякий новый текст вызывал огромный интерес – в силу редкости текстов, сегодня же всякий новый текст вызывает абсолютное вселенское равнодушие – в силу совершенно невероятного количества текстов. Сегодня нет человека, который бы не посчитал своим долгом между делом написать книгу; соответственно, книга превратилась в безделку. Не пишите книг, очень вас прошу – не пишите. Я понимаю – хочется, но вы уж воздержитесь, пожалуйста.

Читатель творит писателя. Я определил книгу как текст, который читают, хотя изначально трудно было представить себе текст, который бы не стали читать – читалось всё написанное. Теперь, однако, писателю приходится бороться за читателя, а тысячи графоманов ежедневно выкладывают в сеть тексты, которые никак не назовешь книгами. Эти книги, однако, охотно читают друзья и френды графомана, что и позволяет ему считать себя писателем, вовсе им не являясь. Да и не только друзья-френды – иногда самые явные графоманы обрастают вполне себе внушительной читательской аудиторией. Но ведь в прошлой главке я как раз сказал, что новая книга не рождает ничего, кроме вселенского равнодушия, а теперь выходит, что она всё же находит свой круг читателей. Находит, а лучше бы не находила – лучше для литературы. Теперь уже совсем не поймешь – где книга, а где – нет; потому что всем на всё плевать и все и всё читают. Но все-таки должен же существовать критерий-минимум, позволяющий называть некий текст книгой. Вот он, этот критерий: книга становится книгой, когда ее прочитал достойный читатель – и оценил как достойную прочтения. Настоящие читатели порождают настоящих писателей - и наоборот; читающие не-читатели порождают пишущих не-писателей - и наоборот.

Книги и величие. Не все великие книгочеи – великие люди, но все великие люди – великие книгочеи. Даже Наполеон, хотя он и ассоциируется в первую очередь со своими завоеваниями, большую часть жизни, по-видимому, провел за чтением книг и предоставлением историкам материала для написания бесконечного количества всё новых и новых книг о своих деяниях. Чингисхан, правда, книг не читал, - но он и не великий человек. Почему? Именно поэтому. Нельзя быть великим, не будучи великим читателем. Кстати, типичная логическая ошибка – сначала утверждается, что все великие люди – книгочеи, а когда пример опровергает это утверждение, то ошибочным объявляется не утверждение, но пример. Чингисхан, к сожалению, неоспоримо великий исторический деятель, хотя не менее неоспоримо некультурный человек. Итак, за исключением откровенных варваров, все великие люди – великие книгочеи, чему, правда, не стоит удивляться, учитывая, что приобщение к цивилизации слишком во многом зависит от приобщения к чтению книг. А что люди умственного труда по большей части только и делают, что читают и пишут книги – это и доказывать не надо.

Книги и кино. Главное преимущество хорошей книги над хорошим фильмом состоит в том, что фильм идет максимум часа три, а книгу можно читать и целую неделю. Но сериалы тоже можно смотреть неделями! Нет, нельзя. То есть можно, но нельзя. Категорически нельзя. Не убивайте себя, убивая время для чтения книг смотрением сериалов. Главное отличие сериалов от кино состоит в том, что кино хорошим бывает, а сериалы – нет. Так сказал я и пошел смотреть засмотренную наизусть серию из «Коломбо». Но «Коломбо» - это не сериал. Почему? – именно потому, что он хороший. Опять логическая ошибка - читайте примечание к Чингисхану.

Океан книг. Культурный человек – человек счастливый; ему всегда есть чем себя занять – ведь кругом так много книг. Культурный человек – человек несчастный, ведь кругом так много книг – как прочесть их все и как решить, какую книгу стоит читать именно сейчас? Культурный человек – человек неглупый, и со временем он понимает: можно прочитать и все книги, если читать только книги, действительно стоящие прочтения. А что касается того, какую книгу читать прямо сейчас – ну, прямо сейчас вы читаете эту книгу. И это правильный выбор.

Весь книжный мир всего в нескольких определениях

Писатель – единственный человек на свете, лишенный радости прочтения написанной им книги.

Читатель – человек, столь же неколебимо, сколь и ошибочно уверенный в том, что книга была написана именно для него.

Переводчик – человек, столь же неколебимо, сколь и ошибочно уверенный в том, что он тоже является автором переведенной им книги.

Иллюстратор – человек, имеющий небольшие шансы улучшить книгу, и просто громадные – ее испортить.

Критик – читатель, который способен написать на всякую прочитанную им книгу отзыв, по объему как минимум не уступающей прочитанному.

Редактор – читатель, который так долго исправляет плохих писателей, что в существование писателей хороших он уже не верит.

Издатель – человек, начинающий с того, что хочет издавать хорошую литературу, а заканчивающий тем, что издает литературу хорошо продающуюся.

Кобра

Определение. Кобра – антипод габера. Если габер – это изобретение, должное приносить пользу, а вместо этого приносящее вред, то кобра – это изобретение или явление, должное приносить вред, а вместо этого приносящее пользу. Термин кобра я предлагаю использовать, имея в виду смертоносность змеиного яда, который, однако, может весьма эффективно применяться в медицинских целях. Кобра до изнеможения хочет ужалить вас, но то самое вещество, которое должно принести вам страшнейший вред, может принести и величайшую пользу.

Ядерная кобра. Если формула e = mc2 является примером неочевидного габера, так как она приоткрыла путь к ядерному оружию, то само ядерное оружие – пример очевиднейшей кобры. В чем непосредственное назначение ядерного оружия? В том, чтобы уничтожить всё живое – чтобы уже совсем ничего не осталось. Да, именно в этом и ни в чем другом. Э, нет – и другое есть. Ядерное оружие – самый эффективный сдерживатель Третьей мировой войны. Хочется, очень хочется политикам начать эту войну, но как ее начнешь, если она с необходимостью должна стать ядерной, то есть самоубийственной для человечества в целом? Я, конечно, не сомневаюсь, что смущение при мыслях о последствиях ядерной войны будет довольно-таки быстро преодолено – люди достаточно хорошо зарекомендовали себя в плане осуществления самых худших вариантов развития исторических событий. Но конкретно на сегодняшний день ядерное оружие всё же скорее является коброй, которая хочет ужалить, но вместо этого дает целительный яд: страшнейшее оружие, выступающее в роли эффективнейшего миротворца.

Болезнь как лекарство. Какие еще примеры кобр можно привести? Болезнь и вообще всякие павшие на вас неприятности могут играть роль кобр. Формулу «то, что не убивает, делает меня сильнее» в различных ее вариациях никто не отменял, равно как и мысль о том, что убивающее может и убить. Но в этом и состоит главная опасность любой кобры – что природной, что терминологической – она все-таки может вас и ужалить.

Зло как Благо. Если подумать, то и само зло может рассматриваться как своего рода кобра для героя. Отнюдь не новая мысль – дракона не победить без рыцаря, но и рыцарю не быть без дракона. Если дракона нет, то и героический меч заржавеет. Да и обывателю полезно периодически переживать разного рода встряски: герой сражается, чтобы не заржаветь; обыватель встряхивается, чтобы не зажиреть. Зато после уличной бури домашний уют особенно привлекателен, тогда как стабильно-гарантированный уют затягивает в довольно-таки постыдное для разумного человека болото комфорта. Тут мы упираемся в проблему конечного благого состояния, а она, напомню, внятно не решается. Конечное Благо подразумевает отсутствие конфликтов и больших целей (все острые конфликты улажены, все значимые цели достигнуты), но как может быть благой бесцельная жизнь? При этом в статье «Зло» я уже подчеркнул, что если зло и придает жизни героя смысл, то благословлять его за это не следует. Впрочем, на практике героической борьбы вопрос так и не стоит или стоит очень редко: гнойник должен быть вскрыт, даже если потом и поскучать придется, но героям-то точно скучать не приходится, им приходится складывать головы в неравной схватке со злом. Какие уж тут благословения…

Итак, здесь мы должны еще раз утвердиться в мысли о невозможности апологии зла, даже если мы не можем игнорировать и те полезные функции, которые вполне может исполнять и зло. Возможная благость болезни или даже зла как такового не меняют их наименований, и болезнь остается болезнью, а зло – злом.

Кобра-цензура. Цензура – вещь коварная, художник органически не приемлет ее, а вместе с тем отмена цензуры сразу же подсказывает, что она, возможно, все-таки была нужна. Вседозволенность в искусстве не приводит к его расцвету. Значит, зря художники ерепенятся? Артачатся, я имел в виду. Нет, не зря – и артачатся не зря, и ерепенятся не напрасно. Скажу так: везде, где цензура доводит художника до состояния возмущения, она уже превратилась непосредственно в кобру, готовую ужалить. Пока же Пушкин благодушно вещает – «И мало горя мне, свободно ли печать морочит олухов, иль чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура» – ситуация терпимая, а в чем-то и благотворная, раз налицо Пушкин. В общем, цензура терпима до тех пор, пока художник не должен предпринимать серьезных усилий, чтобы обойти ее, и слишком многое прятать в стол. В ситуации же вседозволенности и художники-балагуры могут по ошибке выступать за цензуру – пока она не установится и балагуров опять не начнут нестерпимо притеснять. Художники – терпите цензуру, но не призывайте ее на свои головы!

Кобра-пропагандист. Пропаганда, как может показаться, никак не может оказаться терминологической коброй. Она только жалит, не принося никакой пользы. Но и в яде пропаганды есть свои целительные моменты – мгновенность распознавания пропаганды говорит о том, что голова у вас варит неплохо. Таким образом, пропаганда выступает в роли своего рода теста на наличие разума, а это уже все-таки положительная функция.

Благотворное невежество. Эта мысль одна из моих любимых – невежество бывает очень полезно, но лишь в том случае, если вполне осознается как зло. Если вы стремитесь к познанию, то осознание своего невежества будет постоянно преподносить вам приятнейшие сюрпризы, так как вы будете постоянно открывать для себя что-то новое. Особенно показательны случаи вопиющего невежества, которые тоже могут оказаться весьма благотворны. Вот, например, дожили вы до тридцати лет, не читав ни Гомера, ни Толстого. Позор! Но зато, при должной тяге к просвещению, вы теперь откроете для себя Гомера и Толстого! И, кто знает, может быть, именно позднее открытие этих титанов откроет для вас и весь масштаб их таланта. Те, кто открыл их в положенное время, тут же и закрыли, а вы, открывшие поздно, уже не закрываете. Вы, конечно, можете спросить: а как это человек с тягой к познанию мог упустить Толстого и Гомера аж до тридцати лет? Ну, это уж я не знаю, но и мой личный опыт подсказывает, что возможны самые странные упущения. Самого Платона я открыл для себя уже после двадцати, – а это все равно как если бы любитель музыки лишь после двадцати открыл бы для себя Баха и Бетховена! Невозможно! А вот возможно… Но зато уж это будет подлинное открытие, откровение настоящее.

Габеро-кобры. Иногда бывает не так-то просто понять, что перед нами – габер или кобра? Это может показаться странным, раз эти слова-термины противоположны по своему значению, а вместе с тем это так. Тот же современный мобильный телефон, в котором «всё» – габер это или кобра? Его вред уже настолько очевиден, что не логичнее ли считать телефон вреднейшей штукой, иногда приносящей и какую-то пользу, а не полезной штукой, иногда приносящей и вред? То же, пожалуй, можно и про инет сказать. А про габеры и кобр сказано достаточно.

Кофе

Определение. Кофе – чудодейственный бодрящий напиток, крайне желанный почти для всех и совершенно незаменимый для творческих личностей и людей с пониженным давлением – про творческих людей с пониженным давлением и говорить не приходится. И как они жили до появления кофе? – непонятно. Ходили, наверное, вечно сонные и заторможенные, не раскрывая и половины своего таланта. Но вот появился кофе и… Налил с утра большую кружку, взбодрился и давай активничать, совершая различного рода интеллектуальные, а может даже и какие другие подвиги.

Кофе и труды. Чашка отменно получившегося с утра пораньше кофе дает хороший настрой на весь предстоящий день. Чашка неудавшегося кофе настолько портит настроение, что заставляет отменить всё запланированное на день, перенеся его на завтра – в надежде, что завтра с утра кофе выйдет ну хоть сколько-то приемлемым.

Испорченный кофе. В статье «Удовольствие» я указал на невозможность получения хоть сколько-то гарантированного и простейшего вроде бы удовольствия на примере бутерброда с сыром, но в качестве примера я мог бы использовать и кофе. Та же история – вот сварил ты чашечку чудесного кофе и думаешь – теперь каждый день буду такой себе делать. Чего бы, казалось, проще, – а не получается. То кофе убегает, а вместе с ним убегает и всё настроение, то сама партия кофе оказывается не столь хороша, то молоко, подлитое в кофе, напрочь его портит (может, оно скисло, а может налито в неправильной пропорции), а то, может, уже и вода, на которой приготовляется кофе, оказывается какой-то неподходящей водой – да, и такое может быть. Даже плохой сахар, брошенный в отличный кофе, может испортить всю отличность. И всё же король испорченного кофе – это кофе убежавший. О, этот неповторимый звук выплескивания кофе на плиту – звук, свидетельствующий о полном крахе предстоящего дня. Вместо приобретения просветленной бодрости, с самого утра впадаешь в недостойнейшую ярость и раздражение.

Кофе и Платон. Можно ли обойтись без кофе? Нельзя. Творческому человеку никак не обойтись без кофе, потому как без него не получить должного творческого настроя на день. Однако Платон не пил кофе, Леонардо не пил кофе, Шекспир – и тот не пил кофе. Следовательно, без кофе все-таки можно обойтись без каких-либо потерь для творчества. Хотя и тяжело в это поверить. Наверное, дело обстоит так: если ты не знаешь о существовании кофе, то без него можно и обойтись, но если уже знаешь, если уже вкусил его, то жизнь без кофе становится невыносимой. Блаженны древние греки и возродившиеся итальянцы, о кофе не знавшие.

Кофе круглый день. Кофеманы подобны всякого рода гурманам, а немного и наркоманам – ничто не стоит смаковать, даже и кофе; ни на что не стоит подсаживаться, даже и на кофе. Если вы завели привычку, падая с ног от усталости, подстегивать себя чашечкой кофе, выпивая их по десяток-другой за день, то вы поступаете неразумно. Во-первых, если уж вы падаете от усталости, то лучше упадите и хоть немного отдохните, а во-вторых, организм обладает достаточными трудовыми резервами и без всяких кофейных и прочих подстегиваний. Красноглазые кофейные наркоманы, превращающие ночь в день, только понапрасну гробят себя.

Он и оно. В русском языке кофе ставит одну из самых известных лингвистических ловушек. Стоит только лишить кофе мужественности и назвать его «оно» – и всё, вы навсегда изгоняетесь из культурного сообщества. Хоть всего Платона в оригинале прочтите, а потом скажите: «Кофе сегодня было просто замечательное», - и с вами никто больше и разговаривать-то не станет – как будто вы ложите, вместо того, чтобы класть, и зво́ните, вместо того, чтобы звони́ть. Неучи, уже изгнанные из культурного сообщества, попытались отменить табу и сделать употребление кофе в среднем роде якобы допустимым и даже официально узаконенным, но культурное сообщество неумолимо: называть кофе «оно» может лишь некультурный человек. А почему – бог его знает. Так решили, а кто решил – опять-таки бог его знает. Могу лишь предположить, что после отмирания слова «кофий», от которого скорее всего и произошел мужской род среднеродного по смыслу слова «кофе», сама несуразность употребления кофе в мужском роде и сделала это употребление очень удобным с той точки зрения, что на автомате-то хочется сказать – оно, а не он. Отсюда «он» и приобретает особый культурный статус (надо знать, что кофе – это он), а культурный человек – это именно тот, для которого кофе на автомате – он, а не оно. Если вы должны хоть немного, но подумать – «он» кофе или «оно»? – то вы уже некультурный человек, вот ведь как оно выходит. Выпендреж, конечно, чистейший. Культурное давление…

Кстати, если допустить, что просторечное слово «кофий» сохранило бы свое параллельное хождение с культурным «кофе», то ситуация с родом могла бы перевернуться с ног на голову – и скорее всего именно употребление мужского рода по отношению к «кофе» считалось бы вульгарным (кофий – вульгарный «он»), а средний род считался бы культурным («оно» - культурное кофе). Да, так вполне могло быть.

Растворимый кофе. Растворимый кофе подобен переводной поэзии – вроде бы это та же самая поэзия, но возникают большие сомнения. Да поэзия ли это, да кофе ли это вообще? Признаюсь, хотя все кофеманы мира и перестанут меня уважать после этого, но я все-таки признаюсь, что пью растворимый кофе и не чувствую особого ущерба. Но я и Гомера, и Платона читаю в переводе и, хотя ущерб и чувствую, но все-таки верю и в переводчиков. Так вот, поверьте и вы в растворимый кофе.

Последнее слово о кофе. Впрочем, всё это ерунда. И рассуждения о кофе, а особенно ламентации о проблемах без него обхождения. Нет никакой особой проблемы в том, чтобы обходиться без кофе. Хоть без настоящего, хоть без растворимого, хоть без черного, хоть без латте, а хоть бы и без капучино. И словарь этот вполне мог бы обойтись и без статьи «Кофе». Но вот не обошелся. А всё почему? – а всё потому, что у автора словаря, как вы можете догадаться, всерьез пониженное давление. Без кофе ему никак.

Креатив

Креатив. Слово «креатив» вошло в употребление не в творческой среде, но в бизнесе. Под креативностью, очевидно, изначально понималась способность фонтанировать разного рода неожиданными (нешаблонными) и эффективными в применении предложениями. Впоследствии это слово перекинулось и в творческую среду, и сегодня под креативностью уже понимается всякая способность выдумать нечто необычное, сотворить что-нибудь эдакое, так что слово креатив даже стало вполне полноправным заменителем слова творчество, что не просто неверно, но и возмутительно. Я же предлагаю исправить это недоразумение и придать этому слову его настоящее значение. Итак, здесь под креативом будет пониматься прежде всего не творчество, но довольно качественная подделка под творчество: и сама полу-творческая активность, и плоды этого полу-творчества. Креатив, таким образом, это вроде бы творчество, но не творчество. И вся совокупность объектов, претендующих на звание произведений искусства, но не дотягивающих до этого гордого звания, тоже будет именоваться креативом. Соответственно, креативщиком будет считаться всякий человек, претендующий на звание творческого человека, но не являющийся им в действительности, то есть опять-таки это вроде бы творческий, но на самом деле не творческий человек.

При этом необходимо исключить из креатива весь общий поток псевдо-творчества – то есть просто безликую массу бездарных работ – это и не креатив и не творчество, а просто ничто. Все-таки креативность подразумевает некоторую одаренность креативщика. Также исключаются из креатива работы добротно-профессиональные. Креативщики, графоманы и подлинные творцы равно неприятны крепким профессионалам, которые во всех трех вышеперечисленных группах видят только нахалов и бездарей: в отношении графоманов и креативщиков они правы. Но в сравнении с творцами, увы - то есть ура! – сами профессионалы оказываются, хоть и не нахалами, но бездарями.

Графоман, креативщик, профессионал, гений. Графоман и не профессионален и не талантлив. Креативщик талантлив, но непрофессионален. Профессионал профессионален, но таланта ему недостает. Лишь гений сочетает в себе талант и профессионализм.

Креативная реклама и творческий афоризм. Представьте себе выдумщика слоганов для рекламы. Могут быть талантливые придумщики слоганов? Конечно. Но какие бы замечательные слоганы наш талантливый выдумщик ни выдумал, мы никогда не назовем его творческим человеком. Он не творит, но креативит. Также не творит и тот, кто пачками выдает остроты на разного рода светских и полусветских мероприятиях, хотя бы все и ухохатывались от его метких словечек. А вот выдумщик афоризмов, то есть суждений, которые действительно остаются в памяти – такой человек вполне может претендовать на звание творческого человека. Итак, уточняя, скажу, что креатив – это либо активная работа фантазии (выдумка) в нетворческой среде, либо творчество художественно-одаренных, но всё же не дотягивающих до звания художников людей.

Вы в самодеятельности участвуете? Было в советское время такое слово – самодеятельность, означающее непрофессиональную (любительскую) творческую активность: всякие там производственные творческие группы, ставящие самодеятельные спектакли и вообще, так сказать, организующие культурную жизнь своими силами. Вот, именно то, что раньше называлось самодеятельностью, теперь и называется креативом. Креатив – это непрофессиональное самодеятельное недотворчество. Правда, в советское время непрофессионализм означал в первую очередь то, что самодеятельные коллективы и индивиды занимались творчеством в нерабочее время, теперь же креативщики вполне способны превратить свою активность в постоянное времяпрепровождение или даже в работу; их непрофессионализм сегодня означает в первую очередь недостаточную компетентность, отсутствие базы. Прочел креативщик две-три книги из истории – вот он уже и сам историк и активно креативит на исторические темы.

Гениальная Ермолова и креативные ермоловы. Бессмертная цитата из фильма «Берегись автомобиля»; автор цитаты – как раз руководитель коллектива художественной самодеятельности: «Ведь, кроме того, каждый актёр должен где-то работать. Нехорошо, неправильно, если он целый день, понимаете, болтается в театре! Ведь насколько Ермолова играла бы лучше вечером, если бы она днём, понимаете, работала у шлифовального станка».Сегодняшние самопально-креативные ермоловы не работают у шлифовального станка, но, как и те советские ермоловы, которые днем работали, а вечером играли, до гениальной Ермоловой они и близко не доросли. И до гениального Евстигнеева тоже. А почему я тут вспомнил о Евстигнееве? Всякий современный русский человек поймет это без труда, а вот будущий – уже с трудом, иностранцу же отсылка к Евстигнееву непонятна и сейчас. Посочувствуем ему. Иностранцу, не Евстигнееву.

Творчество и креатив. Сосуществование творчества и креатива представляет собой некоторую проблему, а суть проблемы состоит в том, что креатив пытается подменить собой творчество. Когда кругом полно всякого рода креатива, надобность в творчестве исчезает. Его, то есть якобы творчества, ведь и так полно! С другой стороны, когда кругом полно подделок, спрос на оригинал особенно высок. Проблема, однако, состоит в том, что уже никто не верит в существование оригинала и, даже увидев его, не отличает его от подделки, разве что в худшую сторону. Подлинное творчество всегда предъявляет определенные требования к зрителю, креатив же никаких требований не предъявляет. Он куда успокоительнее и милее сердцу. Поглазел, провел время и ушел, чтобы завтра поглазеть на какой-нибудь новый креатив. Красота!

Много маленьких – мало больших. Итак, креатив плохо сосуществует с творчеством, постепенно вытесняя его. Складывается впечатление, что большое количество маленьких художников может не дать появиться даже одному художнику большому. Он оказывается попросту не нужен, абортирован – причем, казалось бы, в благоприятствующей творчеству среде – ведь кругом только и трезвонят о необходимости раскрытия творческого потенциала. Вы скажете, что во все времена большое количество маленьких художников сосуществовало с небольшим количеством больших. Это верно, но никогда ранее маленькие художники не имели такого общественного признания. Раньше они знали свое скромное место, а теперь нахально требуют самого что ни на есть видного места в искусстве. Вот все места и оказываются заняты креативщиками, а не теми, кто должен был бы их занять по праву высокого таланта.

Художник – не ной! Но разве художник может извинить свою несостоятельность, кивая на засилье креатива и графомании? Может. Нет, никак не может. Или все-таки может? Да нет, не может. Пожалуй, следует сказать так: если уж художник дорос до звания Художника, то его уже ничто не остановит. А если не дорос? Рос, рос, но немного не дорос. Можно ли небезосновательно осознать и назвать себя Художником, не состоявшись как Художник? Вопрос тупиковый, потому как без явленных плодов творчества никто не может быть назван творческим человеком, но отсутствие плодов вовсе не означает, что дерево было неплодоносным. И все же – по плодам их познаете их. Другого пути нет, а потому и путь нытья не приведет ни к чему иному, кроме того, что вас сочтут нытиком. При этом слоган «Художник – не ной!» слишком волевой. Лучше скажу так: «Философ – ной, но Истину открой». Да, так лучше.

Креатив и творчество: финальное сопоставление. Чем креатив отличается от творчества? Тем, что это всего лишь креатив, а не творчество. Чем творчество отличается от креатива? Тем, что это творчество, а не какой-то там креатив.

Культура

Определение. Под Культурой, очевидно, правильнее всего понимать совокупность рукотворных объектов (феноуменов), предназначенных для вдумчивого созерцания, а также систему ценностей людей вдумчиво-созерцательного склада. Искусство и теоретическая наука – вот что порождает Культуру в первую очередь; политика – в той мере, в которой она способствует расширению правового поля; религия – в той мере, в которой она требует построения храмов и вообще создания произведений искусства на религиозную тему. Плюс «Библия» как текст, играющий совершенно особую роль в истории Культуры, крайне преувеличенную, конечно.

Культура и творчество. Культура возникает в первую очередь как следствие творческой активности. Творцы творят Культуру.

Культура как хлеб. Хотя кулинарные сравнения в контексте Культуры и могут выглядеть сомнительно, но понимание творчества как изготовления хлеба (пищи) для ума имеет все основания. Так и скажем: Культура – это пища для мозга. Лишите культурного человека Культуры, и он умрет с голоду. Это не преувеличение. Не хлебом единым жив человек, но еще и культурным хлебом.

Культура как вежливость. В обиходе общения Культура фактически синонимична вежливости. Культурный человек – человек вежливый, человек грубый – человек некультурный. Вот подошли вы к человеку и так вежливо его о чем-то спросили, а он вас в ответ взял и послал. Что это значит? То, что он некультурный человек? Вовсе не обязательно. Может, он просто не в духе. Хотя культурный человек, даже если он не в духе, так вот сразу вас посылать не станет. И хотелось бы ему, да Культура заедает. Приходится быть вежливым.

Материальная культура. Часто под Культурой понимается вообще вся совокупность феноуменов, то есть рукотворных объектов, и всё, что бы ни сотворил человек – всё это Культура, будь то непостижимая «Джоконда» или самая обыкновенная ложка. Однако ключевое слово тут – сотворил. Ложку не творят – ее делают, производят, впрочем, можно представить себе и сотворенную мастером ложку – такая ложка может считаться достоянием Культуры. Следует, правда, отметить, что значительная часть полезных объектов может претендовать на принадлежность к Культуре и даже странно было бы отказывать им в этом праве – я имею в виду разного рода высокотехнологичные объекты. Тот же компьютер, за которым я сейчас сижу – это, конечно, чрезвычайно культурный объект, хотя он существует для использования, а не для созерцания. В определении Культуры я подчеркнул, что в первую очередь в созидании Культуры участвует теоретическая, а не практическая наука, но и практическая тоже участвует, а всё же она скорее усыновляется Культурой, не являясь ее родным детищем. Культура создается творцами для созерцателей – это первично, всякие же полезности вторичны. Если же вы попросите меня доказать это положение, то я укажу на такой факт: вы легко можете представить себе некультурного человека, пользующегося высокими технологиями, но этот же человек по определению (он ведь некультурный) окажется совершенно не на своем месте, пытаясь постичь подлинно культурные феноумены. Слово подлинный тут возникает как-то само собой, дистанцируя Культуру по существу от какой-то культуры с оговорками.

Культура и Цивилизация. Часто слово Культура употребляется синонимично слову Цивилизация. Что ж, в этом есть свой смысл, так как культура рождается лишь в пространстве цивилизации, являясь своего рода естественным следствием работы разума творческих личностей, а им не появиться вне цивилизации. Цивилизация, однако, никогда не бывает вполне культурной; она стремится стать Культурой, но слишком многое препятствует этому, и прежде всего необходимость включить всех людей в культурное пространство, тогда как в нем находится и должно находиться лишь культурное меньшинство. Культуру творят творческие личности, цивилизацию – разумные (пытающиеся быть разумными) люди вообще. Цивилизация является своего рода коллективным разумом, или разумом человечества в целом. Ноосфера может быть названа Культурой, но ее еще нет. Культура есть, цивилизация есть, а ноосферы – нет, её всё еще нет. И не будет. А жаль.

Культура и Добро. Культура всегда подразумевает четкое противопоставление Добра злу, причем культурный человек находится на стороне Добра. Само представление о Благе, или о Добре – и порождает Культуру. Культура есть попытка воплощения идеи Блага (Истины и Красоты) в материальных объектах.

Контркультура. Там, где творческий человек отклоняется от служения идее Добра, рождается контркультура. Парадоксальным, хотя и закономерным образом контркультура бывает жизнеспособной лишь пока творец не оставляет идею Блага: на словах презирая ее, он скорее заигрывает со злом, а не служит ему, то есть контр-культура живет, лишь пока она культурна. Откровенный переход на службу злу уничтожает всякую ценность произведения искусства. Караваджо несомненно заигрывал со злом, поэтому-то как художник он ниже Леонардо или Микеланджело, и никогда не мог бы сравниться с ними. Всевозможные «цветы зла», хотя и цветут в Культуре, но только пока они достаточно культурны, то есть всё еще не так злы. Маркиз де Сад является уникальным примером очевидного мерзавца, оставившего-таки заметный след в Культуре, хотя его «произведения» суть зло в чистом виде. Тут по большей части виноваты так называемые интеллектуалы, интеллигенты, которым не хватает, так сказать, острых ощущений, и которые в любом общественном вызове готовы увидеть горение творческого человека, хотя иногда обществу бросает вызов и откровенный мерзавец. Впрочем, подобно случаю Герострата, нахождение маркиза в истории искусства избавляет от необходимости оставлять в ней других подобных персонажей. Пусть будет де Сад, будем иметь его в виду, четко осознавая его аморальность и называя маркизом де Садом всякого нового небесталанного мерзавца. Если же вы не вполне четко осознаете, что творчество де Сада склоняет ко злу, то у вас проблемы. Большие проблемы - и даже чудовищные.

Поп-культура. Поп-культура – это чисто развлекательная культура, или культура для масс и, как таковая, она совершенно неинтересна, но, к сожалению, приходится и о ней говорить. Поп-культура существовала всегда… Нет, неправильно. Всегда существовал развлекательный пласт в разного рода искусствах, но он никогда не мог претендовать собственно на звание Культуры. Сегодня может. Поп-культура родилась в двадцатом веке, с момента полноценного выхода на арену истории многомиллионно-, а потом и многомиллиардно-головой гидры масс. Масса хочет развлекаться – это понятно, но масса в силу повсеместного распространения образования иногда требует и чего-то большего – отсюда и возникает поп-культура - массовая, но культура – культура по существу всё равно чисто развлекательная, но нередко получающая мнимое право называться Культурой. Это и есть главная проблема с поп-культурой – она-таки заставила называть себя Культурой, хотя по сути ей и не является. Символ поп-культуры – Чарли Чаплин. Он весь из себя такой забавный, милый, всем понятный, всем приятный, и идеи не злые вроде как проповедует, - вполне подходит для семейного просмотра. И всё это под соусом забавных пинков под зад и прочих идиотских трюков, способных развлечь лишь полных имбецилов. Но развлечение по сути и существует для имбецилов; развлекательный жанр существует именно для того, чтобы развлекать непроходимо неразвитых неиндивидов. На сегодняшний день именно поп-культура, а не контр-культура является врагом Культуры номер один.

Апология поп-культуры. Главный вроде бы плюс поп-культуры состоит в ее условной хорошести. Так как поп-культура ориентирована на всех, то она естественным образом служит общественной морали и не может входить в явное противоречие с базовыми моральными постулатами. Советские сверхпопулярные комедии несомненно учат добру, являясь своего рода Библией для выросшего на них ребенка. Но поп-добро – это добро упрощенное, слишком упрощенное – это то самое детское добро, которому обучают нас хорошие мамы и которое полезно впитать в себя, но при этом нельзя считать его Добром исчерпывающим. А что говорят нам мамы? В общем, правильные вещи: что надо помогать слабым, быть трудолюбивым, хорошо учиться, прибирать в комнате, не воровать, не убивать, не грубить и не ценить деньги и власть как нечто очень ценное. Правильно, всё это надо, разве что прибирать в комнате не обязательно. И всё-таки что есть Добро, а что зло, следует постигнуть на своем горьком взрослом опыте, и прежде всего следует осознать непосильную тяжесть отстаивания-творения Добра в этом мире. Поп-культура же продолжает оперировать вполне детским понятием Добра, которое лихо и неизбежно торжествует, сталкиваясь с картонными злодеями.

Насилие в поп-культуре. В одном аспекте поп-культура слишком явно отходит от требований общественной морали – она очень активно использует насилие как нечто положительное. При этом всё же отметим, что разного рода популярные супермены в основном четко стоят за Добро против зла. Они крошат людей направо и налево, но это всё плохие ребята, они заслужили быть раскрошенными. Добро должно быть с кулаками – поп-культура принимает этот тезис на ура и активно проводит его в жизнь. Но добро добром, а согласно законодательству любой страны любой супермен за все свои подвиги должен быть схвачен, судим и получить либо пожизненное заключение, либо быть казненным. Но в кино им (суперменам) прощается почти всё, им позволяется наворотить целые горы трупов, причем с подразумевающегося нравственного одобрения зрителя. Это противоречие может быть объяснено как некий молчаливый протест против уничтожения мужественности, против последовательной дискредитации идеи настоящего мужчины. Культура скорее дискредитирует этот образ, а поп-культура сопротивляется этому, восстанавливая настоящего мужчину в его правах. Правда, сегодня образ супермена очень часто примеряют на себя и женщины, но этот вопрос заслуживает отдельного рассмотрения.

Анти-культура. Анти-культура находится в таком же отношении к поп-культуре, в каком контр-культура – к Культуре. Анти-культура – это поп-культура со сбившимся моральным компасом. Например, советские комедии – блистательный образчик поп-культуры, а американские явно клонятся в сторону анти-культуры. Похабщина – вот слово, которое точнее всего описывает американские комедии и анти-культуру в целом. Слишком всё скабрезно. Ясно, что масса на скабрезность падка, но все-таки значительная часть массы требует чего-то более содержательного, у нее все-таки и какие-то реально культурные запросы есть, она и посмеяться хочет культурно. Но куда там: все шутки ниже пояса, пердеж и прочие прелести. Отвратительно, конечно, но продюсерам кажется, что только так они смогут заработать. Они ошибаются, можно было бы заработать и менее похабным образом, но всякое зло засасывает, и они уже не видят альтернативы. Если подумать, то анти-культура – это как раз то, чем была предшественница поп-культуры – так называемая низовая культура со всеми ее грубыми фарсами для низших слоев общества. Сейчас низших слоев нет, а есть масса, но низовое искусство часто заявляет о себе и оказывается востребованным.

Популярное порно. Самым же ясным выразителем анти-культуры является порнография. В ней одновременно сочетаются полная бездарность, явная аморальность и широкая популярность.

Официоз. Существует еще один вид Культуры, который можно назвать официозом, или навязываемой обществом обществу же Культурой. Официоз подделывается под поп-культуру, он жаждет стать масс-культурой (чтобы влиять на массы), но получается это у него довольно скверно. Вообще, официоз – это пропаганда посредством культуры, а пропаганда чего? Ясно чего – доминирующих в обществе ценностей, которые едва ли являются или явно не являются универсальными, но преподносятся как универсальные. В идеократических государствах это делается по прямой установке сверху: везде, где только можно, требуется отобразить центральную руководящую роль вождя и партии и высветить образ идеального советского или еще какого человека. В государствах демократических прямого заказа вроде бы нет (хотя сегодня и в демократиях не стесняются напрямую указывать, про что надо снимать фильм и кто и какого цвета, пола и сексуальной ориентации в нем должен играть, чтобы фильм мог рассчитывать на Оскар), но унтер-офицерская вдова, как известно, большая мастерица высечь себя сама. Базовые предубеждения общества так или иначе формируют негласный заказ на те или иные фильмы и книги, и заказ этот находит своих воплотителей. Сегодня это называется повесткой – эксплуатацией некоторых принципиальных для западного общества тем, стоящих на повестке дня – однополая любовь, агрессивная защита прав всех мыслимых меньшинств (фактическое нападение на «большинство»), и так далее. Начиналось это всё как бунт против системы, но сегодня само стало системным официозом - сегодня, по-моему, нет уже ни одного западного фильма и сериала, где геи и лесбиянки гордо не продемонстрировали бы свое гейство и лесбиянство.

Официозное искусство чаще всего абсолютно бездарно, но иногда что-то такое и выходит, а иногда что-то и в народ реально уходит. Но редко, и чаще словно бы наперекор пропагандисткой шелухе. Народ, хотя и чрезвычайно подвержен пропаганде, но кино он любит несколько сомнительное с общественно-идейной точки зрения, – а лучше так совсем безыдейное. Искусство – плохой пропагандист, потому как… не надо объяснять – почему, это самоочевидно. Каким бы на потребу публики ни был художник, а он не может работать по указке, не может выполнять функцию официанта, заискивающе спрашивающего у общества: «Чего изволите?»

Не-культура. Я вот всё думал, а куда записать графоманию? В анти-культуру? Пожалуй, можно и в анти-культуру. Но это скорее не-культура. Графоман тщится пролезть в культурное поле, но у него это никак не получается. Он во все культурные пласты лезет, но даже и в анти-культурном поле умудряется остаться графоманом, то есть кем-то очень сильно недотягивающим до нижепоясных антикультурных стандартов. Но мотивация графомана может быть и самой возвышенной, самой культурной, а что толку-то? Он искренне хочет создать шедевр, но вновь и вновь плодит графоманию. В общем, графоман может быть и культурным, и контр-культурным, и поп-культурным, и анти-культурным, но он всегда остается графоманом, то есть не-культурным, выпадающим из поля Культуры существом. Бедняга…

Культурное давление

Пиковая дама. Вот, смотрю недавно телевизор, хотя и не стоит этого делать, но я смотрю. Программа про музыку, классическую. Ну, я не большой любитель музыки, классику уважаю, конечно, но не знаток. В программе меж тем разбирается опера Чайковского «Пиковая дама». Ну, оперы я уж совсем не люблю, не понимаю их. Скучно мне на операх, как последнему неучу скучно. Но программу всё равно смотрю и даже втягиваться начинаю. Но тут мне становится немного не по себе, хотя я и не понимаю почему; вскоре я переключаю программу, опять-таки не очень понимая почему, - во всяком случае не потому, что мне скучны оперы, а по какой-то другой причине. Потом я смотрю что-то другое, убеждаюсь в том, что телевизор лучше не смотреть и выключаю его. Казалось бы, инцидент исперчен. Однако вечером того же дня, уже в инете, я смотрю и слушаю оперу «Пиковая дама». Зачем? – я ведь не люблю оперы. Так надо ж, наконец, полюбить. Что ж я за некультурный человек такой, что не люблю оперу? «Я должен полюбить оперу, потому что если я не полюблю оперу, то меня могут посчитать некультурным человеком», - можно и так сформулировать течение моей мысли. Здесь мы и сталкиваемся с феноуменом культурного давления.

Формула культурного давления: если вы не читали такую-то книгу, если вы не смотрели такой-то фильм, если вы не слушали такую-то симфонию, если вы не видели такую-то картину, то вы неуч, некультурный человек, и я с вами и разговаривать-то не желаю. Идеал культурного человека, живущего под постоянным культурным давлением и это давление выдерживающего – это человек, который всё читал, всё смотрел, всё слышал и обо всем имеет экспертное суждение.

Сила культурного давления. Сила культурного давления велика. Да и какой она может быть, если в конечном итоге надо прочитать, посмотреть и послушать всё! Вот ВСЁ буквально. А ведь история Культуры не так кратка, много в ней чего творцы натворили. Да и саму историю знать надо – это ведь тоже Культура. Извольте узнать. Всю историю извольте узнать – хотя бы своей страны. Но нет, этого мало. Всю историю западного мира. Но и восточного, конечно, тоже; почему только западного? Нет, восточного тоже. В общем, пока всю мировую историю не узнаете, то и разговаривать с вами не о чем.

Светлое культурное будущее. Представьте себе будущее. Допустим, это светлое или хотя бы не темное будущее, то есть такое будущее, по направлению к которому Культура последовательно приумножалась. В каждом веке появлялся свой Шекспир, Бах, Леонардо, Ньютон. Хотя бы один культурный великан в каждой сфере искусства-науки, но появлялся. А рядом с великанами появлялись и великаны чуть поменьше ростом, хотя всё равно великаны. И вот они всё появлялись и появлялись, всё появляются и появляются. Хорошо. То есть даже очень хорошо. То есть даже отлично. Чего ж еще и желать-то – в каждом веке свой Леонардо да Винчи! Это ж сколько Леонардов со временем образуется? Прямо как донов Педро в Бразилии – и не сосчитаешь. Я ж говорю – светлое, выходит, будущее. Но вы уже, наверное, поняли, в чем подвох. Ведь каждого нового культурного дона Педро надо знать. Хорошо знать надо. А иначе вы некультурный человек. Но ведь уже и сегодня, когда история и сопутствующая ей история культуры довольно кратки, они, как уже было сказано, не очень-то кратки. Уже сегодня сгибаешься под ношей культурного давления, а что ж завтра-то будет? А ведь при желании можно длить историю очень далеко вперед; в этом нет ничего интеллектуально противозаконного. Можно даже сказать, что истории как таковой еще и не было, она еще едва-едва началась. Подумаешь, несколько тысяч лет – что это в масштабе истории Земли, что это по сравнению с историей биологического существования? И вот тут как-то смущаешься. Мысли о полном исчерпании Культуры – всё уже сказано, остается лишь повторять сказанное – соседствуют с мыслями о том, что еще ничего и не началось толком, что человечество еще только начинает жить, в том числе и культурно. А мысли о последовательном культурном развитии соседствуют с мыслями о том, что делать с плодами этого развития? На каких полках памяти размещать всё новые и новые культурные объекты? Сколько времени может понадобиться на то, чтобы освоить всю Культуру при ее постоянном разрастании, если даже и сегодня всю ее никак не освоить?

Неожиданное усиление давления. Мало того, что культурное давление велико, так оно еще имеет тенденцию умножаться самым неожиданным образом. Пример с оперой «Пиковая дама» отчасти и показывает, как это давление вдруг возникает из ниоткуда. Но оно действительно всегда рядом, оно всегда готово придавить культурного человека. Стоит ему начать читать какую-нибудь книгу иностранного автора в переводе, как тут же возникает мысль о том, что надо бы читать в оригинале, а если он и прочел в оригинале, то желательно ознакомиться и с переводом, да не с одним, а со всеми переводами – чтобы выяснить, какой из них лучше, или разругать их все (а тот, кто ознакомился с оригиналом, скорее всего так и поступит), а лучше всего сказать, что адекватного перевода и в принципе не может быть, но при этом все их желательно всё же знать.

Гоголь и Шекспир. Кстати, если вы надеялись, что можете считаться культурными людьми, не читав Шекспира и Платона в подлиннике, то я хочу вас разочаровать. Не можете. Вот всего Платона вы прочитали, но не на древнегреческом – и всё, не читали вы Платона – так вам во всяком случае обязательно скажет тот, кто прочитал Платона на древнегреческом. Правда, я могу поздравить своих соотечественников и соотечественниц хотя бы с тем, что все они читали Достоевского и Гоголя в оригинале, поскольку эти оригиналы писали исключительно на русском. А иностранным бедолагам приходится по большей части иметь дело с переводами русской классики – а как можно адекватно перевести Достоевского и Гоголя? – никак нельзя. А они читают - достойные жалости иностранные некультурные варвары… А еще нас, русских, варварами называют – а сами и Гоголя-то толком не читали! Тоже мне… И так всегда – всегда найдется повод укорить себя, а лучше – кого-то, за недостаточную культурность и заблудиться в каких-нибудь культурных дебрях. И что с этим делать? Смириться. Тяжела книга Культуры – нескончаема она и писана иероглифами.

Польза и вред культурного давления. Польза очевидна и нет нужды ее проговаривать; жить под культурным давлением – долг культурного человека. Вред, в общем, тоже очевиден. Гонка за поглощением Культуры именно что превращается в гонку, в спортивное мероприятие, мы словно бы галочки себе ставим – это прочитал, это посмотрел – и этим мало чем отличаемся от какого-нибудь казановы с его похабным дневником, в котором он ведет подсчеты одержанных им побед. Эту даму, так сказать, оприходовал, эта на подступах, а эту держу в уме. Но без такого сомнительного спортивного элемента и не обойтись, похоже. Ни казанове, ни культурному человеку.

Школа как культурный пресс. Самый страшный враг Культуры и друг вредного культурного давления – это школьное образование, конечно. Нет ему равных. Задача школы – привить стойкую неприязнь к классической литературе и науке, но научные тексты хотя бы не просят читать, а вот художественные – и не думают просить читать, но безжалостно заставляют. Кому-то может показаться, что я здесь иронизирую, но ведь это факт – фактом является то, что детей насильно втаскивают в мир Культуры как в тюрьму, лишая их возможности войти в этот мир как в очарованный лес. Одной из самых больших удач своей жизни я считаю то, что в российских школах не преподают философию – в итоге с Платоном я познакомился уже после двадцати лет – и каким же незабываемым получилось это знакомство! А вот с Достоевским я познакомился еще в школе – еще не успеешь толком начать осознавать свои смутные стремления и еще более смутные мысли, а тебя уже просят прокомментировать топорные устремления и мысли Раскольникова.Рано, рано еще… Но что делать? Ведь надо учить детей, а что они не хотят учиться – так дети вообще не хотят учиться, они всё играть хотят. Что делать – я не знаю, я всегда пасую перед общественными задачами и институтами – я лишь говорю, что это большая удача, если вам удается как-то самим приобщиться к классике - и в нужном возрасте, а не по указке в школе.

Анти-культурная бравада. Подобно тому, как Культуру дополняют и ей противостоят контр-культура, поп-культура и анти-культура, культурное давление находит отпор в контркультурной, поп-культурной и анти-культурной браваде. Контр-культурная бравада подразумевает насмешливое отношение к классике, поп-культурная и анти-культурная – ее сознательное игнорирование. Бравада же проистекает как раз из сопротивления давлению: нам, мол, твердят, что надо читать «Войну и мир», а я вот не буду читать, потому что это скучно и длинно. Да и вообще, Толстой ваш… Один из ярчайших примеров контркультурной бравады – так называемый манифест футуристов «Пощечина общественному вкусу», который достаточно короток, чтобы можно было привести его целиком, но не заслуживает он того, в виду своей космической глупости. А все-таки и его надо знать, ведь это футуристы не желают поддаваться культурному давлению, а мы-то (культурные люди) как раз желаем. Приведу лишь краткий отрывок для назидания будущему читателю: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности». Ну, наверное, вместо слова «бросить» было бы лучше употребить слово «сбросить», но господ футуристов такие лингвистические мелочи не беспокоят. Впрочем, я и сам не любитель придираться к такого рода мелочам. Бросить так бросить. Хотя сбросить и лучше. Главное тут все-таки не в том «бросить» они хотят или «сбросить», а в том, кого футуристы хотят бросить-сбросить. Классиков, разумеется. Все контркультурщики всегда хотят одного и того же - повыбрасывать всех классиков на помойку, предать классику забвению. И сидеть, цитировать друг друга. «Только мы – лицо нашего Времени» - тоже фраза из манифеста и тоже весьма показательная. Кстати, один из составителей манифеста – Маяковский, на вопрос «Часто ли вы заглядываете в Пушкина?» отвечал: «Никогда не заглядываю. Пушкина я знаю наизусть». Это – ответ несомненно культурного человека. Классически культурного.

Учиться, учиться и учиться. Раз я вспомнил про Маяковского, то не лишне будет и про Ленина вспомнить, а почему это будет «не лишне», любой культурный человек поймет без подсказки. Революционер Ленин критиковал «старый подход» с культурным идеалом в виде всесторонне образованного человека, хотя другого идеала и быть не может, но по Ленину это был лживый идеал, потому что подход был буржуазно-аристократический. Культурненькие аристократы почитывают книжки и в музеи ходят, а пролетарии в это время на них горбатятся. Непорядок. Но что Ленин смог предложить взамен? Ничего нового. Всё тот же старый идеал всесторонне образованного человека: «Мы не можем ограничиться коммунистическими выводами и заучить только коммунистические лозунги. Этим коммунизма не создашь. Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество», - говорил Ленин, обращаясь к пролетарской молодежи. То есть всё равно надо быть всесторонне образованным человеком, – но это программа вовсе не коммунистическая, а культурная, а всесторонне обогатившийся культурой человек едва ли уже станет или останется до конца правоверным коммунистом. Этого Ленин не учел. Как и многого другого. Мораль же этой истории проста: вбивайте в голову лозунги, а не Культуру! Нет, что-то я не то сказанул… Мораль проста: лучше читайте Маяковского, а не Ленина, а еще лучше – Пушкина, а не Маяковского. А еще лучше – всех читайте: и Ленина, и Маяковского, и Пушкина, и всех-всех-всех. Но Пушкина знайте наизусть. Это культурный долг.

Личность

Яркая личность. Если вы спросите у первого попавшегося человека «Что означает слово личность?», то он без промедления ответит: «Личность – это яркий человек». Действительно, никто ведь не назовет личностью некую серую личность, хотя вот я уже и назвал. Но эта моя оплошность извинительна, ведь под личностью может пониматься любой человек – и это будет самая широкая трактовка понятия личность. Всякий человек личность, поскольку он – человек. Однако же это и самая неудачная трактовка, поскольку… да поскольку не всякий. Не всякий человек – личность, и разного рода серые, незапоминающиеся, растворяющиеся в массе личности личностями вовсе не являются. А являются ими люди яркие, запоминающиеся, выделяющиеся из общей массы. Но это тоже лишь одна из трактовок, и в такой трактовке личность наиболее близка по значению понятию харизматичный человек. А это что еще за зверь такой? Харизматичный человек – это человек, который еще не начал говорить, а его уже все слушают.

Серые: большинство или меньшинство? Яркая личность противопоставляет себя серой безликой массе, но существует ли вообще так называемый серый человек? Безликий серый человек – это штамп, и мы охотно им пользуемся, автоматически окрашивая большинство в серый цвет, но себя в это серое большинство автоматически же не включая. Уж я-то никак не такой серый, как другие. Но кто эти другие? Пока под «другими» мы понимаем массу, то окрасить ее в серый цвет очень легко, ведь масса по определению безлика, но стоит вычленить из массы конкретного человека, и ситуация усложняется. Стоит узнать человека поближе, и мы уже склонны считать, что он вовсе не такой уж безликий. Опять-таки если припомнить свое общение с людьми на протяжении жизни, то безликие люди встречаются скорее редко, чем часто. Выходит, что серость не характеризует большинство? А все-таки характеризует. Да, как воплощенный тип серый безликий человек – редкость, а большинство состоит скорее не из серых, но из недоделанных людей. Они именно что не могут сформировать логику своего существования, сформировав же ее, они не могут довести ее до конца. Поэтому-то даже и сам воплощенно-серый человек остается редкостью, ведь он сумел стать четко-серым, а большинству и это не под силу. Кругом разгуливают люди-недоделки, недотягивающие ни до звания личности, ни до звания воплощенно-серого человека. Серый человек из большинства даже и не вполне сер, но именно эта неопределенность, недоделанность, недооформленность личности и есть серость.

Историческая личность. Итак, личность – человек яркий, выделяющийся из серой массы. Под личностью вроде бы может также пониматься человек, оставивший след в истории. В самом деле – раз уж человек настолько выделил себя из массы, что попал аж в историю, тогда как другие в большинстве своем этого не сумели, то он, конечно, заслужил право называться личностью. Очевидным недостатком такого подхода является игнорирование многих ярких персонажей, едва ли оставшихся в истории, а также наличие многих слабовольных и сероватых персонажей, попавших в историю в силу своего, например, высочайшего царского положения. Они – исторические, но не личности; мы не назвали бы их личностями, оценивая их вне исторического контекста, да они и сами не попали бы в историю, не окажись в ней в силу обстоятельств. Поэтому можно так скорректировать тезис об исторической личности: личность – это человек, пробившийся в историю, а не просто попавший в нее. Но и такой подход продолжает игнорировать многих замечательных персонажей, не оставивших четкого следа в исторических летописях.

Творческая личность. Поначалу может показаться, что ограничивать поле возможного появления личности творчеством – значит совершенно непозволительно и произвольно сужать это поле. Ясное дело, что всякий подлинно творческий человек – личность, но разве не может быть личностью не творческий человек? Тут, однако, могут вступить в действие довольно специфические аргументы. Дело в том, что личность формируется, выделяя себя из «мы», но если проводить это выделение до конца последовательно, то она – личность – должна совершенно дистанцироваться от «мы», а это достигается только в творчестве. Всякого рода вожди, какими бы яркими и харизматичными они ни были, но в них слишком много от вожака стаи, а вожак стаи – существо еще слишком природное, чтобы называться подлинно человеком, подлинно личностью. Вожак властвует над «мы», но он – всё еще слишком часть этого «мы», без «мы» его «я» не существует. Творческий человек не властвует, а если и властвует, то над умами, то есть над отдельными «я», потому как разум индивидуален, личностен, сам же властитель дум и является личностью в наиболее точном значении этого слова. При такой трактовке «личность = человек разумный = человек творческий = человек, каким он должен быть».

Конечное определение. Перебрав в уме разные определения личности, в конечном итоге я останавливаюсь на следующем: личность – это запоминающийся человек. При таком определении историчность личности органично дополняется ее возможной харизмой. Даже если некий яркий человек недостаточно масштабен, чтобы прочно вписать себя в мировую историю, его яркость служит гарантом, что он запомнится в том кругу, в котором являл себя. Напротив, человек, который может сторониться всякого рода шумихи и быть предельно незаметным, но при этом обладает большим талантом, запомнится своими деяниями. Итак, личность = человек запоминающийся.

Сверхличность. Нет, кое-что я все-таки напутал. Представление о личностях как об исторических фигурах и гениях-творцах входит в некоторое противоречие с представлением о личности как всего лишь о выделяющемся из общей массы человеке. Несомненно, что исторические фигуры выделяются, но они как бы... Они слишком крупны, они чересчур ярки, да и запоминаются как-то по-особому. Очевидно, подобно тому, как личности выделяют себя из серой массы, исторические фигуры выделяют себя из более узкого круга личностей. Внесем в этот вопрос терминологическую ясность.

Серый человек – человек со слабо-развитым Эго.

Личность – человек с развитым Эго.

Сверхличность – человек, возвышающийся над Эго; человек, чье «Я» равно «Сверх-Я»; человек, живущий сверхзадачами; идеальный человек, то есть человек, подчиняющий себя служению великой Идее (Абсолюту). Именно сверхличности и становятся историческими личностями, гениями-творцами. Эго слишком замкнуто на себе, чтобы попасть в историю. Если же вновь прибегнуть к запоминаемости, то можно сказать, что личность – это человек, запоминающийся самим собой, а сверхличность – человек, запоминающийся своими деяниями.

Сверхличность и сверхчеловек. Разумеется, тут же выскочит какой-нибудь умник и воскликнет: «Да ведь ваша сверхличность – это какой-то украденный у Ницше сверхчеловек, смешанный с украденным у Фрейда понятием Сверх-Я». Ну что ж, хорошо уже и то, что вы, господин умник, оперируете такими категориями. Но я не собираюсь ни отрицать влияния Ницше, ни отграничивать сверхличность от сверхчеловека, потому как слишком понятно, что сверхчеловек – понятие слишком специфически ницшеанское, оно само себя отграничивает. Фрейдистское «Сверх-Я» тоже довольно специфично, хотя Фрейд и прямо говорит о его функции формирования идеала (а это и означает переход от личности к надличностной сверхличности), но ключевым во фрейдизме остается понимание «Сверх-Я» как образа принуждающей отцовской власти и общественного давления (навязывания общественных норм), и, как таковое, это преимущественно понятие негативное. Я же прямо говорю, что ключевая функция «Сверх-Я» – как раз формирование и воплощение идеального образа личности (через стремление к Идеалу, или Абсолюту), и нет ничего выше и лучше этого. Уравнять свое «Я» со «Сверх-Я» – удел немногих, и эти немногие и запоминаются навсегда, оставаясь в истории.

Философ как сверхличность. Мучаюсь чего-то, мучаюсь, перебираю варианты, а ведь и так понятно, что личность – это попросту человек, имеющий свою точку зрения. Есть у вас точка зрения, которую вы можете назвать своей? Если есть, то вы – личность. А если у вас есть не просто своя точка зрения, но стремление к Истине, то вы – сверхличность. Но это вряд ли. Хотя…

Поэтический постскриптум:

Признаем сё без околичностей:

Немного личностей в наличности.

Тащить к себе – не требует ума,

Но личность над-эгоистична.

Внимательный читатель без труда обнаружит, что в этом четверостишии под личностью понимается сверхличность, сама же личность подменяется эгоистичностью – подобного рода неточности простительны в поэзии, но не в рассуждении.

Логика

Определение. Логика – совокупность правил, по которым строится мышление. В своей основе логика является расширительным применением аксиомы аксиом, то есть суждения: «Одно в одно и то же время в одном и том же отношении не может быть другим». Логическое мышление – это мышление, осуществляющее постоянное разделение и соединение реальности, перерабатываемой мозгом. Во всем, что дано как одно, логика требует найти другое, всякие «другие» могут быть (возможно) собраны логическим умом в одно. Логика разрушает все устоявшиеся мысли-общности (теории) и создает новые. Логика так же неистово ищет исключения из всякого правила, как и стремится создать новое правило.

Пример разрушительной работы логики. Дается определение стула: стул – это деревянный предмет для сидения на четырех ножках и со спинкой. Такое определение может быть дано при опоре на видимый нами деревянный стул о четырех ножках и со спинкой. Человек логический, однако, тут же разрушает это определение, забрасывая определителя вопросами: «А разве стул обязан быть деревянным? А разве он обязан быть о четырех ножках? А разве у него обязательно должна быть спинка?» – и так далее. Он разрушает понятийное единство, указывая, что определение стула неудовлетворительно, что одно (стул) не равносильно другому (определению). Пока же можно утверждать лишь то, что стул может быть деревянным предметом для сидения на четырех ножках и со спинкой. А может и не быть.

Тождество Одного и Другого. Конечная задача логического мышления – установить тождество разнородных (кажущихся разнородными) элементов. «Одно есть одно», - говорит логик, но одно справа уже не то, что одно слева. Например, e = mc². Е – это энергия, одно, а масса (m) – это совсем вроде бы другое. А всё же они оказываются тожественны, если связать массу с квадратом скорости света. Е = mc². Одно есть другое, являющееся одним.

Логика как прикладной чистый разум. Может показаться, что логический ум – это чистый разум в действии, но такое понимание ложно. Логический ум – ум, хотя и отвлеченный, но прикладной. Чистый же разум – большой фантазёр. Далеко не случайно величайшим философом-фантазером в истории является Платон, а логику как науку изобрел предельно трезвомыслящий Аристотель. Логическое мышление настроено весьма скептично по отношению к утопическим фантазиям.

Логика ученого. Всякий ученый пытается привнести максимум определенности в окружающий его мир и, таким образом, каждый ученый является логиком (точнее, человеком с развитым логическим мышлением). Его задача – сделать окружающий нелогичный мир максимально логичным, хотя бы вскрыв природу нелогичности, если уж не остается ничего другого.

Формальная логика. По самой своей сути логика формальна, поскольку сама она является формой мышления, или мышлением по правилам. Пока логика существует как форма, она непротиворечива, но как только она сплавляется с содержанием, тут же вскрываются противоречия. По иному и быть не может, ведь всякое суждение обладает содержанием, каковое не может быть чисто формальным. Например, силлогизм – «Всякий человек, понимающий теорию относительности, умен. Михаил понимает теорию относительности, следовательно, Михаил умен» – сам в себе безупречен, но так ли безупречно суждение: «Всякий человек, понимающий теорию относительности, умен»? Далеко не так безупречно. Не таким безупречным может оказаться и суждение «Михаил понимает теорию относительности». И вот уже силлогизм потерял весь свой смысл. В формальной логике истинность суждения задается самим этим значком – И, ложность задается значком Л. Это, конечно, очень удобно, но суть дела чаще всего и сводится к тому, чтобы понять, какое суждение – И, а какое – Л.

Диалектическая логика. А как же быть с диалектической логикой? В ней-то как раз нарушается принцип непротиворечивости, и как раз под воздействием реальности. Противоречие входит в диалектическую логику как законный элемент, как двигатель мышления и самой реальности вперед, как символ прогресса, то есть движения реальности ко всё лучшим образцам, вплоть до полного снятия противоречий и торжества разума, при котором всё действительное станет разумным, а всё разумное – действительным. Несомненно, что диалектическая логика и сама стала шагом вперёд по сравнению с формальной, но проблема состоит в том, что формализм логики не может быть до конца преодолён. Логика остается в своей основе формальной, поскольку она всё равно остается формой мышления. Законы развития реальности не являются логическими законами, подобно тому, как физические законы не являются математическими, хотя и выражаются в математической форме. Подтягивание логики к противоречивой реальности вносит противоречие и в саму логику, – но это цена, которую необходимо заплатить за то, чтобы сама реальность стала более логичной. А то, что в итоговой разумной реальности все противоречия снимаются, выдаёт диалектического логика со всей его логической головой.

Логика и логики. Следует проводить принципиальное различие между человеком с развитым логическим мышлением и логиком, как человеком, занимающимся логикой как наукой. Логик отличается именно тем, что максимально абстрагируется от содержания суждений, максимально концентрируясь на значках «И» и «Л». Человек же с развитым логическим мышлением как-раз таки хочет докопаться до истинности или ложности того или иного суждения-рассуждения.

Чисто логическое мышление всегда ошибочно. Это сильный тезис, а вместе с тем, по-видимому, он истинен. Именно что логик берет истинность и ложность тех или иных суждений за отправную точку, тогда как для мыслителя это точка в конце предложения. Противоядием против чисто логического мышления является вполне естественная увязка формы с содержанием, неминуемая при рассуждении о любом предмете. Если Аристотель рассуждает об этике, то мы подразумеваем, что он имеет некоторое представление об этической стороне жизни, а не берет ее из головы. Но в том-то и состоит основная проблема всех логиков, что они склонны принимать рассуждения за истину просто в силу их логической стройности. «Если логично, то истинно», – так скажет любой логик. Всякий же внимательный исследователь реальности как раз скажет, что чрезмерная логическая стройность является явным признаком ложности умопостроений, и что их строитель плохо знаком с реальностью, но подменяет ее логикой.

Эмпирика, логика и интуиция. Есть три типа мышления: эмпирическое, логическое и интуитивное. Эмпириков выведем за скобки – так называемое знакомство с матчастью есть всегда необходимое, но всегда же и фатально недостаточное условие развитости мышления. Чистый эмпирик всегда человек ограниченный. Его главные способности – усидчивость и усердие, так похвалим его за них, так как больше хвалить не за что. Под логическим мышлением я понимаю способность связывать (и развязывать) факты очевидным образом. Под интуитивным мышлением я понимаю способность связывать (и развязывать) факты неочевидным (непонятным) образом. Высшим типом мышления несомненно является именно интуитивное, а вовсе не логическое мышление, поскольку все творческие озарения подразумевают связь фактов в единое теоретическое или образное целое каким-то неочевидным, совершенно непонятным образом. Из этого, однако, вовсе не следует, что именно интуитив является высшим типом мыслителя. Человек логического склада ума с развитым интуитивным мышлением – вот высший тип ученого. Однако интуитив с развитым логическим мышлением тоже высочайший тип и, очевидно, большинство выдающихся философов и суть именно такие интуитивы. Что касается чистого типа интуитива, то он был бы высочайшим, если бы умел связывать факты каким-то неочевидным образом хоть сколько-то стабильно, но этого как раз и не бывает. Почти все его связки развязываются под давлением фактов. Чистый инуитив отличается тем, что можно назвать оригинальным мышлением, но без поддержки логики и эмпирики это означает чистое оригинальничанье, не более. Интуитив всегда вас поразит, но редко когда убедит.

Пример логического мышления. Яркий пример логического мышления предоставит нам небезызвестный и даже знаменитый сыщик Шерлок Холмс. Шерлок вообще претендует на то, что он – воплощенная логика расследования. И вот что он говорит своему новому знакомому доктору Ватсону, которому суждено будет стать его вечным спутником. Доктор еще не знаком с дедуктивным методом Шерлока, и тот вводит его в курс дела. Шерлок Холмс видит на улице посыльного, называет его отставным флотским сержантом, доктор думает, что над ним просто смеются, но когда посыльный заходит в дом, то оказывается, что он действительно отставной флотский сержант. Доктор Ватсон поражен и просит разъяснений.

«— Как же вы догадались? — спросил я.

— О чем? — хмуро отозвался он.

— Да о том, что он отставной сержант флота?

— Мне некогда болтать о пустяках, — отрезал он, но тут же, улыбнувшись, поспешил добавить: — Извините за резкость. Вы прервали ход моих мыслей, но, может, это и к лучшему. Так, значит, вы не сумели увидеть, что он в прошлом флотский сержант?

— Нет, конечно.

— Мне было легче понять, чем объяснить, как я догадался. Представьте себе, что вам нужно доказать, что дважды два — четыре, — трудновато, не правда ли, хотя вы в этом твердо уверены. Даже через улицу я заметил на его руке татуировку — большой синий якорь. Тут уже запахло морем. Выправка у него военная, и он носит баки военного образца. Стало быть, перед нами флотский. Держится он с достоинством, пожалуй, даже начальственно. Вы должны были бы заметить, как высоко он держит голову и как помахивает своей палкой, а с виду он степенный мужчина средних лет — вот и все приметы, по которым я узнал, что он был сержантом». (Артур Конан Дойль. «Этюд в багровых тонах»)

Да, действительно всё логично, но также весьма характерна и ремарка Шерлока насчет «дважды два четыре». Всё слишком логично, а потому не очень и интересно, хотя и может поразить простаков вроде доктора.

Пример интуитивного мышления. Слава небу, что Дарвин не только сформулировал теорию эволюции, но и четко указал на то, каким именно путем он пришел к своим выводам. Благодаря этому мы имеем задокументированный образец высочайшего интуитивного мышления. Каков же путь мысли Дарвина? А вот каков: он видит, как человек посредством искусственного отбора вносит изменения в биологические виды, и вдруг его озаряет. Дарвин думает: а что если природа тоже видоизменяет биологические виды, но только посредством естественного отбора? Точная, хотя и длинноватая цитата: «Может ли принцип отбора, столь могущественный, как мы видели, в руках человека, быть применим к природе? Я полагаю, мы увидим, что он может действовать весьма эффективно. Вспомним бесчисленные незначительные вариации и индивидуальные различия, встречающиеся у наших домашних форм и в меньшей степени – у органических форм в естественных условиях, а также как сильна склонность к наследованию. При доместикации организация, можно сказать, становится до известной степени пластичной. Но эта вариабельность, с которой мы встречаемся почти у всех наших домашних форм, не создана непосредственно человеком; он не может ни вызвать новые разновидности, ни предотвратить их возникновение; он может только сохранять и кумулировать те из них, которые появляются сами собой. Без всякого намерения он подвергает органические существа новым и меняющимся условиям жизни, и за этим следует изменчивость; но сходные перемены в условиях возможны и действительно происходят в природе… Раз человек может достигать и действительно достигал великих результатов путем методического и бессознательного отбора, то чего же не может совершить естественный отбор? Человек может влиять только на наружные и видимые признаки; Природа, – если мне будет дозволено персонифицировать естественное сохранение или выживание наиболее приспособленных, – заботится о внешних признаках лишь в той мере, в какой они полезны какому-нибудь существу; она может влиять на всякий внутренний орган, на каждый оттенок конституциональной особенности, на целый жизненный механизм. Человек отбирает только ради своей пользы, Природа – только ради пользы охраняемого существа. Каждый признак, подвергшийся отбору, вполне утилизируется ею, что вытекает из самого факта отбора». (Чарльз Дарвин. «Происхождение видов»)

Я привел такую объемную цитату, потому как она является воплощением крика «Эврика!» – причем воплощением детализированным. А то ученый крикнет «Эврика!», а как его все-таки озарило не объясняет. Но в том-то и проблема, что внятно объяснить озарение невозможно. Но ведь Дарвин объяснил? Это только так кажется.Озарение только постфактум всегда кажется логичным, поскольку раз уж какая-то формула работает, значит, тот, кто ее вывел, был прав. Но если бы дело было только в логике, то не нужен был бы гений, чтобы вывести эту ранее неизвестную формулу. Вот и Дарвин со своим озарением постфактум кажется весьма логичным: при искусственном отборе виды изменяются, так почему бы им не меняться и при естественном отборе, и почему бы не положить принцип естественного отбора в основу эволюции видов, как выживания наиболее приспособленных? Но почему до Дарвина никто не мог до этого додуматься, если всё так просто? Это уже не отставной флотский сержант, до которого не мог додуматься лишь простак доктор. Связь между искусственным и естественным отбором совершенно неочевидна, более того, человек с эмпирическим мышлением сразу бы отбросил такую связь как ненаучную, поскольку здесь всё построено на аналогии, а аналогия по определению не может быть точной. Но и логик никак не смог бы перебросить мостик от искусственного к естественному отбору. Лишь интуитивное мышление способно на такое. Разумеется, что при крупном открытии задействованы все типы мышления: и эмпирическое, и логическое, и интуитивное, но это подразумевается. Дарвина не озарило бы, не будь он внимательнейшим наблюдателем многочисленных фактов и их увязывателем. Но лишь интуитивная неочевидная увязка помогла сформулировать теорию эволюции.

Логика и математика. Я назвал высшим типом ученого логика с развитой интуицией, но ведь ученые обычно пользуются вовсе не логикой, но математикой. Математика – язык, на котором разговаривает высшая из естественных наук – физика. Опять-таки может возникнуть вопрос о том, нужна ли вообще логика как наука, если есть математика. В принципе любой человек, достаточно глубоко погрузившийся в математику, может сказать, что у него развитое логическое мышление, да и сама логика сегодня уже превратилась в математическую логику. Так нужна ли вообще логика или вполне достаточно математики? Я думаю, что тут полезнее всего вспомнить, что и сама философия сегодня находится в некотором пренебрежении на фоне развитого естественно-научного знания. Зачем нужна философия, если такие чудеса творят естественные науки? А вот нужна. Зачем? Затем, что она может ответить на такие вопросы, на которые естественная наука ответить не может. Наверное, и логика как самостоятельная наука все-таки нужна.

Ложь

Ложь, или неправда – в отношении суждений - сознательное искажение фактов; в отношении жизни – искаженное мировосприятие. Жить во лжи, значит, жить, коверкая свою жизнь и жизнь окружающих.

Прямой путь правды. Очень хочется сказать, что путь правды прям, тогда как ложь отчаянно петляет, но это чересчур упрощенный подход. Ложь нахраписто и прямо лезет на первый план, правда зачастую идет обходными тропами. Правда отличается от лжи не прямизной, но стремлением дойти до сути, а не исказить ее.

И все же понимание прямизны пути правды глубинно верно. Правда вынуждена петлять именно потому, что ложь спутывает все дороги. Правдивый человек движется прямиком к правде; лгущий – уклоняется от нее, но не будем забывать, что мы живем в пространстве, искривленном неправдой, мы дышим воздухом, отравленном ложью. Кривая правды – следствие кривизны мира, в котором царствует ложь.

Путь правды – самый прямой и короткий, из чего, однако, вовсе не следует, что он короток и прям. Путь правды ведет прямиком к правде, путь лжи никуда не ведет – ведет прямиком в небытие.

Герои и дураки. Герой идет напрямик, но именно поэтому он обречен героически сломать себе шею. Дурак тоже идет напрямик и тоже глупо ломает себе шею. В чем же разница между героем и дураком? Для искушенных жизнью – разницы нет. Для романтиков и для чистого разума разница слишком очевидна.

Материальная пустота. Льстящий начальнику карьерист, как кажется, идет к своей цели более прямым и кратким путем, чем тот, кто хочет занять видное место по праву своих способностей. Но сама цель карьериста ложна, поскольку, кроме занятого места, его ничего не интересует. А значит он занял место кого-то другого – того, кто действительно хотел на этом месте что-то сделать. Ложь – это занимающая место пустота.

Ложь как хитрость. Хотя чистый разум отрицает возможность лгать в любых ситуациях, практика временами побуждает к вранью, причем практика вовсе не предосудительная. Например, разного рода хитрости, подразумевающие введение своего противника в заблуждение, всегда являлись законным приемом ведения борьбы, и никакой чистый разум не сможет запретить использовать хитрость. Следует, однако, отметить, что хитрец в его чистом типовом виде есть уже фигура сомнительная, сам же прием – введение в заблуждение – остается вполне законным лишь пока он является подсобным, а не основным. Хитрость в чистом виде уже почти равносильна обману, а вот обман претит уже всякому разуму, а не только чистому.

Ложь как молчание. Не желая лгать, люди часто молчат о том, чем не хотят шокировать близких людей – недоговаривают всей правды. Это допустимо, хотя если такая стратегия молчания-недоговора становится чуть ли не основной, то, как и в случае с доминирующей хитростью, ее уже почти можно приравнять ко лжи.

Ложь как идеализация. Есть даже такая ложь, которая может претендовать на звание возвышенной, а именно та ложь, которая заставляет человека быть лучше, чем он есть, и достигать большего, чем то, на что он способен. Впрочем, ложь ли это? Если человек создает идеальный образ, а потом следует ему, приближаясь к идеалу, то врет ли он себе? Ведь он действительно становится… Да, но ведь он не становится воплощенным идеалом? Нет, но… Так становится или нет? Все-таки – нет. Значит, в идеальном образе все-таки присутствует ложь, да и любая выдающаяся личность нередко поражает окружающих каким-то почти полным игнорированием чувства реальности. Но чудеса и не случаются иначе – тот, кто хочет совершить чудо, должен сначала соврать себе, что чудо возможно. И оно становится возможным – хотя и в пределах реальности.

Чисто разумный коршун. Наверняка можно привести и еще какие-то примеры, в которых ложь будет играть положительную, или неотрицательную, или неочевидно отрицательную роль, но я думаю, что не стоит этим увлекаться. Все-таки мыслитель – в первую очередь представитель чистого разума, а чистый разум, напомню, не приемлет ложь ни в каком виде, хотя и сам является утопистом, то есть не признает реальности как она есть, но признает лишь идеальную реальность. Итак, с этого момента я превращаюсь в чисто разумное существо и коршуном бросаюсь на столь ненавистную чистому разуму ложь.

Отец лжи. Все знают, кто является отцом лжи. Знаете же? Ну так не лгите.

Ложь как зло. В наиболее широком смысле ложь синонимична злу и, в общем, понятно почему. Лгущий человек говорит то, чего нет, а зло – это и есть бытийное небытие (небытийное бытие). Мы живем в искаженном небытием бытии, или во лжи, и отчаянно пытаемся выбраться на путь правды, то есть оказаться в подлинном бытии. А чаще и не пытаемся. Нет, вы уж пытайтесь, не бросайте правого дела.

Ложь как упрощение. Дойти до сути непросто, куда проще солгать, что ты дошел до нее, и поэтому люди врут. Проще заниматься научпопом, а не наукой, проще сказать «так сойдет», чем сделать так, как должно быть сделано.

Но если высший путь недоступен человеку, разве не позволительно ему идти путем попроще и разве именно на этом пути он не сделает больше? Например, разве не предпочтительнее заниматься научпопом, если именно на этом пути научного просвещения человек может действовать куда эффективнее, чем если бы он занимался чистой наукой? Несомненно, предпочтительнее, но поддавшись такой логике, мы очень быстро вконец изовремся. Для кого-то предпочтительнее заниматься наупопом, а не наукой, для кого-то - петь попсовые хиты, а не скверно исполнять оперные арии – всё это верно, но ведет к неизбежному падению стандартов – и мы уже не слышим ничего, кроме попсы. Сегодня уже и качественный научпоп может быть приравнен к науке, а полки книжных магазинов заставлены неким популярным научпопом, то есть уже подлинно попсовой наукой. Надо четко удерживать в уме начальный тезис: наука выше научпопа, это – безусловно верное возвышенное видение. Сниженные истины уже искривляют пространство подлинной правды. Помните о планке жизни и ставьте ее максимально высоко!

Ложь как усложнение. Дойти до сути непросто, куда проще напустить тумана, в котором может «разобраться» лишь «посвященный» – и поэтому люди врут, охотно громоздя целые небоскребы путаницы, в лабиринтах которой можно блуждать целую жизнь, и где можно прослыть очень умным, именно потому, что ты так умно всех запутал. Вот и я в настоящей главке спутал и туман, и небоскребы, и лабиринты – а вы разбирайтесь!

Ложь как усреднение. «Ты такой же, как все» - эта одна из величайших неправд, с которой личности приходится сталкиваться и бороться с самого детства, отстаивая свою уникальность. Но общество – хитрая машина; сегодня оно охотно декларирует, что «ты не такой, как все» - и все вокруг стали одинаковыми в своей псевдо-уникальности. Но, разумеется, это всё та же самая старая недобрая ложь. Креатив подменяет собой творчество, а разного рода эксперименты, например, с внешностью подменяют подлинный поиск пути жизни. Сделал прическу не как у всех – и ты уже не как все. Всем доступен такой путь превращения в псевдо-личность, и все охотно им следуют, тот же, кто хочет чего-то большего, опять и неминуемо выпадает из стаи. Суждение «ты, как и все, не такой же, как все» абсолютно равносильно суждению «ты такой же, как все», потому что все равно ты оказываешься, как и все – и именно эту усредняющую ложь всегда и всюду слышит всякая личность, становясь личностью через опровержение этого тезиса.

Ложь прокрастинации. Говорят: «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня», но следовало бы сказать иначе: «Не делай навязываемое сегодня, откладывая желаемое на завтра». А люди постоянно делают сегодня то, что можно бы и вовсе не делать (но их заставляют обстоятельства), откладывая самое важное дело своей жизни на завтра, которое никогда не наступает. Это – ложный путь. Что касается всесильных обстоятельств, которые «заставляют» вас сегодня делать второстепенное или прямо ненужное, а то и постыдное, то они всегда такие, и всегда будут заставлять вас делать не то, что вам надо, а то, что кому-то требуется. То же можно сказать и о советах психологов, которые под видом борьбы с прокрастинацией почти неизменно будут предписывать вам пожестче впрячься в ненавистную телегу (убедив себя в том, что она вовсе не плоха и даже очень мила), или поменять одну ненавистную телегу на другую, пока еще не столь ненавистную. А вам неохота, и вы правы. Но ваша правота еще не есть правда. Правдой она станет, если вы назовете важным делом действительно важное дело и тут же, без проволочек, приметесь за его делание.

Вообще, для развивающегося ума стремление отлынивать от своих обязанностей довольно ясно указывает, что навязываемые обязанности вовсе не его и что от них лучше всего как раз отлынивать. Но развитый ум уже не должен оказываться в ситуации, когда обязанности лишь связывают его. Ну а бездельники и халтурщики… С ними-то как раз всё ясно, скучно и порицать их. Так, для порядка приходится… Халтурщики чертовы!

Детское вранье. Дети очень любят врать и зачастую демонстрируют во вранье не только артистизм, но и самое ослиное упрямство. Вот уж докажешь ребенку, что он весь изолгался, а он знай свое гнет. Заменим детей на взрослых – и что изменится?

Выдумка и ложь. Выдумка – не ложь, ложь – скверная выдумка. Плохой писатель врет, либо ничего не зная о жизни, либо не умея выразить свое знание. Хороший писатель как раз говорит правду, о чем уже было сказано в статье Правда.

Ложь во спасение. Ложь во спасение еще никого не спасла.

Победит ли правда? Есть такой знаменитый афоризм, приписываемый Чехову: говорят, что правда в конце концов победит, но это неправда. Правда ли это? В ноосфере именно правда победит, ведь ноосфера – это поистине конец концов неразумной жизни с торжествующей в ней ложью.

Любовь

Любовь к… Сколько б мы ни говорили о любви к Истине или о любви к Родине, слыша слово «любовь», мы в первую очередь думаем о любви к женщине, если мы мужчины, и о любви к мужчине, если мы женщины.

Определение. Любовь – половое влечение, перерастающее в необоримое желание быть одним с другим человеком. Любовь алогична, поскольку одно не может быть другим. «Зато один может быть с другим, причем так, что они становятся одним», – торжествующе говорят влюбленные логикам. К этому можно добавить: один становится другим уже и в самый момент влюбленности.

Золотая середина любви. Закон полового влечения пошл для мужчин и свят для женщин: мужчина хочет переспать и убежать от женщины, а женщина – удержать мужчину при себе с целью создания семьи. Любовь возникает посередине – когда мужчина не хочет убегать, а для женщины мужчина оказывается важнее потомства от него.

Любовь и секс. Любви без сексуального влечения не бывает; сексуальное влечение любовь не объясняет. Влечение неразборчиво, любовь привередлива. Заняться сексом можно с кем угодно, любить можно только одного.

Любовь и не секс. Помимо стремления к вытеснению всяких прочих возможных объектов влечения, любовь также требует выхода за рамки и самого полового влечения, подменяя его влечением всесторонним. Как уже было сказано в определении – любовь требует полного единения с объектом любви. Самого полного. Узнать об объекте любви всё, разделить все его интересы – на меньшее влюбленный не согласен.

Любовь и дружба. Друг – это человек, к которому нас необоримо, но несексуально влечет, причем мы стремимся разделить и разделяем все его интересы. Возлюбленный – это человек, к которому нас необоримо сексуально влечет, причем мы стремимся разделить, но не разделяем все его интересы.

Любовь и ревность. Ревность в любви объясняется исключительностью любовного объекта, ведь он существует исключительно для нас и даже неотделим от нас. Соответственно, всякое его существование вне нас и не для нас порождает взрывы возмущения столь нелепого и столь же оправданного, что просто диву даешься этой смеси. Ревнивец не допускает ни малейшей возможности существования любимого объекта вне его и не для него, но объект этот очень во многом существует вне его и не для него – поэтому ревнивец, ревнуя, почти всегда прав, пусть даже для ревности и нет непосредственных поводов, то есть хотя бы намека на измену. Измена уже в том, что объект не является им самим (то есть ревнивцем), каким должен бы быть согласно определению, то есть самой сущности любви. Всякий влюбленный, а тем более любящий – ревнивец, хотя само это звание и присуждается лишь тем, кто подменяет отношения выяснениями отношений.

Любовь и влюбленность. Как отличить: когда вы влюблены, а когда – любите? А как отличить: когда вы нашли Истину, а когда – что-то очень похожее на Истину? Чтобы отличить Истину от чего-то похожего на Истину, надо дойти до самой что ни на есть Истины. Чтобы отличить любовь от влюбленности, надо дойти до той точки, когда все сомнения рассеются, и вы с полной уверенностью и радостным изумлением скажете: «Я люблю».

Романтико-трагическое определение любви. Любовь – это волшебное пространство полного счастья, даруемого человеку в награду непонятно за что, а затем, в наказание опять-таки непонятно за что, отнимаемого.

Прагматическое определение любви. Любить, значит есть, спать и разговаривать вдвоем, и только вдвоем. Любить – значит всё время быть вместе. Всё время. А как же быть с перерывами, которые освежают чувства? Да, такие разлуки полезны, но надо отметить, что сама постановка вопроса в таком виде четко указывает на логику любви как на логику неразрывного пребывания вместе, так что и разъединение объясняется лишь через необходимость упрочения соединения.

Вечная любовь. Хотя любовь и требует полного единения навсегда, проживание вместе обязательно ее убивает. Биология неумолима, влечение угасает, любовь ослабевает. Лишь любовь-дружба выдерживает испытание длительным вместе-проживанием, но в такой любви неизбежно начинает доминировать дружеский элемент. Увы, но нет такой любовной лодки, которая не разбилась бы о быт. Отсюда вывод: не женитесь на тех, кого любите, не выходите за них замуж. Впрочем, это не имеет решающего значения, ведь ничто не поможет сохранить разделенную любовь. Как вы ни крутите, как ни изворачивайтесь, но угасание влечения предопределено, а с угасанием влечения угасает и любовь. Без проживания вместе любви не бывает, а проживание вместе любовь убивает: семь, максимум десять лет – крайний срок для самой пылкой и самой вечной любви. Но это не так и мало. Но это не делает воссоединение с объектом любви менее волшебным. Поэтому смело женитесь и выходите замуж, и не слушайте тех, кто говорит вам, что ваша любовь – не навсегда. Они правы, но вы-то любите. Ваша правда выше.

Влечение, сознание и тело. Любовь не сводится к влечению – так ведь было сказано. Почему же она угасает с угасанием влечения? Но ведь и сознание не сводится к телу, однако с угасанием тела угасает и сознание.

Любовь и сексуальная революция. Как повлияла на любовь сексуальная революция? Плохо повлияла. Сегодня, когда понравившиеся друг другу молодые люди так спешат запрыгнуть в постель, что и двух недель не могут вытерпеть, чтобы не попробовать ранее запретный плод добрачного секса, кажется, что плоду этому действительно лучше бы быть более запретным. Но ведь и ранее, когда невестам и думать о сексе не полагалось (женихи, конечно, по большей части были более искушенными), им приходилось слишком дорого расплачиваться за свою полную невинность в вопросах половых взаимоотношений. Захлопнутый шлагбаум брака с абсолютно неподходящим партнером зачастую захлопывал жизнь вообще. Какая же ситуация лучше? А не знаю. Но всё же не торопитесь вот так сразу в койку прыгать и проделывать со своей возлюбленной-своим возлюбленным всё, что только можно в койке проделать. Неромантично это.

Платоническая любовь. Любовь, ограничивающаяся вздохами о любимом объекте. В осуждение платонической любви можно сказать то, что она не только не исключает «грязных мыслей», но скорее даже провоцирует их, поскольку что еще и остается платонически влюбленному, как не мечтать о несбыточном, то есть о физическом единении? То, что в физических отношениях является естественным, в мечтах запросто превращается в грязь. Конечно, сам объект любви чаще остается чистым, но это означает лишь то, что рядом с фотокарточкой ангела-возлюбленной соседствуют сотни картинок порнографического содержания. Платоника – порнография –неумеренная мастурбация: такова низменная анатомия возвышенной платонической любви.

В защиту платонической любви сказать почти нечего. Платонически влюбленный – в лучшем случае комический персонаж, в худшем – он разыгрывает роль полного ничтожества и, как и всякое ничтожество, не вызывает иных чувств, кроме гадливости.

Роковая любовь. В чем разница между роковым мужчиной и роковой женщиной? Роковые мужчины роковые лишь для женщин, которым они разбивают сердца, роковые женщины же роковые и для самих себя: разбивая сердца мужчинам, они уже давно не рассчитывают склеить свое собственное разбитое сердце.

Обделенные любовью философы. Нет людей, которые никогда и никого не любили, хотя и есть люди, которых никто и никогда не любил. Я один из них. Мне доводилось говорить «Я люблю», а вот слышать – не доводилось. Особо обделенным по этой причине я себя не чувствую, к тому же я знаю, что такое материнская любовь и разделенная любовь к Истине, а здесь – примите это во внимание – под любовью понимается почти исключительно любовь, основанная на половом влечении, так называемая романтическая любовь. Но как же может рассуждать о любви человек, которого никогда не любили? Пожалуй, никак. Однако же сами подумайте – не мог ведь я обойти любовь стороной; в жизни мог, а в словаре – никак не мог.

P.S. Материнская любовь. Пока матери будут любить своих детей, жизнь на планете Земля будет продолжаться.

Маньяк

Маниакальный маньяк. Хотя слово «маньяк» и произошло от слова «мания» и в этом смысле оно является синонимом слов «одержимый» и «фанатик», но так уж сложилось, что сегодня, говоря «маньяк», мы подразумеваем в первую очередь маньяков-убийц. И в этом словаре под маньяком будет пониматься маньяк-убийца.

Определение. Маньяк – тот, кто убивает людей, потому что ему хочется их убивать, потому что он осознал убийство людей как цель своей жизни и осуществляет ее. Маньяк, следовательно, это убийца в собственном смысле слова, или убийца по призванию. Маньяк ведом манией уничтожения, которую невозможно подвести ни под какой иной мотив, кроме мотива уничтожения. Маньяк – это немотивированный убийца, или убийца, мотивируемый в первую очередь самим убийством. Также маньяк – злодей в чистом виде, или творец бытийного небытия – того, чего ни в коем случае не должно быть.

Убийцы как нелюди. Люди инстинктивно сторонятся убийства, это часть человеческой природы. Каким бы хищником ни был человек, он ищет оправдания для совершения убийства. Он убил или отдал приказ убить потому-то и потому-то. Потому что защищался, потому что «так вышло», потому что в этом была государственная необходимость, потому что убитый – подонок, и так далее. Сказать: «Я убил, потому что хотел убить», – значит, поставить себя вне человеческого общества. Даже киллеры убивают не просто так, но за деньги – это их профессия. Маньяки же убивают именно потому, что хотят убивать. А почему хотят убивать? Маньяки потому что. Само это слово – маньяк – прочно выводит человека в категорию нелюдей. Даже на войнах, где вся обстановка располагает к убийствам, но даже и там человек, в котором начинает явно проглядывать тяга к убийству ради убийства, ставит себя вне расплывчатого права войны. Да, право войны очень терпимо по отношению к убийству, но и оно отличает собственно убийцу от воина, ставя убийцу вне закона. Маньяк даже и на войне считается преступником и нелюдем.

Парадокс нормальности маньяка. Когда маньяки проходят психиатрическое освидетельствование рождается парадокс нормальности маньяка. Если признать маньяка психически больным, то он не несет ответственности за совершенные им действия, что категорически неверно, потому что он должен нести ответственность. Если же признать маньяка психически здоровым… Но вы и сами понимаете, как это звучит. Смысл психиатрического освидетельствования маньяка состоит в том, чтобы признать его нормальным человеком и, следовательно, доказать, что нормальный человек может вытворять все эти ненормальные вещи, которые вытворяют маньяки. Парадокс.

Маньяк Раскольников. Цитата: «Не для того, чтобы матери помочь, я убил – вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного; а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и из всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!..» (из монолога Раскольникова. Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»)

Раскольников является самым ярким типом литературного маньяка, и следует уже четко проговорить этот момент, без всяких попыток как-то оправдать его, да еще и даровать ему возможность искупления. Никакого искупления ему не будет. Как и всякий маньяк, он перешел ту черту, за которой нет искупления. Сам он вполне ясно говорит, что убил вовсе не для того, чтобы ограбить, а потом на ограбленное сотворить добрые дела, а просто потому, что хотел убить. И также он говорит, что не только «убил для себя», но и убил себя. Это правда – он убил старушонку, ее сестру и себя тоже. Он перестал быть человеком, став маньяком. У совершенного им преступления одно наказание – полная потеря человеческого облика. Он превратился в ту самую вошь, в которую так не хотел превращаться. Кругом, дескать, вши, а я право имею. Но вошь-то – это и есть тот самый бывший человек, который возомнил, что может убивать людей, раз уж ему так хочется. Достоевский-то, конечно, оставляет Раскольникову человеческий облик, но здесь литература входит в противоречие с реальностью. Или можно сказать и так, что Достоевский продолжает оценивать маньяка Раскольникова с позиции уцелевшей в нем крупинки человечности, но в том-то и дело, что нет уже этой крупинки. Есть маньяк.

Жадный интерес. Один маньяк, чьего имени я не хочу называть, но которое всем известно, кстати, большой любитель «Преступления и наказания», насиловал и убивал девочек, девушек и женщин, потом опять насиловал, через некоторое время возвращался на место преступления и опять насиловал. Некоторым жертвам он отрезал головы и хранил их дома, используя не только как трофеи, но и как секс-игрушки – пока те окончательно не разлагались. Много чего он делал и, к сожалению, почти все об этом знают. Совершаемые маньяками действия говорят сами за себя – это зло в чистейшем его виде. Но для большинства – это в чистейшем виде развлечение. Ну надо же – какие люди бывают! Что вытворяют! Очень интересно и увлекательно! Только маньяки еще и способны расщекотать нервы пресыщенных зрителей. И те уже не очень – маньяками уже тоже пресытились. Эпоха пресыщенцев и хлебом, и зрелищами.

Сексуальные маньяки. Внедрение в убийство сексуального элемента может изрядно запутать ситуацию. Мы сталкиваемся сразу с двумя преступлениями: изнасилованием и убийством, и не всегда понятно, что в большей степени движет маньяком – желание изнасиловать или убить. Более точным, вероятно, было бы назвать сексуального маньяка не убийцей, а насильником в собственном смысле слова, убийство же здесь следует считать кульминацией или наиболее концентрированным выражением насилия над человеком. Но насильником в собственном смысле слова все-таки является садист (то есть тот, кто получает удовольствие от акта насилия), и только убийство переводит садиста в категорию маньяков. Проблема усугубляется спецификой сексуального насилия, ведь тут выявляется как бы и еще одна дополнительная мотивация, и насилие осуществляется не просто ради насилия, но и ради сексуального удовольствия. Очевидно, сексуальных маньяков следует считать убийцами-сладострастниками, а элемент физиологического удовольствия от убийства и приводит к той запредельной извращенности, в которую даже бывает трудно поверить. Удовольствие даже и в случае убийств дискредитирует себя. Хотя секс уже и сам по себе (то есть в отрыве от любви или хоть какого-то чувства) очень быстро приводит к всевозможным извращениям, которые сегодня любят именовать как угодно, но не их настоящим наименованием. Да, это извращения. Вот это самое, о чем вы сейчас подумали.

Маньяк-стрелок. Тот, кто заходит в какое-то общественное место и начинает стрелять в людей. Или никуда не заходит, а просто начинает на улице стрелять. Зачем куда-то заходить? – и на улице людей полно. Отстрел людей – апогей маньячества, он выражает самоубийственные тенденции, пустившие корни в обществе. Убийства, совершаемые маньяком-стрелком, по сути являются самоубийством общества. Общество деградировало настолько, что сводит счеты само с собой, порождая уродливейшие фигуры стрелков. То, что для самого стрелка наиболее логичным завершением его «подвигов» является самоубийство – подтверждает эту теорию.

Маньяки-геростраты. Герострат – это человек, который становится знаменитым, убив какую-нибудь знаменитость или уничтожив какой-нибудь шедевр. Все знают имя Герострата, хотя, по идее, его никто не должен знать, потому как он (Герострат) - не созидатель, но разрушитель, покрывший себя позорной славой. И все-таки он покрыл себя славой, которую не удалось скрыть от потомков. И с тех пор имена многих недостойных людей тем не менее оставались в истории, и людей этих можно подвести под общее имя геростраты. Это существенный момент. В свое время историк Феопомп допустил ошибку, огласив имя разрушителя храма Артемиды – имя, которое было решено – и вполне справедливо решено – предать забвению. Но что же делать? Как быть? Ведь и глаза не закроешь на все эти деяния. Разве все мы не совершаем ошибку, оглашая и запоминая имена разного рода презренных людей? Тем самым мы как бы и подстегиваем их деяния – они добиваются своего, то есть славы. Когда некто икс уничтожает шедевр живописи, то, конечно, это деяние не менее историческое, чем и создание этого шедевра. И все-таки я понял, как справиться с затруднением. Отчаянно не желая называть этих людей по имени, я вдруг понял, что с них со всех довольно одного-единственного имени, а именно имени Герострата. Так их и следует называть – геростраты – и никак более. Герострат уничтожил такую-то картину, Герострат убил такого-то человека – только так и следует говорить. Пусть ошибка Феопомпа обернется благом; пусть Герострат войдет в историю, лишив имени всех остальных геростратов. Возможно, это поохладит их пыл и спасет энное количество жизней и произведений искусства.

Маньяки как геростраты. Хотя геростраты – это лишь один из видов маньяков, но то, что было сказано об их имени, применимо и ко всем маньякам. Пусть все они будут геростратами – да и вообще все люди, покрывшие себя позорной или постыдной славой – пусть все они называются геростратами. Люди, творящие ничто, пусть в ничто и уходят.

Материя

Краткое определение. Материя – это попросту физическая реальность.

Развернутое определение. Материя – это физическая реальность, данная в восприятии, или то существующее вне воспринимающего субъекта, что может быть воспринято и осознано им. То, что воспринимается, но при этом существует вне воспринимающего субъекта – вот что такое материя. Недостатком такого определения является то, что и сам воспринимающий субъект материален, хотя и не может находиться вне себя, и еще то, что мы можем допустить существование чего-то невоспринимаемого в окружающем нас материальном мире.

Феномены и феноумены. Материальная реальность – вся реальность за вычетом образов и мыслей. Появление мозга стало революцией в природной жизни – событием, значение которого едва ли можно переоценить. Фактически природа породила нечто, что в итоге помогло природному существу противопоставить себя Природе. Мозг всё еще материален и, как таковой, природен, но мысли уже не материальны, и в итоге на основе мыслей была создана иная материальная реальность – реальность не феноменов, но феноуменов, то есть материальных объектов, созданных на основе идей. С появлением человека как разумного существа материя перестала быть синонимичной природной реальности, но осталась синонимичной реальности физической. Скамейка материальна, но в природе никаких скамеек не существует. Скамейка – это не феномен, но феноумен.

Материальная стена. Хотя воздух ничуть не менее материален, чем стол, мы как-то на автомате считаем стол более материальным. Почему? Ответ очевиден – потому что стол обладает твердостью и плотностью. Материя в обыденном восприятии есть нечто четко зримое, твердое, непроницаемое. Столкнуться с материей – значит упереться в стену. Если мы не видим воздуха, если мы проходим сквозь воздух – то что же это за материя такая?

Материальный пар. Подобного рода наивные воззрения имеют свою ценность. Материя есть нечто принципиально воспринимаемое нами, то есть данное в органах чувств – чем яснее мы зрим-чувствуем-осязаем вещи, тем проще и естественнее нам считать их материальными. Для научно работающего ума принципиальная воспринимаемость материи означает нечто иное. Уму именно что становится понятно – материя не обязана принимать вид чего-то твердого, чтобы считаться и быть материей. Если мы воспринимаем нечто и не введены в заблуждение при нашем восприятии, значит, мы воспринимаем материю, хотя бы она и была всего лишь паром. Но пар, идущий от кастрюли, не менее материален, чем сама кастрюля, равно как материальна и кипящая в кастрюле вода.

Материальные проблемы и псевдо-проблемы. Под материей мы понимаем попросту физическую реальность, находящуюся вне воспринимающего субъекта и, как таковую, независимую от восприятия. Но под материей же мы понимаем нечто воспринимаемое субъектом, а именно совокупность материальных объектов. Объекты же, как не устают нам повторять философы, не существуют без воспринимающего их субъекта. В итоге возникают две проблемы и одновременно две псевдо-проблемы. Первая проблема сводится к допущению существования невоспринимаемой материи, вторая – к допущению того, что субъективное восприятие вмешивается в процесс восприятия объекта, формируя представления о материи, не соответствующие действительности. Первая псевдо-проблема сводится к тому, что в принципе мы можем допустить существование самых странных вещей, не подлежащих восприятию – вплоть до параллельной и абсолютно неизвестной нам реальности прямо у нас под боком. Вторая псевдо-проблема слишком хорошо известна и сводится к тому, что материи вне субъекта не существует, а существует только ее восприятие субъектом.

Псевдо-проблемы отличаются от реальных проблем явной фантастичностью своих допущений – это такая малонаучная или совсем ненаучная фантастика. Очень четко это видно на примере невоспринимаемой материи. Чего только тут нельзя нафантазировать, а вместе с тем научный поиск на сегодняшний день уже бьется с проблемой так называемой темной материи – то есть именно материи, которую мы не можем воспринять в силу того, что она не взаимодействует со светом. Наука всегда ставит проблемы в сто раз более конкретные и интересные, чем мечтания на научные темы.

Голливудские грезы. А как же научная фантастика, которая в свое время буквально предвосхитила реальность со всеми ее самолетами и подводными лодками? Ну, сегодня реальность как правило значительно опережает фантазии о ней, впрочем, можно допустить, что это всего лишь современный тренд. Интуитивно же довольно просто отличить явное фантазирование от научных, хотя бы и фантастических допущений. Фантазирование именно что слишком явно сказочно. Не так трудно понять, когда тебе начинают рассказывать сказки, а сказки – это замечательно, но не в науке. Посмотрите, как трактует вполне научные проблемы голливудское кино, причем даже кино, максимально пытающееся следовать науке, – но любому ученому сразу же понятно, что это не наука, а Голливуд.

Неразрывность материи и восприятия материи. Наука естественным образом исходит из тезиса о нерасторжимости материи и восприятия материи и, даже допуская существование невоспринимаемой материи, не допускает существование материи неотслеживаемой – всякое явление как-то себя да проявляет, и человек в состоянии отследить эти проявления. Отследив же их, он переводит объект в зону восприятия и только тогда признает его существование. Чтобы превратиться из гипотетической в реальную, той же темной материи надо материализоваться, то есть оказаться в зоне восприятия. Пока мы ее не увидели, нет ее. На сегодняшний день темная материя всё еще слишком темна, чтобы называть ее реальной.

Восприятие мозгом. Но не может ли быть поставлен вопрос о принципиальной невоспринимаемости той или иной материи? Ну вот нельзя ее воспринять, хотя она и существует. Что ж, допустить принципиально невоспринимаемую материю вроде бы можно, но такое допущение ведет к доминированию фантазии над научным пониманием, хотя бы само допущение и было научным. С другой стороны, физическая реальность не подписывала с воспринимающим ее субъектом договора, согласно которому она обязуется являть ему себя целиком и полностью. Уже черные дыры и горизонт событий, за которым мы не знаем, что происходит, показали, что в здании физической реальности могут быть наглухо запертые для нас двери. Что ж, гипотетическая темная материя подсказывает, что в этом здании могут существовать и невидимые для нас комнаты. Научный ум, однако, устроен так, что он не может смириться с запертостью дверей и невидимостью каких-то комнат: двери надо открыть, а комнаты увидеть. Раз они существуют, если они существуют, значит, можно их увидеть. Пока мы их не увидим, мы не можем считать, что они действительно есть.

Велико также искушение посчитать, что возможно своеобразное восприятие мозгом – то есть мы можем знать, что нечто существует, хотя бы и не воспринимали его никакими органами чувств. Но… слишком много тут фантастики, поэтому-то наука и не допускает такого вроде бы научного допущения. И у нее есть ясные основания не допускать. Всякого рода флогистоны и эфиры именно что интеллектуально допускались, хотя и нельзя было их отследить – как итог, и флогистон и эфир испарились из науки. Пока мы не перевели объект в зону восприятия, мы полагаем и должны полагать его существование сомнительным.

Что же касается возможности существования материи, о которой мы и узнать-то, то есть даже и предположить ничего не можем, то такое допущение совсем уж ненаучно. В самом деле, ведь человек науки всё равно ищет – а как можно искать то, чего в принципе нельзя найти. Это ненаучно. Но существеннее другое: принципиально невоспринимаемая и вообще никак не отслеживаемая материя не может иметь и никакого влияния на происходящие физические процессы. Если бы имела, то мы могли бы это влияние отследить, а если не можем – значит, не имеет. Ну а значит и нет принципиально невоспринимаемой материи. Допущение принципиально невоспринимаемой материи ведет к допущению незримых физических процессов, ну а это уже даже и не фантастика, а чистая мистика.

Человек науки естественным образом не допускает существования принципиально невоспринимаемой материи, но та же самая наука подталкивает его к возможности такого допущения, но, допустив принципиально незримое, ученый почти неизбежно начнет превращаться в мистика.

Вопрос на миллиард. А теперь перейдем к знаменитому философскому вопросу: так существует ли все-таки реальность вне воспринимающего ее субъекта и, если существует, то какова она? Этим вопросом различного рода хитроумные философы думали поставить в тупик всякого мыслящего человека и, надо признать, что во многом им это удавалось и до сих пор удается сделать. Однако же настало время подвести черту.

Четыре тезиса. Концепция, согласно которой познание материи является сомнительным, поскольку материя дается в восприятии и, следовательно, мы познаем не вещи как они есть, но только их восприятия (явления), может базироваться на четырех исходных пунктах: 1. Не существует никакого способа познать вещь саму по себе, раз уж все вещи даются только в восприятии. 2. Существует более совершенный способ познания вещи, чем через ее восприятие. 3. Восприятие может обманывать нас, подсовывая призраки вместо вещей или, так или иначе, маскируя их подлинную суть. 4. Восприятие может привносить свои собственные характеристики в воспринимаемую вещь. Говоря современным языком, наблюдатель влияет на наблюдаемое.

Рассмотрим все четыре ситуации по отдельности.

1. Не существует никакого способа познать вещь саму по себе, раз уж все вещи даются только в восприятии. Этот тезис является недоказуемым и неопровергаемым, но в своей основе фантастичным. Вообще, я уже показывал, что недоказуемо-неопровергаемые тезисы – фантотезы – не имеют никакой научной ценности, но, маскируясь под науку, на деле апеллируют или к вере, или к художественному восприятию. Вы можете верить и в метемпсихоз, например, он тоже недоказуем и неопровергаем. Но никакого метемпсихоза нет, а есть только психоз, возникающий из веры в подобные концепции. Да, зафантазировавшись, можно допустить, что вещь сама по себе либо не имеет ничего общего с ее восприятием, либо принципиально от него отличается, – но это не научное допущение, а чистая игра фантазии, фантотеза. Допущение же, что в восприятии дается вещь сама по себе, напротив, является научным, потому как оно основано на опыте. Поэтому оно должно быть предпочтено.

Если материя не подписывала с воспринимающим ее субъектом договора о том, что она будет являть ему себя целиком и полностью, то она также никогда не имела злостных намерений вводить воспринимающий субъект в заблуждение. Приписывать материи такое намерение – значит зайти слишком далеко, значит приписать материи не только сознание, но еще и злую волю. Материя – не хитрый обманщик, но сложная субстанция; она дается нам в восприятии, и мы исследуем ее через восприятие, постигая ее сущность, а не только ее восприятие.

2. Существует более совершенный способ познания вещи, чем через ее восприятие. Но что это за способ? Мне известен только один альтернативный способ – познание не материи, но идеи вещи, что и советовал делать Платон. Но в природе нет идей, идеи привносит в вещи человек, превращая их из феноменов в феноумены (феномен + ноумен). Но даже если вы отринете противопоставление феноменов феноуменам, то к чему может свестись идеальное познание физического предмета? К этакому мечтательному его (предмета) созерцанию, не более того. А теперь подумайте: кто действительно познает, а кто занимается непонятно чем? Умопостижение – дело философское, а не естественно-научное, для изучения природных феноменов оно категорически не подходит. Скажут, конечно, что тот же Эйнштейн проводил мысленные, а не лабораторные эксперименты, можно сказать, что он постигал идеи физических процессов. Но нет – нельзя так сказать. Эйнштейн был теоретиком, поэтому он и предпочитал мысленные эксперименты, но в основе самой теоретической физической концепции лежит понимание свойств природных объектов и их взаимосвязей, то есть их материя, а никакая не идея. Формула E = mc² выражает материальную, а вовсе не идеальную взаимосвязь массы и энергии. Эйнштейн познавал не идеи, но материю вещей, хотя и преимущественно теоретически.

3. Восприятие может обманывать нас, подсовывая призраки вместо вещей или, так или иначе, маскируя их подлинную суть. Что ж, это правда – может. Но далее возникает другой вопрос: а можем ли мы понять, когда восприятие обманывает нас? Тоже можем. Человек способен не только видеть миражи, но и понимать, что он видит миражи, отличая их от действительно существующего. Но если это так, то здесь мы сталкиваемся с нормальной рабочей проблемой познания, а возможность познания никогда не означала его легкости.

4. Восприятие может привносить свои собственные характеристики в воспринимаемую вещь. Говоря современным языком, наблюдатель влияет на наблюдаемое. Что ж, с этим опять-таки не приходится спорить. Уже восприятие цвета вполне однозначно указывало на это, а ведь человек естественным образом склонен полагать цвет объективно существующим, хотя на самом деле это и не так. Но здесь возникает всё тот же вопрос: а может ли человек понять, когда его восприятие привносит что-то в воспринимаемое им? Ответ: да, может. Тот же пример с цветом вполне ясно на это указывает. Значит, здесь мы тоже сталкиваемся с нормальной рабочей проблемой познания. Если восприятие вводит нас в заблуждение – значит, надо это учесть, если восприятие влияет на воспринимаемое – значит, и это надо учесть.

Лишь? Не лишь! Да, мы, люди, познаем природу в той степени, в какой это нам доступно, – но из этого никак не следует, что мы познаем не природу, а лишь наше ее восприятие. Слово «лишь» тут абсолютно неуместно. Воспринимаемость материи не может служить основанием считать познание природы каким-то ущербным. Материя дается в восприятии – через восприятие мы ее и исследуем. Это нормально, более того – это правильно. Правильно, потому что плодотворно, а плодотворность доказывается самой наукой.

Что касается знаменитого вопроса о существовании внешнего мира вне субъекта, который воспринимает этот мир, то, откровенно говоря, это вопрос довольно смешной. Здесь спутывается логика постижения материи с логикой ее существования. Действительно, мы не можем представить себе изучение материи без воспринимающего ее субъекта, а вот ее существование – очень даже можем. Чтобы убедиться в этом, надо абстрагироваться от субъекта вообще и сконцентрироваться на конкретном воспринимающем субъекте, а без конкретного воспринимающего субъекта материя прекрасно может существовать, и с этим-то как раз никто и не спорит. Сомневаться в этом, всё равно что сомневаться в том, что, закрывая глаза, мы тем самым не погружаем в темноту весь мир, или еще сомневаться в существовании всего того, что мы лично и прямо сейчас не воспринимаем, а для этого надо провалиться в бездну солипсического эгоцентризма. Вне нас существует масса вещей, которых мы в настоящий момент не воспринимаем – не правда ли? Ведь существует! Но если мы признаем существование внешнего мира вне конкретного воспринимающего субъекта, то это решает вопрос и о его существовании вне воспринимающих субъектов вообще, потому как устранение всех субъектов в данном случае ничем не отличается от устранения одного субъекта. Пусть никто не воспринимает мир, но он все равно существует, а вот каков он? – чтобы понять это, надо, чтобы появился воспринимающий объекты субъект. И вместе с тем смешной вопрос о существовании мира вне его восприятия продолжают задавать чуть ли не с победоносным видом: дескать, а как-то вы на него ответите? Вот, я ответил. Мир вне нас существует независимо от нашего существования, и чтобы понять это, вовсе не требуется выходить за рамки воспринимаемой действительности.

«Каково вне восприятия то, что вне восприятия нельзя и помыслить?» – опять-таки смешной вопрос. Сущность материи дается через ее восприятие, вне восприятия мы имеем не некую параллельную гипотетическую непостижимую сущность материи, но ничего не имеем… Повторюсь: материя дается в восприятии – через восприятие мы ее и исследуем. Вне восприятия – не исследуем, потому как нечего или некому исследовать. Вопрос закрыт.

Месть

Определение. Месть – это приблизительно равное воздаяние злом за зло. Око за око, зуб за зуб – вот наиболее точная формула мести. Выбили вам глаз – отомстите и выбейте глаз тому, кто его вам выбил. Вырвали вам зуб – но нет, не спешите в отместку вырывать зуб своему дантисту, ни к чему это.

Блюдо для волевого человека. Месть – это не только блюдо, которое нужно подавать холодным, но это еще и блюдо, которое может прийтись по вкусу лишь специфическому, а именно волевому человеку, да еще и такому волевому человеку, который максимально волевой и допустил в себя минимум Культуры или сделал всё, чтобы изжить в себе культурное начало. Человек культурный решительно отказывается от блюда мести и в горячем и в холодном виде и, претерпев всевозможные унижения, прощает своим обидчикам, что позволяет им и дальше измываться над своими безропотными жертвами.

Граф-мститель. Молодого моряка Эдмона Дантеса лишили всего: вместо обещанной должности капитана и женитьбы на любимой и любящей невесте, он по ложному доносу заживо и навсегда погребен в страшном замке Иф. Три негодяя приложили к этому свои грязные руки, но Эдмон воскреснет под именем графа Монте-Кристо – воскреснет богатым и всесильным – и все свои силы и богатства он бросит на то, чтобы не спеша, изобретательно и артистично свести счеты со своими недругами, пошагово разрушая их жизни, нанося удары в самые больные места. И как тут не восхититься графом? Надо ведь наказать мерзавцев? Надо. Обязательно надо. Но кто их накажет? Они преуспевают, они видные и уважаемые члены общества. Где же справедливость? Он, граф Монте-Кристо, и есть Справедливость – ему отмщение, ведь он – воплощенное Провидение. Такова идеальная картина мести, ее идеальный образ, созданный в искусстве.

Смердящая месть. Каждому оскорбленному месть представляется желанной, но мстительные люди все отвратительны. В Культуре месть всегда на подозрении, и даже такой яркий типаж, как граф Монте-Кристо, который несомненно имел полное право отомстить, но и это его вроде бы законное стремление в значительной степени дискредитируется даже и в самом романе, хотя Дюма, конечно, оправдывает своего героя и видит в нем именно героя-мстителя. И тем не менее и граф под конец ужасается делам рук своих, и тем не менее и Дюма не под силу сделать его вполне положительным героем. Опять-таки характерно, что Дюма относится к лагерю приключенческой литературы, являясь чуть ли не его лидером – только в приключениях и возможно вывести мстительное начало как нечто позитивное. Оскорбили – отомстил – всё правильно. Сознание же твердит, что всякая месть смердит.

Законопослушный гражданин-маньяк. Приведу еще один яркий пример образа мщения в искусстве – фильм «Законопослушный гражданин». Современному зрителю не нужно пересказывать сюжет, но зрителю или читателю будущего он может быть и даже скорее всего неизвестен, так как фильм не имеет особых художественных достоинств. Итак, к герою фильма вдруг ни с того ни с сего вламывается пара подонков и убивает его жену и маленькую дочь – прямо у него на глазах. Суд, несмотря на очевидность совершенного преступления, почти оправдывает главного из подонков, назначая ему минимальное наказание. Тогда герой решает мстить – и подонку, и судебной системе в целом. Подонка он обездвиживает особым составом, так, чтобы тот не мог и пошевелиться, но вместе с тем всё бы чувствовал, и подвергает его таким пыткам, которые я не очень-то рвусь здесь описывать. Впрочем, все пытки с точки зрения их бесчеловечности похожи друг на друга, ведь, как сказал один подонок, когда его упрекнули в применении бесчеловечных пыток: «А что – бывают человечные пытки?» Нет, человечных пыток не бывает, а всякий человек, прибегающий к пыткам, автоматически лишается звания человека. И вот этот момент применения чудовищных, бесчеловечных пыток сразу же лишает статуса героя и главного героя фильма «Законопослушный гражданин», несмотря на всю к нему начальную симпатию – ведь он занимается вполне оправданным делом, он не трус, который готов проглотить явную несправедливость, нет, он молодец, он настоящий мужик, он отомстит. И вот мы видим, как именно он мстит. Один маньяк и подонок расчленяет другого подонка и маньяка – кому тут симпатизировать? Месть, став реальностью, ужасает не менее деяния, приведшего к ней.

Сладострастные фантазии. При этом эпизод с постепенным, максимально болезненным умерщвлением подонка, со смакованием каждого момента медленного убийства – весьма показателен. Именно так и работает мстительное сознание – именно такие картины оно и рисует, и они кажутся очень привлекательными, и всё время кажется, что надо бы еще подбросить дров в печку мести, надо бы сделать страдания наказуемого мерзавца еще более страшными. Каждый желающий всерьез отомстить распаляет свое воображение до таких крайностей и подвергает объект предполагаемой мести таким изуверствам, что фантазии мстителя позавидовал бы и маньяк. Но именно поэтому сознание, смакуя картину вожделенной мести, и должно ужаснуться самому себе, поняв, к чему всё это ведет на практике, к рождению какого нового – и страшнейшего! – монстра. Нет, месть – это блюдо, о котором лучше лишь мечтать – до тех пор, пока оно совсем не остынет, а потом следует выбросить его.

Ворошиловский стрелок-герой. Можно, правда, привести и другой кино-пример – фильм «Ворошиловский стрелок». Там трое подонков изнасиловали внучку одного крепкого старичка, а он, тоже не добившись правосудия, взял дело в свои руки, купил ружьишко и начал хладнокровно, по одному, отстреливать подонков, целясь в причинные места. «Ворошиловский стрелок» – это фильм о постижении насильниками причинно-следственных связей: попадание пули в причинное место насильника можно считать закономерным следствием совершенного им злодеяния. В фильме, надо сказать, всё выглядит настолько убедительно, что даже не знаешь, к чему и придраться. Правильно дед поступил, кто скажет по-другому? Да только так не получится, а скорее получится как в «Законопослушном гражданине».

Мстить или не мстить? Или это все-таки культурное начало создает образ обязательного ужаса мести – с тем, чтобы отвадить от нее культурного человека? Или в нежелании мстить все-таки кроется элементарная трусость? Вроде как всё, на что вы, интеллигенты, способны – это мечтать о мести, а вот реально отомстить – кишка тонка. Ну что тут скажешь? Остается лишь пожелать, чтобы ваши поводы к мести не были столь страшными, чтобы вам стоило превращаться в законопослушно-ворошиловского графа Монте-Кристо.

Мечта, или Заветное желание

Определение. Мечта – страстное желание пока что совершенно несбыточного, которое чаще всего и остается несбыточным, если же и сбывается, то совсем не так, как мечталось.

Заветное желание. Очень важная мысль: человек рождается, чтобы сначала осознать, а затем исполнить свое заветное желание. Сформулируйте желание, поймите, что именно этого вы хотите, и свершите задуманное. Но на это потребуется вся ваша жизнь, а если вы не готовы поставить на кон свою жизнь, то формулируйте другое желание, которое стоит того, чтобы рискнуть жизнью ради его исполнения.

Доступный рост. Вдогонку к мысли об исполнении заветного желания и к мысли о том, что всю жизнь надо поставить на это. Конечно, не для всех годится. Хорошо, согласен. А что годится для всех? Для всех мыслящих людей, я имею в виду. Я думаю, вот что: всякий мыслящий человек может хоть немного, но «вырасти над собой». Не можете взлететь, так подрастите.

Надличностный рост. Но что это за рост? Неужели это тот самый пошловатый личностный рост, о котором так много трезвонят? Нет, когда я говорю – вырасти над собой, то не имею в виду карьерного и прочего схожего роста; карьеристы и всякого рода успешные индивиды не ассоциируются у меня со словосочетанием «мыслящие люди». У карьеристов растет их Эго, а вы подрастите над своим Эго. Поймите: есть что-то и поважнее вас. Тянитесь к небу – и подрастете.

Террор сознания. Всё равно сознание, стоит ему включиться, уже не выключить, и оно всё равно будет вас терроризировать и требовать формулировки и исполнения заветного желания. Вы, конечно, большие мастера заглушать сознание, этого у вас не отнять. Это я польстил роду человеческому, сказав, что включенное сознание не выключить. Многие из вас всю свою жизнь тратят именно на то, чтобы не дай бог не услышать, что это ему там его сознание нашептывает.

Нежеланная нирвана. А вот мне тут говорят, что зря я об исполнении желаний беспокоюсь, и что желать нужно лишь избавления от желаний. Ну, если вы окунулись в нирвану или постигли дао, то, конечно, я вам не нужен, незачем меня слушать. Но ведь вы никуда не окунулись и ничего не постигли… Верно ведь? Ну так не о чем и говорить. Но я-то, конечно, даже из нирваны вас вытряхнуть хочу. Такое у меня страстно-неосуществимое желание. Нирвана – это очень высоко, но есть и что-то выше нирваны. Желание избавиться от желаний ниже желания подлинно желанного.

Правильная форма желания. Правильная форма желания, правильная форма желания, правильная форма желания… Преследует меня это словосочетание.

Be careful… Не будьте осторожны в своих желаниях, всё равно они не исполнятся. Шутка. Будьте осторожны, но не бойтесь исполнения. Но разве я и сам не сказал, что мечты, если и сбываются, то все равно не так. Сказал, да только понимается этот тезис неправильно. Обычно говорят, что сбывшаяся мечта разочаровывает, но и это, хотя и верно, тоже понимается односторонне. О глупостях мечтают – глупости и получают, но этих глупцов я за скобки вывожу. На самом деле, когда мечта сбывается, то она сбывается чудесно неожиданным образом (совсем не так, как думалось) и даже с перевыполнением плана – человек мечтает о вроде как недостижимом, а достигает еще большего – о чем и не мечтал: период головокружения от невообразимых успехов знаком всякому исполнившему заветное желание. Ну а разочарование… Да, оно неизбежно, конечно, ведь мечтают всегда об утопии, а оказываются в реальности. Перевыполняясь, мечта недоисполняется. Она перевыполняется, раздвигая представления о возможном, но недовыполняется, потому как ориентирована на невозможное. Но в конечном счете недоисполнение и перевыполнение как-то уравновешиваются, и человек, исполнивший (исполняющий) заветное желание, достаточно долго питается чувством базовой уверенности в ненапрасности своего бытия.

Желания и мечты. Первоначально я назвал эту статью Желание, а уже потом переименовал ее в Мечту. Пожалуй, под мечтой понимается желание, очищенное от материального субстрата, сами же по себе желания в своей основе суть желания плотские, недостойные, низменные – не зря я говорил о сексуальном желании как о синониме желания. Но тогда заветное желание правильнее называть заветной мечтой, а если уж рассуждать в терминах отказа от желаний, то можно сказать так: мечтайте, а не желайте! Но не стоит увлекаться игрой в слова и думать, что если вы назовете заветное желание мечтой, то вам будет проще исполнить его (или ее). К тому же кто запретит сладкоежке мечтать о всех пирожных мира? – вроде и мечта, а вполне себе плотская.

Бесплодные мечтатели. Много вокруг мечтателей, и как сладко они мечтают! И правильно делают, что мечтают, но неправильно делают, что больше ничего не делают. Да, много и бесплодных мечтателей, и все же лучшие плоды порождают именно мечты.

Сбыча мечт. Надежней же всего сбываются самые глупые, неуместные, ненужные, несущественные желания. Вот в детстве, помню, по телевизору показывали мало футбола, и я мечтал, что, когда вырасту, изобретут такой телеканал, где будут показывать только футбол. Вырос. Изобрели. Не смотрю. Но желание сбылось, факт. Даже с перевыполнением плана сбылось. Я и не мечтал, что вскоре начнут показывать столько спорта вообще и футбола в частности. И я далеко не один такой пример из своей жизни могу привести – когда второстепенные желания самым странным образом исполнялись. Да если так прикинуть, то все мои глупые и несущественные желания сбылись. Вот все. А у вас?

Воплощение мечты. И возмечтал я стать философом и… и стал им. Это уж было неглупое желание и очень трудноисполнимое. Самая настоящая мечта. Но и она сбылась. Всё сбылось в моей жизни. А я всё равно жалуюсь. Признания не хватает. Так ведь о нем я не мечтал, желания стать знаменитым не загадывал, но, напротив, всегда умерял стремление к славе, говоря, что признания хоть одним мыслящим человеком вполне достаточно. А я далеко не одного мыслящего человека встречал, у которого мои мысли отклик находили. Значит, и признание имею. А всё равно жалуюсь. Слабоват человек.

Инет и Благо. Прямо сейчас прочел в инете: «Желания должны быть конкретными и ясными. Избегайте общих фраз и абстрактных понятий. Например, вместо "хочу быть счастливым" лучше сказать "хочу найти работу, которая приносит мне удовлетворение и радость". Конкретность помогает вам понять, что именно вы хотите достичь, и позволяет вам разработать четкий план действий». Ужас какой! Желания должны быть максимально возвышенными, а главное – никогда не желайте «найти работу», молю вас. Лучше уж быть счастливым, хотя счастья тоже не стоит желать. А чего стоит? Блага самого по себе. Нет ничего выше Абсолюта, или Высшего Блага, а потому и выше Его вы ни о чем не возмечтаете.

Конкретизация. Беда в том, что нельзя пожелать Блага самого по себе. То есть можно и обязательно нужно, но еще обязательнее конкретизировать это общее желание. Как там сказал инет: «Желания должны быть конкретными и ясными. Избегайте общих фраз и абстрактных понятий». Правда, при конкретизации инет и выказал всю свою дурость, а вы не выказывайте, а для этого не избегайте общих понятий. Так прямо и загадайте - «Хочу снять лучший фильм в истории» - и, если вы удерживаете в уме идею Блага самого по себе как общего для разума желания, то и ваше конкретное желание о лучшем фильме сбудется. Не верите? А вы попробуйте.

Последнее соображение – оно же первое. Прежде чем пожелать, научитесь мечтать, а научившись мечтать, загадайте заветное (высшее) желание – и исполните его. Большего от вас никто не потребует.

Мистика

Под мистикой следует понимать специфическую область веры-знания, находящуюся на стыке рационального (объяснимого) и иррационального (необъяснимого), с явной тягой в сторону последнего. Мистика есть попытка рационализации иррационального или иррационализации рационального.

Четыре главных мистических символа: туман, сон, призрак и тайна. Быть мистиком, значит предпочитать туман ясной погоде; быть мистиком, значит жить словно бы во сне; быть мистиком, значит видеть призраки; быть мистиком, значит верить в то, что тайна выше ее раскрытия.

Мистический парадокс. Всякий мистик настаивает на том, что туманные призраки, которые он видит – реальны, а вместе с тем он же и отказывает им в реальности, настаивая на том, что это именно призраки. Мистик был бы разочарован, если бы призраки являлись так же буднично, как и обычные люди, и могли бы быть верифицируемы. Принципиально важно, чтобы объект мистического видения можно было увидеть, но не менее важно, чтобы он оставался в тумане, непроницаемом для взгляда рационалистов. Точно так же и исследователь-мистик, верящий в снежного человека, был бы чрезвычайно разочарован, если бы этого человека нашли и объяснили, что же это за человек такой и как так получилось, что до сих пор он оставался вне поля научного зрения. Нет, ему нужен в первую очередь человек таинственный, полуреальный – человек, оставляющий реальные следы, но по которым его не найти; человек, иногда попадающий в фотообъективы, но лишь для того, чтобы порождать споры о подлинности фотографий или видеоматериалов; человек неуловимый, но которого, кажется, вот-вот поймаешь. Но если поймать – тут и мистике конец.

Религия и мистика. Очевидно, что религия в целом тяготеет к мистике, и что вообще мистику порождает в первую очередь вера, а не знание. Вера иррациональна, но в этом мире она живет на стыке с рациональным, а потому определенным образом взаимодействует с ним. Люди с научным складом мышления и вовсе относят к мистике все религиозные представления и практики. Но очевидно, что и в религии есть свои рационалисты и мистики, и что религиозные рационалисты относятся к мистикам с большим подозрением, и всякого рода вдруг являющие себя чудеса не особо поощряются даже и церковными властями. Но остальное менее очевидно, и чтобы разобраться во всех нюансах религиозного рационализма и мистицизма следует быть более религиозным, чем я, человеком.

Светский мистицизм. В светской жизни квазирелигиозный мистицизм порождает всякого рода столоверчение и прочие праздные глупости, каковые прямо осуждаются не только учеными, но и верующими.

Бытовой мистицизм. На низшем бытовом уровне под мистицизмом следует понимать всяческие суеверия и веру в приметы. Если черная кошка перебежала вам дорогу, то смело идите, если, конечно, вы идете на какую-то не очень важную встречу. Если на важную, то лучше не идти –ясно ведь, что ничего хорошего от этой встречи ждать не приходится.

Наука и мистика. Под научной мистикой, очевидно, следует понимать предполагаемое явление в реальности неких принципиально необъяснимых вещей - того, что мы можем наблюдать, не имея никакой возможности объяснить. Это противоречит научному подходу, потому как ученый всегда исходит из парадигмы возможности объяснения; невозможность же объяснения он относит к недостаточности данных. В целом, научный мистицизм обычно скатывается в явное шарлатанство или безумие и базируется на наблюдении неких единичных, только самому исследователю видимых фактов. Вместе с тем следует отметить, что некая серая, туманная зона неопределенности сопутствует почти любым исследованиям, что оставляет достаточно пространства для возможности мистических истолкований. Случаются происшествия, словно бы специально созданные для того, чтобы оставаться не вполне понятными – они особенно будоражат мистические умы, склонные к познанию: всякого рода перевалы Дятлова, падения тунгусских метеоритов, убийства Кеннеди и прочие события, обреченные быть подернутыми туманной пленкой и порождать тысячи «научных» версий. Мистики особенно ценят именно такие тайны, которые обречены на веки вечные оставаться тайнами, но они же искренне хотят пролить на них свет, противореча своему собственному настрою. Также и всякого рода теории заговора, вероятно, следует относить к порождениям мистически настроенных умов. Наиболее строгими мистическими теориями являются фантотезы.

Искусство и мистика. Искусство попросту эксплуатирует все имеющиеся в наличии мистические представления. Активнее всего оно использует всякого рода нечисть – вампиров, ведьм и прочих дьявольских отродий; ну и конечно истории о призраках и привидениях являются законной частью литературы, кино и живописи.

Ёжик в сфумато. Однако под высшим мистицизмом в искусстве можно понимать и использование всякого рода техник, затушевывающих определенность и подчеркивающих таинственность. Так, техника сфумато – техника мистическая. Вообще, активное использование художником тумана или тематики сновидений указывает на его склонность к мистицизму, и все же лучшие из художников лишь подпускают тумана, не погружая в туман реальность целиком. А как же «Ежик в тумане»? - спросите вы. А вот посмотрите этот мультфильм - как вам кажется? А улыбка Джоконды – разве она не таинственна по самой своей сущности? Таинственна, но не в мистическом смысле. Эта улыбка – плод в первую очередь строго научного подхода к живописи – и всё же в ней есть насмешка над попыткой понять Красоту, а значит и мистика имеется. Иррациональное в Красоте насмехается над рацио, хотя бы сама Красота и была создана максимально рациональным способом. Пожалуй, следует признать, что если религия явно тяготеет к мистике, а наука явно тяготеет к осмеянию мистики и дистанцированию от нее, то искусство не имеет никакого четкого направления в сторону к или в сторону от мистики. Даже реализм в искусстве преспокойно может быть мистическим. В общем, искусство являет нам реальность, но мистическим способом, но – реальность. Работа художника – максимально сознательная эксплуатация своего подсознания.

Мистика как аспект реальности. Быть мистиком по существу - значит быть ущербным. В любой сфере. Игнорировать мистический аспект реальности – значит быть ущербным. Даже в сфере науки.

Мужчина

Определение. Мужчина – это агрессивное (воинственное, волевое) разумное существо.

Мужчина-воин. Основная характеристика мужчины – воинственность. Настоящий мужчина – это воин. Всякое занятие, не подразумевающее проявлений воинственности, может ставить под сомнение мужественность им занимающегося. Нравится нам это или нет, но природа выковала из мужчины воина-добытчика: героического защитника «своих» и демонического разорителя «чужих». Цивилизация смягчила зверскую воинственность мужчины, но и она оставила ему возможность как воевать, так и реализовывать мужские инстинкты в более миролюбивых сферах деятельности. Заниматься политикой – мужское дело, потому как жесткое отстаивание интересов своей стаи издревле есть мужское занятие. Строить бизнес, а особенно крупный бизнес – мужское занятие, потому как издревле делом мужчины было обеспечить «своих» всем необходимым и излишним – к тому же бизнес подразумевает жесткую конкурентную борьбу, а это и есть органичная среда существования мужчины. Быть спортсменом, а особенно спортсменом-бойцом, например, боксером – это мужское занятие, а вот быть писателем – нет; быть же философом – последнее дело для мужчины.

Мужчина-творец. Отсюда естественным образом возникает непростой вопрос: насколько уместна половая характеристика в отношении творческих профессий? Если быть писателем – не мужское занятие, то можно ли называть писателя мужчиной? Чисто логически – нет; на практике, однако, писательство вовсе не мешает оставаться писателю мужественным: и Толстого можно было назвать настоящим мужчиной, и Пушкина, и Лермонтова. Гоголя – нет, нельзя, но уже названные имена писателей-мужчин, причем писателей величайших, указывают на то, что половая характеристика в их отношении работает. В отношении других занятий этот вопрос усложняется. Я уже упомянул о явной немужественности такого занятия, как философия, а вместе с тем и женщины не демонстрируют хоть сколько-то сопоставимых с мужчинами философских достижений, а вот в литературе как раз демонстрируют. Исходя из такой логики, а точнее – практики (опираясь на такие факты), философия и наука, выходит, даже более мужские занятия, чем литература…

Проблема разрешается так. Изначально мы должны полагать мужчину существом агрессивным, но эта агрессия совсем не обязательно находит выражение в агрессивном образе действий. Если мужчина подчиняет свою жизнь разуму, то он не склонен, подобно д’Артаньяну, выхватывать шпагу из ножен при каждом удобном и неудобном случае – это не характерно уже даже и для тех военных, которые руководят войной (для полководцев), а не являются непосредственно бойцами. Даже на войне разум уводит от непосредственного участия в бою, в конечном же счете разум уводит от войн к творчеству, и желание творить перебарывает желание разрушать посредством специфического созидания войны. Уводит-то уводит, но изначальная агрессия никуда не пропадает. Всякое дело требует умения преодолевать препятствия и отстаивать свою точку зрения, а всё это требует наличия волевого агрессивного импульса, который и можно назвать импульсом преодоления сопротивления, или импульсом упрямства. Отсюда мужское начало проникает и в творчество, где ему, казалось бы, не место, и даже в философию, где агрессии, как кажется, уж совсем не место.

Агрессивные философы. Для того, чтобы выявить потаенную агрессивность философов, достаточно поставить под сомнение их концепцию – тут они наговорят вам такого, что вы, возможно, предпочли бы встретиться с боксером… Да и сам путь к Истине через поправку-изничтожение теорий прошлого подразумевает изрядную потаенную агрессию. Всякий мыслитель в настоящем склонен называть всех мыслителей прошлого дураками, уготавливая и себе самому дурацкую участь в будущем.

Преодоление мужественности. И все-таки творческий человек – какой угодно, но только не настоящий мужчина. Чтобы стать творцом, мужчине необходимо преодолеть свою мужественность, или даже так: чтобы стать настоящим творцом, надо перестать быть настоящим мужчиной. В этом ракурсе сразу же теряют всякий смысл насмешки над женским началом как над неразумным, потому как мужское начало точно так же неразумно. Если мы определяем мужчину как агрессивное разумное существо, а женщину как сексуальное разумное существо, то, чтобы стать подлинно разумными и мужчине, и женщине требуется преодолеть свои агрессивность и сексуальность. Настоящие мужчины так же неразумны, как и настоящие женщины. Мужчине, однако, проще преодолеть свое неразумие-мужественность – отчасти потому, что это привычнее социально одобряемо, отчасти же и потому, что само по себе волевое начало более подходяще для преодоления хотя бы и самого волевого начала. Человек волевой – человек преодолевающий, а потому мужчины лучше женщин справляются с преодолением своей природной сути. Чтобы стать творцом, мужчине необходимо преодолеть свою мужественность, но чтобы преодолеть свою мужественность, надо быть пусть не настоящим, но все-таки мужчиной. Поэтому-то многие творцы и сохраняют четко отслеживаемые остатки мужественности и в уже, казалось бы, прочно преодоленном состоянии.

Недопреодоленная мужественность. Характерен и другой вариант развития событий – тоска по утраченной мужественности и стремление творца превратиться в настоящего мужчину. Как творческий мотив такое стремление иногда может быть и плодотворным, но когда оно становится определяющим, то это всегда пагубно сказывается на творчестве. Всегда. Разумеется, можно было бы привести примеры, когда некоторым творцам (в первую очередь писателями и поэтам) удавалось достаточно успешно культивировать образ настоящего мужчины, в том числе и через достаточно активное участие в войнах. А все же внутренний мужчина-зверь должен быть укрощен творцом – если он не укрощен, или, напротив, если он всячески подкармливается, то это приводит к плохим или даже плачевным для творчества результатам. Почему это обязательно так, уже, по-моему, говорилось, не помню, правда, в какой статье. Всё дело в перевернутой системе ценностей: то, что ценится людьми действия, обесценивается в культурной среде и наоборот – то, что имеет культурную ценность, совсем не ценится риал мэнами. Самый верный плод культивирования образа настоящего мужчины – это презрение ко всякой писанине, как к недостойному мужчины занятию.

Не поэт Денис Давыдов.

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой!

Это известное стихотворение известного вояки-поэта можно считать квинтэссенцией риал мэн поэзии. Денис Давыдов, так сказать, самую суть мужественности высказал. Но как поэт… Ну не поэт Денис Давыдов – именно потому не поэт, что слишком уж мужчина. Настоящий поэт, мечтающий стать настоящим мужчиной, очнись – и разлюби кровавый бой. Полюби поэзию. С водкой сложнее – ну что за поэт без водки?

Риал мэн проблем. Проблема настоящего мужчины – одна из важнейших философских проблем современности, потому как сам этот тип – настоящий мужчина – фактически находится под запретом и постепенно вымирает (в цивилизованном пространстве). Исторически воин считался воплощением героя, богоравным существом. Далее военная профессия, постепенно дискредитируясь, тем не менее оставалась весьма почетной, быть же военным для мужчины казалось самым естественным делом. Однако же на каком-то этапе количество дискредитации перешло в качество, и война стала напрямую ассоциироваться со злом, воин же из героя превратился в насильника. Чистый разум не допускает существования войны как таковой, и даже очевидный аргумент в пользу оборонительных войн кажется чистому разуму сомнительным. Да и практический разум понимает, что чистой оборона никогда не бывает, и всякая оборона при удобном случае тут же оборачивается атакой, и что само понятие победы подразумевает именно атакующие, а не оборонительные действия, а следовательно осуществление агрессивного насилия.

Итак, образ настоящего мужчины сегодня почти полностью дискредитирован – вместе с дискредитацией войны. И что? А то, что, будучи дискредитированным, он тем не менее остается востребованным. Во-первых, и сами войны, будучи дискредитированными, никуда не делись, а мужчины до сих пор остаются явно предпочтительными по сравнению с женщинами воинами. Лучше всего востребованность риал мэн типажа видна в масс-культуре, где положительные герои сохраняют всю свою мужественность, кроша плохих парней направо и налево, но не вызывая тем самым никакого морального возмущения. Также мы видим и расцвет разного рода боев без правил, которые являют собой картину неприкрытой агрессии, абсолютно неприемлемой с культурной точки зрения. А вместе с тем бойцы без правил сегодня чуть ли не популярнее более культурных боксеров – именно благодаря неприкрытой жестокости бесправных боев.

Женщина вздыхает и ужасается… И в межполовых отношениях мы видим ту же двойственность: дискредитация и востребованность. Женщины очень часто вздыхают о том, куда это подевались настоящие мужчины, но когда они сталкиваются с ними в реальности, им становится не по себе. Чудом явленный настоящий мужчина часто оказывается настоящей скотиной, первая задача которой – поставить женщину на место, а место женщины, как известно всякому настоящему мужчине – на кухне и в постели. Но даже если в отношении самой женщины мужчина проявляет полную терпимость и ведет себя вполне культурно, то когда он все-таки вынужден проявить свою самцовую природу – например, отдубасить какого-нибудь нахала, то женщина, если ей доведется увидеть, как это всё происходит, пребывает в культурно-физиологическом шоке. Как это? Как это ее милый может быть таким жестоким? Но он просто мужчина. То есть не просто, а – настоящий мужчина. Ах, вам не по душе такая мужественность? Но другой нет. Или уничтожьте мужчину, или восхищайтесь им, избегая видеть то, что делает его мужчиной.

Диалог мужчины и женщины. «Разве нельзя всё решить мирно?» – спрашивает женщина у мужчины. «Нет, нельзя», – отвечает мужчина женщине. «Но разве нужно быть таким жестоким?» – спрашивает женщина. «Да, иногда нужно», – отвечает мужчина. «Тогда ты мне не нужен», – говорит женщина и… тоскует о настоящем мужчине.

Мультипликация

Два неправильных определения. Первое – совсем неправильное определение мультипликации: мультипликация – это кино для детей. Второе, не совсем, но все равно неправильное определение: мультипликация – это поэзия кинематографа.

Начать надо с того, что мультипликация – это не кинематограф, поэтому она не может быть ни кино для детей, ни поэзией кинематографа. И все-таки в обоих неправильных определениях есть свой смысл.

Мульты для детей и взрослых. Почему можно назвать мультипликацию кино для детей, хотя ведь есть и такой жанр, как детское кино? Но по своей сути и в основном кино снимают для взрослых, а жанр кино для детей поэтому и обосабливается – ведь по сути это и не жанр. С мультипликацией дело обстоит прямо противоположным образом. Мультфильмы снимают и для детей и для взрослых, но в первую очередь для детей, поэтому-то жанр мультфильмы для взрослых требует специального обособления. Вроде как надо проговорить – для взрослых, а если не проговаривать, то получается, что для детей.

Мульты как стихи. Почему мультипликацию можно назвать поэзией кинематографа? Не знаю, но как-то мне пришло в голову такое определение и до сих пор оно кажется мне красивым. Кино – это проза жизни, а мультипликация – поэзия. Красиво ведь звучит?

Основное отличие мультипликации от кино. В мультфильмах вся его реальность создается художниками, а в кино – нет, кино чаще всего заимствует реальность у самой реальности. Режиссер ищет натуру, аниматор создает ее. И кино и мультипликация рождаются из движения картин, но кино в смысле движущихся картинок является скорее движущейся фотографией, а мультипликация – движущейся живописью. Вот оно, правильное определение мультипликации: мультипликация - это движущаяся живопись, или живопись в движении.

Несправедливый приоритет кино. По факту кино как искусство на сегодняшний день важнее мультипликации. Режиссеров кино знают все, аниматоров – далеко не все. Актеров знают все, а в мультипликации актеров и вовсе нет, хотя озвучка персонажа в ряде случаев может быть приравнена к полноценной роли. Итак, режиссеров, актеров, фильмы знают все, а мультфильмы… Хотя многие мультфильмы тоже знают более-менее все, но это ведь всё так, не всерьез, для детей. Подразумеваемая детскость мультипликации сильно подрывает ее позиции. А вместе с тем живописное начало, из которого растет мультипликация – оно ведь выше фотографического начала, из которого растет кино. Живопись выше фотографии, но кино выше мультипликации. Таковы факты. На сегодняшний день они таковы.

Норштейн как художник. Лучший режиссер-мультипликатор всех времен – Юрий Норштейн - потому и стал лучшим, что всерьез отнесся к мультипликации как к живописи в движении. Соответствие мультипликационной работы определению мультипликации породило самый высокий результат. И всё же даже «Ежик в тумане» многими считается фильмом для детей, хотя про «Сказку сказок» этого уж точно никто не скажет.

Короткий метр. Подобно тому, как мультипликация тяготеет к детскости, она также тяготеет и к краткости. Это тяготение не является законом, и мы знаем мультфильмы длиной по два часа и более, но я бы сказал, что если детскость мультипликации во многом работает против нее, то как раз краткость – это сама суть мультипликации. Когда мультфильм растягивается до хронометража фильма, то он как бы подделывается под фильм, коим вовсе не является. Есть какая-то магия уже даже и в том факте, что целая команда художников-мультипликаторов во главе с режиссером может годами работать над мультфильмом, который будет идти всего пять-десять минут. Это сколько же всего должно быть выражено в этих минутах! Это какую же веру в ценность конечного результата надо иметь, чтобы заниматься такой титанической работой ради пятиминутного показа! Никакому кино и не снилась такая потенциальная концентрация смысла.

Будущее мультипликации. Возможно ли допустить, что со временем мультипликация как живопись в движении сможет затмить фотографический кинематограф, вытеснив его с первого места? Вряд ли. Но возможно. Это я говорю для того, чтобы, если это случится, сказать – ну я же говорил, а если не случится, то сказать то же самое – ну я же говорил, что этого никогда не произойдет!

Лучший мультфильм всех времен. За это звание всерьез борются всего два мультфильма одного-единственного режиссера: «Ежик в тумане» и «Сказка сказок» Юрия Норштейна. А какой из этих двух мультфильмов выберу я? Разумеется, третий: «Фильм, фильм, фильм» - причем Хитрука, а не Норштейна. Итак, лучший мультфильм в истории рассказывает про мир кино. Это довольно-таки симптоматично…

Несостыковка

Не сходится. Глобальная несостыковка, или глобальное противоречие – мысль, неизбежно возникающая при всестороннем анализе действительности. Впрочем, поначалу это не мысль, но лишь ощущение – что-то с чем-то не сходится. Ощущение это возникает при частных исследованиях реальности и в значительной степени кажется закономерным – разуму кажется естественным, что на его пути возникают противоречия, ведь он и существует для того, чтобы их устранять. Разум во всяком случае уверен, что путь устранения противоречий правильный, а путь принятия противоречий – неправильный; разум уверен, что всё нестыкующееся (несостыковывающееся) можно как-то состыковать. То, что не успеет сделать он (один носитель разума), доделает за него другой носитель разума. И все-таки разум уже как-то не очень спокоен, потому как даже и там, где он, как ему кажется, очень хорошо всё состыковал, остаются какие-то несостыковки. Сама «хорошесть» состыковки может смущать разум – а не подогнал ли он решение под некую слишком логичную схему? Не слишком ли всё гладко? Но не со скептиками же ему соглашаться, а скептики только рады указывать на противоречия, не умея ничего толком объяснить и не принимая объяснений, хоть ты им их на блюдечке преподнеси. Нет, путь скептицизма – не путь разума, а всё же и путь разума неизбежно приводит к некоторому скептицизму относительно достигнутых результатов наблюдений и анализа. Что-то с чем-то не сходится. Вот сейчас подумаю – и всё сойдется. Всё равно не сходится.

Единая природа. Даже исследование природы уже в какой-то мере заводит исследователя в тупик – хотя как раз в природе, в силу детерминистической доминанты, наблюдается всеобщая взаимоувязанность всего со всем. Вот и отлично, хотя бы тут можно не думать о некоей глобальной несостыковке. А всё равно приходится. Природа по своей сути едина, и мыслится она преимущественно как некое единство, а вот изучается вовсе не как единство. Есть физика, есть химия, есть биология – всё это отдельные науки, пересекающиеся друг с другом, но и принципиально отличные друг от друга. Невозможно ограничиться физическим исследованием реальности, а тем более химическим. Но природа остается чем-то единым, и познавая природу частным образом мы можем быть заранее уверены в некоем принципиальном изъяне нашего познания. Те же, кто пытается разработать некий универсальный подход – в лучшем случае квази-ученые, а чаще всего – явные шарлатаны или оригинальничающие неучи. Дробление наук и дробление внутри наук – это не прихоть ученых; сам путь научного исследования заставляет ученых дробить области познания. Работы на стыке наук всё равно подразумевают стыки, то есть границы. Но природа остается единой, и вся эта удивительная взаимоувязанность, которую мы можем наблюдать в природе, для разума уже порождает ощущение несостыковки, так как он, разум, как раз не может связать всё воедино.

Неразумные разумные существа. Обращаясь к разумной жизни, разум очень быстро хватается за голову. Можно сказать, первая несостыковка в том и состоит – разум не видит, чтобы носители разума были разумными. Опять-таки поначалу это не слишком его смущает. В самом деле – неразумность большинства лишь закономерна – люди ведь еще только учатся быть разумными – и постепенно научатся. Далее, однако, разум начинает сомневаться – научатся ли? Но и тут он еще может укрыться в презрении к большинству: дескать, оно неразумно, и таковым останется, но есть ведь и разумное меньшинство, вот на него и следует ориентироваться. Но что же это за меньшинство такое? – как-то так само собой оказывается, что это не просто меньшинство, но меньшинство от меньшинства, а именно лишь сами философы и могут претендовать на звание собственно разумных людей. Никто больше, а только лишь философы. Хорошо, пусть так. Да нет, уже нехорошо. Совсем нехорошо. Глупость какая-то выходит. Выходит, что вся разумная жизнь сводится к тому, чтобы один-два человека в столетие о чем-то там пофилософствовали. Но далее разум, если он не совсем самодоволен, вынужден признать еще и весьма специфические итоги этих столь редких в истории глубоких философствований. Да, они глубоки, но… Не хочется произносить это «но», но приходится. Да, они глубоки, но…, но и в самих этих философствованиях слишком многое не сходится. Прежде всего философы не могут даже надеяться на то, чтобы играть ту роль, которую они берут на себя, то есть роль объяснителей и руководителей разумной жизни. Скажу крепче: философы не просто не могут играть эту роль, но и претендовать на нее не могут. Скажу еще крепче: и надеяться даже не могут на то, что смогут начать претендовать.И ни один философ никогда не играл эту роль, хотя все претендовали – претендовали на то, на что не стоило и надеяться претендовать.

Неадекватность объяснений. Впрочем, относительно роли объяснителей жизни я, конечно, немного погорячился – на эту роль философы претендовать могут и даже кажется, что кому еще и претендовать на нее, как не философам? Но и тут не всё гладко, ой как не всё. Философские объяснения реальности имеют исходным пунктом всю ту же самую неразумность этой реальности; философ – сторонний скептически-иронически-возмущающийся наблюдатель всего происходящего в действительности. Но как можно адекватно объяснить то, на что смотришь как на полную неадекватность?

Царство философского безумия. Далее, раз уж всё так неразумно, то естественным образом возникает и мысль о разумном руководстве, мысль, которую четко сформулировал Платон в непревзойденном «Государстве»: пока не станут царствовать философы, не быть и царству разума.Но то же самое «Государство» дает блестящую картину невменяемости философских «разумных» руководящих построений, так что остается лишь молить Бога о том, чтобы не дай бог какой философ не взобрался на трон. Наиразумнейший Платон такого нагородил, что и тоталитарные государства двадцатого века в сравнении с государством Платона представляются несколько более человечными. Военный лагерь, усовершенствованная до полной бесчеловечности Спарта – вот что воспевает Платон непосредственно в государственных делах, хотя высшей-то целью Платона является возможность для философов полноценно предаваться философствованиям. Ради торжества философии всё затевается, а на практике мышления выходит – идеальная Спарта, то есть Спарта еще худшая, то есть ещё более страшная, чем она была в реальности. Несостыковка!

Разум в себе и не в себе. Ну, хорошо, это всё дела частно-философские. Э, нет… Уже тут мы налетаем на такой камень преткновения, обойти который очень трудно. Именно философ призван объяснить или построить разумную реальность, но он находит таковую лишь в своем собственном разуме, но и она оказывается неразумной. Неразумность разума в самом себе – это довольно-таки смущающая вещь.

Личное и общественное. Перечислять различного рода фундаментальные противоречия в общественной и личной жизни было бы довольно утомительно, к тому же там и сям в этом словаре они упоминаются, и все-таки краткий список привести необходимо – с тем, чтобы не говорить: «Можно было бы привести массу примеров», а потом привести один-два примера и на том успокоиться. В общественной жизни более всего смущает неспособность людей устроиться хоть сколько-то удовлетворительным образом. Как минимум еще в недавней истории мы видели (видим) жестокую эксплуатацию одних другими, эксплуатацию, которую преуспевающие люди не очень успешно старались (стараются) убрать с глаз долой, чтобы она не бросалась в глаза, не портила им аппетита, пряча трущобы подальше от элитных районов, а еще лучше (сегодняшняя стратегия) – используя потогонные производства в далеких странах. Кто-то где-то круглые сутки без выходных надрывается до смерти, делая милые игрушки для наших детишек, но кто, но где, да и было бы им лучше, если б они не надрывались? – без потогонной работы они б еще хуже жили, так что мы не только не видим этих бедолаг, но еще им и благодетельствуем. При этом само преуспевшее общество, даже если оно относительно успешно спрятало все неприглядные стороны жизни в некие недоступные невооруженному глазу области, не являет собой примера хоть сколько-то удовлетворительной жизни, погрязая в потреблении, скуке и разврате от потребления и скуки. Депрессии, фобии, всеобщее уныние, отрицание хоть чего-то похожего на смысл - привычные плоды благополучной буржуазной жизни. Сам образ идеального общества привычно ассоциируется либо с обманом, иллюзией (как в «Машине времени» Уэллса), либо, если обмана нет, и в обществе действительно нет ни преступности, ни эксплуатации, ни нужды, то вместо этого есть беспросветная скука, какое-нибудь там сто раз описанное подавление или отсутствие эмоций – да и вправду, не очень понятно, чем можно заполнить время значительного числа людей (а общество – это не индивид, это все люди) при отсутствии настоятельной необходимости работать ради выживания. Вот и получается – с одной стороны, известная на протяжении всей истории страшнейшая эксплуатация людей людьми (которая всегда может вновь заявить о себе, стоит только поиссякнуть ресурсам, сами же ресурсы продолжают эксплуатироваться абсурднейшим образом), а с другой – эксплуатируемые вызывают сочувствие лишь пока они в цепях, а как только они от них освобождаются, то особой симпатии уже не вызывают, вливаясь в ряды зацикленных на потреблении скучающих буржуа. Подразумеваемое неблагополучие благополучных обществ – приговор человеческому обществу. И всё это при том, что огромное количество людей на планете по-прежнему голодает и борется за существование, находясь практически в рабстве или в абсолютно беспросветных условиях. Несостыковка.

Спорная мысль. В обществах развивающихся люди убиваются и их убивают, в обществах развившихся на смену убийствам приходят самоубийства. «С жиру бесятся» – так говорят в народе, и с народом приходится согласиться. Развиться, чтобы впасть в депрессию и самоубиться – любопытная динамика.

Война и мир. Мирные периоды взрываются войнами, война же сама по себе является каким-то страннейшим, невозможным для разума событием, которое он априори отказывается принимать, но которое ему всё время приходится иметь в виду. Плюс вполне реальная перспектива ядерной войны, которая уж совсем невозможна, а потому практически неизбежна. Несостыковка.

Переходя от общества к личности… Но уже сам этот переход порождает фундаментальную несостыковку, потому как личность не хочет состыковываться с обществом. Я – личность, и с обществом состыковываться категорически не желаю. Человечество безнадежно, хотя отдельные люди могут обнадеживать – этот тезис, в разные времена сформулированный разными людьми, уже указывает на пропасть между общественной и частной жизнью. Тут вроде бы нет ничего даже близко удивительного, ведь личность по определению стоит особняком, а иначе что ж это за личность? Но удивительное есть – ведь всякий индивид и живет, и имеет глубочайшую потребность жить в обществе, а вместе с тем он не видит, не находит подходящего общества. Отчасти он способен заменить общество сообществом или совсем узким кругом друзей и коллег, но эта скорлупизация развитого разума, когда даже и необходимость диалога (тяга к общению) трансформируется в бесконечный диалог с самим собой – всё это как-то противоречит требованию того же самого разума находиться в общении с другими, противоречит тяге разума творить добро для людей вообще. Нельзя замкнуться в одном себе и творить Добро для всех, а вместе с тем разум как будто именно к этому и стремится. Не мешайте мне, я желаю вам добра, только бы вас не видеть.

А что в личной жизни? Тоже всё как-то… Во-первых, человек, как известно, смертен, но это известное известие всё время поражает человека, и он категорически не желает его признавать. И как это может быть? Да не может этого быть. Человек естественным образом мнит себя бессмертным, но смертен-то он ещё более естественно. Религиозное решение проблемы – никакое не решение, но бегство от признания факта смертности, не более. Ну не хочет человек умирать, он хочет жить вечно – это понятно. А вот что он все-таки умирает – это не очень понятно, но это факт. Несостыковка.

Вожделенное бессмертие. А теперь представим себе такую фантастическую вещь, что человек приобретет бессмертие, причем при сохранении физической бодрости и способности к развитию, – а это вовсе не сказочное, но вполне научно-фантастическое допущение. Изменит ли это жизнь? Несомненно, и изменит радикально. Но сделает ли это жизнь человеческую хоть сколько-то более удовлетворительной? Весьма сомнительно. Можно сходу догадаться о ворохе проблем, которые породит такого рода бессмертие, а также не сомневаться в том, что этому предсказуемому вороху будет сопутствовать ворох проблем, о которых мы бессильны догадаться. Конечно, само по себе наличие проблем вовсе не является чем-то априори негативным или позитивным, но тут в сознании сразу же возникают всякого рода неутешительные картинки будущего, которые заставляют усомниться в необходимости бессмертия для человеков. Не по силам эта ноша, не породит она ничего, кроме вечности пресыщения, патологической трусости (страх смерти увеличится многократно), а также бунта пламенных самоубийц, которые теперь будут уходить из жизни с романтическим вызовом – не надо нам вашего бессмертия! Человек жаждет бессмертия, чтобы потом взбунтоваться против участи бессмертного. Несостыковка.

Любовь. При слове «личная жизнь» перво-наперво вспоминается жизнь любовная. Тут можно и ничего не говорить – настолько очевиден противоречивый характер любовных отношений. Тут уж писатели постарались, их и читайте. Ну и по сторонам смотрите. Господи, и во что эта самая любовь людей превращает, страшно смотреть просто! И в ничтожеств, и в глупцов, и в абсолютно ослепленных любовью слепцов. Далее примем во внимание и сам характер любви с ее абсолютно неразрешимым противоречием скотского желания и вознесения любимого объекта на ангелический пьедестал. То ли надо просто семя из себя излить – вот и вся любовь, то ли надо всю жизнь посвятить служению и созерцанию любимой, не прикасаясь к ней. В общем, читайте писателей и смотрите по сторонам. Сами только не влюбитесь – хотя никого не минует чаша сия – чаша превращения в блаженного идиота, которого очень хочется встряхнуть, из которого очень хочется всю эту любовь выбить, чтобы он хоть немного вменяемым стал.

Недотворчество. Далее, остается лишь поражаться тому, как мало используются творческие способности человека. Искусство творится несколькими людьми в столетие! Да, несколькими – теми, которые потом остаются в истории искусства. А в некоторые столетия так и этих нескольких людей еле-еле найдешь. Вместе с тем, если мы подумаем о более полном раскрытии человеческих талантов, то придем к современной ситуации, а сегодня нам уже все уши прожужжали словосочетаниями типа «раскрыть свой творческий потенциал», так что его уже закрыть хочется. Да, мы дожили до «золотой эры» креативного псевдо-творчества, когда чуть не каждый может издать книгу – издать-то он ее может, да только вот читать ее невозможно. Массовое раскрытие творческих потенциалов похоже лишь вредит возможности раскрытия творческого потенциала немногих. Золотой век массового креатива убивает подлинно творческое начало. А всё же хочется, чтобы творческий потенциал раскрывался как можно полнее и как можно у большего числа людей. Несостыковка.

Охотник до леса. Вспомнил я тут вдруг одного человека, охотника, фильм я про него смотрел. Интересный такой человек, ну, понятное дело, не за компом сидит, не на монитор смотрит, а по лесам бродит, за природой наблюдает – интересно. Но годы идут, и бродить по лесу становится всё сложнее. Трудное это дело, требует физической подготовки. И такая растерянность проявилась вдруг в этом лице, когда охотник сказал: «Я сейчас только подступаю к подлинному познанию природы, но… уже нет сил, старею».И ведь это не праздные возгласы типа – «Эх, мне бы новую жизнь начать!» – этот охотник свою жизнь и начал и живет, но вот не дается ему полнота познания – как раз тогда, когда он готов воспринять ее. Конечно, тут можно усомниться – не обычное ли это человеческое – еще бы пожить! – но не обязательно. Почти каждый человек, идущий высшим из путей, сталкивается с препятствиями, которые он знает, что мог бы преодолеть, но словно бы сама природа вещей восстает против этого. Александр Македонский, за которым не идут, хотя он может идти дальше; Леонардо да Винчи, который может много больше того, что готово воспринять человечество; охотник, который мог бы принять в себя все тайны леса, да вот стареет… Несостыковка.

«Если бы молодость знала, если бы старость могла». Но молодость не знает, а старость не может. Несостыковка.

Ужаснись самому себе. Но зачем надо обращаться к каким-то сферам деятельности, когда можно обратиться к самому себе? Зачем проникать в чужие мысли, когда и свои под рукой? Каждый легко обнаружит в себе такие противоречия, что даже неловко становится. Мне вот на свои противоречия смотреть очень неловко, стыдновато, в общем. Недостойно философа я живу, а ведь всю жизнь положил на то, чтобы жить достойно философа. Более того, если бы я захотел, то без всяких проблем нарисовал бы картинку достойной философа жизни, и немногие бы в ней усомнились. Но я-то знаю… Я знаю, что не так оно всё. Не совсем так – как минимум. Говоришь себе не суетиться – и суетишься; обещаешь себе не отвлекаться – и отвлекаешься; клянешься не наступать на старые грабли – и наступаешь не только на старые, но еще и новые находишь. Да разве прямо сейчас… Эх, да что там и говорить…

Скажут, что это всё от слабости, но есть ведь и вполне цельные люди. Да пожалуй, что они и есть, да только вот эти самые волевые монолиты как-то уже давно не вызывают у меня особого пиетета. «Гвозди бы делать из этих людей» – ну так пусть и делают из них гвозди. А быть человеком – это вам не гвоздем быть. Мыслящим, то есть, человеком. А ведь и самому хочется в мыслящий монолит обратиться…. Несостыковка.

Противоречивые монолиты. Впрочем, насмотрелся я и на каменных монолитов. Мало того, что они больше не вызывают у меня особого пиетета, так и противоречат они себе ничуть не меньше других. Один весьма волевой человек при мне хвалился тем, что он всегда четко и ясно заявляет свою позицию, и репутация у него такая была, а вместе с тем он вполне открыто говорил о том, что об этом-то говорить не может, потому что за это можно понести уголовную ответственность. И такого, о чем он не мог говорить, боясь за последствия, было довольно много. И что же? И ничего. Он почему-то по-прежнему был уверен в том, что он всегда четко и ясно заявляет свою позицию по всем вопросам и что он такой смельчак, что поискать не найдешь. А тех, кто заявлял свою позицию и нёс за это зарешеточные последствия, он называл идиотами. Проще всего было бы назвать его лицемером, но в том-то и дело, что не был он лицемером, но действительно был смельчаком, но не без лицемерия, каковое он, конечно, отрицал, хотя сам же открыто о нем и заявлял. Да, очевидно сила воли состоит и в том, чтобы настоять на своей цельности, несмотря на все явные противоречия. Несостыковка.

Неутешительный итог. Итак, базовая неудовлетворительность общественной жизни, невозможность нормального (гармоничного) сосуществования личности и общества, страннейшее положение, в котором оказывается творческая личность и среди прочих личностей, абсурдная личная жизнь людей, наконец, непреодолимые внутренние противоречия – всё это и по отдельности, а особенно вместе приводит разум от ощущения некоей глобальной несостыковки к достаточно четко сформулированной мысли о ней.

А все-таки познание возможно... И тут, конечно, скептики опять восторжествуют, крича, что на этот раз у разума не получится вывернуться, и он вынужден будет признать противоречие за истину бытия. Но разум всё равно не скептичен, он упрямо идет путем познания, твердо зная, что этот путь далеко не всегда заводит в тупик. Если же он где-то заходит в тупик… Что ж, надо осознать и это. Но противоречие-то все-таки глобальное – как с этим-то быть? И тупик, выходит, глобальный? Да, тут мне трудно что-то возразить. Неужели же я и сам, я, всегда так бодро шагающий (шагавший) путем познания и ненавидящий (ненавидевший) все эти «познание умножает скорбь», «ничего до конца понять нельзя», «смирись, бессильный разум» и прочие сентенции в этом роде – так неужели я и сам усомнюсь в конце? Но я всё равно верю в разум, верю, что он может познавать даже в условиях разного рода глобальных несостыковок. Да, может, а иначе я бы и не взялся за эту огромную работу по составлению философского словаря. И даже сейчас я бодр и совсем не похож на скептика, хотя и зашел в изрядный тупик. Быть может, это торжество пытаемого, который упрямо стоит на своем. Или как раз признание глобальной несостыковки – это признание, вырванное у разума под пыткой жизни, но выйдя из пыточного кабинета, разум говорит: «А все-таки я разберусь, все-таки я пойму». И даже если в самом конце разум видит, что концы с концами не сходятся, то он горд тем, что понял это. Дойти до этих конечных концов, до запредельных пределов – куда там скептику! У него концы с концами не сходятся уже в самом начале.

Зрим в корень. Осознание корня глобального противоречия состоит в признании испокон веку известного дуализма тела и разума, материи и идеи. Человек – животное, и потому не быть ему вполне разумным. Человек – животное неживотное, природное неприродное существо, а потому обречен находиться в противоречивом состоянии. Что ж, это во всяком случае понятно. Но следует понять и другое – следует должным образом осознать те огромные преимущества, которые дает разуму телесность. Сколько всего черпает он из нее (одни эмоции чего стоят), и даже там, где разум максимально очищается, сколько материала для разного рода недовольного, но глубокомысленного ворчания дает ему материя! На нее можно ворчать хоть всю жизнь! Весьма ценная вещь. Если бы у разума не было тела, его следовало бы придумать. Или это тоже несостыковка?

Нефть

Определение. Нефть – черная маслянистая жидкость с отвратительным запахом, но чрезвычайно ценимая за свои горючие свойства; ценимая настолько, что ее еще называют черным золотом. Образовалась нефть в результате медленного брожения в недрах земли отжившей органики, так что, называя вещи совсем своими именами, нефть можно назвать перепревшей за миллионы лет мертвечиной. Отсюда и запашок.

Стихотворный отрывок и нужды государства.

… Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда и нефть, и газ имеет.

(почти Александр Сергеевич Пушкин)

На самом деле государству всё нужно: и продукт, и золото, и газ, и нефть, а главное – побольше налогов с подданных собрать, то есть содрать. Но о государстве уже был отдельный разговор в соответствующей статье словаря. Что же касается стихотворения, то я надеюсь, что никаких комментариев оно не требует – ни само по себе, ни его небольшое искажение – я надеюсь, что вы достаточно культурны, чтобы идентифицировать-скорректировать его и без всякого культурного давления. Если вы русский человек, конечно – иностранцу (и даже культурному иностранцу) приведенные строки едва ли что скажут. Но от чудной поэзии вернемся к вонючей, но прибыльной нефти.

Нефть как проблема. Если в отношении желтого золота наиболее интересным был вопрос о том, что придает ему ту специфическую ценность, которая делает его символом сокровищ, то в отношении черного золота, или нефти, вопрос о ее ценности совершенно неинтересен. Ценность нефти самоочевидна; нефть, как и любой товар, полезна, но нефть сверхполезна, и потому она сверх-товар, черное золото. Но какой же вопрос может быть задан философом в отношении нефти? Конечно, чрезвычайно интересно было бы отследить все те влияния, которые оказывает нефть на мировую политику, сорвать все те благородные маски, которые прикрывают жажду наживы, - ведь с теми, у кого есть нефть, не хочется ссориться, сколько бы там у них ни нарушались права человека. Да, всё это вопросы интересные, но скорее для политолога, а не для философа, и труды соответствующие есть, и вы их прочитаете, если захотите. Но неужели из нефти можно выжать лишь массу всяческого топлива, но нельзя выжать ни крупинки смысла? Неужели с точки зрения философии она совершенно неинтересна? Нет, все-таки интересна.

Всё для человека. Следующий вопрос задаст направление размышлений, а все последующие вопросы последуют из него. Вопрос такой: как-то не очень понятно, что же все-таки представляет собой нефть? Контрвопрос: что ж тут непонятного? И определение уже было дано, хотя и не особо научное, но можно и научное дать. Можно сказать, что нефть образуется из остатков осадочных пород… Стоп. Вот тут и начинается самое интересное, а самое интересное в нефти, как, впрочем, и в других полезных ископаемых - это диссонанс между их образованием и их использованием человеком. Человек по свойственной ему привычке считает, что всё существует для него, и если следовать такой логике, то и все полезные ископаемые образовались исключительно для того, чтобы быть полезными человеку. Но вообще говоря это довольно странный подход, и между прочим и сам человек его во многом опровергает. Нефть вырабатывалась природой сотни миллионов лет, а человек ведет масштабную добычу нефти чуть более ста лет, а между тем ее исчерпание уже не за горами. Согласитесь, как-то странно считать, что природе потребовались миллионы лет, чтобы выработать ископаемые, которые могут быть полезными человеку всего на сотню-другую лет. Двойная странность – и в сверхмедленной изготовке нефти именно для человека, и в сверхбыстрой ее человеком растрате. Поистине, природа тут выступает в роли рачительного хозяина-отца, скопившего огромное состояние, которое ветреный наследник одним махом спускает прямо на глазах убитого горем родителя.

Звери для охотника. Но если нефть существует не для человека, то для чего? Ну вот лес тоже существует не для человека, но его природное назначение понятно. Это не мешает человеку уничтожать леса, но все-таки с некоторой оглядкой, которой в случае эксплуатации полезных ископаемых как-то не наблюдается. А хорошо ли мы знаем природное назначение полезных ископаемых? По-моему, не очень, хотя я могу и ошибаться. По-моему, к полезным ископаемым человек относится именно так, как будто они были созданы исключительно для него, но и в этом своем антропоцентричном подходе, как я уже отметил, человек ведет себя просто поразительно неразумно. Подобно тому, как охотник полагает, что звери для того и созданы, чтобы на них охотились, нефть, оказывается, для того и создана, чтобы делать из нее бензин (и прочее, и прочее). Да нет, для чего-то другого она создана… А вместе с тем о природном назначении нефти говорится как-то глухо и сторонним образом, а на первом плане всегда стоит ее назначение для человека.

Сроки исчерпания. Итак, природное назначение нефти не очень понятно. Это раз. Во-вторых, вспомним о сроках исчерпания. Тут, конечно, мутная история. Когда я учился в университете, то есть лет двадцать назад, сроки исчерпания нефти, как я припоминаю, относились к году этак 2050-му. Сейчас (2025 год), через двадцать лет, этот срок магическим образом передвинулся именно на те же самые двадцать лет – и нефть вроде как должна исчерпаться к 2070-му году. Получается, что исчерпание нефти всё время находится годах этак в пятидесяти от настоящего момента времени, сколько бы времени ни прошло. Опять-таки понятно, что исчерпание не может произойти неким одномоментным драматическим образом, и не будет такого, что в один из дней 2070-го года появится диктор со скорбным лицом и скажет: «Извините, но сегодня с утра вся нефть закончилась». Человечество адаптируется к новым условиям, меняя свое поведение – приближающееся исчерпание порождает новые стратегии использования исчерпывающихся ресурсов или их замены. Всё это понятно, плюс не будем забывать о туманности будущего. Даже десять лет вперед – это почти всегда какая-то новая реальность, о которой мы имеем весьма смутное представление. Кто в 2015 году мог бы представить, в какой ситуации мы окажемся в 2025? А кто в 1930 году мог представить, в какой ситуации будет находиться мир в 1940? А в 1990 году никто еще и об интернете-то ничего толком не знал. Вы это можете себе представить? Не было интернета! А что ж тогда вообще было?

Глупые люди. Но самое поразительное – это конечно сама констатация факта, что относительно скоро нефть всё равно закончится. Тут что-то не так. Не так что-то с людьми. Если нефть – это такой удивительный подарок природы человеку, то нельзя же его спустить всего за сто лет! Можно. И не только можно, но можно и вполне спокойно рассуждать об этом - как мы, мол, будем обходиться без нефти, что придумаем (ведь придумают что-то ученые), не надо, мол, впадать в панику, рано еще впадать в панику, а может, нефти и еще на сто лет хватит, тогда вообще нет смысла загадывать – ну а главное, это не наши проблемы, это проблемы будущего поколения, вот пусть оно с ними и разбирается. Но зачем надо обходиться без нефти, если природа изготовила такой огромный запас нефти? Но человечество требует энергии, топлива, и так далее, и еще так далее, человечество очень требовательное, и людей очень много, и запросы их растут, и так далее, и еще так далее. Но это всё какой-то – нет, не детский, но странный разговор. Вернемся к простой начальной посылке: вот у нас есть нефть, нефти очень много, миллионы лет природа готовила для нас огромные запасы нефти – давайте не будем растрачивать ее за сто с небольшим лет. «Нет, давайте будем», – равнодушно отвечает человечество. Ну и растрачивает. Человечество растрачивает, а философ недоумевает. Недоумевает и в отношении того, зачем все-таки существует (существовала) нефть, и в отношении скорости ее, иначе не скажешь, изничтожения.

Вперед - в будущее без нефти. Читатель будущего, скорее всего живущий уже в мире без нефти, либо посмеивается над наивным философом, либо говорит – да, люди были идиотами, но они и сейчас идиоты. И приводит многочисленные примеры современного ему общественного и личного идиотизма. Так скорее всего и будет.

Нобелевка

Клеймо. Нобелевская премия (или Нобелевка) – наряду с Оскаром, одна из двух главных фетиш-премий, которые ставят на получившего ее человека несмываемое клеймо – знаменитость. Оскары клеймят кинозвезд, Нобелевская премия присуждается более утонченным натурам из мира науки, литературы и зачем-то политики. Нобелевскую премию получили почти все великие физики и математики двадцатого века, и почти никто из великих писателей, а и те, которые получили, получили ее скорее за политические, а не литературные заслуги. Премию придумал человек науки – Альфред Нобель – и, вероятно, лучше бы ее и вручать лишь людям науки, ну да то, что сложилось исторически, если оно действительно сложилось и работает, то переделывать его уже не стоит.

Совестливый Нобель и бессовестный Габер. Итак, премию придумал изобретатель динамита, желая тем самым загладить свою вину перед человечеством, награждая ученых, придумавших что-то очень полезное, а не убийственное для человечества, что не помешало вручить Нобелевку и изобретателю химического оружия – Фрицу Габеру, который, в отличие от Нобеля, не испытывал по поводу своего изобретения никаких угрызений совести. Жена его, и сама известный химик, покончила с собой во время Первой мировой войны, узнав, что ее муж лично руководил химической атакой во время Второй битвы при Ипре, но Фриц только пожал плечами и тут же уехал руководить новой атакой, а вскоре женился на менее впечатлительной даме. После Второй мировой войны покончил с собой и его сын, узнав, что газ, придуманный Габером, использовался в газовых камерах нацистами. Но Фрицу опять-таки было уже всё равно – он уже умер, изгнанный (за еврейство) неблагодарными фрицами из столь любимой им Германии, во имя которой он и руководил знаменитой химической атакой.

Ученые-Франкенштейны. Но вернемся к премии. Нобелевские лауреаты внесли весомый вклад и в изобретение другой «наиполезнейшей для человечества» вещи – атомной бомбы. Молодцы, хорошие штуки придумывают ребята. Впрочем, следует отдать им должное, чаще всего отцы разного рода бомб переживают по поводу того, что они изобрели. Изобретут, попереживают и получают Нобелевскую премию мира – таков, в частности, путь отца водородной бомбы – Андрея Сахарова. Ну и конечно, если бы Франкенштейн не был литературным персонажем, то и ему обязательно следовало бы вручить Нобелевскую премию. Да, он сотворил монстра, но раскаялся ведь, надо вознаградить беднягу. Но это так, к слову.

Отказ от Нобелевской премии. Долг всякого мыслящего человека – отказаться от Нобелевской премии, буде ему ее присудят. Я могу заявить об этом со всей ответственностью, будучи, с одной стороны, мыслящим человеком, а с другой – ни секунды не сомневаясь, что мне Нобелевскую премию никогда не присудят. На практике от премии отказываются нечасто, – но от премий и вообще отказываются нечасто, а тут такие деньги плюс слава… Впрочем, у Жана Поля Сартра хватило ума отказаться от Нобелевки – не зря ведь он был философом. А за что ему присудили Нобелевскую премию? Не за философию ведь? За литературу, скорее всего. Но не за «Тошноту» ведь? Вряд ли. Сейчас же сбегаю в гугл, посмотрю. Премию ему присудили в 1964 году «за богатое идеями, пронизанное духом свободы и поисками истины творчество, оказавшее огромное влияние на наше время». Хорошая формулировка, черт побери, даже жаль отказываться.

Парадокс Нобелевки. Парадокс Нобелевской премии состоит в том, что очень трудно придумать оригинальное вознаграждение для людей, живущих духовной жизнью, и им всё равно стараются всучить побольше денег и славы, хотя вроде бы людям духовной жизни и не подобают такие награды, они ведь сами всё время говорят, что не для этого живут и трудятся. А в итоге получается, что для этого же: вроде как сформулирую теорию относительности и получу за это Нобелевку. Ясное дело, что всё не так, более того, кажется справедливым, что все-таки есть премия, материально вознаграждающая за духовный труд – ведь всякие знаменитости в других областях и так ухватят максимум благ, а вот люди науки и искусства могут так и остаться в тени, если их не вытащить на свет. И все-таки есть тут некоторая странность. Когда мы видим какого-то хорошего человека, то оцениваем мы его как хорошего, потому что он скромный, потому что он равнодушен ко всяким там наградам, роскоши и прочей показухе, но тут же возникает вопрос: а как же нам его за это вознаградить? Ну а как вознаградить? – расхвалить до небес и завалить деньгами, больше никак. Увидим бессребреника, восхитимся им и тут же торопимся дать ему премию в миллион долларов – за бессребреничество – весьма логично, не правда ли?

Иллюстрация. Лучшую литературную иллюстрацию парадокса Нобелевки написал Сэлинджер в своей замечательной книге «Над пропастью во ржи». Главный герой – подросток Холден Колфилд – видит двух скромных монахинь, собирающих пожертвования, они ему очень нравятся, он сравнивает их со своими знакомыми, сидящими в шикарных ресторанах, и думает, что вот эти монахини, слава небу, никогда не сидят и не будут сидеть по ресторанам. И какая же следующая мысль посетила Холдена? Правильно, ему стало жаль монахинь, ему захотелось пригласить их в шикарный ресторан. Нобелевская премия – это приглашение в шикарный ресторан для людей, которые всегда обходят шикарные рестораны стороной.

P.S. Точная цитата из «Над пропастью во ржи» – одна из лучших цитат из всей мировой литературы:

«Было около двенадцати, когда я кончил завтракать, а встретиться с Салли мы должны были только в два, и я решил подольше погулять. Эти две монахини не выходили у меня из головы. Я всё вспоминал эту старую соломенную корзинку, с которой они ходили собирать лепту, когда у них не было уроков. Я старался представить себе, как моя мама или еще кто-нибудь из знакомых — тетя или эта вертихвостка, мать Салли Хейс, — стоят около универмага и собирают деньги для бедных в старые, потрепанные соломенные корзинки. Даже представить себе трудно. Мою маму еще можно себе представить, но тех двоих — никак. Хотя моя тетушка очень много занимается благотворительностью — тут и Красный Крест, и всякое другое, — но она всегда отлично одета, и когда занимается благотворительностью, она тоже отлично одета, губы накрашены и все такое. Я не мог себе представить, что она могла бы заниматься благотворительными делами, если б пришлось надеть монашескую рясу и не красить губы. А мамаша Салли! Да она бы согласилась ходить с кружкой, собирать деньги, только если б каждый, кто дает деньги, рассыпался бы перед ней мелким бесом. А если бы люди просто опускали деньги в кружку и уходили, ничего не говоря, не обратив на нее внимания, так она через час уже отвалила бы. Ей бы сразу надоело. Отдала бы кружку и пошла завтракать в какой-нибудь шикарный ресторан. Оттого мне и понравились те монахини. Сразу можно было сказать, что они-то никогда не завтракают в шикарных ресторанах. И мне стало грустно, когда я подумал, что они никогда не пойдут завтракать в шикарный ресторан. Я понимал, что это не так уж важно, но все равно мне стало грустно».

Ноосфера

Ноосфера. Что бы ни понималось под ноосферой раньше, - а под ней понимались псевдонаучные, хотя и романтические бредни - отныне под ноосферой будет пониматься пространство, в котором легко дышится разумному человеку. Слово ноосфера расшифровывается как сфера разума, а само его звучание отсылает нас к другому слову - атмосфера. И если атмосфера позволяет дышать человеку физическому, то ноосфера пусть да поможет дышать полной грудью человеку разумному.

Ноосфера и Цивилизация. Сразу же может возникнуть законный вопрос: а не является ли это понятие излишним, не является ли оно в лучшем случае попросту синонимом слова Цивилизация? В самом деле, что такое цивилизация, как не пространство разумной жизни? Ноосфера – вроде бы то же самое. Но есть один нюанс, который очень быстро проясняет не просто разницу между понятиями цивилизации и ноосферы, но буквально разверзает бездну между ними. Дело в том, что ведь почти все мы живем в пространстве цивилизации, но многие ли и часто ли видят вокруг себя разумную жизнь? Ответ подразумевается: немногие и нечасто. Если бы цивилизация действительно была цивилизацией, то никакой надобности в введении понятия ноосферы не было бы, но так как вместо цивилизованного торжества разума мы видим то, что мы видим, то такая необходимость возникает. Ноосфера – это идеальная цивилизация, или цивилизация, какой она и должна бы быть.

Ноосфера и разум. Подобно тому, как человек не есть разумное существо, но существо, пытающееся быть разумным, подобно этому и цивилизация не есть ноосфера, но лишь пространство, пытающееся превратиться в ноосферу. В случае цивилизации дело обстоит даже проблематичнее, чем в случае человека, потому как отдельному человеку всё же гораздо проще приобщиться к разуму, чем целому обществу. Более того, создается впечатление, что это и вовсе нерешаемая задача – чтобы не человек, но люди стали разумными.

Ноосфера и война. В ноосфере не воюют. В ноосфере никому не может прийти в голову эта странная мысль – что нужно с кем-то воевать, что можно кого-то убивать. И этого уже вполне достаточно, чтобы узреть пропасть между ноосферой и цивилизацией, потому как самая естественная для разума мысль о невозможности войн в пространстве реально существующей цивилизации считается и является утопической. Человек может быть невоинственным, но люди не понимают, как это можно периодически не воевать. Ужасаются войнам люди и… продолжают воевать. Ужасаются и продолжают, ужасаются и продолжают. Но хоть ужасаются - может, это все-таки служит гарантией того, что перестанут и продолжать? Нет, гарантией не служит, но некоторые надежды порождает. Какие там надежды… Нет никаких надежд. Вечный мир – утопия, вечная война – реальность.

Разума мечты – тщета.

Уж простите за банальность:

Вечный мир – опять мечта,

Вечная война – реальность.

Ноосфера, Болдино и Таити. Но не всё так безнадежно. Всё-таки разумные люди находят органичную для себя среду, а иногда и сами создают ее. И всякий раз, когда такая среда находится или создается, всякий раз мы можем говорить о том, что человек разумный нашел адекватную для себя среду проживания – ноосферу, или сферу разума. Болдино является ярким частным случаем ноосферы. А вот Таити – не является. Таити – рай, но не для разумного человека.

Ноосфера и разумный учитель. Впрочем, и в самых неблагоприятных, то есть в самых обычных жизненных условиях возможно оказаться в ноосфере. Всякий читатель, когда он среди окружающей его бессмыслицы погружается в книгу, а книга эта достойна погружения, всякий такой погрузившийся в достойную прочтения книгу читатель оказывается в ноосфере. Всякий ученик, пришедший в класс для того, чтобы в очередной раз со скукой высидеть урок, а потом хотя бы минут пятнадцать, но с чувством облегчения поноситься по коридорам школы, а вместо этого вдруг завороженно слушающий учителя, который излагает предмет с таким мастерством, что невольно увлекает за собой, – всякий такой ученик оказывается в ноосфере; учитель же создал эту ноосферу, чего, конечно, ему не простят, и вряд ли он будет учить долго. Но пока он учит – разум торжествует. О, как редко торжествует разум! И все-таки это случается.

Ноосфера и дело. По большому счету, всякий раз, когда дело делается так, как оно должно быть сделано, а не так, как его предписывают делать те, кто ни черта в этом деле не понимает, и кому чаще всего и никакого дела до этого дела нет, - так вот, когда дело попросту делается так, как оно и должно быть сделано, то делающие это дело оказываются в ноосфере. Минимум мешающих глупостей и максимум способствующей разумности, – и вы в ноосфере!

Ноосфера и утопия. Если вы мне скажете, что ноосфера есть просто очередное видение очередного рая на земле (а именно разумного рая), то я не знаю, что вам на это возразить. Но я не против того, чтобы попасть в ноосферу и после смерти. Рая-то мне, несмотря на фамилию, всё равно не видать…

Норма

Определение. Под нормой понимается присутствие или отсутствие или примерно равная выраженность определенных качеств у большинства единиц рассматриваемого явления. Норма есть воплощенная усредненность, обыденность, а также констатация отсутствия необычных качеств. У человека обычно одна голова (без мозгов), две ноги и две руки – это нормально; кролики размножаются как кролики, и это никого не удивляет; собаки повсеместно лают, кошки мяукают, коровы мычат, и если бы корова залаяла, то это удивило бы нас не меньше, чем мычащая собака. Зимой в России обычно холодно, а в политике заморозки круглый год – это нормально, хотя многие с этим и поспорят. Люди не особенно умны – и не только в России – это настолько нормально, что спорщики едва ли отыщутся.

Нормальные отклонения. Проблемы с пониманием нормальности в отношении качеств человека возникают от неоднозначности трактовки отклонения от нормы в положительную сторону, а также от однозначности трактовки понятия ненормальности как отрицательного. Отвлеченно люди могут быть склонны считать нормальным поведение вовсе не характерное для большинства людей. Например, проявления трусости автоматически считаются чем-то ненормальным, хотя большинство людей трусоваты, а вот проявления храбрости – чем-то нормальным, хотя настоящих храбрецов и очень немного. Разум полагает, что для человека нормально быть лучше, чем он есть; сам образ человеческий предполагает несколько завышенные ожидания от конкретного человека. Но у такого подхода есть и обратная сторона: на житейском уровне люди вдруг резко понижают планку отношения к человеку и полагают вполне естественными (нормальными) всевозможные недостатки, проявления же высоких достоинств считаются чуть ли не чудом. Любой практичный человек считает подлость, лицемерие и прочие отвратные качества чем-то нормальным. С детства нас учат быть умными, честными и смелыми, потому что это нормально для человека, а потом жизнь учит нас быть трусливо-льстивыми глупцами, потому что именно это, как оказывается, нормально.

Чтобы избежать путаницы, введу новые термины, которые едва ли приживутся в речи, но все-таки могут быть полезными при чтении хотя бы этой статьи. Впрочем, начну с вполне обыденного термина, в очередной раз пнув бедного массового человека.

Средний, или серый, или массовый человек – нормальный человек в соответствии с определением нормы, то есть человек, чьи качества не выскакивают из общей мерки. В меру умный, а скорее не совсем глупый, в меру смелый, а скорее не вполне трус; в меру красивый, а скорее не безобразный, в общем, такой же, как и все прочие, то есть ни то ни се, ни рыба ни мясо. Серость серая, обыкновенная.

Перехожу к терминам экзотическим.

Плюс-ненормальный человек. Человек, чьи положительные качества явно превосходят норму: умники, храбрецы, добряки и всякого рода таланты вплоть до гениев. Понимание того, что ненормальность может быть положительной, является принципиально прорывным – разум теперь может не только не настаивать на своей нормальности, но и сознательно избегать ее. Да, смельчаки и умники ненормальны – что ж с того?

Минус-ненормальный человек. Человек, чьи отрицательные качества явно превосходят норму: всякого рода пошляки, глупцы, идиоты, дураки, льстецы, лизоблюды и подхалимы. Впрочем, льстецы, лизоблюды и подхалимы – это ж синонимы, но что поделать, если кругом так много подхалимов, что им приходится придумывать множество имен. Дураков-идиотов тоже так много, что про них даже пришлось писать отдельную статью.

Социальная норма. Задача социума – нормализовать человека, то есть окрасить его в серый цвет, подогнать его под общий стандарт социально-приемлемого поведения. Сделать это обычно удается лишь к зрелым годам – юнцы и молодые люди по наивности всё еще слишком ярки, слишком нешаблонны и жадно ожидают от жизни чего-то большего, чем хождение на работу и в гипермаркет. Но жизнь неумолимо обкатывает почти всех: спектр красок постепенно тускнеет, и всё синее, желтое и красное поглощается безликим серым цветом. Разве что фиолетовый цвет в палитре остается, ведь серому человеку почти всё фиолетово.

Нормальный обыватель. Кстати, вот еще одно имя обывателя – серый, бесцветный, вполне нормальный человек. Превратиться в обывателя – это нормально, и нет более ужасной участи для потенциально разумного существа.

Яркий злодей. Если задача социума – окрасить человека в серый цвет, то задача личности, ясное дело, остаться яркой, уйдя в плюс или в минус по отношению к нормальности. Но зачем же уходить в минус? Разве не лучше быть нормальным, чем глупым? Даже и на этот вопрос ответить не так просто, потому как иногда кажется, что… Но тут тоже надо сделать уточнения. Если речь идет о явной недоразвитости определенных качеств, то, конечно, лучше уж оставаться нормальным. Глупость есть глупость, что ж в ней привлекательного? Но вообще-то глупость настолько повсеместна, что едва ли может считаться минус-ненормальностью, а является самой что ни на есть нормой. Уход же в минус в большей степени подразумевает не отсутствие определенных положительных качеств, но неверную направленность мышления-действия, постановку недостойных целей, которые разум склонен осуждать по моральным соображениям. И трусость как отсутствие смелости, и глупость как отсутствие ума – это минус-ненормальность, но она меркнет на фоне изобретательности маньяка, чьи незаурядные способности никак не могут считаться положительными. Да, уход в минус – это приход к злу, именно так его следует понимать.

Обаятельный пошляк. Итак, плюс-ненормальные – это люди, творящие Благо, а минус-ненормальные – люди, творящие зло. Такие определения порождают дополнительные проблемы понимания нормы – ну что ж, да, порождают, будем иметь их в виду. Но о каких проблемах идет речь? – разве не ясно, что уйти в моральный минус еще хуже, чем быть в чем-то недоразвитым или обычным? Увы, но не всегда ясно. Даже самые отъявленные пошляки могут обладать хотя бы и каким-то отрицательным, но обаянием; про огромное обаяние власти я и вообще пока что промолчу, а ведь властолюбие тоже в тенденции осуждается разумом как нечто аморальное. В сравнении с Благом зло всегда проигрывает, но в сравнении с нормой… Плюс-ненормальные – это люди, творящие Благо; минус-ненормальные – люди, творящие зло; нормальные же – люди, творящие покупки в гипермаркете. И не лучше ли натворить каких делов, чем… Нет, все-таки зло есть зло, оно неприемлемо без всяких оговорок. Не уходите в минус, это не лучше.

Нормальность и ненормальность. Новые и чуть ли не главные проблемы с пониманием нормальности возникают при противопоставлении этого понятия понятию ненормальности, или безумия. Именно отсюда и идет привычное окрашивание ненормальности в черный цвет. Ненормальный – тот, кто спятил, а значит, быть ненормальным – плохо. Но ненормальность как безумие означает нечто принципиально иное по сравнению с ненормальностью как отклонением от нормы способностей. Ну, например, нормален ли умный человек? Согласно определению нормы – вовсе нет, ведь было бы слишком оптимистично предполагать, что большинство людей умны. Однако же умный человек может быть вполне нормален в смысле его вменяемости. Он умен, а следовательно ненормален (его ум превосходит норму), но он не безумен, а следовательно вполне нормален. Норма как вменяемость не является способностью, но скорее предпосылкой проявления способностей – и маленьких и больших, и к Благу и к злу – поэтому и плюс- и минус-ненормальные могут считаться нормальными в плане их вменяемости; безумие не обязательно затрагивает их. Ум заходит за разум совсем по-другому, чем приходит к разуму, хотя и в том и в другом случае он выскакивает из нормы, но это разные нормы. В одном случае ум норму превосходит, а в другом – игнорирует. Подробнее о ненормальности как безумии читайте статью «Безумие», хотя она еще и не написана – если же она так и не будет написана, то не читайте.

Аморальное безумие. При этом уход в моральный минус всё же можно посчитать уходом в разумное безумие – когда разум, вроде бы сохраняясь, сходит с ума, сбивается с пути истинного. Здесь мы видим очередную иллюстрацию невозможности разложить всё по строго логическим полочкам. Ненормальность зла проистекает из неверной направленности способностей, но она же идентифицируется разумом и как невменяемость. Безумие есть искривленное мировоззрение, но разве и аморальное мировоззрение не искривлено? Не может человек в своем уме творить зло – об этой проблеме я уже писал в разделе «Маньяк»: невозможно считать маньяков вменяемыми, а вместе с тем их следует считать вменяемыми, если мы хотим, чтобы они отвечали за свои деяния. Очевидно, мы всё же должны проводить логическую границу не только между разными нормами (норма способностей, норма морали и норма-вменяемость), но и между разными ненормальностями, отличая моральное искривление сознания (при проявлении способностей) от безумного (невозможность проявления способностей). Но разум склонен настаивать на том, что моральное искривление тоже является безумием. Таким образом возникает немалая путаница или как минимум неясность при противопоставлении ненормальности одного типа нормальности другого. Эта неясность, видимо, неустранима.

Начнем сначала. Постараюсь всё же внести предельно возможную ясность, выстроив логические цепочки с самого начала. Норма способностей порождает возможные отклонения от нормы – в плюс или в минус. Тут пока что не возникает никаких затруднений: есть способности небольшие (минус-ненормальность), средние (нормальные), а есть повышенные (плюс-ненормальность).

Далее мы начинаем менять значение понятия «норма». Моральная норма тоже сопровождается возможностью уклонения от нее и ухода в ненормальность, понимаемую как стремление к злу – так рождается вторая минус-ненормальность. При этом такое понимание минус-ненормальности корректирует и понимание плюс-ненормальности, поскольку аморальная минус-ненормальность вполне может сопровождаться проявлением значительных (ненормальных) способностей, а всё же плюс-ненормальностью мы ее назвать никак не можем. Плюс-ненормальность, теперь скажем мы, есть стремление к Благу, тогда как аморальная минус-ненормальность тянет нас к злу. Но что такое моральная норма, что значит быть нормальным в моральном отношении? Очевидно, нормально отличать хорошее от плохого, поступая хорошо, а не плохо. Но уже и тут не всё так просто, поскольку отличать хорошее от плохого, и поступать хорошо, а не плохо – разные вещи. Нормальнее отличать, чем поступать. Поступать неизменно морально – это уже совсем не нормально. Конечно, велико искушение сказать, что нормально быть высокоморальным человеком, то есть именно человеком, стремящимся к Благу, но это ничуть не более нормально, чем быть умным, если речь идет о способностях. На самом деле моральная норма, по-видимому, подразумевает господствующую стратегию приспособления к окружающей действительности при желании делать скорее Добро, чем зло. Да, люди естественным образом настроены на стремление к Благу, с самого детства их воспитывают для стремления к Благу, но… но надо приспосабливаться, а приспосабливаясь, почти неизбежно теряешь высокие ориентиры. Итак, моральная норма как приспособление, минус-ненормальность как служение злу и плюс-ненормальность как служение Благу – таков расклад по основанию морали.

Наконец, норма как вменяемость подразумевает противопоставление ей ненормальности как искаженного мировосприятия. Так рождается третья – безумная минус-ненормальность. Она исключает проявление любых способностей. А вот существует ли плюс-ненормальность в отношении вменяемости? Кажется очевидным, что – нет, не существует, и что нормальный человек это просто и есть человек вменяемый, а ненормальный – сумасшедший; таким образом, нормальность тут вроде бы и есть плюс, а ненормальность – минус. Вспомним, однако, что людей, ставящих перед собой великие цели, слишком часто называют безумцами, а также еще и то, что сама по себе постановка великой цели подразумевает некоторое пренебрежение принципом реальности. Место реальности занимает идеал, и хотя действительным идеал становится лишь в том случае, если возможно его воплощение, если он порождает реальные результаты (то есть если идеалист всё же не оторван от реальности), однако как путеводная звезда идеал всегда сохраняет и чисто идеальное измерение и никогда не может быть реализован. Так не должны ли мы считать идеалиста плюс-ненормальным человеком в отношении его вменяемости? Он невменяем, хотя и вовсе не безумен; более того, он последовательно разумен, но именно поэтому и невменяем. По-видимому, так.

Удерживая в уме единственную приемлемую для разума нормальность – вменяемость, мы вынуждены вспомнить, что идеалисты всё равно представляются нормальным людям невменяемыми, что с необходимостью вытекает из приобщения разума к Абсолюту, то есть из запредельности устремлений разума. Разум и в своей разумности склонен зайти за разум, и всё же постановка сверхзадачи – это совсем не то, что уход в безумие.

В итоге выстраиваются следующие логические триады, отражающие норму и уклонение от нее в плюс и в минус по трем основаниям:

Способности: неспособные (минус-ненормальность) – в меру способные (норма) – очень способные (плюс-ненормальность)

Мораль: аморальные злодеи (минус-ненормальность) – обыватели-приспособленцы (норма) – высокоморальные искатели Блага (плюс-ненормальность)

Вменяемость: невменяемые безумцы (минус-ненормальность) –приземленные реалисты (норма) – воспаряющие идеалисты (плюс-ненормальность)

Норма – это плохо? Да! Надо, наконец, четко определиться с тем, что быть нормальным – вовсе не хорошо, и даже быть безумным, пожалуй, лучше, хотя быть разумным намного предпочтительнее. Но быть нормальным – нет, это никуда не годится. Для разумного человека столь же естественно быть ненормальным, сколь для нормального – неразумным.

Противоестественная норма. В начале статьи понятия нормальности и естественности смешивались, теперь же, под конец, пора их четко развести. В природе нормальность поведения равносильна его естественности, а вот для разумного существа естественно быть как раз ненормальным, быть же нормальным – противоестественно. Такова природа разума – раз он присущ немногим, то обладать им ненормально, но раз уж человек должен быть разумным существом, значит, быть разумным для него вполне естественно. Разумность человека соответствует его разумной природе; неразумность людей соответствует норме выдачи крох разума среднестатистическому сероватому человеку.

Кто же такой разумный человек? Плюс-ненормальный, но не безумный – вот человек вполне разумный.

Норштейн

Норштейн, Юрий Борисович. Не только лучший режиссер-мультипликатор, но и лучший человек на свете. В двадцатом веке конкуренцию на звание лучшего человека ему могли бы составить лишь Эйнштейн и Че Гевара. Но Че Гевара, хотя и был безупречным героем, но… Но именно его героизм меня и смущает. Герои – они весь мир готовы пустить под откос, вот и Че был не против ядерной войны – разумеется, ради уничтожения мира капиталистической эксплуатации, а на деле – ради уничтожения мира как такового. Нет, не подходит Че. Эйнштейн? Да, Эйнштейн сочетал величайший ум с замечательными человеческими качествами. И все же он был слишком славолюбив, слишком звездой он был. Конечно, по меркам подлинных славолюбцев Эйнштейн был весьма умерен в своих запросах на паблисити, но по меркам чистого разума он все-таки несколько грешен, хотя по меркам чистого разума все мы ой как грешны. И Норштейн, наверное, тоже. И все же когда видишь и слушаешь Юрия Борисовича, всегда чувствуешь… благоговение. Да, именно благоговение, вот лучшее слово. Ведь может же человек быть ТАКИМ! Художник, подошедший к созданию мультфильмов со строгостью и серьезностью титанов Эпохи Возрождения; признанно-гениальный и органично-скромный; масштабный, но не выпирающий; знаменитый, но незаметный - и всегда доступный для общения. Значит, и ты можешь быть ТАКИМ, раз тоже человек? Вот это порождаемое чувство человеческой родственности в ее сочетании с божественной ангелической недосягаемостью и делает Норштейна лучшим человеком на свете.

Обыватель

Имена обывателя. У обывателя, как и у Бога, много имен. Его называют буржуа, филистером, мещанином, овощем, телезрителем и потребителем, но подлинное его имя – ничтожество.

Определение. Начало, пожалуй, получилось слишком эмоциональным. Успокоимся и постараемся начать заново – с определения, потому как указание на ничтожество еще не является определением. Итак, обыватель – это городской житель, ведущий размеренный образ жизни, имеющий налаженный быт и живущий почти исключительно интересами дома и семьи. Человек обыденный, бескрылый, абныкновенный, обыватель обретает смысл существования в бессмысленном существовании. Да, в бессмысленном, но зато в очень комфортном существовании!

Обывательские разговорчики. У обывателей пять общих тем для разговоров: зарплата – о, этот главный день в жизни – день зарплаты! Покупки – о, этот сладкий момент покупки чего-нибудь новенького! Семья – вот, дети растут, жена пилит, всё в порядке. Здоровье – приболел я чего-то, не присоветуешь ли какое лекарство? И, наконец, квартира с ее бесконечным обставлением-ремонтированием – тут чего-нибудь починишь, а уже что-то другое сломалось – надо обсудить. В зависимости от пола обывателя, есть еще и шестая общая тема: женщины самозабвенно судачат о готовке, а мужчины – о футболе. Политизированные обыватели тоже не редкость, хотя сам по себе интерес к политике уже выводит обывателей из скорлупы частной домашней жизни, но они ведь так – просто языками чешут, а политические новости дня дают для этого достаточно поводов. Участие же обывателя в политике ограничивается хождением на выборы, и не дай вам бог попытаться выжать из него что-то большее – у обывателя нет ни малейшего желания идти на митинг, а тем более бежать на баррикады – во-первых, это опасно, а во-вторых, обои привезли и надо их клеить – какие уж тут баррикады! Если бы всю обывательскую энергию, затраченную на ремонт квартир, пустить на какое-нибудь благое дело, то мир уже давно утонул бы в Благе. Вместо этого он тонет в обывательских невежестве и ничтожестве, пестуемых в отремонтированных квартирах.

Гражданин-обыватель. Я с таким презрением упомянул о том, что участие обывателя в политике ограничивается участием в выборах, а ведь в статье «Гражданское общество» как раз было указано, что это и есть отличительный признак гражданина – участие в политике через выборы. Значит обыватель в политике почти синонимичен гражданину? Нет, все-таки не так. Гражданина отличает от обывателя подлинный интерес к политике, который и выражается в сознательном выборе того, за кого он голосует. Для обывателей же, как я уже сказал, вся политика не более чем повод для праздного чесания языком и инерционного хождения на избирательный участок, а чаще или не реже – игнорирование хождения. Обыватели настолько не заинтересованы ни в чем, кроме своих домашних дел, что им не очень-то и хочется куда-то идти и выражать свою гражданскую позицию, которой у них и нет.

Аполитичный обыватель. Так, теперь я, значит, осуждаю обывателей за аполитичность, хотя сам же ее и хвалил, утверждая, что разумные люди никогда не ходят на выборы. Обыватели в тенденции не ходят, но вместо звания разумных людей получают наименование ленивых ничтожеств. Но речь всё время идет о заинтересованности и сознательности действия. Гражданин идет на выборы сознательно, разумный человек – сознательно не идет на выборы, а обыватели и идут, и не идут на выборы с абсолютно выключенной головой. Глубинно им всё равно. Вот в аптеку и в гипермаркет они идут сознательно, тут они кровно заинтересованы, а вся эта ваша политика, как и всё это ваше искусство – это всё так... Ну там на выставку иногда можно сходить, конечно, если какого-нибудь Пикассо откуда-нибудь привезли – на его «Черный квадрат» поглазеть. Ах это не Пикассо «Черный квадрат» намалевал? А чего вы так взволновались? Ну не Пикассо, так другой кто-нибудь. Какая разница?

Неинтересный обыватель. Можно дать обывателю и еще одно имя: обыватель – это человек ничем всерьез не заинтересованный. Будучи ничем не заинтересован, обыватель и сам ничем не интересен.

Обыватели и крестьяне. Крестьяне, как и обыватели, живут (или жили, не знаю, остались ли сегодня классические крестьяне?) исключительно домашними (хозяйственными) делами, а вместе с тем ни один крестьянин не является обывателем. Объясняется это тем, что крестьянский строй жизни несет (или нёс) смысл в самом себе, а смысл этот состоит в трудном, то есть осуществляемом с постоянным трудом воспроизводстве существования. Обыватель же воспроизводит свое существование без постоянного тяжелого крестьянского труда; он работает, но не вовлекается в свою работу, у него есть квартира, но нет хозяйства, таким образом жизнь его и лишается реального наполнения и становится пустой, никчемной. Скажем прямо – ничтожной жизнью становится. Среднестатистический обыватель – безусловное ничтожество. Дерьмоделательная машина, потому как кроме дерьма и дерьмовых разговорчиков он ничего стоящего не производит.

Обыватели и буржуа. Чем буржуа отличаются от обывателей? Уровнем жизни. Буржуа зажиточнее. Они ведут более размеренный образ жизни, их жизнь безопаснее, их дома комфортабельнее, да и трудятся они меньше и как бы играя. Превратиться в буржуа – это мечта обывателя, но мечта вовсе не заоблачная – на Западе тип буржуа вполне себе реалистичен и даже будничен. Буржуа, пожалуй, еще ничтожнее обывателей, в силу их еще более самодовольной сытости. Полное торжество идеи комфортного безопасного существования; полное забвение идеи человека, который звучит гордо.

Женщины-обыватели. Обыватели-женщины куда в меньшей степени заслуживают прозвания ничтожеств; характеристика «ничтожество» в основном касается обывателей-мужчин. Почему? Да потому что женщина в большей степени рождена для домашних дел; уж простите за банальность и сексизм, но вить гнездо, растить птенцов, в общем, жить домашними делами для женщины куда естественнее, и они не принижают, но зачастую возвеличивают ее. Родовая функция, или даже родовая миссия женщины искупает грех обывательства, или даже вовсе не превращает обывательскую жизнь в грех, или даже вовсе не делает жизнь обывательской. Женская заинтересованность в семейных делах слишком глубока, чтобы обозвать ее обывательской. Главный грех женщин состоит не в том, что они обыватели, но скорее в том, что они превращают в обывателей мужчин, лишают их мужественности, превращая в уныло бродящих по гипермаркетам ничтожеств. Вот вам и еще одно прозвание обывателя: обыватель – это кастрированный цивилизацией мужчина. Мужчина – очнись! – не мужское это дело – по гипермаркетам бродить! Впрочем, мужские дела таковы, что, может, лучше пусть мужчины по гипермаркетам бродят. Впрочем, сегодня и многие женщины довольно яростно сражаются со своим биологическим предназначением; что ж, многие из них правы в своей воинственности, еще больше – ошибаются, но это уж как водится. В целом, позиция «семья важнее» и до сих пор остается для женщин слишком отвечающей их природе, чтобы они предали ее забвению.

Апология обывателей 1. Творческие обыватели. Творческие люди очень любят противопоставлять себя обывателям, а вместе с тем многие из них (многие? – но творческих людей не бывает много!) ценят налаженный быт, да и семейными делами интересуются не меньше, чем прочие. А в чем тогда их отличие от обывателей? В том именно, что они творцы, а обыватели – нет. Но не получается ли, что они просто обыватели-творцы, и что противопоставлять творчество обывательщине не вполне корректно, если Художник, отрываясь от холста, ведет (может вести) вполне обывательскую жизнь? Припомним известный афоризм Оскара Уайльда: «Надо думать как Художник, а жить как буржуа». Мысль та же самая. Так верна эта мысль или нет? Если и верна, то где-то на одну десятую, не больше. Дело в том, что само творческое парение неизбежно обесценивает обывательские устремления, и даже если Художник ценит налаженный быт, то он скорее относится к нему как аристократ к деньгам – деньги должны быть, но я не должен о них думать, а думать я должен о творчестве. И если уж ты думаешь как Художник, то уже живешь не как буржуа. При этом все-таки, если налаженный быт и всякие комфорты всерьез ценятся творцом, то он отчасти теряет право презирать обывателей; по-настоящему презирать их имеет право лишь герой, который порывает со всякими намеками на комфортную жизнь.

Апология обывателей 2. Нормальная жизнь. Обывательская жизнь в ее совокупности создает среду, как бы ее назвать, базово нормальной жизни – и это, пожалуй, главное ее оправдание. Где есть обыватели, там есть и нормальная жизнь; где обывательская жизнь не может пустить корни – там сплошная разруха и неустроенность. Можно сколько угодно бунтовать против нормальности-обустроенности, но почти всякое зло проистекает как раз из ее нарушения. Вот устоялась где-то нормальная скучноватая жизнь с ее неспешными походами в ресторанчики и умилением по поводу успехов детишек в школе, а тут появляется какой-нибудь самодур, маньяк или диктатор, и всё это разрушает – чудовищно! Даже герои жертвуют своими жизнями во многом именно для того, чтобы восстановить или устроить нормальную жизнь, которая для них самих непереносима. Но значит все-таки нужна она – эта нормальная жизнь.

Однако же глубинно и такое оправдание обывательской жизни всё равно не работает, более того, именно обывательская жизнь и дискредитирует понятие «спокойных времен», раз уж они оборачиваются рассадником обывательщины. Вечный мир есть торжество вечного обывателя, закосневшего в своем ничтожестве. Увы – а ведь такая великая идея! Я про вечный мир, конечно. Очевидно, подобно тому, как существует неизбежное зло, существует и сомнительное (избегаемое) Благо – и обывательскую жизнь, несмотря на ее базовую нормальность, благой никак не назовешь.

Лифт для обывателя. Представим себе следующую вполне жизненную ситуацию – в высотном, не менее чем девятиэтажном доме, сломался лифт. Представим себе и то, что администрация не торопится починить лифт, но попросту злостно игнорирует проблему. Но тут среди жильцов дома объявляется активист, который начинает сражаться с администрацией, всячески подгоняя ее с починкой лифта. Этот активист – своего рода герой, хотя и несколько приземленный, но он все же принимает общую беду к сердцу и борется за общее благо. Но вот ведь в чем парадокс: этот самый активист презирает всеобщее нытье по поводу невозможности пользоваться лифтом и необходимости подниматься пешком. Его даже можно представить себе нездоровым человеком, которому очень трудно подниматься, но он, стиснув зубы, поднимается на свой девятый этаж и постоянно стыдит здоровых дядь и теть, которым лень взлететь на какой-нибудь этаж четвертый. Или еще можно представить, что активиста побуждают к борьбе с администрацией страдания старушки, которой действительно невмоготу подниматься без лифта. Общее же «горе» он в глубине души и за горе не считает. Это – довольно типичный пример взаимоотношений обывателя и героя: герой презирает обывателей, но по факту помогает именно им. Хотя в душе всякий герой мечтает о новом человеке, ведь не зря и все великие революции провозглашают идею новой жизни и нового человека, а в этом новом человеке прежде всего нет ничего обывательского – он человек вечно пламенный, вечно героический, вечно игнорирующий лифты, но поднимающийся на все вершины пешком-ползком. Но революционный период – период ненормальный, и он заканчивается, и жизнь вновь входит в нормальную колею, а это всего лишь значит, что обыватель опять может подняться на лифте на требуемый ему этаж – без помощи более ненужного героя.

Герой и обыватель. Так чего же хочет герой? - облегчить участь угнетенного человека, или… Скорее «или» – он хочет, чтобы угнетенный взвалил на себя еще больший груз, но только по своей воле; он хочет, чтобы угнетенный стал энтузиастом строительства грандиозной новой жизни. А спроси у обывателя – чего он хочет? Жить в полной безопасности и комфорте – и ничего другого обывателю не надо, и никакой герой не подсунет ему иного идеала. Коммунизм для пламенного коммуниста – это вечное горение борца, а для обывателя – в магазинах всё есть и всё бесплатно.

Апология обывателей 3. Спокойная жизнь в России. Что еще можно сказать в защиту обывателей? Развивая тезис о базовой нормальности обывательской жизни, можно сказать, что бесконечные треволнения, выпадающие на долю почти каждого человека, требуют хоть какой-то компенсации, и в этом смысле тяга к растительному благополучному существованию кажется до некоторой степени оправданной, особенно в России, с ее непрекращающимися экспериментами над человеками, с ее избыточно жестоким государство-строительством за счет народа. Живя в России, так и хочется воскликнуть: «Да оставьте ж, вы, наконец, людей в покое, дайте им пожить по-человечески!» – здесь «по-человечески» будет означать «по-обывательски», сыто, комфортабельно и спокойно – как западные буржуа.

Невозможность апологии. Всякая апология обывателя разбивается при столкновении с обывателем, при соприкосновении с пустой обывательской душой, при распознании ее пустоты под мнимой культурной оболочкой или при открытом декларировании комфортно-безыдейного идеала жизни – и вот вы, пытавшиеся как-то извинить обывателя, уже не испытываете ничего, кроме чувства глубочайшего омерзения и гадливости. Они, обыватели, не стоят слов защиты, поругай их – и мимо!

Определение

Определение. Определение синонимично понятию. Чтобы составить понятие о каком-нибудь предмете, надо его определить, то есть ответить на вопрос: что это? Вот у вас на столе стоит будильник. Что такое будильник? Это устройство, призванное вырвать вас из блаженного состояния сна и погрузить в печальную действительность. Теперь у вас есть не только будильник, но и понятие о том, что это такое.

Указательные определения. В отношении разного рода технических приспособлений и вообще материальных предметов более уместны указательные, а не словесные определения. Нет большого смысла словесно определять, что такое будильник, стол, стул и прочие вещи такого рода – достаточно указать на них. Без слов оно понятнее. Напротив, если вы захотите понять, что такое государство, то указать на него будет довольно сложно – тут необходимо обратиться к словесному определению. Впрочем, возможно и вполне указательное определение – стоит, например, вступить в конфронтацию с государством, и оно тут же явит себя во всей своей жестокой наглядности и без всяких слов.

Определение как компромисс. Зачем вообще нужны определения? А я не так уж сильно уверен, чтобы они были особенно нужны. Определение есть своего рода компромисс между указанием на предмет-феномен-феноумен и полным его раскрытием. Тот, кто посвящает изучению какого-то предмета всю свою жизнь, скорее всего запросто может обойтись и без его определения. Джон Ролз, написавший толстенную книгу о справедливости, по-моему, забыл сказать, что это такое – справедливость. Платон, правда, не только затеял весь диалог «Государство» с тем, чтобы определить Справедливость, но и определил ее, сказав, что справедливо, если каждый будет заниматься своим делом: философ сидеть на троне, страж – охранять его, а остальные – работать, чтобы философам и стражам было что покушать – довольно куцый итог гигантского рассуждения, если бы это правильно было счесть итогом. Посему я часто прибегаю к полуюмористическим определениям, раз уж не в них суть дела. Пожалуй, есть и такие предметы, которые исчерпываются определением и писать о которых целые трактаты было бы излишне. Сенека в свое время написал целый трактат «О гневе», хотя можно было ограничиться его определением. Гнев – это… Несущественно это. У Сенеки прочтёте.

Определение как Истина. Прошлая главка – полная чушь. Определение нужно для того, чтобы понять, то есть фактически поиск определения синонимичен поиску Истины. Или нет? Что-то тут пока у меня не склеивается, надо еще подумать…

Определение как упрощение. Следует остановиться на том, что определение – это кратко-упрощенное понятие, тогда как по сути понятие раскрывается в полноценном рассуждении о том или ином предмете-явлении. Поэтому-то определения и не так важны. Все-таки не в них сокрыта Истина, хотя и вокруг того или иного определения можно поломать немало копий.

Неопределенность определений. По-видимому, не существует до конца определенных определений. Причин тому три. Первая: феноменальная спутанность природной реальности. Вторая: феноуменальная (то есть созданная человеком) спутанность цивилизованной жизни. Третья: лингвистическая избыточность. Первые две причины можно сплавить в одну: определения неопределенны из-за имманентной (неотъемлемой) спутанности реальности вообще. Ну вот запутана реальность, хоть ты что с ней делай. Что касается спутанности природной реальности, то она лучше всего и заявляет о себе при попытках как-то ее классифицировать. Проблемы классификации природы, с которыми сталкивается любой добросовестный классификатор, ставят под сомнение точку зрения Канта, утверждавшего, что реальность как явление подчиняется законам потому, что разум устроен так, чтобы воспринимать явленное сообразно законам. Но если бы это было так, то было бы очень трудно объяснить существование разного рода природных несообразностей, вроде нелетающих птиц (все мы хотели бы летать, как птицы, да только вот далеко не все птицы летают), рыб-китов, которые, оказывается, вовсе не рыбы, и так далее. И это я привел самые грубые, упрощенные, поверхностные примеры несостыковок, всегда возникающих при попытках разума классифицировать природную реальность. А несостыковки эти довольно ясно подсказывают, что разум сталкивается именно что с реальностью (а не только с явлением), которая входит в противоречие с убежденностью разума в том, что всё можно разложить по полочкам.

Природа как порядок. Однако же законы природы все-таки существуют? Конечно. Не слишком ли много порядка в природе? Многовато… Может, Кант все-таки прав и законы природы – следствие особого устройства нашего разума? И можем ли мы все-таки считать законы природы чем-то большим, чем всего лишь следствием особого устройства нашего априори упорядочивающего разума? Ответ – можем. А главный аргумент в пользу этого «можем» состоит вот в чем – ведь сама разумная жизнь могла бы возникнуть лишь при условии достаточно высокого уровня упорядоченности реальности. В беззаконном природном мире разума и быть бы не могло: чтобы кто-то начал осмысливать реальность, реальность должна быть достаточно осмысленной. В этом смысле сам факт, что природа позволила разуму сформироваться, является одновременно почти гарантией того, что законы природы (определенный природный порядок) скорее всего существуют. Ну а далее разум уже и пытается усмотреть, что это за законы, попутно наблюдая и массу всяких непонятностей-несообразностей, но все-таки и закономерно усматривая некие закономерности.

Цивилизация как беспорядок. Но это я слегка отклонился в сторону, извините. А речь у нас шла о неопределенности определений, каковая проистекает из трех причин, и первую причину – спутанность природной реальности – мы рассмотрели. Казалось бы, что обращаясь к реальности, созданной самим человеком, мы можем ожидать большей определенности, потому как творцу реальности вроде бы должно быть понятно, что он создает. На практике получается, что феноуменальная реальность едва ли определеннее реальности феноменальной (природной). Тому тоже есть несколько причин, из которых главной является свобода человека. Человек свободен в своих устремлениях и, как таковой, с одной стороны, он естественным образом непредсказуем, а с другой, он еще и сознательно избегает всякого рода подведений под определение. Только попробуйте дать определение искусства, как найдется сто художников, которые скажут, что если это определение верно, то они занимаются вовсе не искусством. Если же вы попросите их самих дать определение, то они скорее всего уклонятся от ответа, сказав лишь, что они занимаются тем, чем занимаются, а определять это – пустое дело. Помимо свободы, можно сказать, что и само многообразие человеческой деятельности порождает вполне понятные проблемы с тем, чтобы всё определить и классифицировать, но эти проблемы, очевидно, мало отличаются от проблем с классификацией природных явлений.

Слова, слова, слова… Есть еще и третья причина, почему так трудно добиться определенности в определениях – спутанность речи, являющаяся естественным следствием лингвистической избыточности. Да, разум стремится всё разложить по полочкам, но он же всё и спутывает, породив и продолжая порождать хаотично-безбрежный океан слов. Очевидно, всё спутав, он тем самым и подготавливает себе великую работу раскладывания по полочкам – чтобы ему было чем заняться. Устроить вселенскую путаницу, чтобы потом титанически ее распутывать. Но океан слов хаотично-безбрежен, и попытки придать всем не до конца понятным словам четкий смысл c помощью других не до конца понятных слов безнадежны.

Шахматы и будильник. Конкретный пример нераспутываемой путаницы, возникающей при попытках внести в вопросы определения полную ясность, я привел в статье «Шахматы». Невозможно четко определить, относятся ли шахматы к сфере спорта или нет. Также, если мы припомним данное в начале определение будильника как устройства, призванного вырвать вас из блаженного состояния сна и погрузить в печальную действительность, то и оно легко может быть поставлено под сомнение. Если, например, мы попросим какого-нибудь человека разбудить нас, то правильно ли будет назвать такого человека будильником? Вроде бы – да, но он ведь не устройство все-таки, а человек. Далее мы можем начать спорить о том, что считать устройством, и спор этот, начав раскручиваться, может продолжаться бесконечно.

Базовая определенность. И снова я чувствую себя обязанным вступить в спор со скептиками, которые, как я не сомневаюсь, полагают, что неопределенность определений поддерживает скептический взгляд на реальность. В общем, это так и есть, но сами приведенные примеры подсказывают, что эта неопределенность не играет решающей роли. На базовом уровне реальность вполне определима, равно как определимы и серые, туманные зоны определений. От того, что мы не можем четко заявить – следует ли показывать шахматы в новостях спорта или не следует, вовсе не следует, что мы не имеем и не можем иметь достаточно ясного представления о шахматах, о спорте и о чем бы то ни было. Но насколько достаточно этого «достаточно»? – с ехидной улыбкой спрашивает скептик. Ровно настолько, насколько рассуждение о чем-то может быть ясным, а это зависит от рассуждающего. Я же полагаю, что рассуждение о понятиях-определениях было достаточно ясным и перехожу к следующему.

Дети своих родителей. Нет, еще не перехожу. Дело в том, что я обнаружил еще одну причину, по которой определения всегда неопределенны. Более того, похоже, что эта причина наиглавнейшая. Первородным грехом определяется является то, что в нем одно определяется через другое. Как в логике определяется само определение? Вспомните-ка: род плюс видовое отличие. Таким образом, всякую вещь-явление мы определяем через нечто ему близко-родственное. Это, конечно, правильно, потому как иначе получится тавтология: определяя предмет через него самого (кошка – это кошка), мы не сдвигаемся с места, и в таких случаях предпочтительнее указательное определение (вот она – кошка). Но сдвигаясь с места, мы по определению удаляемся от определяемого предмета, и он уже оказывается не им, а чем-то другим. По сути всякое определение сводится к установлению отцовства для того или иного предмета. Так, всякий конкретный человек точнее всего может быть определен как порождение своих родителей. Род – это родители, а видовое отличие – порождение. Но ясно, что такого определения недостаточно. «Я это я, а не сын (или дочь) своих родителей», - возмущенно заявляет личность. Но «Я – это я» – это тавтология.

Пятая причина. Определения неопределенны еще и потому, что они являются упрощением. Определенность определений избавила бы нас от необходимости пространных рассуждений. И чем бы тогда занимались философы? Их работу вполне удовлетворительно выполнили бы составители орфографически-толковых словарей. Но философы составляют свои словари – огромные философские словари, в которых понятия раскрываются на куда более глубоком уровне, чем на уровне определений.

Оценка-факт

Очевидное-невероятное. Понимание того, что оценка художественного произведения в то же время может быть и фактом столь же неожиданно, сколь, в своей основе, очевидно и естественно. Если вы сейчас же намалюете какую-нибудь картину, то, сравнивая ее с «Джокондой», вы, я думаю, согласитесь с тем, что ваше скороспелое полотно хуже знаменитой дамы. Но дело не в том, согласитесь вы или нет, а в том, что это факт. Только что намалеванная вами картина хуже «Джоконды» – это факт. Но это и оценка. Что получается в итоге? – оценка-факт. Вот так молниеносно совершился прорыв в теории оценки.

Диалог со скептическим читателем. «Но подождите, подождите, что-то вы больно торопитесь», - возмущенно одергивает торжествующего теоретика скептический читатель. «А если я буду сравнивать «Джоконду» не со своей наспех намалеванной мазней, но с каким-нибудь признанным шедевром живописи – да хотя бы с другой картиной Леонардо или, например, с «Венерой» Боттичелли, или с «Криком» Мунка – то как тут быть? Или «Джоконда» у нас вне конкуренции только потому, что она – «Джоконда», а потому на свете всех прекрасней и милее? Да и насчет мазни… Многое из того, что казалось мазней, в итоге оказалось шедевром, а многое из того, что казалось шедевром – оказалось мазней. Разве не так? Что вы на это скажете, поторопившийся господин теоретик?»

Теоретик пожимает плечами и отвечает: «Я-то как раз никуда не тороплюсь, а вот вы действительно торопитесь. Вы бы для начала утвердились в мысли о том, что оценка-факт возможна, а потом бы уже выскакивали с возражениями. Но нет – вы сразу же начинаете возражать, а потому я не сомневаюсь, что никакие мои пояснения вам не помогут. Поэтому я спрашиваю: согласны ли вы с тем, что «Джоконда» фактически лучше только что намалеванной вами картины или нет? Если согласны, то вы признаете возможность вынесения оценки-факта, если же не согласны, то вы признаете, что являетесь слепцом. Ну так что: согласны или нет?»

Скептик в ответ на это фыркает и уходит, бормоча про себя нечто нечленораздельное, но в чем все-таки угадывается речь примерно такого содержания: «Оценка-факт – что за чушь! Оценка не может быть фактом. Факт – это факт, то есть нечто объективно-неоспоримое, очевидность, а оценка – это оценка, то есть нечто субъективно-спорное, вкусовщина. Нельзя их сплавить». На предложенный теоретиком вопрос, однако, скептик и не думает отвечать. Никому не хочется быть глупцом, зато всем хочется обозвать глупцами других.

Не всегда и не для всех. Но если скептик отказался отвечать на предложенный ему вопрос, то мы не станем уклоняться от предложенных скептиком возражений. Из того, что оценка может быть фактом, вовсе не следует, что оценка и сравнение художественных произведений становится более простым делом, чем оно было до сих пор. Опять-таки сравнительная оценка далеко не всегда может быть фактом – не всегда и не для всех – не всегда можно уверенно утверждать, что такая-то картина лучше такой-то по факту, а там, где это может утверждать один эксперт, не всегда может утверждать другой. Утверждение фактического «лучше» или «хуже» – акт весьма ответственный – это утверждение уже нельзя переиграть; меняя, корректируя свою позицию, мы признаем, что оценка не была фактом. Я потому и начал со сравнения «Джоконды» с наспех намалеванной картинкой – то, что «Джоконда» лучше, не подлежит сомнению, и суждение это не даст трещины ни при каких обстоятельствах. Однако же скептик пошел в правильном критическом направлении: до тех пор, пока мы не перейдем в сферу собственно творчества и не начнем сравнивать значимые творческие единицы, признание возможности оценки-факта всё еще не может считаться вполне совершённым прорывом.

Оценка-обух. С тем, чтобы чувствовать себя вполне уверенно, я перемещаюсь в ту сферу, в которой являюсь экспертом – в сферу литературы. Опять-таки, идя самым простым путем, я могу совершенно спокойно утверждать, что если вы прямо сейчас, скажем, в течение месяца, напишите некий романчик, то он будет слабее «Мёртвых душ» Гоголя. Это факт. Оценка-факт. Но этого недостаточно. Надо, наконец, вынести оценку-факт в отношении признанных произведений. Что ж, пожалуй, я готов сразу же огорошить читателей, ударить их оценочным обухом по голове. Во-первых, я утверждаю, что «Мертвые души» Гоголя фактически сильнее «Отцов и детей» Тургенева, а во-вторых, я утверждаю, что «Ревизор» Гоголя сильнее его же «Женитьбы» – сильнее не потому, что я так думаю, но по факту. Просто сильнее, и всё тут. Почему? Я же говорю – по факту. Но ведь надо как-то обосновать это утверждение? В том-то и дело, что не надо – факты говорят за себя сами, а иначе они не факты.

Заразительный смех скептика. «О! – вскричал вдруг невесть откуда вернувшийся скептик. – Да ведь это золотая жила! Ничего не надо доказывать, ничего не надо аргументировать, вообще ничего не надо. Просто говоришь: такое-то произведение лучше такого-то – это факт, и всё. Сомневаетесь? – заткнитесь! Сказано вам – факт, а с фактами не спорят. И как это я раньше не додумался до такого непревзойденного метода оценки? Браво, браво!» И скептик от души смеется, думая, что к его смеху присоединятся и все остальные – и, надо сказать, очень многие действительно присоединяются к нему.

Черное черное и белое белое. В самом деле – а в чем сила, значимость, смысл оценки-факта? Разве в итоге не получается всё та же вкусовщина? Один будет утверждать: факт, что такое-то произведение лучше такого-то, а другой будет утверждать нечто прямо противоположное – и тоже будет говорить, что это факт. Ну вот я сказал, что «Мертвые души» сильнее «Отцов и детей» по факту, а другой скажет, что «Отцы и дети» по факту сильнее «Мертвых душ». Старая история, ничего не изменилось. Но нет, история совсем новая, ситуация радикально изменилась. Если кто-то утверждает, что «Отцы и дети» сильнее «Мертвых душ», подразумевая тем самым попросту то, что роман Тургенева нравится ему больше поэмы Гоголя – это одно дело, но если он примешивает к своей оценке фактическую составляющую, то это дело совсем другое, и он утверждает ложь. Если уж «Мертвые души» по факту сильнее «Отцов и детей», а это уже было установлено мною, то обратное суждение – «Отцы и дети» по факту сильнее «Мертвых душ» – ложно. Разного рода апелляции к тому, что всякий может сказать что угодно, в том числе и назвать свою какую угодно оценку фактом, ничего не меняют. От того, что черное называют белым, белее оно не становится; от того, что белое называют черным, оно не чернеет. То же касается и мазни, которая многим кажется шедевром, и шедевров, которые многим кажутся мазней. Мазня есть мазня, а шедевр есть шедевр, что бы там и кому ни казалось, и шедевральность можно увидеть и утвердить – как факт утвердить. Сила же утвержденной оценки-факта, повторюсь, в том и состоит, что это оценочное суждение уже не подлежит никакой корректировке с чьей бы то ни было стороны. Поэтому-то и не надо торопиться: одна-единственная ошибка – и вам перестанут доверять, потому как ошибаться на уровне фактов непростительно.

Понимание. Что касается глубинного смысла оценок-фактов, то он неоспорим в силу… Да просто в силу неоспоримости смысла всякого научного прорыва. Человек науки хочет понять. Вы чего-то не понимали, и вот вы что-то поняли – этот поразительный момент понимания-просветления не нуждается в обосновании – он абсолютно необходим разуму. В теории оценки выявление оценки-факта становится несомненным прорывом, ведь рождается принципиально новое понимание процесса формирования оценки – так что как-то дополнительно обосновывать смысл концепции не приходится. «И ничего-то у вас не нуждается в обосновании – и сами оценки-факты, раз уж они факты, и их значимость – раз уж значимость Истины абсолютна», – в последний раз фыркает скептик и негодующе удаляется. Ну наконец-то. Надеюсь, он уже не вернется.

Всеведущий? Но какое же самомнение надо иметь, чтобы посчитать себя настолько всеведущим, чтобы выносить оценки-факты? И разве именно что не должен такой человек считать себя всеведущим? Вот он посмотрел на картину, сравнил ее с другой и говорит: эта картина лучше, а та – хуже. И всё – это уже факт, это оценочное суждение уже не подлежит пересмотру. Вот он прочел книгу и говорит: эта книга хуже той, хуже по факту, а если вы считаете по-другому, то заблуждаетесь, в упор не замечая очевидного. Какое же все-таки самомнение надо иметь, чтобы выносить оценки-факты? Бесконечное, вот какое.

Не всеведущий. Но опять-таки – не торопитесь. Не надо торопиться. «Не будем нервничать и не спеша во всем разберемся», – так говорил герой одного не стоящего упоминания фильма, и замечательно говорил, и любой философ должен следовать этой формуле – не нервничать и не спеша во всем разбираться. Чтобы вынести оценку-факт требуется вовсе не самомнение, но уверенность в своей компетенции, если же эта уверенность приводит ценителя к исполнению роли всеведущего, то это ясно указывает на ошибочность всех оценок такого ценителя. В частности, хотя я и утверждаю как факт превосходство «Мертвых душ» над «Отцами и детьми», я бы не решился утверждать фактическое превосходство «Отцов и детей» над другим романом Тургенева – «Рудин», а также я не решился бы утверждать фактическое превосходство какой-нибудь одной Петербургской повести Гоголя над другой. Сравнивая «Шинель», «Портрет», «Невский проспект» и «Записки сумасшедшего», я бы мог выделить «Шинель» как вершину творчества Гоголя, но все-таки не как факт. Утвердить фактическое превосходство «Ревизора» над «Женитьбой» я могу, а «Шинели» над «Невским проспектом» – нет, не могу.

Вынесение и воздержание. Ну что ж, уже полегче, хотя и всё равно непонятно. Прежде всего непонятен ключевой момент: почему все-таки «Мертвые души» лучше «Отцов и детей»? Почему я могу так считать – очень даже понятно, но почему я считаю, что это мое считание является фактом? Да потому что это факт и не почему более. Это надо увидеть. Возвращаясь к вопросу о компетенции того или иного ценителя Прекрасного, следует прямо так и сказать: до тех пор, пока ценитель не признает возможности оценки-факта – его вообще нельзя назвать ценителем, а самые компетентные из ценителей – это те, кто выносит верные оценки-факты, кажущиеся весьма спорными, неочевидными. Лично я и начал с очевидных оценок-фактов – превосходство «Джоконды» над мазней, превосходство «Мертвых душ» над графоманией, – а потом перешел к сравнению неочевидному, сравнению произведений, находящихся вроде бы в одной весовой категории – классических произведений. И вот оказалось, что и тут можно утверждать фактическое превосходство одного произведения над другим. Также выяснилось, что далеко не всегда можно выносить фактические оценки. Что ж, всё это надо иметь в виду. Для ценителя одинаково важно и умение выносить оценки-факты, и умение воздерживаться от вынесения таких оценок – только так и формируется область его компетенции. Кстати, необходимость оценок-фактов при формировании области компетенции можно посчитать практической пользой теории, хотя я и не любитель подчеркивать практичность той или иной теории.

Новые примеры оценок. Приведу еще несколько примеров очевидных и неочевидных оценок-фактов. «Война и мир» Толстого сильнее «Тихого Дона» Шолохова – это факт, а вот какой из романов Толстого – «Война и мир» или «Анна Каренина» – сильнее: этого как факт я утверждать не могу, хотя и склоняюсь в пользу «Анны». Также я не рискнул бы сравнить лучшие романы Достоевского друг с другом или с романами Толстого. Да, было бы весьма завлекательно утвердить фактическое превосходство Толстого над Достоевским или Достоевского над Толстым, но я этого сделать не могу. И не уверен, что это в принципе возможно. Переместясь в Европу, я утверждаю большую значимость «Дон Кихота» Сервантеса по сравнению со знаменитой «Мадам Бовари» Флобера, а также большую значимость «Портрета Дориана Грея» Уайльда по сравнению с «Милым другом» Мопассана. А вот сравнивая «Портрет Дориана Грея» и «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона, я не могу утверждать как факт превосходство одного из этих произведений. Зато, переплыв через океан, я могу утверждать как факт превосходство «Над пропастью во ржи» Сэлинджера над, скажем, «Прощай, оружие» Хемингуэя – и это довольно смелое утверждение, которое тут же породит настоящую волну возмущения среди поклонников Хемингуэя и ненавистников Сэлинджера. Но я лишь утверждаю факт, а потому остаюсь совершенно спокоен. Вернувшись в родную гавань, я скажу, что «Палата номер шесть» Чехова сильнее его же «Случая на охоте», а вот если сравнивать «Палату» Чехова с «Муму» Тургенева, то хотя «Палата» скорее всего и более значима, но как факт я этого утверждать не могу. А вот что «Муму» сильнее «Степного короля Лира» или того же «Случая на охоте» – это точно, это факт. Оценка-факт.

Метод триад-квартетов. При вынесении оценок-фактов я бы крайне советовал использовать метод триад. Сначала вы берете произведение-монстр, оценка которого может быть лишь высочайшей, потом утверждаете фактическое превосходство этого классического монстра над каким-нибудь другим классическим произведением, а затем утверждаете превосходство классического произведения похуже (ужасное слово, конечно!) над каким-нибудь еще. Например, отталкиваясь от монструозного романа Толстого «Война и мир», вы утверждаете его превосходство над нобелевским «Тихим Доном» Шолохова, а затем преспокойно утверждаете превосходство «Тихого Дона» над, скажем, «Вечным зовом» Иванова. «Война и мир» - «Тихий дон» - «Вечный зов» – такая выстроилась триада. Обратившись к миру кино, в качестве фильма-абсолюта я выберу «Сталкер» Тарковского – от него очень удобно отталкиваться, так как превосходство этого фильма почти над всеми остальными очевидно. «Сталкер» фактически сильнее знаменитого «Окна во двор» Хичкока, а «Окно во двор» сильнее огромного количества всяческих триллеров-нуаров, называть которые мне и не очень хочется. Впрочем, могу назвать вполне классический нуар Фрица Ланга – «Сильная жара» – он фактически слабее «Окна во двор», как и слабее другого фильма Фрица Ланга – «Улица греха». В свою очередь, «Сильная жара» всё же сильнее большого количества фильмов совсем уж не стоящих упоминания. Таким образом, метод триад можно преобразовать в метод квартетов. Монстр – классическое произведение – качественное произведение – некачественное произведение: такой вот выстраивается квартет с постепенным фактическим понижением оценки. «Семь самураев» Куросавы сильнее его же «Бездомного пса», а «Бездомный пёс» сильнее советского «Дела № 306», а «Дело № 306» сильнее множества всяких совсем уж не достойных упоминания фильмов, хоть советских, хоть каких угодно. В общем, потренируйтесь, повыстраивайте триады-квартеты.

Моменты неуверенности. Не забывайте также отмечать моменты колебания и неуверенности, трактуя их в пользу воздержания от оценок-фактов. В частности, я должен отступить назад и пересмотреть свое суждение о фактическом превосходстве «Портрета Дориана Грея» Уайльда над «Милым другом» Мопассана. Я почти не сомневаюсь в превосходстве романа Уайльда, но все-таки немного сомневаюсь, и этого немного слишком много для того, чтобы утверждать лучшесть «Портрета» как факт. А ведь я был уверен в превосходстве «Портрета» настолько, что даже озвучил его, казалось бы, всё взвесив. А ведь сам говорил и себе и вам – не торопись, не торопитесь. А выходит, поторопился все-таки? Да, выходит так. Что ж, я не собираюсь сглаживать острые углы, я не собираюсь представлять излагаемую здесь теорию в каком-то менее проблематичном виде. То, что теория работает – несомненно, а потому все сопутствующие проблемы не могут навредить ей, но лишь отшлифуют ее.

Две самых больших проблемы. Первая самая большая проблема – преодолеть свои склонности, увидев произведение в его истинном свете. Переоценка того, что нам по душе, идет рука об руку с недооценкой того, чего мы не понимаем и не принимаем. Это неизбежно, но вовсе не фатально. Развитие вкуса учит пережидать эмоциональные моменты, в которые мы возносим до небес то, что в настоящее время нам очень нравится, а также выжидать подходящего момента для восприятия того, что в настоящее время мы принять не готовы. Опять-таки пристрастия человека с развитым вкусом уже не могут считаться всего лишь его пристрастиями – на них лежит отпечаток большой проделанной духовной работы, а потому если нечто ему нравится, то, очевидно, оно обладает соответствующими достоинствами, а если не нравится – соответствующими недостатками. Что касается различных специфических вкусовых вывертов, каковые есть у каждого, то опять-таки нет ничего невозможного в том, чтобы осознать их именно как выверты. Не забудем и то, что величайшие произведения обладают уникальной способностью заставить признать свое величие. В школе нам навязывают классику, и это рождает ненависть к ней, но и сама классика навязывает нам себя, и при должном культурном развитии мы научаемся должным образом ценить достоинства классических произведений, преодолевая свои личные пристрастия, а скорее даже пристращаясь к классике как бы помимо своей воли. Все эти замечания подразумевают возможность момента оценочного прозрения ценителя в отношении значительного числа произведений. А поскольку это так, то необходимо руководствоваться следующим правилом: при оценке каждого произведения дождись момента прозрения, не дождавшись же этого момента, не используй произведение в сравнительном соревновании на уровне фактов.

Вторая существенная проблема – определить момент наименьшего оценочного сближения между произведениями – сближения, которое бы все-таки позволяло утверждать фактическое превосходство одного произведения над другим. Я решаю эту проблему, сравнивая произведения из разных весовых категорий (величайшие, великие, качественные, некачественные) – такое сравнение подразумевает изрядную дистанцию между сравниваемыми объектами, но при этом позволяет утверждать и неожиданные факты, а не всего лишь превосходство шедевра над ерундой. Разумеется, всех проблем это не решает, поскольку и сами предложенные весовые категории являются оценочными.

Еще немного эмпирики. В настоящей статье теоретические отступления соседствуют с эмпирическими выкладками: огромный объем перепаханной эмпирики порождает общий подход (концепцию), который в свою очередь порождает необходимость эмпирических иллюстраций, а эмпирические иллюстрации требуют новых теоретических пояснений. Это – вполне классическая научная модель. Кому-то может показаться, что эмпирики маловато, но уж поверьте, что я бы мог выдать длиннющий список пар, триад и квартетов фильмов и книг, прошедших процедуру оценки на уровне факта. Все-таки у меня немалый опыт чтения-смотрения и сравнения читаемого-смотримого. Возможно, когда-нибудь я и обнародую такой список, хотя большой необходимости в этом и не вижу – по той хотя бы причине, что очень многие названия ничего не скажут читателю будущего, так как сравниваемые объекты уже канут в небытие. Пока же я ограничусь тем, что подбавлю еще немного эмпирики для желающих. Снова обратившись к миру кино, я приведу еще несколько примеров возможности и невозможности вынести фактический вердикт. Я могу уверенно утверждать фактическое превосходство «Сталкера» над некоторыми другими фильмами Тарковского, например, над «Ивановым детством» и даже над «Ностальгией» (да-да, «Сталкер» сильнее «Ностальгии» по факту, возмущайтесь сколько хотите!), но, отдавая довольно явное предпочтение «Сталкеру» и в сравнении с «Солярисом» и «Зеркалом», я всё же не могу утверждать это личное предпочтение как фактическое превосходство. Также и сравнивая «Сансет бульвар» Уайлдера с «Улицей греха» Ланга, я бы мог опереться на больший авторитет «Бульвара» и утвердить его фактическое превосходство, но так делать нельзя, а моей компетенции не хватает, чтобы утвердить преимущество «Бульвара» над «Улицей» как факт, а точнее как раз хватает, чтобы не утверждать фактическое превосходство в этом случае. Опять-таки едва ли можно рискнуть и утвердить фактическое превосходство «8 1/2» Феллини над его же «Сладкой жизнью», зато нет никакого риска в том, чтобы уверенно сказать: и тот и другой фильм фактически сильнее «Мошенничества» всё того же Феллини. Ну и еще очень многих и многих фильмов. Не будет никакого преувеличения в том, чтобы сказать: выбрав в качестве ориентира шедевр, вы тут же сможете назвать не менее сотни неплохих фильмов по факту уступающих шедевру. Итак, сомневайтесь, в том числе и утверждаясь в непреодолимости своих сомнений, но, преодолев сомнения, будьте непреклонны.

Мне сверху видно всё… Вообще, относительно оценивания на уровне факта, полезно понять и помнить, что если вы хотите стать подлинным ценителем, то вам прежде всего необходимо проникнуться величием великого. Лишь когда вы столкнулись с подлинно Прекрасным и назвали его подлинно Прекрасным, ваша оценочная способность становится действительной и, в соответствии с вашей областью компетенции (не будем забывать и об ограниченности этой области), всё расставляется по своим местам. Прекрасное у вас прекрасно, хорошее хорошо, слабое слабо и так далее. Тот, кто видит хорошее, может назвать и Прекрасное всего лишь хорошим, и хорошее Прекрасным, но тот, кто увидел Прекрасное, тот прозрел. Увидеть Прекрасное и назвать его безусловно, то есть фактически Прекрасным – это и значит превратиться в подлинного ценителя. Утвердившись же в фактичности наивысшей из оценок, уже нельзя игнорировать возможность вынесения различных фактических оценок.

Конечно, тут тоже возникают свои вопросы. В своем месте я уже говорил о жестокости шедевров, которые обесценивают всё, что не шедевр. Тот, кто оценивает, отталкиваясь от сиюминутных впечатлений, склонен преувеличивать достоинства довольно скромных работ, но и тот, кто оценивает, отталкиваясь от фактического величия великого, может быть склонен преуменьшать заслуги больших мастеров. Да, так может быть, но всё равно именно этот путь верен, потому что только он ведет к оценке-факту, а факты таковы, что и большие мастера скукоживаются сравнительно с гением из гениев.

Возможность ошибки. Факты – это, конечно, хорошо, ну а как быть с возможностью ошибки? Ну а как с ней быть? – надо ее признать, вот и всё. Старайтесь не ошибаться, а самое безошибочное средство для вынесения безошибочных оценок всё то же самое – не торопитесь, не выносите скоропалительных оценок. Пока вы прочно не сплавили оценку с фактом, не говорите, что ваша оценка является фактической. Но если уж сплавили, если сомнений нет – тут уж крепко стойте на своем.

Но разве все-таки не странно, что можно ошибаться, если речь идет о фактах? Однако мы можем ошибаться, даже когда речь идет и о вполне обычных фактах, а факты-оценки, являясь фактами, всё же остаются и оценками.И если историку приходится изрядно попотеть, чтобы раздобыть какой-нибудь факт или чтобы разоблачить как не-факт какой-нибудь общепризнанный факт, то и ценителю, конечно, необходимо приложить изрядные старания и войти в состояние особой сосредоточенности, чтобы вынести окончательный вердикт в ответственнейшем деле оценки произведения искусства в его сравнении с другими произведениями. Вынести оценку – плевое дело, а вот сказать, что моя оценка является фактом – это совсем другой уровень ответственности.

Ограничения на точность. Относительно ограничений, налагаемых на фактичного ценителя, можно сказать и еще кое-что. Вы, наверное, заметили, что хотя речь здесь и идет об оценках-фактах, но я нигде не ставлю точных оценок тому или иному произведению, а сравниваю их. Это существенный момент. Разумеется, оценки-факты, выставляемые по некоей шкале – дело немыслимое. Даже если бы мы приняли за единицу (сто процентов) лучшее из произведений, то и тогда поступили бы сомнительно, но даже и в этом случае мы все равно не смогли бы ставить точные фактические оценки другим произведениям – 0,95 или там 0,75. Всё, что можно утверждать фактически – это «лучше» или «хуже», иногда мы можем сказать – «существенно лучше» или «намного хуже», но дальше этого идти не следует. Также мы можем утверждать на уровне факта, что некое произведение великолепно или никуда не годится, но добиться точного количественного выражения этого великолепия или никуданегодности мы не в состоянии. И никогда не будем в состоянии. Утверждение количественной фактичности оценки – ясный признак того, что эксперт зарвался. Ну или заврался. Зарвался, завравшись, ну или заврался, зарвавшись.

Практические следствия. С моей ли подачи или с чьей-нибудь другой, но понимание возможности оценок-фактов со временем станет чем-то общепризнанным. Истина, так или иначе, но пробивает себе дорогу. А какими могут быть последствия принятия концепции оценки-факта? Последствия будут по большей части негативными, а возможно и страшноватыми. В этом нет ничего удивительного, так как всякое изобретение-открытие является потенциальным габером, то есть может быть использовано во вред. В качестве индивидуального упражнения вынесение оценок-фактов является чем-то абсолютно незаменимым при формировании области компетенции того или иного ценителя, но стоит только этой практике приобрести хоть сколько-то общественное измерение… У меня уже заранее волосы встают дыбом при мысли о том, во что это всё может вылиться. Стоит только представить себе группу «компетентных» в толстенных кавычках товарищей, которые начнут судить произведения искусства с позиции факта, как хочется отказаться от обнародования концепции оценки-факта и понадеяться на то, что такая концепция более не придет ни в чью голову. Скажу больше: вынесение оценок-фактов может быть столь же опасным в оценочной сфере, сколь опасно применение ядерного оружия в сфере физической. Да, подобно формуле e=mc2 оценка-факт несомненно является потенциальным габером: формула Эйнштейна проложила путь к ядерному оружию, а оценка-факт вполне может проложить путь к страшнейшей оценочно-цензурной диктатуре. Это факт. Но нет, это как раз еще не факт, но предположение. Слава небу.

Плагиат

Определение. Плагиат - использование в творчестве заимствований такого масштаба и/или такой глубины, которые не позволяют назвать получившееся произведение оригинальным. Плагиат подразумевает вторичность произведения, он является невольной или сознательной подделкой под первичный оригинал.

Кто, как и на кого? Основная проблема с плагиатом состоит в том, что само по себе заимствование является чем-то нормальным и естественным для творческого человека. Искусство подпитывается через искусство, наука – через науку; проще говоря, творчество подпитывается через творчество. Невозможно со всей надежностью проследить, кто, как и на кого повлиял; если же влияние обнаружено, то это вовсе не является поводом для автоматического обвинения творческого человека в плагиате – или, во всяком случае, не должно быть таким поводом. Далее еще хуже – ведь, как известно, великие умы мыслят в лад, и некоторые научные открытия происходят в разных или даже почти в одних и тех же местах почти в одно и то же время. И тут же начинаются споры – дескать, вот тот первый открыл, а второй, выходит, у него украл, хотя никто ни у кого ничего и не крал, но просто разные люди высказали сходные мысли – в этом нет ничего странного.

Вторичность как приговор. Что же делать, неужели невозможно отличить плагиат от других, некриминальных влияний, и стоит ли защищать плагиат? Но в определении плагиата уже вынесено главное ему обвинение – плагиат равно вторичность. Когда заимствование уничтожает самостоятельность – только тогда перед нами плагиат. Любое произведение искусства, заявляющее о себе как о настоящем произведении искусства, уже по определению не может считаться плагиатом, несмотря на весь ворох влияний и заимствований, которые в нем имеются. Невольными плагиаторами являются все те юноши, которые, влюбившись и, как следствие, начав писать стихи, пишут их в стиле того поэта, которого читали последним или которого более всего чтут. Ясно, что «творчество» таких поэтов не идет в расчет, даже и они сами обычно это понимают. Сознательными плагиаторами чаще всего являются ловкие дельцы, которые пользуются отсутствием информации о некоем культурном феноумене и беззастенчиво эксплуатируют его, создавая нечто очень похожее, но с учетом местной специфики. Например, если переводчик не очень известного в его стране поэта параллельно пишет «свои» стихи, очень похожие на переводимые им – то, конечно, это очень похоже на плагиат. Что ж, такого «поэта» невредно было бы и разоблачить, хотя едва ли он может создать нечто, что могло бы реально называться поэзией. Всякая вторичность саморазоблачительна – она обречена на забвение хоть в сколько-нибудь не краткосрочной перспективе.

Подражание и плагиат. Нет, что-то я немного напутал. Если исходить из очевидной вторичности плагиата, то он ничем не отличался бы от простого подражания. В частности, и те самые только что упомянутые юноши, которые не могут написать оригинальных стихов, но подражают тому поэту, которым сейчас увлечены – нет, они вовсе не плагиаторы, они – неумелые подражатели. В чем же состоит специфика именно плагиата? Плагиат вторичен? Да, вторичен. Но при этом весь спор о плагиате (является ли такое-то произведение плагиатом) возникает именно из-за того, что эта вторичность не является вполне очевидной, ее еще надо обнаружить и прокричать о ней на весь белый свет, разоблачив автора-плагиатора. Таким образом, плагиат, очевидно, есть подражание, успешно заявляющее о своей самостоятельности, но потом разоблаченное как нечто несамостоятельное. Да, именно так и никак иначе. Плагиатор – нечто среднее между подражателем и автором: он заявляет о себе как об авторе, оставаясь всё же лишь подражателем.

Цитирование. Что касается цитирования (то есть сознательного использования в художественном произведении какого-то фрагмента из другого художественного произведения), то про него уже и так сказано достаточно – всем уже давно ясно, что сам по себе этот прием не делает цитирующего ни более, ни менее самостоятельным автором. Если автор – действительно автор, то, как бы много он сам ни цитировал, его и самого уже вскоре начинают цитировать, потому как всякий автор достоин цитирования и это еще одно возможное определение автора – тот, кого цитируют. Если же автор – пустое место, то цитирует он кого или просто лепит, что в голову пришло - никакой разницы. Всё мимо. Всё скучно. Всё вторично.

Ворующий Пикассо. Да, но есть еще такая знаменитая фраза, за авторством самого Пикассо: «Посредственности копируют, гении – воруют». Здесь ведь прямо говорится о воровстве. Значит, авторы – всё-таки воры? Но ребята, давайте хоть немного, но раскидывать собственными мозгами, а не бездумно цитировать какую-нибудь известную персону. Афоризм о ворующих гениях не содержит в себе ни грана смысла – одна сплошная запоминающаяся форма. Ярко сформулировано – все и запомнили. Но смысла нет. Никакого. С афоризмами нередко так бывает – и даже очень часто. Гении даруют, а не воруют.

Плагиат есть, проблемы – нет. Но что значат все эти рассуждения практически? А то, что как таковой проблемы плагиата не существует. Невероятно редко имеют место случаи, когда действительно может возникнуть вопрос о том, а не является ли некое произведение искусства в своей основе заимствованным, воспроизводным от какого-то другого произведения. Обычно же плагиат – удел настолько мелких сошек, что на них не стоит и обращать внимания. Плагиаторы просто не в состоянии заявить о себе как об авторах. Ну и не заявляют. Но ведь я же сам сказал, что проблема плагиата состоит именно в том, что заявляют. Но это всё слишком современные дела – разоблачение неавторства, то есть вторичности плагиатора и его произведений неизбежно, причем совершенно независимо от того, случилось оно, так сказать, физически или не случилось. Плагиат сам в себе несет приговор, потому как нельзя пролезть в вечность обманом. Обдурить современников можно, но вечность не обманешь. С высшей точки зрения плагиатор – такой же подражатель, как и всякий другой, почему и я, неизменно смотрящий на вещи именно с высшей точки зрения, не сразу смог определиться со спецификой плагиата в области подражания. В ходе времени плагиат закономерно превращается в часть общего графоманского потока, и этот грязный поток на всех парах несется в бескрайний океан макулатуры.

Держи вора! Когда признанные авторы начинают преследовать кого-то за плагиат, то тем самым они выказывают лишь недостойную мелочность. Всякое вынесенное в публичное пространство произведение искусства может быть использовано как и кому заблагорассудится. Да, оно почти неизбежно порождает и волну более-менее жалких подражаний, но если уж они жалки, то и внимания не стоят, а если не жалки, значит, это уже не подражания. Кричать же: «У меня украли!»… - но если произведение вышло под вашим именем, его уже никак нельзя украсть! Поймите вы это! Поняли? Ну и славно.

Еще раз: произведение бывает самостоятельным и вторичным – вот что существенно, а поиск заимствований и влияний интересен лишь с культурологической, а не криминалистической точки зрения.

Порно

Определение. Под порнографией понимается максимально откровенный показ полового акта или половых органов с целью возбуждения смотрящего.

Порно как зло. Если секс находится в сфере полузапретного, то порно – это явное зло, вид наркотиков. Все попытки нормализовать порно разбиваются о невозможность сделать это. Самый «нормальный» половой акт, показанный, так сказать, во всей его красе публично тут же вызывает публичный же скандал. Опять-таки самый нормальный порно-сайт предоставляет такое изобилие явных извращений, что назвать его нормальным никакой язык не повернется. Соответственно, порно-извращения подразумевают прогулки в такие грязные закоулки, даже помыслить о которых уже означает запачкаться.

Порно-ужасы. Довольно любопытно подумать о том, как порнография самодискредитируется в искусстве, а ни один порнофильм не может приобщиться к искусству, то есть даже не может быть назван собственно фильмом, не дотягивает до этого звания. Вся драматургия порнофильма сводится к поспешному снятию штанов. При этом, так как насилие и секс всегда идут в связке (аморальная парочка), то можно упомянуть об аналоге порнофильмов, где роль секса играет насилие, – а это будут фильмы ужасов. У фильмов ужасов много схожего с порнофильмами – и прежде всего акцент на самые мерзкие физиологические детали (все эти вывороченные кишки, расчлененка и прочее), только их задача – ужасать, а задача порно – возбуждать. А вместе с тем многие фильмы ужасов все-таки могут называться фильмами, а некоторые так и вовсе претендуют на звание фильмов как минимум любопытных. Я, правда, никогда не находил и в фильмах ужасов художественных достоинств, а все-таки они могут демонстрироваться в нормальных кинотеатрах, тогда как порнофильмы – никак не могут. Думаю, это связано с тем, что насилие исторически в большей степени легитимизировано, чем секс. Но не только. Все-таки порнофильмы реально так плохи, что ни на какой большой экран выйти не могут, даже подумать об этом смешно. Обычно плохость фильма подразумевает некую двойственность: фильм может быть плохим или из-за отсутствия художественных достоинств, или из-за его аморальности, но в порно всё так аморально, что уже и никаких достоинств быть не может.

Порно и шедевр. Представьте себе «Давида» Микеланджело с эрегированным членом – и величайшее произведение искусства перестанет быть не то, что величайшим, а и попросту произведением искусства. Впрочем, это я зря – не представляйте, а то так и будете представлять всякий раз, когда увидите «Давида», а винить в этом будете меня. И правильно.

Порно-сайты. То, что с изобретением инета порносайты быстро стали самым востребованным контентом, очень наглядно подтвердило фрейдистские подозрения относительно определяющей роли секса в бессознательном. Чего желаем? Секса, секса желаем, дайте нам взглянуть! Мгновенный анонимный доступ к просмотру секса делает искушение слишком сильным, а борьбу с ним изначально обреченной. Никакое сознание не может устоять, кроме очень уж тренированного и закаленного. Да и потом, просмотр порно сегодня чуть ли не поощряется, мол, ничего нет страшного, а даже и полезно. На самом деле в этом огромном порно-потоке есть очень много чего страшного и вредного – и для тех, кто его смотрит, и для тех, кто его создает. Смотря порно, вы приобщаетесь ко злу; создавая порно, вы создаете зло. Именно так.

Запретить? Так что – надо запретить порно? Я никогда не выступал и не собираюсь выступать в качестве советчика по общественным вопросам. Я даю советы лишь личности, и всякой личности я советую не смотреть порно и не вестись на разговоры о его безобидности. На этом порно-тему считаю закрытой.

Правда

Определение. Правда – либо синоним Истины, либо истина конкретной человеческой жизни. Здесь я буду разбираться со значением правды именно как истины конкретной человеческой жизни. Рассказать всю правду - значит раскрыть всю свою жизнь. Ученый ищет истину в отношении природы, и такую истину редко называют правдой; философ ищет истину в отношении человеческой жизни вообще, и ее уже можно называть и правдой жизни человеческой, но она еще слишком объективна, и лишь когда дело доходит до жизни конкретного человека, речь заходит о правде его жизни. Правда – максимально субъективная истина.

Всеобщее вранье. Подобно тому, как каждый человек является чемпионом мира по самооправданиям и самообольщениям, каждый является также прирожденным лжецом в отношении собственной жизни. Не добиться правды от человека. Ни от кого не добиться. Все или врут, или недоговаривают, или попросту молчат. Чаще всего молчат все-таки, но, будучи принуждены говорить – врут.

Анкеты и расследования. Однако же, как ни странно, такую ложь не стоит автоматически записывать в недостатки человека. Главная причина нежелания человека раскрываться состоит в том, что правда его жизни – это его личное дело, причем это его глубоко личное дело, это только его дело и ничье более. С какой бы это стати ему вдруг взять да и начать рассказывать правду о себе? И еще вопрос: кому ее рассказывать? С какой стати и кому? Совершенно неясно. Чаще всего человек раскрывается перед возлюбленным-возлюбленной, причем чаще всего тогда, когда возлюбленной-возлюбленному нет до этих излияний никакого дела, так что все они уходят в песок. Друзья выслушивают некоторую часть правды о жизни друга, но всё же обычно это лишь фрагменты, из которых трудно составить цельную картину. Вообще же человек вынуждаем что-то рассказывать о себе либо в порядке составления каких-нибудь анкет и прочих официальных бумаг, и тогда его рассказ с очевидностью носит формальный характер (учился в школе, университете, работаю там-то, женился тогда-то), либо в ходе каких-нибудь неприятных проверок типа расследования преступления, и тогда опять-таки человеческое нежелание что-либо рассказывать о себе более чем понятно.Но, пожалуй, тут выявляется еще одна фундаментальная причина нежелания: раскрывая правду о себе, человек редко когда выглядит вполне привлекательно, а потому он естественным образом вынужден многое скрывать или сглаживать. К тому же повесть о жизни чаще всего будет являться повестью о разочаровании в жизни и это тоже накладывает свой отпечаток – не хочется ныть на публике, но если уж по правде – то поныть придется.

Итак, не хочется превращаться в Фердыщенко, нарочито и даже хвастливо рассказывающего на публике худший поступок в своей жизни, а в ответ закономерно слышащего: что-то это уж больно гадко! Не хочется также превращаться и в нытика, а душа-то ноет. Но кому, кому передать эту душевную тоску? «Это мой, и только мой крест», - к такому интуитивному выводу приходят почти все.

Правда на кушетке. По идее, цельную правду о жизни человека должны выслушивать психологи, но на практике они едва ли слышат больше правды, чем следователи. Вообще, именно следователь лучше всех знает ту истину, что никто и никогда не рассказывает ему правды. Все что-то скрывают и отчаянно недоговаривают. Что-то самое важное. Говорят пустяки, а самое важное – скрывают или прямо лгут о самом важном. Но следователь ограничен решением своей специфической задачи раскрытия преступления, специфическая же задача психолога в том и состоит, чтобы, узнав правду (максимум правды), определиться со средствами помощи пришедшему к нему человеку. Но пришедший человек смотрит на дело иначе: он хочет либо просто выговориться, и тогда психолог выступает в роли своего рода друга за плату, а такого рода спонтанные дружеские излияния всегда слишком фрагментарны и эмоциональны, либо он хочет получить некую таблетку, которая излечит его от болезни, - и тогда он изначально не склонен особенно распространяться о себе, но хочет, рассказав требуемый анкетный минимум, побыстрее получить вожделенную таблетку. И он очень обижается, что ему не дают таблетки, и убедившись в том, что ему ее и не дадут, говорит, что все психологи – дармоеды, в каковом убеждении и пребывает всю оставшуюся жизнь.

Исповедальная правда. Самым, казалось бы, верным средством услышать правду о жизни человека является его исповедь, но только не исповедь священнику, но исповедь письменная, рассчитанная на посмертное прочтение. Но и тут много проблем. Не всегда понятно, а чаще всего непонятно насколько можно доверять такой исповеди. Я бы сказал, что правдивая исповедь – это настоящий интеллектуальный подвиг, а например мемуары волевых людей – это такая априорная ложь, которую можно читать лишь в порядке изучения того, как люди целенаправленно и эффективно скрывают правду о своей жизни. Опять-таки рассказ о своей жизни требует таланта рассказчика, а многие ли им обладают? Вот, кстати, еще один барьер. Хочет человек рассказать правду о своей жизни – а как это сделать? Не приходят нужные слова, не вырисовывается картина жизни, потому что не художник он. Так и остается правда нерассказанной.

Вся правда – всегда ли надо говорить? Некоторые мерзкие мысли следует удерживать в себе и подавлять, а не спешить делиться ими. Например, презрительные высказывания о людях; хотя люди и напрашиваются на них, но прежде желательно отыскать то самое бревнышко и в своем собственном глазу. Вообще-то правдорубство вызывает уважение, но на каком-то этапе понимаешь, что любовь к оскорблениям в правдорубстве чуть ли не преобладает над любовью к правде. Любители говорить правду в лицо не слишком сильно любят это лицо.

Правдорубы в пяти тезисах.

1. Как уже было только что сказано: Любитель говорить правду в лицо не слишком-то любит то лицо, в которое он говорит правду.

2. Правдорубам не то чтобы сложно иметь друзей, но они интуитивно понимают, что всякий даже намек на хорошее отношение к человеку притупляет правдорубивый топор. Поэтому - или уж правдорубь, или дружи.

3. Правдорубы – палачи общения.

4. По-английски «правдоруб» - truth-teller. Но truth-teller – это философ. Глаголить Истину – не головы рубить.

5. Я не правдоруб. Ни в коем случае. Боже упаси.

Где же найти правду? В литературе. Да, именно в литературе. Философия рассказывает истину о жизни человека, а литература - правду. Писатель-реалист – это своего рода антенна, настроенная на прием субъективных истин человеческих жизней.Человек не хочет говорить правду о себе, он замыкается в крепости своей внутренней жизни и никому нет входа в эту крепость, а писатель туда беспрепятственно проникает. Он каждому в душу залезет, да так, что никто об этом и не догадается. Вы и не знаете писателя, а он уже всё о вас написал. Хитрая бестия, ни одному психологу за ним не угнаться. И откуда он всё знает? Антенна, хитрющая, но правдивая антенна.

Привидения, или Призраки

Определение. Под привидениями, очевидно, понимаются некие бесплотные тела, ставшие таковыми после смерти их плотного владельца, и продолжающие как бы жить, пугая других - всё еще плотных живых людей. Под призраками, как видится, понимается то же самое. Или все-таки что-то другое?

Привидения и Портос. Не знаю, отличаются ли чем-то привидения от призраков, но я буду считать их синонимами. А даже если привидения и отличаются от призраков, то они совершенно едины в том, что ни тех ни других не существует. Однако же их мнимое существование весьма полезно с точки зрения выявления склонности того или иного человека к мистицизму. Кто верит в привидения – тот к мистике склонен, а кто не верит – тот не склонен. Лучше всего о привидениях высказался совершенно не склонный к мистике Портос: «Я верю только тому, что видел, - сказал он, - и так как я никогда не видел привидений, то не верю в них». Но мало ли чего не видел Портос, да и видел ли он что-то кроме пирушек и драк? Нет, не будем брать в пример сомнительного Портоса, но и в привидения верить тоже не будем. А уж видеть их – тем более.

Привидения и наука. Вера в привидения есть вера в нечто такое, что можно физически увидеть, но лишь избранным. Привидение – это тело, а тело – это физический объект. Но привидение – это бесплотное (нематериальное) тело, а бесплотность противоречит физике. Находясь на стыке постижимого и непостижимого, привидения являются лишь тем, кто тоже находится на стыке – то есть вроде как уже спятил, но еще не совсем. И все же очень важно удерживать в уме необходимость вполне физического явления привидений – это и позволяет вернуться к топорному тезису Портоса – если я не вижу привидений, то их не существует. Выражусь более грамотно – если наука отрицает существование привидений (возможность их верификации), значит, привидений не существует. Но это скучно, скажете вы. Вовсе не скучно, отвечу я. В мире существует очень много интересного – из того, что можно увидеть физическим и умственным взором; не тратьте же свое время на попытки увидеть то, чего не существует. Это, если и не скучно, то довольно глупо.

Привидения и миражи. Наука, в конце концов, умеет верифицировать и призраки – вспомним о миражах. Но ведь вам и это скучно? Вам ведь нужен такой мираж, который не может быть объяснен. Скучно с вами, господа мистики…

Привидения и кино. Если привидения где и существуют, то, конечно, в кино. Там их очень даже много, так что временами даже требуется появление охотников за привидениями. Но в кино вообще существует всё, что угодно – и, что хуже, существует вполне физически зримо. Так что даже Портос мог бы пойти в кино и сказать: «Я верю только тому, что видел, а я видел привидения в кино, следовательно привидения существуют». В этом контексте радует только то, что кино сегодня, похоже, утратило ту магическую силу непосредственной демонстрации реальности, которая изначально обеспечила его могущество. Сегодня всё происходящее на экране воспринимается как игра – ну, привидения – это ж всё на экране, не всерьез. Но и этому не порадуешься, потому как и вообще всё воспринимается сегодня как некая игра: и искусство, и политика, и даже наука. Одна философия стоит особняком, будучи никак и никем невоспринимаемой. Философия – это призрак науки, и увидеть ее могут лишь избранные.

Провидение

Определение. Провидение – это либо Бог, вмешивающийся в земные дела (религиозная трактовка), либо некий мистический закон, согласно которому человек, проживающий значимую Судьбу, находится под высшей опекой обстоятельств, которые выстраиваются таким образом, чтобы судьба человека реализовалась наиболее полным образом – как в величии, так и в позоре. Провидение действует редко, но ярко – Оно не отвечает за общий ход событий, но, зная его, подправляет – в некоторых узловых для судьбы моментах. Расширительно можно считать Провидение ответственным за все чрезвычайные происшествия в жизни человека; в таком случае Провидение, пожалуй, можно назвать катарсисом Судьбы.

Провидение и привидения. Хотя слово «Провидение» в своем написании отличается от слова «привидение» всего лишь одной буквой, между Провидением и привидением имеется крайне существенное различие, а именно – привидений, как было недавно установлено, не существует, тогда как Провидение, как будет установлено сейчас – существует. Правда, я не стану тут приводить какие-то теоретические аргументы в пользу существования Провидения, более того, если бы уж я начал приводить аргументы, то это были бы скорее аргументы в пользу Его несуществования, но на практике Провидение иногда являет себя столь явственно, что не заметить это явление невозможно. Я уже приводил пример подобного явления – когда Провидение устроило холеру единственно для того, чтобы Пушкин завершил «Евгения Онегина», сотворил «Маленькие трагедии» и написал «Повести Белкина» (и еще для того, чтобы он не женился на Наталье Гончаровой – это тоже очень важно) – читайте статью «Болдино». Теперь я приведу еще несколько примеров явления Провидения в истории.

Провидение и Пушкин. Сначала еще немного поэксплуатируем Пушкина, – но просто уж больно наглядно в его жизнь вмешивалось Провидение. Все ведь знают историю о зайцах (двух или даже трех), перебежавших младому Пушкину дорогу. 10 декабря 1825 года в Михайловское пришла весть о смерти императора Александра I и волнениях в Петербурге, Пушкин решил поехать и посмотреть, что и как. Но тут отовсюду повыскакивали зайцы и начали перебегать ему дорогу, и суеверный Пушкин решил остаться дома. А не перебеги они ему дорогу, и Пушкин уехал бы в Петербург, а приехавши в Петербург, он узнал бы о волнениях на Сенатской площади, а узнав о сих волнениях, он примкнул бы к декабристам, а примкнув к декабристам, он оказался бы во глубине сибирских руд, а оказавшись во глубине сибирских руд, он не стал бы тем Пушкиным, которым должен был стать. Судьба ссыльного Кюхельбекера не могла быть судьбой Пушкина. Посему, зная о чрезвычайной суеверности Пушкина, Провидение и послало зайцев, которые своим бегом через дорогу (а перебежавший дорогу заяц почему-то считался скверной приметой) предотвратили одно из самых плачевных событий в истории русской литературы. Этому собирательному зайцу даже поставили памятник в Михайловском – и правильно сделали, что поставили; реже вспоминают о встреченном Пушкиным священнике, который и «добил» его (встретить на дороге духовное лицо тоже было плохой приметой), но этому священнику никто никаких памятников не поставил. Но его Провидение и не посылало, он действительно случайно Пушкину попался. А может, наоборот, может, это зайцы перебежали дорогу случайно, а священника как раз послало Провидение – тут я не уверен.

Провидение и Колумб. Засим оставим Пушкина в покое и обратимся к другим историческим личностям. Так как прямо сейчас я изучаю биографию Колумба, то он и к месту и не очень к месту проникает в настоящий словарь – это всегда так бывает: то, что прямо сейчас вас занимает, проникает и во все ваши разговоры. Колумб был человеком очень набожным, а набожные люди привыкли во всем видеть действие Провидения - привычка не очень полезная, но об этом я скажу позже. Так или иначе, но Провидение, конечно же, не могло оставить Колумба своим вниманием – больно уж важную миссию он на себя возложил. Провидение вмешивалось в его судьбу разными способами, я приведу лишь один пример, который, возможно, покажется вам не самым очевидным, но на меня почему-то именно он произвел наибольшее впечатление – в смысле его провиденциальности. Колумб, уже совершив главное открытие в своей жизни, то есть открыв и остров Сипанго (Японию, оказавшуюся на практике островом Гаити) и высадившись на восточный берег Индии, оказавшейся на практике островом Куба, плавал в незнакомых водах, дивясь божественным природы красотам, плавал, плавал, и вдруг, в самый день Рождества 1492 года, его корабль – каравелла «Санта-Мария» – надежно устроившись в тихих водах около острова Эспаньола (Гаити), вдруг взял да и совершенно необъяснимо потонул. Всего в составе небольшой флотилии Колумба было три корабля («Нинья», «Санта-Мария» и «Пинта»), но один из них («Пинта») к этому времени уже откололся от Колумба, так что после внезапной кончины «Санта-Марии» у Колумба (как он полагал) остался один-единственный корабль. И вот тут-то он почти сразу и решил, что пора ему прекращать свои плавания вдоль берегов Индии и возвращаться в Испанию, чтобы поведать о своем триумфе, каковой совпал с триумфом всего человечества.

Затопив «Санта-Марию», Провидение преследовало двойную цель. Первая: подтолкнуть Колумба к возвращению домой. Если бы экспедиция продлилась дольше, то никто не вернулся бы в Испанию – вся экспедиция погибла бы. Откуда мне это известно? Из надежного источника – от самого Провидения. Буквально сегодня ночью Оно, зная, что я сейчас работаю над статьей «Провидение», дало мне несколько существенных подсказок относительно способов своего действия. Итак, если бы Колумб задержался в Америке, которую он считал Индией (Азией), то вся экспедиция погибла бы и Новый Свет остался бы неоткрытым еще на долгие годы. Это было неправильно – время открытия пришло, и оно должно было состояться, а поэтому Колумб должен был поторопиться в Испанию. Но этого мало. Дело в том, что Провидению было известно и еще кое-что – Оно знало, что на обратном пути в Испанию «Санта-Мария» и вся ее команда потонет – вместе с Колумбом. В Испанию же прибудут «Нинья» и «Пинта», и почти вся заслуга великого открытия Нового Света достанется их капитанам – братьям Пинсонам. С этим Провидение тоже не могло согласиться – Мартин Алонсо Пинсон (капитан «Пинты», который всегда оспаривал первенство Колумба) не заслуживал величия – он заслуживал исторического бесславия, каковое в итоге и получил. Итак, с одной стороны, Колумб не спешил покидать новооткрытые земли, а ему следовало поспешить, с другой – если он поспешит, то все равно погибнет, раз «Санта-Мария» потонет. Провидение задумалось – как быть? Проблема была решена чрезвычайно элегантно: «Санта-Мария» вдруг затонула, что называется, на ровном месте, на тихой воде. Затопив «Санта-Марию», Провидение убило сразу двух зайцев (опять зайцы): и поторопило Колумба, и избавило его от гибели на обратном пути.

Далее, конечно, может возникнуть следующий вопрос: а почему Провидение наслало на корабли Колумба, при возвращении того в Испанию, такие страшные бури? Ведь Оно как раз хотело, чтобы Колумб вернулся в Испанию. Но зачем тогда возводить такие страшные препятствия при возвращении? Отвечаю: тут действовал закон исчерпания сил, каковой гласит, что всякий человек при совершении великого дела должен полностью напрячь свою волю (или ум), он должен преодолевать препятствия до полного исчерпания своих физических, моральных и интеллектуальных сил. Тут же действовал еще и закон пред-триумфального отчаяния, а любой триумфатор знает, что существует закон, в силу которого незадолго до финального триумфа он вдруг оказывается в ситуации возможной и даже, как кажется, неизбежной потери всего. Колумб, находясь в считанных днях от всемирного триумфа, должен был пережить некие последние испытания – этими испытаниями и стали обрушившиеся вдруг на его корабль бури. Это были последние проверки на прочность его железной воли, последние всплески отчаяния перед полным триумфом. Провидение же присматривало за ним, Оно не дало бы ему сгинуть в самом конце пути.

Но тут же может возникнуть и еще один вопрос: почему в случае Пушкина мы рассматривали препятствия, которые воздвигло на его пути Провидение, как нечто предостерегающее Пушкина от определенных действий, а в случае Колумба мы (то есть я) рассматриваем (рассматриваю) их как нечто, что необходимо преодолеть? Как отличить одни препятствия от других? Перед какими препятствиями надо останавливаться, а какие надо любой ценой преодолевать? Это вопрос непростой; всё же я, хоть и имею право толковать некоторые деяния Провидения (благодаря Его подсказкам), от Его имени выступать не могу. И всё-таки рискну высказать такое предположение: перед людьми, в жизни которых доминирует воля, препятствия возникают преимущественно для их преодоления, для всех же прочих – чаще для предостережения. Разного рода нюансы выявляются на практике - там, где их можно выявить, то есть далеко не всегда.

Провидение и Наполеон. От Колумба перескочу к Наполеону. Наполеон умудрился попасть в загробный мир уже при жизни, причем два раза. Сначала, потерпев досадное поражение в благородном деле завоевания всего мира, Наполеон, в качестве компенсации и в награду за примерное поведение, был отправлен Провидением в рай - на остров Блаженных, или остров Эльба, где он пользовался всеми привилегиями суверена и наслаждался приятным климатом и еще более приятными беседами с родными и близкими и со всеми желающими его слушать, а таковые прибывали на Эльбу со всего мира. Но в раю Наполеону было скучно (в раю нельзя воевать, а следовательно, делать в нем нечего) и, не пробыв в нем и года, он вернулся к земной жизни, тут же спровоцировал войну, но через сто дней Провидение спохватилось, что так делать не положено и в наказание отвернулось от него в битве при Ватерлоо и сослало Наполеона в ад – на остров Проклятых, или остров Святой Елены, где он испытал все тяготы нахождения в подчинении, изоляции и дурном климате, а компанию ему составляли лишь люди из самого ближнего круга, которых тоже с каждым годом становилось всё меньше. Наконец, Провидение решило, что Наполеон пострадал достаточно и… Но далее он попал под юрисдикцию христианского бога с католическим уклоном, так что дальнейшее мне неизвестно.

Провидение и Микеланджело. От людей действия перейдем к людям искусства. Еще одним объектом неусыпного внимания Провидения был Микеланджело Буонарроти. Микеланджело, как и подобает творцу эпохи Возрождения, не мог ограничиться тем, чтобы быть «всего лишь» непревзойденным в истории скульптором, этого ему было мало, он еще видел себя и непревзойденным художником, архитектором, да еще и великим поэтом. Что ж, замечательным поэтом он действительно был, а также и замечательным художником, хотя, конечно, гений Леонардо как художника ему было и не превзойти. Можно сказать и так, что Микеланджело, желая быть непревзойденным художником, не мог превзойти Леонардо, а Леонардо, желая быть непревзойденным скульптором, не мог превзойти Микеланджело. Они оба желали превзойти друг друга, и оба не могли, оставаясь непревзойденными. Но пока что сконцентрируемся на Микеланджело и его отношениях с Провидением. Надо сказать, что Провидение не любит, когда творец забывает о своем основном творческом занятии и слишком много времени и сил начинает уделять какому-то другому, побочному. Поэтому, когда Микеланджело собрался строить гробницу для папы Юлия II, Провидение, недолго думая, расстроило этот грандиозный проект, намекая Микеланджело, что лучше бы ему взяться за новую скульптуру. Микеланджело, однако, не понял прозрачных намеков Провидения и почти тут же взял заказ на роспись Сикстинской капеллы. Тут уж Провидение всерьез рассердилось на своего любимца. Если художники, занимавшиеся своим делом (такие как Боттичелли и Перуджино), расписывали стены капеллы, то занимающемуся не своим прямым делом Микеланджело достался потолок – место для работы самое неудобное; потребовалось сооружение специальной конструкции для того, чтобы работа в принципе могла осуществляться. Но осуществлялась она всё равно каким-то кривым образом, о чем охотно поведал сам Микеланджело в своем знаменитом сонете:

От этой пытки у меня уже вырос зоб,

сгорбившись здесь, как кот в Ломбардии

(или где-нибудь еще, где застойная вода – яд).

Мой живот подмят под подбородок, борода

устремлена к небу, мой мозг раздавлен в гробу,

моя грудь извивается, как у гарпии… (и т.д.)

А почему ему пришлось так долго работать в такой неудобной позе? Почему он так долго подвергался пытке? Ответ дал сам Микеланджело - в конце сонета:

Любой человек плохо стреляет через кривую дыхательную трубку.

Моя картина мертва.

Защити ее для меня, Джованни, защити мою честь.

Я не на своем месте – я не художник.

То же самое – что он не художник - Микеланджело мог бы понять и не тратя на это несколько мучительных лет, стоило лишь прислушаться к прозрачным намекам Провидения. Правда, Провидение позволило Микеланджело нарушить Свою волю, но и цену за это нарушение пришлось заплатить немалую – роспись потолка Сикстинской капеллы стоила Микеланджело здоровья и постоянных сожалений. «Однако же в итоге было создано произведение искусства, считающееся одним из самых выдающихся в истории!» - воскликнут все любители искусства. Но мы не можем знать, какую скульптуру мог бы изваять Микеланджело в это же самое время; вероятно, ее создание внесло бы еще больший вклад в искусство. Провидение, в отличие от нас, эту потенциальную, но так и не созданную скульптуру видело, а потому и хотело воспрепятствовать Микеланджело тратить столько лет на потворство своим устремлениям быть не только скульптором, но и кем-то еще. Что ж, на нашу человеческую долю остается любоваться потолком – тоже неплохо.

Провидение и Леонардо. Надо сказать, что Леонардо да Винчи Провидение тоже не пощадило. Если влезшему в живопись Микеланджело Оно испортило здоровье, то влезшему в скульптуру Леонардо Оно испортило саму его скульптуру – знаменитый конь Леонардо, над проектом которого он работал не один год, и чья глиняная модель уже красовалась на положенном ей месте, был в считанные мгновения уничтожен вторгшейся в Милан французской солдатней, для которой конь-статуя всегда лишь тень коня настоящего, а конь из глины - весьма подходящая мишень для разного рода варварских забав. Но тут солдатня не очень виновата – она лишь исполняла волю Провидения. Хотя нет, всё равно виновата: слепые исполнители всегда виноваты в своей слепоте. Как бы то ни было, но это происшествие отбило у Леонардо охоту заниматься скульптурой – и слава богу. Впрочем, вру, вовсе не отбило. Позже он вернулся к проекту, заменив восседающего на коне герцога Сфорца на богатого вояку Тривульцио, но Провидение без тени сомнений расстроило и этот проект. Самого же коня не так давно отстроили заново и даже отлили в бронзе, – но конь, созданный не самим Леонардо, не может, разумеется, считаться конем Леонардо.

Провидение против Леонардо с Микеланджело. Поразмыслив некоторое время, я вынужден внести коррективы в рассуждение. Микеланджело и Леонардо на то и Микеланджело и Леонардо, что им тесно в рамках одного занятия, и неверно было бы думать, что их походы в другие сферы как-то пагубно сказались на основном занятии и что из-за них мы не досчитались какой-то картины Леонардо или какой-то скульптуры Микеланджело. Дело, очевидно, в другом. Дело в том, что они перешли предел дозволенного человеку раскрытия способностей. Они не могли превзойти друг друга, но из человеческой мерки они выскочили, а выскочив из нее, они столкнулись с противодействием Провидения, которое не дозволяет людям переходить некоторые границы, поскольку они всё же люди, а не нечто высшее. Нельзя, сотворив величайшее полотно в истории, еще и создать одну из прекраснейших в истории статуй. И вот уже французы вторгаются в Милан единственно для того, чтобы разрушить планы Леонардо, сначала отобрав у него бронзу, которая ушла на военные нужды, а затем уничтожив и глину, в которой уже был воплощен конь. Нетрудно увидеть, что две эти логики – вернуть творца на его высший путь и не дать ему добиться сопоставимого результата в другой сфере – родственны и дополняют друг друга, и все-таки это разные логики. По одной из этих логик Провидение действует как добрый друг, а по другой – как злой недруг. Что ж, следует иметь в виду, что Провидение может выступать и в такой ипостаси.

Провидение и Раскольников. Хотя статья, посвященная Провидению, и так уже получается слишком длинной для словаря, но, поскольку уж словарь огромный, то, надеюсь, он вместит и ее. А ведь нам надо рассмотреть еще один пример действия Провидения – и чуть ли не сложнейший из всех. Помимо Провидения, главным действующим лицом драмы будет Родион Романович Раскольников. Да-да, тот самый, совершивший преступление и понесший за это наказание. Но ведь он не реальный человек, а литературный персонаж, как можно приводить его в пример? Однако я никогда не проводил различий между реальными людьми и литературными персонажами, да это и нелепо: лишь плохо созданные литературные персонажи нереальны и теряются в массе других плохо написанных персонажей, подобно тому, как безликие люди растворяются в толпе. Относительно же восприятия литературных событий как абсолютно реальных читайте статью «Литерализация». Там всё разъяснено.

Но вернемся к Раскольникову. Для совершения преступления ему нужен был топор, но этот существенный вопрос не слишком беспокоил его: он рассчитывал прихватить топор на кухне. Однако в день преступления на кухне хлопотала служанка Настасья, и топор оказался совершенно недоступным. Раскольников совсем было пал духом, подумав, что из него уже никогда не выйдет Наполеона, и что он, видимо, тварь дрожащая, а прав никаких не имеет, но тут, выйдя на улицу, он почти сразу же увидел топор в каморке дворника, сам же дворник куда-то отлучился. Здесь явственно видится рука Провидения, буквально сунувшая топор в руки Раскольникова. И тут же возникает законный вопрос: да как это возможно, разве Провидение может способствовать убийству? Не Провидение ли как раз отправило на кухню служанку Настасью, чтобы не дать Раскольникову совершить преступления, а уже он сам, по своей черной воле, пренебрег указанием Провидения и нашел топор в каморке дворника? Так оно звучит более благопристойно, да только вот благопристойность редко когда оказывается истинной. Имеется дополнительное соображение, вполне ясно указывающее на волю Провидения: ведь за день до преступления Раскольников случайно, а на самом деле вовсе не случайно, подслушал разговор сестры своей будущей жертвы, из которого стало ясно, что этой самой сестры (Лизаветы) завтра в семь часов вечера не будет дома, так что старушонка-процентщица, которую и собирался убить и ограбить Раскольников, останется дома одна. Что-то как вело Раскольникова по его темному пути, и этим чем-то, конечно, было Провидение. И снова мы упираемся в страшный вопрос: как это возможно? Нельзя приписывать Провидению столь злую волю. Уже и в отношении Бога часто задается вопрос – как Он может попустительствовать злу? – но отвечающие обычно выгораживают Бога, сваливая всё на злую волю человека; здесь же Провидение не то, что попустительствует, но прямо способствует злу. Но мы должны четче уяснить себе, в чем, собственно, состоит цель Провидения, а состоит она исключительно в том, чтобы, так сказать, выявить человека. Всякий человек, поднявшийся до осуществления определенной миссии, становится объектом помощи и опеки Провидения. Миссия должна осуществиться, но вот что это за миссия – это уже зависит от человека, а не от Провидения.

Провидение и Гитлер. Из литературы я могу легко перепрыгнуть обратно в историю и припомнить Гитлера. О нем Провидение тоже заботилось, хотя по воле Гитлера и погибли миллионы людей. Но вспомните, например, неудачное покушение на Гитлера в июле 1944-го, – а ведь почему бы, кажется, не устранить Гитлера пораньше, и сколько людей было бы спасено! Но Гитлер должен был покончить с собой, узрев полный крах созданного им тысячелетнего рейха, на поверку оказавшегося двенадцатилетним – это уже было решено, а потому покушение не удалось, причем самым невероятным образом не удалось: Провидение, использовав в качестве орудия ногу Хайнца Брандта, передвинуло портфель со взрывчатой так, чтобы взрыв не причинил фатального ущерба Гитлеру, но убил бы самого Брандта, предварительно оторвав ему ту самую ногу, которая спасла Гитлеру жизнь. Изучение деталей покушения делает совершенно очевидным, что Провидение позаботилось о том, чтобы Гитлер не умер не своей смертью. Да, он – злодей, но он же - человек с миссией, и Раскольников – тоже человек с миссией, поэтому, несмотря на всю их злодейскость, Провидение помогало им пройти их пути от начала и до конца. Раскольников, правда, осознал своё деяние как преступление; Гитлер же, как и подобает политику, остался уверен в том, что творил добро, несмотря на сотворенные им миллионы трупов.

Провидение в нашей жизни. Предпочтительно воздерживаться от попыток истолковывать волю Провидения в отношении своей собственной судьбы, или, если уж вы этим занимаетесь, то делайте это ретроспективно, в отношении уже произошедших, отошедших в прошлое событий. В противном случае вы падете жертвой известной мании провиденциальности, когда вам будет казаться, что всякое событие вашей жизни есть некий знак или подсказка Судьбы. И хотя это так и есть, но вам всё равно никогда не разобраться в значении этих знаков и подсказок, а потому лучше не обращать на них внимания и полагать, что никаких знаков и подсказок нет. Общее правило гласит: неустанно думайте о высокой цели – тогда и Судьба ваша сложится достойным образом; если же вы всё время будете думать о своей Судьбе, то и цель можете упустить. Слишком много думая о том, как всё происходит, вы вполне можете упустить из вида – ради чего оно всё происходит.

Слишком явное явление. Если же Провидение являет себя слишком явно… Но это и есть Его отличительный признак – слишком явное явление. Тут уж необходимо понять, увидеть или услышать, а иначе последствия непонятливости, слепоты или глухоты будут в лучшем случае неприятными, а в худшем – фатальными.

Ручки и компы. Вывод: не злоупотребляйте ссылками на Провидение, но и слепцами не будьте. Если вы, садясь писать что-либо, вдруг роняете ручку, то из этого еще вовсе не следует, что вам сегодня и писать ничего не следует. Но кто сегодня пишет? Все стучат по клавишам компа. Судя по результатам этого стучания, вернуться к ручке и бумаге было бы неплохо… А еще лучше – к перу, чернилам и дорогой бумаге. Чем сложнее писать, тем меньше писателей – и тем больше Писателей. И куда только смотрит Провидение, расплодившее необъятный креатив вместо точечного творчества? Я спрашивал у Него, но Оно в ответ лишь загадочно улыбнулось…

Телевизоры и книги. Итак, если вы, садясь писать что-либо, вдруг роняете ручку, то из этого еще вовсе не следует, что вам сегодня и писать ничего не следует и что Провидение намекает вам на это. А вот если вы, например, купили новый телевизор – с огромным экраном, со 150-ю вместо ста каналов и с функцией не просто HD, но full HD, а этот новокупленный телевизор взял да тут же и сломался, то хотя никакой воли Провидения в этой поломке и нет, а есть просто случайность, но вам лучше решить, что здесь все-таки поработало Провидение и что Оно прямо указало вам: нечего смотреть телевизор. Лучше читайте книги.

Пропаганда

Определение. Пропаганда – это ложь, транслируемая из патриотических соображений, с целью возвысить «наших» и принизить «не наших». Ее адресат – все благонадежные члены общества, или «наши»; ее результат – война против всех неблагонадежных членов нашего общества и неблагонадежных «не наших» обществ. Ее уроки – никаких уроков с точки зрения разума. Проходит время очередной охоты на ведьм, но уже и новая охота за новыми ведьмами не за горами. Даже вполне благое вроде бы дело, превратившись в общественную кампанию «за что-либо», быстро обрастает ложью и плодит не благо, но лишь врагов народа.

Пропаганда и реклама. На первый взгляд пропаганда и реклама могут показаться родными сестрами, и даже вроде как можно посчитать пропаганду всего лишь видом рекламы, а именно политической рекламой, но стоит надеть умственные очки и взглянуть на проблему, так сказать, вооруженным взглядом, и мы увидим, что пропаганда от рекламы достаточно существенно отличается. Нет сомнений в том, что пропаганда произошла от рекламы, но, как человек, произошедший от обезьяны (обезьяноподобного предка), уже давно не обезьяна, так и пропаганда, произошедшая от рекламы, почти сразу же обрела свое собственное, еще более отвратительное, чем у рекламы, лицо.

Облить грязью. Если главным отличием человека от обезьяны является наличие разума (у кого - у обезьяны или у человека? – решайте сами), то главным отличием пропаганды от рекламы является ее ярко-выраженная грязью-обливательная направленность. И о рекламе я говорил как о негативном явлении, но сама-то реклама в любом ее обличье подразумевает распространение в первую очередь благоприятной информации о каком-то товаре. Когда мы хаем что-то, то это уже не реклама, но антиреклама. А вот никакой антипропаганды не существует, и даже более того – именно момент обливания того или иного человека, партии или государства грязью и является собственно сутью пропаганды куда в большей степени, чем восхваление какого-то человека, партии или государства. Ну или как минимум эти тенденции – восхваление и уничижение – равноправны, хотя всё же уничижение скорее доминирует. Итак, реклама и антиреклама – разные вещи, а вот пропаганда и антипропаганда – это одно целое, называемое пропагандой. Антипропагандой в понятийном плане стоит скорее называть рассуждения такого вот характера, где изничтожается само понятие пропаганды.

Политические бои без правил. Правда, тут есть один нюанс. Ведь никто, я надеюсь, не подумает, что у рекламщиков меньше желания вывалять оппонента в грязи. В рекламном бизнесе борьба против конкурента ничуть не менее ожесточенна, но в самой-то рекламе (в рекламном ролике) должен в первую очередь все-таки восхваляться определенный товар, а не изничтожаться товар-конкурент. Это отличие указывает на ту очевидную вещь, что в политике допускаются приемы, недопустимые в нормальном, цивилизованном обиходе. Там, где главным правом остается право силы (или даже там, где право нуждается в существенной поддержке силой), там в первую очередь в ход и пускаются кулаки. Что делать с оппонентом? Отдубасить, да и всё. Пропаганда – это прелюдия перед дракой, а именно психологическая накачка, после которой должно захотеться избить, а то и убить своего противника. Мотивы рекламщиков ничуть не более чисты, просто они сдерживаются уздой цивилизации. И, кстати, легко представить себе, что если бы только можно было снимать «уничижительные ролики», то именно они стали бы доминирующими, и мы бы видели не столько рекламу, сколько антирекламу, и два этих слова тоже слились бы в одно. Пропаганда однозначно указывает на это.

Комментатор-пропагандист. Пропаганда всегда подразумевает схватку «нашего» с «не нашим», а пропагандист – подчеркнуто пристрастный комментатор, отчаянно болеющий за «наших» и открыто желающий «не нашим» гореть в аду. Но в спорте такого комментатора сразу же выгнали бы, а вот в политике - чем более пристрастен комментатор, тем более он востребован. Опять-таки в спорте мы действительно видим, что комментатор болеет, переживает, а вот искренность пропагандиста всегда под вопросом; тут начинают действовать рекламные законы – игровой момент доминирует, хотя всё же иллюзия «правдивости» пропагандиста, по-видимому, должна быть глубже, чем иллюзия «правдивости» рекламщика. Рекламу сложно воспринимать как-то иначе, кроме как игру, но зритель должен верить, что пропагандист говорит правду. Сам же пропагандист, конечно, знает, что он очень много лжет, и, в отличие от полу-лжи (игровой лжи) рекламы, это именно что ложь в самом ее чистом виде. Пропагандист не станет пропагандистом до тех пор, пока вполне сознательно не примет возможность выдавать ложь за правду за истину своей профессии.

Кто не с нами? Известный лозунг «Кто не с нами, тот против нас!» является универсальным пропагандистским лозунгом. Он очень привлекателен, надо признать, хотя не выдерживает даже начатков критики. Стадный инстинкт в действии. Другое стадо – всегда потенциальный соперник, а что в мире есть много всего, что как-то и вовсе не затрагивает наши межстадно-международные отношения – этого стаду не понять (именно потому, что это его не затрагивает, а следовательно и не существует); вожаки же народного стада вполне сознательно культивируют необходимый для консолидации-мобилизации образ врага народа, которым является всякий не вполне из нашего стада индивид. Это уж проклятие стадности – и даже культурные стайки быстро начинают приобретать политические пропагандистские привычки. Стоит образоваться двум конкурирующим культурным группам, занятым более-менее одним делом (например, двум философским сообществам под руководством двух философов, или двум театральным коллективам под крышей одного театра), и очень скоро выясняется, что «кто не с нами, тот с ними, а значит против нас». И разумеется, что «те» - полные идиоты, а мы, напротив, одну только Истину вещаем.

Правильная пропаганда. Но ведь можно допустить ситуацию, когда «наши» действительно правы, а «не наши» - действительно злодеи? Можно. Но разве тогда не правильно будет подогреть чувство негодования? Вроде бы правильно. Но здесь вступают в силу те же соображения, которые уже высказывались в рассуждениях о рекламе – само слово «пропаганда» на сегодняшний день настолько себя дискредитировало, что практически не может употребляться в положительном ключе. К тому же если «не наши» действительно достойны ненависти, то пропагандисты и тут переусердствуют до такой степени, что невольно противно становится. Ложь остается ложью, а пропагандист не может не лгать – иначе в нем и надобности не будет. Его искусство – представить белое черным, а если черное и так черно, то это и без пропаганды видно.

Пропаганда как приговор. Не хочется злоупотреблять выражением презрения к людям, но готовность масс поддаваться пропаганде невольно заставляет не слишком высоко отзываться о роде человеческом. Главное, что и сами-то вожаки масс так сильно презирают ту самую массу, которой руководят, что сильнее презирать ее уже сложно. Пропаганда вполне открыто апеллирует к человеку безмозглому; ум, способный к критическому восприятию действительности, аксиоматически не может вестись на пропаганду. А казалось бы – ну чего проще – увидел, что тебя обрабатывают, оболванивают, зомбируют – ну хотя бы телевизор выключи – так нет, вместо этого мы не только его включим, но и будем послушно повторять всё то, что оттуда вещают. Ну и кто после этого все эти благонадежные телезрители? Как их назвать? Никак не буду. С другой стороны, и понятно ведь. Тут как с алкоголем: бросаешь пить – не с кем общаться; не ведешься на пропаганду – выпадаешь из общества. Из любого общества, даже из того, которое не ведется на пропаганду. Почти у всякого сообщества возникает гласно-негласная пропагандистская программа лояльности – если ты с нами, то докажи это, поставив сообщество выше правды. А уж общество немыслимо без программы постоянно выявляемой лояльности и остракизма нелояльных.

Кто с Истиной? Кто с Истиной, тот не с людьми. Кто с людьми – тот против Истины. Не слишком ли на лозунг похоже?

Противоречие

Определение. Противоречие – это конфликт одного утверждения с другим в рамках одного суждения или рассуждения.

Трудный разговор. Разговор о противоречии для философа – разговор трудный. Но ведь все разговоры трудные. Да, все трудные, а тут еще добавляется какая-то специфическая трудность. Разум жаждет снять все противоречия, но тот же разум вынужден констатировать, что они не снимаются. И вот в этом и состоит главная трудность – определиться со статусом противоречия в теории познания и в жизни. Должны ли мы допустить противоречие в царство Истины, или мы должны допускать противоречие лишь как эффективное подсобное средство поиска Истины, но конечной целью должны считать снятие всех противоречий? Истина воссияет лишь тогда, когда все противоречия будут сняты, или Истина воссияет лишь тогда, когда мы признаем противоречие законной частью Истины?

Установка познающего. Что касается базовой установки познающего разума, то здесь всё довольно просто: разум, как уже было сказано, жаждет снятия всех противоречий. Противоречие для разума – это препятствие, которое необходимо преодолеть. Разум преодолевает возникающие противоречия, Истина сияет. Такой воссиявший разум напоминает всякого эффективного деятеля, который не обращает внимания на разного рода толки о проблематичности или прямо невозможности совершить то-то и то-то. Деятель знает – тот, кто акцентирует внимание на проблематичности, обязательно увязнет в проблемах, а вот тот, кто решительно и энергично возьмется за дело, многих проблем так и не увидит просто. А те проблемы, которые возникнут… ну что ж, проблемы и возникают для того, чтобы их разрешать. Движение к цели не может быть остановлено проблемами, а вот если признать проблематичность движения к цели, то и с места не сдвинешься. Таким же точно образом вырабатывается и психология исследователя – противоречия не смущают его, но подгоняют, однако же сами по себе они не имеют ничего общего с конечной целью. Истина воссияет лишь тогда, когда все противоречия будут сняты.

Итоги познания. Да, казалось бы, всё тут довольно просто. Пусть преступность до конца и не победить, но наилучших результатов в борьбе с преступностью, очевидно, достигнет тот, кто хочет искоренить преступность. Да, противоречия до конца не сгладить, но наилучших результатов в познании достигнет тот, кто занят поиском Истины, а не противоречий. Но именно тут и возникает основной вопрос: а что если сам поиск Истины приводит нас к мысли о том, что от противоречий избавиться невозможно, и что они суть вовсе не подсобное средство поиска Истины, но ее законная часть? Если же Истина такова, то психологическая установка познающего входит в противоречие с итогами познания.

Вчера и сегодня. Далее я вынужден констатировать: да, истина именно такова: необходимо признать противоречие законной частью Истины. Это суждение не есть плод гадания или невесть откуда взявшейся уверенности, это суждение есть естественное следствие рассуждения о глобальной несостыковке, с которым вы можете ознакомиться или, как я надеюсь, уже ознакомились. Невозможно игнорировать масштаб несостыковок, вскрывающихся в процессе познания жизни. Раньше было возможно, а сегодня уже невозможно. Даже естественнонаучная Истина выковывается через постоянные уточнения, ставящие под сомнение истинность предшествующей теории, которую уточняет новая теория. Противоречие носит сущностный характер, оно не есть некое сопровождающее Истину лицо, оно само – часть лица Истины. Игнорировать это, повторюсь, уже невозможно.

Похабный мир. Но несмотря на всю невозможность, психология исследователя продолжает бунтовать, а психология эта остается прежней. Всё равно психологически всякий серьезный исследователь настроен на снятие противоречий, а вовсе не на их фиксацию. И эта самая психология шепчет философу: «Не торопись заключать мир с противоречием, подожди, пережди определенный исторический момент. Это сегодня фаза такая, когда противоречий слишком много, а завтра явится мессия, который всё равно снимет все противоречия. Почему бы тебе и самому не стать таким мессией? Всё тонет в противоречиях, а ты сними их. А ты что делаешь? Ты вместо этого подписываешь с противоречием похабный мир. Не подписывай, останься верным поиску чистой конечной Истины, а эта Истина непротиворечива».

Брест-Литовск. Похабный мир, если вы помните – это термин, введенный в исторический обиход Лениным, когда Советская Россия в 1918 году вынуждена была подписать Брестский мир с Германией. Не подпиши мир Советы, и немцы попросту смели бы еще очень слабую Советскую республику. Но условия мира были крайне тяжелы, просто невозможно тяжелы, однако Ленин пошел на его подписание – просто потому, что иного пути не было. Оттого и похабный мир – заключать его нельзя, а не заключить невозможно. Мир, заключаемый разумом с противоречием, похабный в очень сходном смысле. Разум не допускает мировой с противоречием, но что делать, если ничего другого делать не остается. Далее, однако, вскрывается специфика мирного соглашения с противоречием. Ведь Брестский мир был шагом тактическим, а вот мировая с противоречием должна быть признана стратегическим шагом. Это, используя терминологию всё того же Ленина уже в отношении НЭПА, всерьез и надолго. Это навсегда, если хотите. Разум должен навсегда принять за Истину то, что противоречие является частью Истины.

Не могу! Но именно этого-то разум сделать и не может. Не может быть прочного мира с противоречием, а может быть только мир похабный, временный. Стоит допустить законность противоречия, и истиной станет то, что Истины не существует. Но она существует, а следовательно противоречие должно быть изгоняемо. Пришло снова? А мы его опять прогоним и будем прогонять снова и снова, пока, наконец, оно не будет изгнано навсегда.

Противоречивый мир. Очевидно, что здесь психология исследователя должна сама себя немного психологически обработать, подшлифовать. Мир разума с противоречием не должен считаться похабным, однако же он с необходимостью должен быть… противоречивым – да, именно это слово и подходит тут лучше всего. Признание законности противоречия само в себе противоречиво – в этом есть своя железная логика. Всепобедительная психология исследователя должна быть ограничена противоречивыми результатами исследований, но это ограничение не должно нарушать общего настроя на снятие противоречий. Добиться полной гармонии тут невозможно.

Не-ошибка. Одним из следствий признания противоречия законной частью истины является возможность допущения противоречия, вкравшегося в рассуждение, как не-ошибки. Не торопитесь признавать противоречие, но и не торопитесь отделываться от противоречия, если оно вдруг вскрылось. Если вы провели два самостоятельных, хотя и связанных друг с другом рассуждения, а потом увидели, что одно из них противоречит другому, то не торопитесь вносить исправления в одно или в оба рассуждения. Понятно, что вам не терпится исправить вкравшуюся ошибку, но, возможно, что ее и нет, а даже если она и есть, то не факт, что ее надо исправлять. Возможно, что вы заставляете себя увидеть ошибку, просто чтобы устранить противоречие. Возможно, что ценна и ваша ошибка. Да, пока вы подготавливаете своё рассуждение, вы должны быть настроены на то, чтобы оно было максимально непротиворечиво, но итоговое сглаживание/исправление противоречий иногда напоминает заметание мусора под ковер. Если вы, добросовестно прибираясь, всё-таки не смогли вымести весь мусор, то, возможно, что ему и следует остаться. А возможно, что это вовсе и не мусор.

Ремарка чистого разума. «Тот, кто вооружится подобного рода наставлением, станет весьма скверным уборщиком мусора, и «ценной» грязи у него будет накапливаться всё больше и больше», – скептически говорит чистый разум.

Любопытное противоречие напоследок. И у тех, кто избавился от желаний, есть свои светлые и чёрные дни. И тот, кто достиг буддистского спокойствия, время от времени впадает в ярость. И у того, кто гонится за зримыми проявлениями мирского успеха, случаются длительные периоды, которые трудно назвать как-то иначе, кроме как периодами подлинного просветления.

Юмористическое противоречие совсем напоследок. И философам случается высказать нечто ценное. Да, трудно в это поверить, но это так:)

Раздражительность

Определение. Раздражение – это эмоциональное состояние, при котором вы уже близки к тому, чтобы впасть в ярость, но всё еще удерживаетесь; состояние, когда вы уже злы, но еще не совсем готовы к тому, чтобы превратиться в злодея.

Естественность раздражения. Раздражение – это естественная реакция на всё происходящее в мире, если только происходящее сразу же не вызывает у вас ярость. Быть раздражительным – удел любой высокой натуры, взирающей на низменный мир, но высота натуры требует и того, чтобы, постоянно раздражаясь, не превратиться в брюзгу. Как этого добиться? Посмотрев на деяния мирские, обратитесь к произведению искусства, к его созиданию или созерцанию – и вы забудете о раздражении, если только вас не начнут отвлекать, что тоже весьма вероятно. Чтобы вам не мешали, уезжайте в Болдино, а если у вас его нет, то срочно найдите – иначе вам не быть, а быть бесконечному раздражению.

С утра пораньше. Начинать раздражаться лучше всего с самого утра, причем желательно из-за какого-нибудь пустяка, вроде убежавшего на плиту кофе – тогда есть гарантия, что уже весь день пойдет насмарку и каждая новая мелочь будет всё сильнее и сильнее выбивать вас из колеи. Если же начать раздражаться днем… Но, во-первых, за утро вы уже и так могли успеть сделать много полезного и даже прекрасного, а во-вторых, если вы без особых потерь дожили до дня, то скорее всего у вас уже есть какие-то силы для сопротивления раздражению, и даже раздражившись, вы можете все-таки не дойти до крайней степени раздражения. А зачем тогда и раздражаться? – во всем надо доходить до самой сути. Вечером же раздражаться совсем не стоит – ведь ночь на носу, а ночью надо спать, набираться сил. Ночь – время надежд на то, что утро будет вечера мудренее. Если же надежды эти не оправдались, то можно начинать раздражаться. С утра пораньше:)

Разум

Определение. В биологическом смысле разум сводится к деятельности мозга, и уже животные могут считаться разумными в той степени, в какой они используют свой мозг. Человек же называется разумным, потому как он самое мозговитое из всех существ, такое существо, у которого мозг становится (может стать) ключевым органом.

Разум как сознание. В отношении людей в целом разум синонимичен сознанию. Самые маломозговитые из людей, тем не менее, осознают свое существование; про тех же, кто уже совсем ничего не осознает, и говорят, что они теряют человеческий облик. Разум-сознание не есть нечто, чем человеку стоит особенно гордиться, потому как он дается без заслуги. В частности, когда человек кичится своим превосходством над животными, апеллируя к своему сознанию, то он выглядит весьма глупо, ведь если человек осознает свое бытие, но при этом не делает ничего достойного, то он выглядит куда недостойнее неразумных, но и невинных в своей неразумности животных. А многие ли из людей могут похвастаться подлинно разумным образом действия? Не имея подлинного разума, не лучше ли и вообще не быть разумными – и не потому ли столь многие завидуют животным, что не в состоянии выполнить слишком высокое предназначение человека?

Люди и презирают неразумных животных, и завидуют их неразумности. И то и другое неразумно.

Разум как стремление к Благу. В отношении Человека с большой буквы разум проявляет себя как стремление к Благу, или как способность к творчеству и/или оценке плодов творчества. Человек разумный равно человек творческий; когда человек определяется как существо, призванное быть разумным, то это означает, что он есть существо, призванное творить.

Сумасшедший разум. «Ты что – с ума сошел?» – вот вопрос, который чаще всего слышат подлинно разумные люди. Это реакция обыденного разума на сверхзадачу. Обыденному разуму кажется, что браться за сверхзадачу – чистое безумие. Разум же подлинный не мыслит своего существования вне решения сверхзадачи: не решая ее, он и не разум вовсе. А что такое сверхзадача? Да всё тот же самый Абсолют, всё то же самое Благо. Разум хочет привнести Благо в этот мир, разум хочет сделать этот мир лучше. У него это не очень хорошо получается.

Чистый разум. В отношении окружающей реальности чистый разум – это разум, утверждающий свое первенство по отношению к реальности и предписывающий реальности быть не такой, какая она есть, и даже не такой, какой она может быть, но такой, какой она должна быть согласно разуму и какой в реальности быть не может. Разум-утопист.

В отношении своего носителя чистый разум есть разум без тела, без передышки осуществляющий мыслительную деятельность, или бесперебойную работу мозга, каковой, впрочем, тоже слишком материален для чистого разума. Чистый разум мечтает полностью освободиться от грязной телесности.

Категорические требования чистого разума. Как следствие, чистый разум предъявляет своему носителю четыре основных требования. Он – обладатель чистого разума – должен обходиться без:

1. Без еды.

2. Без сна.

3. Без секса.

4. Без насилия.

Те же требования, вообще говоря, выносятся и вовне, и чистый разум требует, чтобы люди совершенно отказались от секса и насилия, а ели и спали лишь для элементарной поддержки своих сил – всё остальное объявляется излишеством. Эти четыре требования можно также назвать требованиями чистого практического разума. Вместе они подразумевают полный отказ от телесности: первые два требования (отказ от еды и сна) связаны с отказом от поддержки-подпитки тела; третье и четвертое (нет сексу и насилию) – подразумевают отказ от всех видов меж-телесных контактов. Очевидно, что чистый практический разум совершенно непрактичен.

Вечный мир и вечный целибат. Отказ от насилия закономерно трансформируется в требование вечного мира; необходимость же секса для продолжения рода все равно не устраивает чистый практический разум, и он отрицает секс даже в этом своем необходимом измерении, так как видит слишком много угроз даже и в самом минимальном потворстве сексуальности. Не без оснований.

Первым делом – идея… Неверно думать, что чистый разум совершенно игнорирует реальность; он может быть очень даже внимательным наблюдателем за всем происходящим, но он всегда настаивает на своем приоритете, то есть на приоритете идеи над реальностью, приоритете идеальной реальности над слишком неидеальной.

Разум-сказочник. В науке утопический, или чистый разум не востребован – его представления о том, какой должна быть природная реальность, ничего не стоят в сравнении с тем, какова она в действительности есть. В философии сосуществуют два разума, один из которых схож с естественно-научным, его можно назвать разумом-реалистом, а второй – чистый разум, или разум-сказочник (утопист). Аристотель и Платон символизируют собой два типа мышления: реалистический и утопический. Чтобы лучше понять, почему утопический способ мышления не является ложным, надо уразуметь, что такое феноумен.

Метания. Автор настоящего словаря мечется между двумя философскими разумами, не находя решающего аргумента в пользу одного из них. Пожалуй, утопический способ мышления в большей степени похож собственно на философский, а философы-реалисты, как иногда кажется, выбирают неверную область для применения своего разума, и им лучше бы идти в науку. Слишком же погруженные в житейское мыслители – такие, например, как Ларошфуко, – и вообще-то редко называются философами, хотя и делают массу тонких наблюдений над человеческой природой.

А все-таки рассуждение требует научной строгости, а она подразумевает верификацию, то есть апелляцию к опыту, и тем самым ведет пусть бы и философский разум к реальности, к тому, какая она реально есть. Что ж, видно, метания от чистой идеи к реальности неизбежны, и надо смириться с этим.

Практический разум. Обыденный практический разум есть всего лишь умение пользоваться мозгом для решения практических задач, а таковое умение, в свою очередь, есть всего лишь естественное следствие обладания сознанием. Я человек, следовательно, я мыслю; я мыслю, а следовательно, я умею ставить цели и добиваться их. Это доступно каждому, а следовательно неинтересно, о чем уже говорилось в главке «Разум как сознание». Ясно, что далеко не каждое мыслящее существо достойно слишком гордого звания мыслителя.В науке лучшие из таких «мыслителей» становятся профессорами, да и в любой сфере их удел – выйти в начальство, заполучить высокий чин. Профессор философии может быть философом, но лишь по недоразумению. Профессор живописи не может быть живописцем ни в коем случае.

Станьте разумными. Чтобы глубже уразуметь, что такое разум, читайте статьи «Абсолют», «Бесчеловечность» и «Ноосфера». Чтобы стать окончательно разумными, прочитайте «Огромный философский словарь» целиком, а потом еще несколько раз перечитайте его. Ну что, стали разумными? Молодцы.

Разумная бесчеловечность

Животная человечность. Любопытный нюанс – то, что обычно называется человечностью (а именно, доброе отношение ко всему живому) почти на сто процентов наследуется человеком от животных. Собственно, в животном мире мы можем наблюдать два достаточно отчетливо отличающихся друг от друга начала: звериное и (условно) гуманное. Звериность лучше всего проявляется у хищников, её мотор – агрессия, проистекающая из специфического способа насыщения (за счет собратьев-животных). Гуманность, а точнее то, что потом, при переходе на уровень разумной жизни, называется гуманностью, проистекает из обще-миролюбивой установки, а главный мотор гуманности - травоядность. При этом и хищники вовсе не лишены «гуманности», ведь не всё в жизни хищника определяется способом добычи пищи. Мать-хищница привязана к своим детенышам не меньше других матерей, а детеныш хищника, в свою очередь, способен умилять не меньше детеныша любого миролюбивого существа. Точно так же и звериность свойственна и самым мирным животным. Границы симпатии в животном мире проходят по линии инстинкта: животным свойственна взаимовыручка, но до определенной черты. А за определенной чертой животные абсолютно безжалостны, например, когда они изгоняют из стаи «белую ворону», борются за пищу, место обитания, самку и так далее.

Всеядная наследственность. Человек наследует от животных обе тенденции – и звериную, и гуманную. Из звериности вырастает то, что обычно и называется злом. Самый ясный символ зла – война, то есть систематическое и сознательное смертоубийство. Но и всякая жестокость, в том числе и по отношению к животным (живодерство), всякое нанесение ущерба живому существу – всё это относится ко злу. Миролюбие и доброта – синонимы Добра. Почему человечество обозначило как добро травоядные ценности, понятно – ведь цивилизация изначально подразумевает скорее мирное сосуществование. Хотя войны всегда сопровождали цивилизованную жизнь, но и всегда как нечто осуждаемое разумом, чуждое ему.

Сущность цивилизации. Вместе с тем понятно, что травоядность вовсе не является сущностью разумности, но ее предпосылкой, естественной средой. А что является сущностью цивилизации как разумной жизни человечества? Культурные ценности, разумеется. Стремление создавать искусство и науку и преобразовывать сферу действительной жизни согласно более гуманным представлениям.

Бесчеловечный Шерлок. Любопытно и то, что и сам разум, будучи по природе миролюбивым созидателем, в значительной степени наследует и звериность, которую в сфере разума правильнее назвать бесчеловечностью. Эта специфическая «разумная бесчеловечность» лучше всего видна на примере равнодушия к конкретным людям и их нуждам в сравнении со служением высокой разумной идее. Холодность высокого интеллекта отмечалась и отмечается многими. С каким бы жаром высокий интеллект ни преследовал возвышенные абстрактные цели, в конечном счете он просто поразительно отстранен от всякого эмоционального вовлечения в конкретные ситуации, связанные с конкретными людьми. Весь жар уходит в идею, а для человека остается в лучшем случае вежливость. Часто припоминаемый в этом контексте сыщик Шерлок Холмс почти абсолютно равнодушен к бедам своих клиентов, для него первично важно продемонстрировать возможности своего ума; при этом он всецело на стороне Добра. Значит, первично все-таки Добро, но как абстрактная идея, а конкретное зло, причиненное конкретному человеку, Шерлока трогает весьма мало.

Бесчеловечные хирурги. Далее, конечно, стоило бы сказать, что именно возмущение конкретными злыми делами скорее всего и привело Шерлока к служению абстрактной идее Добра – да, скорее всего так оно и есть, но в результате мы всё равно имеем весьма холодного Шерлока, без тени сомнения отправляющего спасаемого им Генри Баскервиля на свидание с чудовищной собакой, лишь бы поймать преступника с поличным. Тут уместно вспомнить избитый пример с хирургом, а ведь хирургу вовсе не требуется сочувствовать пациенту, чтобы провести сложнейшую операцию, более того, если бы он принял в себя боль пациента, гуманно проникся бы ею, то это только помешало бы операции, требующей холодного ума. Бесчеловечное копание в человеческих внутренностях помогает продемонстрировать воистину чудеса выздоровления. А сколько подопытных кроликов (хорошо, если только кроликов) должно умереть для выздоровления человека! – это отдельная история.

Бесчеловечный буддизм. Вспомним также знаменитое буддистское: «Встретил Будду – убей Будду, встретил отца и мать – убей отца и мать. Только так достигнешь свободы от оков мира». Это суждение – символ религиозно-разумной бесчеловечности. В силу невозможности этого суждения «убийство родителей» часто опускают (ограничиваясь убийством Будды) и потом еще дают десяток-другой пояснений, что, мол, не стоит понимать это суждение буквально. И вправду не стоит, вот только, не будучи буквальным, оно тем не менее остается весьма характерным в своей бесчеловечности и, как следствие, совершенно неприемлемым для сколько-нибудь нормального человека.

Категорическая бесчеловечность. В сфере философии достаточно припомнить категорический императив Канта – символ философско-разумной бесчеловечности. Императив, подразумевающий полное игнорирование эмоциональной жизни и личных, естественных, человеческих, слишком человеческих привязанностей. Эмпирические эмоции не должны мешать чистому разуму довести свое разумное дело до конца – во что бы то ни стало. «Не лги» – вроде бы разумное и очевидно благое требование, но как только его провозглашает чистый разум, то всякий превращается в лгуна, которому предстоит в аду гореть.

Бесчеловечные творцы. Если обратиться к сфере искусства, то ведь всякий человек изначально является для художника материалом, натурой, что зачастую возмущает близких художникам людей. Когда они это понимают (что они – материал), уже поздно; их уже, так сказать, выпотрошили «во имя искусства». Тут вспоминаются монологи Тригорина, рассказ Эдгара По «Овальный портрет» и знаменитое райкинское: «Отца родного не пожалеет, оппишет с ног до головы». Какой уж тут гуманизм! Абсолютно холодная безжалостность. Разумная, но – бесчеловечность.

Мать и младенец. Эта бесчеловечность рождается из самой природы разума, как чего-то возвышающегося над чувствами. Мозг утверждает (пытается утвердить) свое верховенство над влечениями, тогда как у животных мозг всегда находится на службе у влечений. И тут мы видим изначальный парадокс во всей красе – то, что является в человеке животным, оказывается человечностью (нормальные, естественные человеческие привязанности, родственные и дружеские чувства), а то, что разумным – бесчеловечностью. Мать с младенцем – чисто животный символ – одновременно является чуть ли не высшим символом гуманности, человечности. Напротив, величайшие борцы за справедливость, величайшие идеалисты оказываются или чистыми злодеями (именно благодаря идейности своих устремлений), но даже когда мы можем воспринять их как героев, то и герои без тени сомнения посылают людей на эшафот и вообще рассматривают возможную гибель человека (да и всего человечества) в борьбе за ту или иную высокую идею как нечто вполне допустимое и вовсе не противоречащее разуму. Правда, в том, что касается сферы действия (в противовес сфере Культуры), идеи вообще претерпевают особые трансформации – это отдельная тема и рассмотрена она тоже будет отдельно. Разуму очень тяжело действовать разумно, но и бездействовать он тоже не может. В результате… Но нет, это отдельная тема… Отмечу лишь, что идеи, проистекающие из разума, в сочетании с хищническим началом в человеке, дают самые страшные плоды. Интенсивность хищнического насилия зачастую только подпитывается через идеи, а вовсе не смягчается, как этого можно было бы ожидать. Оно (насилие) именно что переходит все естественные, природные границы, становясь беспредельным. Страшно сказать, но – благодаря разуму! Хотя слово «благодаря», здесь, понятное дело, неуместно.

Воинственный миротворец. Ну а как же быть с тем, что чистый разум – несомненный миротворец? А так, что у власти никогда не находятся люди с чистым разумом: к власти стремятся и власть осуществляют волевые люди, а для них миролюбие – как вода для алкоголика. Не утоляет миролюбие их жажды драки. Да, разум вечно предписывает вечный мир, но даже и само это требование на практике может приводить лишь к угрозе для существования человечества. «Да ведь и я стремлюсь к вечному миру, - преспокойно говорит просвещенный завоеватель. - Вот завоюю весь мир – и будет у нас вечный и справедливый мир».

Сомнительные утопии. Справедливости ради следует отметить, что самые страшные плоды насилия все-таки произрастают не из самой разумной способности, но из-за ее плохого применения, когда обещанный рай на земле изначально является каким-то весьма сомнительным раем – слишком отчетливо в нем проглядывает ад. Но и тут приходится делать оговорки, вспоминая, что довольно сомнительными являются и утопические проекты самых великих философов, так что зачастую остается лишь радоваться, что они остаются утопиями. Нет, разуму, повторюсь, очень трудно действовать разумно. Пусть уж лучше он творит.

Тенденция. Под конец можно сказать: вовсе не обязательно, чтобы и самые возвышенные из людей – те, которые взошли на пик созидания Культуры – одновременно были и самыми человечными, а по иронии судьбы скорее можно понадеяться, что они не являются самыми бесчеловечными. А ведь здесь есть явная дегуманизирующая тенденция, хотя и нет закона. К тому же и птицы весьма невысокого полета могут жертвовать личными привязанностями во имя высоких целей, которые для них недостижимы. Опять-таки и реальные небожители, по-видимому, могут вести вполне нормальную, с точки зрения человечности, жизнь (создавать семьи, дружить и так далее). Те же родственные или дружеские чувства редко удается изжить и самым строгим моралистам или самым фанатичным служителям идеи – к их счастью. Разумная бесчеловечность – это тенденция, и, как всякая тенденция, в конкретной жизни она может проявляться более или менее явно. Просто не стоит слишком сильно удивляться ее проявлениям – когда вы встречаетесь с ними у самых, казалось бы, возвышенно мыслящих людей. Да, в некоторых аспектах своего бытия они могут быть поразительно бесчеловечны. И это скорее естественно для них, чем противоестественно.

P.S. Вопрос на засыпку: а само-то творчество, сама Культура в большей степени откуда проистекает – из звериного или из гуманного начала? Я лично мозг сломал на этом вопросе – и не смог на него внятно ответить. Вообще-то, увы, но кажется, что агрессия является куда более подходящим мотором для творчества, чем миролюбие, но это именно что агрессия, перебарывающая саму себя и ставящая себя на службу гуманности. Пожалуй, так.

Разум у животных

Разум у животных. Рассуждения о разуме были бы неполными без ответа на знаменитый вопрос: есть ли разум у животных? Как и всегда в случае возникновения таких знаменитых вопросов, отвечающие распадаются на два непримиримых лагеря: одни с пеной у рта доказывают, что разума у животных нет (я буду называть их неразумниками) и издеваются над теми, кто утверждает обратное, другие с той же самой пеной у рта доказывают, что разум у животных есть (я буду называть их разумниками) и издеваются над теми, кто сомневается в этом. Однако существование двух таких привычных, тянущих в противоположные стороны лагерей (разумники и неразумники), не означает, что нельзя найти Истину, вот и в настоящем случае имеется вполне четкий ответ на предлагаемый вопрос. Хоть это и противоречит их названию, но неразумники в данном случае правы, а разумники ошибаются. Правы те, кто утверждает, что у животных нет разума; те, кто утверждает, что разум у животных есть, утверждает то, чего нет.

Нокаут. При этом кое в чем существенном правы и разумники, а неразумники только вводят (вводили) всех в заблуждение. Вообще, неразумники на настоящий момент серьезнейшим образом себя дискредитировали, так что позиция разумников сегодня вполне справедливо доминирует, несмотря на свою ошибочность. Неразумники потерпели сокрушительнейшее поражение в одном из раундов своего противостояния с разумниками, а именно в раунде, в котором рассматривался вопрос о познавательных способностях животных. Неразумники отрицали такие способности, а они, несомненно, у животных имеются. Но неразумники отрицали познавательные способности животных с такой глупой упертостью, с таким потрясающим самодовольством высшей расы, что, будучи побиты разительными фактами, сразу же оказались не в нокдауне, но в нокауте.

Нокдаун. И все-таки это был нокдаун, а не нокаут. Весьма полезный нокдаун, ведь всегда полезно избавиться от спеси. Высокомерное отношение к неразумным животным со стороны разумного человека привело к перемене мест сравниваемых величин: животные оказались куда более разумными, а люди – куда более неразумными, чем это вроде бы должно быть – хотя неразумность людей уже давно никого не удивляет. А вот разумность животных многих удивила. И лица они распознают, и планы составляют, и орудия делать умеют, и альтруизм им не чужд и сообразительность-изобретательность в разных конкретных случаях они демонстрируют просто потрясающую. Но если доказано наличие познавательных способностей у животных, то почему я, как представитель лагеря неразумников, все-таки настаиваю на том, что называть животных разумными неправомерно?

Разум как принципиальное отличие. Собственно, я настаиваю лишь на том, что у человека есть способность, принципиально отличающая его от животных и отделяющая его от животного мира; та способность, которая выделила человека из природы; та способность, которая позволила ему создать цивилизацию, Культуру. То, что такая способность у человека есть, неоспоримо – мы привычно называем ее разумом и поэтому-то и отказываем животным в обладании разумом. Далее можно пойти разными путями. Можно сказать, что животные обладают познавательными способностями, но они до сих пор недостаточно развиты, чтобы называть их обладателей разумными. Можно пойти дальше и сказать, что таких-то животных, пожалуй, можно назвать разумными, но если вы это сделаете, то вам придется придумывать новое название для той способности, которой обладает человек и которая принципиальным образом отличает и отделяет его от всех других животных. Я бы все-таки не хотел этого делать, я бы хотел сохранить за разумом его сегодняшнее значение высшей интеллектуальной способности, которая позволила человеку создать новую неприродную реальность – цивилизацию. Если же мы сохраняем разумность за человеком, то животным, увы, мы должны в разумности отказать; если мы признаем полновесную разумность некоторых животных, то должны как-то по-новому обозначить имеющийся у человека разум.

Не-животное человек. Неопровержимым доказательством особого положения человека в животном царстве является как раз то, что он отделил себя от природы, создав цивилизацию. Вы можете по-разному оценивать этот факт, но то, что это факт, вы отрицать не можете. Человек и возгордился своей разумностью, сравнивая себя с животными – возгордился, потому как он принципиально отдалился от всех прочих животных, превзошел их разумом, возвысился над природой. Другие животные, как бы «разумны» они ни были, остаются в животном царстве, а человек это царство покинул, став подлинно разумным и, как следствие, не-животным. Для человека всегда было очень важно подчеркнуть свою не-животность и, несмотря на очевидную неточность такого определения, оно верно. Стал разумным – перестал быть животным. И до тех пор, пока животные четко не выделят себя из природы, они будут оставаться неразумными животными. Какими бы сообразительно-смышлеными ни были животные, слово «разум» как определяющая характеристика их бытия к ним неприменимо.

Унизительные тесты. Уже и сами тесты на «разумность», применяемые к животным, были бы весьма унизительными, если только представить, что они действительно применяются к разумным существам. Вроде как обезьянка посмотрела в зеркало и узнала себя! – какое невероятное достижение! Все эти тесты яснее ясного указывают на пропасть между животными и людьми, а не на их одинаковость. Впрочем, все тесты унизительны, в том числе и применяемые к людям, так что…

Тренды. Смена трендов – от вчерашнего пренебрежительного отношения к глупым тварям до сегодняшнего восхищения гениальностью животных – не должна нас особенно заботить, хотя в период господства того или иного тренда бывает непросто идти против него. С другой стороны, именно доведение определенного тренда до абсурда помогает осадить завравшихся мыслителей и указать путь Истины. Сегодняшнее восхищение чуть ли не гениальностью животных – явный абсурд; так что, по-видимому, как раз настало то самое время – время, когда следует вернуться к куда более трезво-скептическому взгляду на животных в плане их разумности. Разумеется, учтя при этом все исследования этологов и не отказывая животным в сообразительности и способности познавать окружающий мир.

Философы и этологи. Также следует смириться с тем, что этологи и философы никогда вполне не поймут друг друга. Этологам кажется, что они имеют куда больше прав рассуждать о разуме животных, раз уж они с ними работают. Но они оказываются в ловушке почти родственных отношений, устанавливаемых с изучаемым объектом-изучаемыми субъектами, и переносят эту естественную родственность и на виды в целом. Не верьте хозяину собаки, который говорит, что собаки умнее людей; не верьте исследователю шимпанзе, который говорит, что те ни в чем не уступят человеку в плане познания мира. Этологи так сроднились со своими питомцами, что отказываются замечать очевидные вещи и перетолковывают (перевирают) всё в их пользу. Главная заслуга этологов состоит в том, что они помогают привить уважительное отношение к животным, но уважение не должно заслонять от нас осознание пропасти между человеком и животным в плане их разумности. Хотя эта самая пропасть и мешала должной уважительности отношения – увы, и дальше будет мешать.

Скверное животное. Для этологов естественно отталкиваться от тезиса, что человек – это животное; что ж, такой путь исследования человеческого поведения тоже может быть плодотворен, но, что называется – человека-то этологи и не приметили! Сущность человека раскрывается в разуме, а не в его животной природе. Этологи же приравнивают человека к животному, низводя его до животного. Но как животное человек не только равен животным, но и уступает им, поскольку уж если человек животное, то он – весьма скверное, противоестественное животное.

Жизнь разумная и неразумная. Неразумная жизнь – жизнь ради жизни, ради ее сохранения и продолжения; разумная – жизнь осмысленная, жизнь как стремление к Благу. Добыть пищу, самому не стать чьей-нибудь пищей и найти пару для продолжения рода – вот основа природной жизни. Найти высокую цель и посвятить ей всю свою жизнь – вот основа жизни разумной. Да, люди, планка высока, слишком высока и для вас.

Познаватели. Признание разумности животных неправомерно, но и отрицание познавательных способностей у животных, конечно же, с самого начала было величайшей глупостью. Даже чисто логически следовало допустить, что животные познают окружающий их мир, ведь разумный человек – существо животного происхождения – значит какой-то вид животных сумел пройти познавательный путь вплоть до развитого разума. Отрицать возможность познания животными – значит отрицать, что и сам человек – в прошлом животное. В настоящем, конечно, тоже животное, но животное особое, во всяком случае некоторые люди, на счет людей в массе я не уверен: далеко ли они от животных ушли и на благо ли им приобщение к разуму. Животные невинны и милы в своей неразумности – человек же страшен и виновен.

Ненужный мозг. Есть еще более прямой путь чисто логического доказательства уже не возможности, но необходимости обладания животными познавательных способностей: ведь никто не отрицает, что у животных есть мозг. Но для чего нужен мозг? Чтобы думать. Мозг, если вы не знали, существует с приоритетной целью порождения мыслей. У животных есть мозг? Есть. Значит, они мыслят. Отказывать существам, имеющим мозг, в способности мыслить – это всё равно что пришить человеку хвост, который ему уже давно не нужен. У человека ведь когда-то был хвост, но он отвалился за ненадобностью. А вот у животных, получается, есть такой вот совершенно ненужный им хвост-мозг.

Хозяин-мозг. Конечно, мозг выполняет множество функций, и в теории можно допустить, что функция мышления является воспроизводной от чрезвычайного развития мозга. Тогда опять получится, что есть какой-то разумный – человеческий – мозг, а есть неразумный – животный. Но это уже перебор. Даже если мы посчитаем, что у животных мозг служит в первую очередь задачам не мышления, но общей координации восприятия (а это, по-видимому, так и есть), то всё равно эта задача уже во многом интеллектуальная. Мозг с необходимостью интеллектуализирует воспринимаемое и, чем он развитее, тем восприятие всё в большей степени оценивается, а то, что животные как-то оценивают действительность – с этим опять-таки едва ли кто станет спорить. Отказываясь связывать эту интеллектуальную оценку действительности с мышлением, мы, люди, снова становимся упертыми высокомерными болванами, а не разумными существами. И всё же у животных мозг остается слугой, а у человека становится хозяином, что и делает человека разумным.

Терминологическая лакуна. Жесткое деление на разумных людей и неразумных животных порождает терминологическую лакуну, ведь упускается из вида промежуточная фаза между разумностью и неразумностью. Мы не имеем термина для обозначения хотя бы гипотетического животного, которое могли бы назвать животным, так сказать, беременным разумностью – предразумным по меркам развитого разума и разумным по меркам познавательных способностей животных.

Предразумные дельфины. Пожалуй, на сегодняшний день дельфины в наибольшей степени могут претендовать на звание предразумных животных. О разуме дельфинов говорили давно, но это были преимущественно романтические воззрения, сегодня же можно утверждать относительную разумность дельфинов вполне научно. У них чрезвычайно развитый мозг, но главное, что у дельфинов имеется импульсно-тональный способ общения, который предположительно напоминает достаточно развитый язык. Конечно, тут надо сохранять осторожность и не повторять вслед за горе-инет-экспертами штампы об огромном «словарном запасе» дельфинов, но и отмахиваться от разных удивительных фактов, свидетельствующих о развитости разума (предразума) тех или иных животных, может только человек, закосневший в своей высокомерной уверенности в обладании монополией на разум. И всё же дельфины до сих пор остаются животными, то есть существами природными, а не разумными, и это тоже факт.

Цивилизация дельфинов. Если мы допустим предразумность дельфинов в настоящем, то можем и должны допустить их возможную полную разумность в будущем. Проблема в том, что пути эволюции – пути крайне медленные, а человек – существо весьма торопливое. Чтобы дождаться возникновения цивилизации дельфинов, надо научиться ждать тысячелетиями. Да, не столетиями, но тысячелетиями. А способны ли люди на такой подвиг ожидания? На сегодняшний день никак не способны. Человек жестко привязан в своих ожиданиях к сроку своей жизни – всё существенное происходит и должно произойти, пока он жив. Никакой исследователь не сможет примириться с тем, что результаты исследования как-то проявятся или даже только начнут проявляться лет этак через миллион. Вот если бы сегодня мы видели беззаботно резвящихся дельфинов, а уже завтра увидели бы дельфинов в костюмах, дисциплинированно спешащих на ненавистную работу… – такую революционную картинку исследователь принял бы куда благодарнее. А эволюция со своими крошечными шажочками… Скука смертная.

Помогите океану! Но проблема не только в ожидании, но еще и в невмешательстве. Способен ли человек терпеливо ожидать возникновения и развития гипотетической цивилизации дельфинов, не вмешиваясь в этот процесс? На сегодняшний день ответ опять-таки очевидно отрицательный: не способен. Уже сегодня ученые хотят «поговорить» с дельфинами – ну не могут удержаться. Наблюдая, человек обязательно захочет вмешаться, и всё – конец цивилизации дельфинов. Дельфины превратятся в забавных, но глуповатых аборигенов, а океан превратится в своего рода Африку, и мы будем «помогать» этой несчастной Африке-океану, вместо того, чтобы дать ей естественно развиваться. Плюс еще и очевидный в своей нерешенности вопрос об общем органичном сосуществовании природы и человека, какового сосуществования пока что и близко не наблюдается. Но если человек так и не научится разумно сосуществовать с природой, то, конечно, какая там цивилизация дельфинов… Да, чтобы стать цивилизованными, дельфинам и самим надо выделиться из природы, но для этого надо, чтобы природа была как минимум в наличии, а желательно – чтобы она пребывала во всем своем могуществе и великолепии.

Итак, надо быть терпеливыми, деликатными и подлинно разумными – и тогда, возможно, что мы, люди, цивилизация земная, увидим, что это такое – цивилизация подводная. Удивительная картина! Удивительная, но вовсе не волшебно-сказочная, а вполне научно-фантастическая.

Реальность

Определение. Реальность – это то, что есть, то, что существует. Реальность, бытие, действительность – назовите как хотите, но всё это существует.

Материальная реальность. Знакомство с реальностью начинается с ее восприятия органами чувств. Как природные существа мы воспринимаем окружающий нас мир, его материю; как существа умственные мы осознаем существование вне нас реального мира, но одновременно мы можем быть склонны поставить его существование под сомнение. Осознание материальности мира, его реального существования вне нас – один из важных аспектов принципа реальности. Бегство в солипсизм – ошибка; однако же это ошибка отчасти понятная. Ум выше восприятия, его сомнения в реальности восприятий есть утверждение превосходства ума над материей. Материальная жизнь не устраивает умственное существо; ставя под сомнение ее ценность, разум ставит под сомнение и само реальное существование материи. Мысль реальна, а материя – призрак. Но все равно это ошибочный подход, и ум должен осознать это. Материя реальна, хотя чисто материальная жизнь и действительно призрачна для мыслящего существа: даже изучая материю, он весь живет своим умом. Подробнее о материи написано в статье Материя.

Cogito ergo sum. «Мыслю, следовательно, существую», - говорит разумное существо, подразумевая, что материальная жизнь без ее осознания не есть жизнь.

Возвращение к пройденному. Несколько лет назад я написал небольшую статью под названием «Реальность реальности», и теперь, как видно, я вполне могу использовать ее и для этой статьи.Приведу ту – раннюю – статью целиком, а потом прибавлю кое какие комментарии. Итак…

Реальность реальности

1. Для начала необходимо озвучить тезис, который является основным тезисом всякого доподлинно ищущего Истину мышления: реальность - реальна. Этот тезис, конечно же, требует расшифровки, но фактически ищущее Истину мышление в каждый момент своего действования и занято его расшифровкой, отталкиваясь от тезиса о реальной реальности как от отправного пункта; строя всё здание философии на этом прочном фундаменте.

2. Утверждение «Реальность – реальна» дает очень много и без всяких расшифровок – ведь у многих этот тезис рождает чисто рефлекторную неприязнь, у других, напротив, чисто рефлекторное согласие. До всяких расшифровок утверждения о том, что реальность существует, и что она доподлинно реальна, и что нет никакой возможности отрицать ее реальности, а всякие попытки отрицания приводят лишь к тому, что человек лишает себя возможности вести реальное существование – так вот, до всяких расшифровок вы уже согласны или не согласны со всем этим. Вы уже или хотите жить в реальности, или даже не надеетесь на это.

3. Мне по пути со всяким, кто согласен с тем, что реальность реальна; мне не по пути со всеми теми, кто полагает, что это не так. Но что такое реальность? - спросите вы. Отвечаю.

4. Реальность – это то, что есть на самом деле; в противовес псевдо-реальности, или тому, что «кажется, что оно есть» (кажимости). Здесь же рождается кажущееся противоречие – потому что более всего есть именно того, что только кажется, что оно есть и, таким образом, получается, что реальность в основном псевдо-реальна. Но жадное хватание за этот тезис и выдает скептическую душу, тогда как стойкое следование тезису «реальность – это то, что есть на самом деле, в противовес тому, что только кажется, что оно есть» являет человека совершенно иного склада. Да, он тоже видит, что реальность в основном псевдо-реальна, но при этом продолжает четко отличать реальность от псевдо-реальности, – и не только отличать, но и противопоставлять их, вроде бы совершая логическую ошибку, потому как если реальность может быть псевдо-реальной, то их жесткое противопоставление логически неверно. Но реальность псевдо-реальности на деле не означает никакого возможного тождества реальности и псевдо-реальности, но означает лишь то, что в войне реальности и псевдо-реальности побеждает псевдо-реальность, и что она успешно подменяет собой реальность, на самом деле ею не являясь.

5. Тезис «Реальность - реальна» в контексте данного определения реальности переформулируется в виде: существует то, что существует на самом деле. Ищущее истину мышление насыщается только существующим на самом деле. Скептикам всех мастей никогда и ни за что не переварить этого блюда.

6. Скептицизм многолик и в каждую новую эпоху являет себя в новом обличье. Софистика, эмпиризм, солипсизм – всё это формы скептицизма. Наиболее понятная форма скептицизма для современного человека – это постмодернизм. Нет ничего настоящего, а есть только игра; так что играйте в игрушки и не заморачивайтесь. Постмодернизм, конечно, уже миновал эпоху своего расцвета, а вполне возможно, что уже и незаметно загнулся. Наигрались уже люди. Хватит. Надоело. Всякий в душе понимает, что даже играть интересно только тогда, когда игра становится чем-то большим, чем просто игра: чем-то всамделишным, а не игрушечным.

7. Сейчас, как и всегда, на поле боя два бойца, а точнее, две армии: реальность и псевдо-реальность. Армия псевдо-реальности всегда многочисленнее и куда лучше вооружена, и всегда кажется, что сражаться с ней – чистое безумие. Но это «кажется» весьма симптоматично. Именно что вся эта мощь кажимости – лишь кажущаяся, и один боец реальности стоит миллиона псевдо-реальных бойцов. Всё это, однако, не гарантирует победу и реальности. Победа не гарантирована никому.

8. Но в каком-то смысле победа реальности предопределена – точно так же, как предопределены бесконечные псевдо-победы псевдо-реальности. Господство псевдо-реальности так же вечно, как и ее бессилие – везде, где она сталкивается с реальностью лицом к лицу. Можно сказать и так, что везде, где реальность обретает силу, псевдо-реальность становится бессильной. Сила реальности именно в том и состоит, что на ее фоне от псевдо-реальности остается только приставка псевдо-, а вся реальность оказывается на стороне реальности. Выйдя на свет, реальность почти автоматически загоняет псевдо-реальность в тень. Но рано, рано торжествовать. Ненадолго затаившись, псевдо-реальность начинает паразитировать на победившей реальности, всячески подделываясь под нее и постепенно ее размывая. С каждым новым днем становится всё сложнее отличить реальность от подделки под нее, и в один ужасный день мы понимаем, что кругом нас снова одна сплошная подделка. Да, псевдо-реальность кажется могущественной, но не может быть подлинно сильно то, в чем нет подлинности.

9. Повесьте рядом две картины: шедевр и модную поделку. Скорее всего поначалу ажиотаж вызовет поделка, но в конце концов именно вечно-неизменный шедевр привлечет к себе прочное внимание; поделки же будут постоянно менять свое обличье, вызывая всё новый временный шумный ажиотаж, но всё время стушевываясь перед лицом подлинно Прекрасного.

10. Итак, если правильно понять этот тезис, то псевдо-реальность обречена на поражение. Вот и воспевающий игру постмодернизм проиграл. Игры закончились. Пора взглянуть в глаза реальности.

Возвращение в настоящее. Такая вот эмоциональная статья из прошлого выскочила. В настоящей же статье существенно отметить, что понятие псевдо-реальности возникает именно в умственной сфере. Материя, если она есть, так уж она есть; псевдо-материей можно было бы назвать лишь материю, о которой мы думали, что она есть, а ее не оказалось. Но в реальности феноуменов дело обстоит не так. Снятый никчемный фильм не существует, он уходит в небытие, поскольку не дотягивает до звания фильма. Физически он существует, но реально его нет. Смысл знаменитого гегелевского тезиса, который любят вертеть в разные стороны – «Всё действительное разумно, всё разумное – действительно» – к тому и сводится, что неразумное не может считаться бытием. Даже если оно есть, его всё равно нет. Проблема в том, что такого небытийного бытия кругом очень много, разум же, видя это и не будучи в состоянии смириться с этим, называет такое псевдо-бытие злом. Разум мечтает о ноосфере как о сфере восторжествовавшего разума, как о воплощенной цивилизации, как о единственно подлинной реальности.

Принцип реальности. Принцип реальности гласит: всегда, везде и во всем следуйте реальности и избегайте химер. Этот принцип начинает реализовываться уже при отношении к материальной реальности – ставить ее существование под сомнение чрезвычайно опасно. Существование Природы во всем ее чудесном многообразии может быть верно понято, лишь если мы признаем реальность природного мира. Более того: осознание несомненной реальности природного мира ой как помогает в признании и реальности идей. Мир материален и реален, с этого надо начинать.

Принцип мечтания. Но как же быть с мечтой? Разве разум в первую очередь не мечтатель, и разве он не мечтает о реальности какой она должна быть, и разве он не всегда недоволен реальностью как она есть? Да, это самый сложный вопрос. Чистый разум – несомненный мечтатель, прирожденный утопист. Но ведь и практический разум стремится сделать реальность лучше, подтянуть ее к идеалу. Разумный человек – с необходимостью идеалист, если под идеализмом понимать следование высокой идее. Но подрывает ли это принцип реальности? До определенной степени. И всё же только тот добивается наивысших результатов, кто… Но, боюсь, что дальше я не смогу сформулировать ничего, кроме той банальной мысли, что следует мечтать, не отрываясь от реальности. Но мне не хочется говорить банальностей. Разве что за счет поэзии выкручусь…

– Не говори банальностей… – Постой!

Нет выше той возвышенной банальности,

Что следовать должны мы за мечтой,

Не отрываясь, впрочем, от реальности.

Доминанта реальности. Да, все-таки следует утвердить доминанту реальности над мечтой, если только при этом правильно понять, что означает это словосочетание – доминанта реальности, а означает оно пронзительное осознание реальности всего происходящего и соответствующее этому осознанию поведение. Мы живем в реальности и творим реальность – и от того, что мы творим, реальность приобретает те или иные качества, являясь и становясь выносимой или невыносимой, а иногда и прямо чудесной. Великий мечтатель Разум творит реальность-мечту, но слово реальность стоит на первом месте. Неразумие же творит ужасную псевдо-реальность, но мы так к этому привыкли, что именно эту псевдо-реальность чаще всего и называем реальностью, тогда как подлинную реальность полагаем лишь мечтой.

Какая разница? И тут же возникает вопрос: да какая разница? Ну пусть будет доминанта реальности. А можно было бы сказать – доминанта мечты. Ничего страшного не случилось бы, если бы вместо одного было сказано другое. А вот страшно: страшно не то сказать. А почему страшно? Да вот именно потому, что в словах творится реальность. Сказал не то – значит приумножил ложь, смешал бытие с небытием. Страшно это – ложь приумножать, ой как страшно. Тут я возвращаюсь к тезису о пронзительности осознания реальности всего происходящего, а пронзительность острее всего и чувствуется при таковом осознании. Если всё кругом игрушки, то и переживать не из-за чего, а если всё кругом реально, то есть из-за чего. Так вот – кругом реальность, а потому и вести себя надо соответствующе, и если уж ты берешь на себя смелость мыслить, то мысли истинное, а лжи избегай.

Художественная реальность. Искусство, казалось бы, в наибольшей степени отходит от тезиса о доминанте реальности, поскольку сущностной характеристикой искусства является выдумка. Но, как это часто случается, именно отклоняющийся случай дает лучшую из иллюстраций. Конечно, художественная реальность весьма специфична, а всё же и она – реальность; тот, кто творит читаемое-смотримое-слушаемое, не имея в виду его реальность, тот и не творец, а тот, кто не переживает читаемое-смотримое-слушаемое как реально происходящее, вовсе не читает, не смотрит и не слушает. Тот, кто внимательно, с полным погружением в предлагаемую реальность, читает достойные прочтения вещи, питает свою душу Благом; тот, кто читает гадость, вбирает в себя гадость – вполне напрямую травит себя. Как же не реальность? Самая что ни на есть реальность. Ну а уж если и выдумка, если только она хоть чего-то стоит, должна стать реальной, то…

Искусы. Велика сила реальности, но и велики искусы убежать от нее. Люди сбегают от реальности в безответственность, в сон и в безумие. Посмотрим, как они это делают.

Искушение безответственностью. Если жизнь реальна, если всё происходящее реально происходит, то волей-неволей приходится брать на себя ответственность. Ну хоть за что-нибудь, но приходится. А зачем? Зачем надо взваливать на себя этот груз ответственности? К тому же, только начни взваливать его на себя, как он становится всё более неподъемным. А к чему? Ведь это всё так… Как? Да не по-настоящему всё это. Вот именно. Если не по-настоящему, то и нагружать себя не стоит, а если по-настоящему, то еще как стоит. Но ведь действительно на человека очень часто пытаются взвалить ноши, которые ему лучше бы не брать на себя. Конечно. Ну так не берите на себя ответственность за всякие глупости, но обязательно найдите область, в которой всё будет так серьезно, что у вас и вопроса не возникнет, почему тут надо действовать со всей ответственностью. Тот же, кто сбросил с себя всякий груз, испытал временное облегчение. И навечно потерял душу.

Искушение сном. «Вся жизнь – это только сон», – сколько раз вы слышали это суждение? Но не верьте, хотя сонный тезис нередко озвучивается и очень даже неглупыми людьми. А вы всё равно не верьте. Искус это. Если вы спите, то проснитесь. Проснувшись же, не засыпайте, но бодрствуйте. Бодро бодрствуйте.

Искушение безумием. Искус безумия состоит в снятии ограничений, накладываемых реальностью. Отказ от реальности, как может показаться, значительно расширяет пространство фантазии, делая его безграничным. На деле выходит не так. Только тот максимально расширяет реальность, кто следует принципу доминанты реальности, всякий же (почти всякий) отрыв от реальности ведет к ее резкому сужению – в мышлении это связано с потерей его связности. Не хочешь быть ограниченным реальностью, ну так окажешься в тесной комнатке ограниченных, хотя нередко и причудливых представлений. Реальность – это фундамент, а без фундамента здание не стоит.

Реклама

Определение. Реклама – это навязчивое, очень навязчивое, сверхнавязчивое навязывание нужного, а скорее ненужного вам товара, осуществляемое посредством его неумеренного восхваления и служащее нездоровому росту его продаж.

Не так плоха реклама, как ее малюют? Существуют понятия, в которых выражающее их слово имеет явную негативную окраску, тем самым негативизируя и понятие, которое само по себе не имеет такой явной негативной окраски. В качестве примера рассмотрим как раз понятие рекламы. Реклама как понятие подразумевает всего лишь распространение благоприятной информации о чем-либо (о каком-либо товаре, услуге или произведении). Что ж тут плохого? А вот слово «реклама» имеет явный негативный смысл, подразумевая навязывание какого-либо товара или услуги, совершаемое за деньги и для того, чтобы адресат рекламы, в свою очередь, потратил деньги на товар или услугу. Главный негатив от рекламы возникает из приравнивания ее ко лжи, потому как никто изначально не думает, что реклама говорит правду, но все понимают, что ее задача – любыми ухищрениями побудить нас купить что-либо. Но если мы вернемся к понятию рекламы (то есть к ее определению), то почему распространение благоприятной информации о чем-либо должно быть приравнено ко лжи? Это ведь нонсенс. Но приравнивание происходит, что ставит любого человека, желающего прорекламировать что-либо, в сомнительное положение. Он вынужден оговариваться, что вовсе не рекламирует такую-то, например, книгу, или, что хотя он ее и рекламирует, но от всего сердца, а не за деньги, и хочет он, чтобы вы ее прочитали прежде всего, а не просто, чтобы вы ее купили. Он хотел бы использовать какое-то другое слово для того, что он делает, но другого слова нет, а слово «реклама» несет с собой неизбежный негатив. Вот и я в самом начале тоже определил рекламу так, чтобы вы сразу же прониклись к ней неприязнью.

Товаризация и детоваризация. Если подумать о двух рекламах (за деньги и от чистого сердца) еще немного, то выяснится, что реклама «за деньги» всё превращает в товар (даже если рекламируется произведение искусства), тогда как реклама «от сердца» всячески детоваризирует рекламируемое, даже если рекламируется товар. Когда мы говорим, что такое-то лекарство хорошо помогает, потому что мы принимали его и оно нам помогло, то мы говорим именно о лекарстве, а не о товаре «лекарство такое-то», которое надо срочно покупать в аптеке. Хотя, возможно, что покупать его надо и срочно, а то оно закончится.

Не рекламируй! Любой человек, участвующий в рекламе (в том, что автоматически считается рекламой, или в рекламе за деньги), так вот, любой человек, участвующий в рекламе, уничтожает высшее измерение своей личности. Я бы даже сказал так, что людей высшего полета совершенно невозможно представить себе рекламирующими что-либо. Участие в рекламе есть самая наглядная иллюстрация тезиса - «Продался человек». И этот тезис тем действеннее, чем лучше он маскируется. А в современном мире для любого мало-мальски успешного человека участие в рекламе есть нечто настолько естественное, что он даже и не задумывается над тем, что это как-то его дискредитирует. Но тем больше причин задуматься, ведь нежелание думать – лучший дискредитатор. И не стоит продавать себя только из-за того, что это так естественно.

А Норштейн рекламировал. Я могу тут же привести и кажущееся исключение из этого положения - что ни в коем случае нельзя заниматься рекламой: Юрий Норштейн, например, снимал рекламу «Русского сахара». Конечно же, он занимался этим вовсе не потому, что любил «Русский сахар», но потому, что ему нужны были деньги, то есть он занимался самой что ни на есть рекламой, как мы ее обычно понимаем; хотя, скорее всего Норштейн не взялся бы рекламировать что попало (какой-нибудь банк, например), все-таки сахар – продукт нейтральный. Итак, Норштейн снимал рекламу, это факт. В долгосрочной перспективе это никоим образом не принизило его, это тоже факт. Но, во-первых, это всё равно унизительно для художника (и могло происходить только в 90-е, когда надо было выживать, а при выживании действуют особые законы, а точнее – кроме самого закона выживания, более не действуют никакие), а во-вторых, всё равно невозможно представить себе самого Норштейна, рекламирующего сахар. Все-таки снимать рекламу и сниматься в рекламе - не одно и то же, а тут под рекламированием в первую очередь имеется в виду именно рекламирование лицом, что называется. А что касается ролика, то Норштейн, конечно, и в ролике пытался решить в первую очередь художественную задачу, вследствие чего никто и не помнит об этой рекламе сахара, потому что, скорее всего, это была плохая или весьма средняя реклама.

Рекламщики-блогеры. Любопытно, что современные властители дум - блогеры-интервьюеры - не просто вставляют рекламу в свои интервью (это неизбежно), но вынуждены сами рекламировать самые разнообразные товары. Это своего рода плата за трудно-представимую для людей, работающих в таком жанре, свободу и популярность. Они могут говорить всё, что захотят (могли, во всяком случае), они обращаются к миллионам, но взамен вынуждены самолично проговаривать рекламные тексты, унижая себя. Это - напоминание о том, что все-таки до подлинного властителя дум интервьюеру никогда не дорасти.

Девушка-рекламщик. В романе Уильяма Гибсона «Распознавание образов» есть персонаж, девушка, которая занималась скрытой рекламой, то есть она просто ходила по барам и вообще по всяким местам, болтала и, этак между делом, положительно отзывалась о каком-то товаре. Со временем эта работа психологически надорвала ее – она перестала доверять тому, что говорили другие люди, когда они положительно о чем-то отзывались – ей всё казалось, что они тоже заняты скрытой рекламой. Я привел этот пример в качестве развития темы недопустимости соприкосновения с миром рекламы.

Я - рекламщик. Сам же я не стану уподобляться этой девушке и прямо сейчас возьму да и впрямую прорекламирую один товар (а то и несколько), но реклама эта не будет «негативной», потому что всё, что я сейчас скажу – правда, и никто мне за эту правду не заплатил ни копейки, а поверите вы в это или нет – мне всё равно. То есть, нет, конечно, мне не всё равно; я надеюсь, что вы мне поверите. Люди, хоть немного знающие меня, обычно мне доверяют. Я просто провожу своего рода философский эксперимент – рекламирую, но не рекламирую товар. Рекламирую понятийно (то есть подчеркнуто положительно отзываюсь о каком-то товаре), но не рекламирую в соответствии с привычным восприятием слова «реклама», то есть не призываю вас потратить деньги на какой-то товар, в свою очередь получив за это деньги.

Фенибут. Но пора бы уже перейти к рекламе. В последнее время у меня подрасшатались нервишки, со сном бывают проблемы, усталость хроническая, в общем, обычная история для современного невротизированного человека. Однако не так давно, что называется, по совету родных, во время ужина я выпил фенибут – и что бы вы думали? – проспал всю ночь как младенец (ну или как философ, но так как философы могут быть приравнены к детям, то…). Больше года я так хорошо не спал, а может, и больше пяти лет. Это просто факт. Здорово мне фенибут помог. Но поможет ли он так и вам, этого я не знаю, и поможет ли он так и мне при следующем приеме, которого я, впрочем, надеюсь избежать, так как в последние дни и без всякого фенибута сплю неплохо.

Сникерс. Какой бы товар еще прорекламировать? Ну, чтобы уж совсем пасть в ваших глазах, могу вот аж «сникерс» прорекламировать. Да-да, могу. С самого начала, как только появились эти знаменитые батончики, я стал их большим фанатом, так что, например, когда отец купил мне на день рождения (лет в тринадцать, наверное) целую коробку сникерсов – о, этот подарок запомнился мне на всю жизнь! Целая коробка сникерсов! Невероятно! Сейчас я уже, конечно, не фанат – возраст не тот для фанатения (опять-таки положение философа не позволяет), но по-прежнему сникерсы люблю. Хорошая штука – сникерс. А вот «марсы» я рекламировать не стану – никогда их не любил.

«Жемчужина». Так, теперь мне надо как-то себя реабилитировать, что-нибудь более достойное прорекламировать. Придумал! Я живу в городе Сосновый Бор и есть тут у нас местная сеть хлебных киосков – «Жемчужина» называется, по имени кафе «Жемчужина». Отличные киоски – я только в них хлеб и выпечку и покупаю. Так что, если приедете в Сосновый Бор, то первым делом бегите в «Жемчужину» и покупайте свежеиспеченный хлеб. Не прогадаете!

Рекламирую Платона. Итак, только что я осуществил аж три рекламы! Этого мне на всю жизнь хватит. Хоть эта реклама и «от сердца», а не «за деньги», но всё равно – как-то не очень я себя уютно чувствую, рекламируя что-то. Впредь обязуюсь рекламировать только Платона; впрочем, опять-таки само слово «реклама» с именем Платона никак не вяжется. А что Платон велик – это и так все знают, даже не читая его. В этом-то и проблема. Вы уж почитайте, пожалуйста.

Религия

Определение. Религия – совокупность верований в Бога и различных практик, выражающих глубочайшее к Нему почтение. О Боге уже было достаточно сказано в соответствующей статье – надо ли еще отдельно говорить и о религии? Сейчас и посмотрим – найдется ли сказать что-то новое и существенное.

Истоки религии. Язычество – универсальная религия дикарей – очень многое раскрывает в сути религии. Обожествление сил природы сколь примитивно, столь и неизбежно. Современный человек, презрительно отметая предрассудки древних времен или придерживаясь их исключительно из оригинальничанья – так вот, любой современный образованный человек, если его основательно вбросить в природу, очень быстро начал бы ее обожествлять. Это только в городе можно относиться к грому как к шумовому фону и бесстрашно любоваться красотой молнии. На природе вы быстро уверуете, что это какой-нибудь из громовержцев шалит, и начнете креститься – дай Бог, чтобы пронесло. Также и страшная зависимость людей от урожая с неизбежностью порождала представления о богине плодородия и заставляла людей падать на колени. Ну а как тут не молиться? Нет урожая – ложись да помирай. Поэтому лучше позвать шамана, и пусть он приносит все необходимые жертвоприношения всем необходимым богам. Глупо называть всё это глупостью – это вполне адекватная реакция разума в определенных условиях существования.

Ложь в религии. Но ведь всё равно эти верования были ложными? - ведь хотя и есть молния, но нет громовержца. Именно так. Не будучи глупыми, языческие верования были ложными, как ложными были и многие ранние научные представления. Кстати, тут мы возвращаемся к констатации важного тезиса о несуществовании Бога-Творца. Представления о Творце всего сущего – основа всех примитивных религий, и это представление сколь неизбежно, столь и примитивно, но, несмотря на это, оно упорно наследуется религиями куда более развитыми. Суждение - «Раз сущее существует, то кто-то сотворил его» - ничем не отличается от суждения – «Раз сверкает молния и гремит гром, значит существует и громовержец». Но не существует ни громовержца, ни Творца. Крепко вобьем это в свои мозги. Иррациональность веры не освобождает ее от необходимости быть разумной, а вера в Бога-Творца неразумна.

Отступление религии. Под натиском Просвещения и прежде всего под натиском развития науки, религия была вынуждена постепенно и неохотно отступать с занятых ею позиций всеохватного господства над всеми аспектами жизни человека. Это – правильное отступление, поскольку господство было ложным. Отступление религии во многом напоминает отступление философии, которая тоже претендовала на всеохватное господство в сфере мышления: мыслитель долгое время был равен философу, наука же называлась натурфилософией. Но природу нельзя постигать ни теологическим (Бог сотворил всё сущее), ни философским путем (то есть с помощью умозрения) – ее следует постигать научно. Куда отступила философия будет сказано в соответствующем разделе, а вот куда отступила религия нужно понять прямо сейчас.

Сущность религии. В первую очередь мы должны удерживать в уме, что религия есть сфера разумного иррационализма. Верующий живет верой – это нерационально, но вовсе не обязательно неразумно. Любовь к ближнему – каковая есть высшее истинное проявление религиозности – вот та область, в которой в итоге обосновалось иррациональное, но разумное. В самом деле, любить ближнего своего – это очень странная посылка, и ее невозможно ни объяснить, ни тем более как-то научно обосновать. Все объяснения будут жалкой тенью веры в то, что нет Пути выше Пути любви к ближнему. А то, что любовь к ближнему нужна и важна, и что она всегда будет нужна и важна – это опять-таки не требует объяснения и делает религию одной из неистребимых и фундаментальных сфер человеческой разумной активности, а Бога – одним из Абсолютов.

Христос и Будда. Высшее содержание религии – любовь к ближнему, или Доброта. Несколько сниженное – умиротворенный покой души, или нирвана. Любовь Христа выше спокойствия Будды.

Странник, учитель, отшельник и священник. На примере религии очень удобно выделить некие базовые типы, ключевые фигуры, так или иначе проявляющие себя во всех сферах. Эти фигуры суть: странник, учитель, отшельник и священник. Странник – тот, кто несет живое слово людям; учитель – тот, кто формулирует основные положения учения; отшельник – тот, кто уходит от греховного мира; священник – тот, кто, опираясь на власть, охраняет целомудрие в миру. В философии странником является Сократ, учителем – Платон, отшельником – Диоген, священником – Аристотель. Может показаться странным, что я записал несомненного учителя Аристотеля в священники, но этому он обязан своей ролью приближенного к власти, а это классическая позиция священства – быть рядом с властью, благословляя и по возможности направляя ее. Высшая роль – роль учителя, хотя и странник может претендовать на высшую из высот, но лишь в той мере, в какой он является учителем. Конечно, и Сократ и Христос были и странниками и учителями. Но все претендуют на роль учителя – а разве отшельник Диоген не был учителем? - и эта универсальная претензия указывает на центральную роль учительства. Но умереть на кресте – это удел странника, и нет выше этого удела. Так что же все-таки выше: возвышенное учительство или деятельное странничество? Не знаю, зато точно знаю, что отшельничество и священничество явно уступают им. Тот, кто вышел к людям, идет высшим путем по сравнению с тем, кто залез в бочку или ушел в пустыню. Тот, кто учит в Академии, идет высшим путем по сравнению с тем, кто водворился в церкви или во дворце.

Бить или любить? Странным образом религии распадаются на две: религию общества и религию личности. В христианстве религией общества является Старый, а религией индивида – Новый Завет. Странность распадения религий на две состоит, с одной стороны, в том, что они до странности противоречат друг другу, а с другой – в том, что они никогда в этом не признаются, постоянно выдавая себя за одну. Так Иисус, чей закон любви к ближнему не имеет ничего общего с жесткой, а временами и жестокой ветхозаветностью, говорит тем не менее, что он пришел исполнить то, что было сказано до него. Если же вы хоть намекнете кому-нибудь из священников, что к Иисусу Христу его вера не имеет никакого отношения (или имеет очень мало отношения), то он не отправит вас на костер лишь по причине отсутствия у него таких полномочий. В одной религии «кесарю кесарево, а Богу – Богово», а в другой – всё Кесарю, и богово тоже; в одной религии только и рады побить грешницу камнями, а в другой – «кто без греха, пусть первый бросит в меня камень». В общем, в одной религии «царство мое не от мира сего», а в другой – слишком даже от сего мира.

Церковь и традиция. Главная функция общественной религии – охрана традиционного порядка и освящение той самой власти, которая от Бога. По сути церковь в этом плане вполне ясно выполняет функцию власти над душами, дополняя власть над телами официального правителя. Хотя церковь в тенденции поддерживает любую власть (кроме революционной), ведь любая власть от Бога (кроме революционной, которая от дьявола), однако следует отметить, что она тяготеет к освящению прежде всего традиционного порядка. Монархическая власть, семейные ценности, четкое разделение мужских (воин и пахарь, защитник и добытчик) и женских (мужняя жена и мать его детей, домашняя хозяйка) ролей, наследование сыновьями дел отцов, а дочерьми – дел матерей, искусство как служанка церкви (строительство храмов, пение псалмов, чтение священных текстов и писание икон), наука как теология – вот базовые элементы традиционного порядка. Какое отношение ко всему этому имеет Иисус Христос? Не понимаю. По-моему, никакого, но я ведь неверующий. Верующим виднее.

Полный понятийный расклад по основанию «вера»:

Язычник – тот, кто верит в богов.

Верующий – тот, кто верит в Бога.

Неверующий – тот, кто не верит в Бога.

Неверный – тот, кто верит, но в неправильного (не того) Бога.

Еретик – тот, кто неправильно верит в правильного Бога.

Религиозный фанатик – тот, кто и сам верит и мешает не верить другим (причем именно и только в того Бога, в которого он верит).

Атеист – тот, кто и сам не верит и мешает верить другим (причем в любого бога).

Агностик – тот, кто сам не верит, но не мешает верить другим.

Деист – Бог создал и удалился.

Пантеист – Бог создал и растворился.

Никого не забыл?

Свобода

Определение. Свобода есть возможность делать то, что ты хочешь. Всякие добавления к этому определению будут лишь вводить в заблуждение. Свобода есть возможность делать то, что ты хочешь. Точка.

Свободный человек – это частное лицо, имеющее достаток и распоряжающееся своей жизнью по своему собственному разумению, независимо от того, есть оно у него или нет.

Можно ли быть свободным? На вопрос о возможности существования свободы воли дан исчерпывающий положительный ответ в статье Индетерминизм, к каковой я вас и отсылаю. Да, человек может быть свободным и сомневаться в этом очень даже глупо.

Лучшая из свобод. Творческий человек (и человек, живущий творчеством) – это лучший образец свободного человека. Писатели и читатели, художники и посетители выставок, режиссеры и зрители – культурный народ, одним словом, а точнее двумя словами, или культурное сообщество – вот лучший плод свободы. Свобода творчества – неоспоримо лучшая из свобод.

Худшая из свобод. Гедонистический извращенец от пресыщения, или пресыщенец – это худший образец свободного человека. В культуре пресыщенцев тоже хватает, особенно в длительно свободных обществах. В России их мало, так как и свобод у нас мало и живут они недолго. Мы здесь больше страдаем от невежества, чем от культурного пресыщения. От чего страдать лучше: от пресыщения или от невежества? – сказать трудно, но я думаю, что от невежества всё же лучше. Культурный пресыщенец так объедается Культурой с самого детства, что ко времени взрослости его уже от нее тошнит. Лишь какие-то хитрые интеллектуальные и художественные выверты еще могут находить у него хоть какой-то отклик, да и то – со скептической усмешкой – вот, мол, до чего мы докатились.

Экономическая свобода, или свобода для масс. Предприниматель и потребитель (в том числе и потребитель культуры) – это массовый свободный человек. Предприниматель реализует экономическую свободу активно, а потребитель – пассивно. Естественно, пассивных всегда больше, поэтому в основном именно потребители составляют свободную массу. Им тоже не чужды культурные интересы, и, если средства позволяют, они не прочь смотаться в Париж, чтобы взглянуть на «Джоконду». Ведь это же сама «Джоконда!» Супер! Надо съездить, поглазеть.

Несвободные общественники. Чрезвычайно интересным и сложным является следующий вопрос: можно ли назвать свободным человека, занимающегося общественными делами? Строго говоря – нет, нельзя. Всякая общественная нагрузка подразумевает, что на человека через секунду свалят нечто, чего он вовсе не хочет делать; он никогда не является вполне хозяином самому себе. Даже если мы представим себе нескольких свободных художников, объединившихся в какой-нибудь союз, то в рамках этого союза они уже не совсем свободны. Но означает ли такого рода несвобода нечто априори отрицательное? Вовсе нет. Хирург, которого вырывают из-за стола, потому что кому-то необходима срочная помощь, едва ли может быть назван свободным человеком, но он делает важнейшее и достойнейшее из дел.

Свободные общественники. Однако же существуют люди, которые занимаются общественными делами по призванию, то есть по собственному желанию? Конечно, существуют. Та же политика может быть призванием, а политик чрезвычайно напоминает (может напоминать) творческого человека. А творческие люди – люди свободные. Значит, и некоторые общественные фигуры тоже можно назвать свободными людьми? Полной ясности в этом вопросе достичь нельзя, но я скажу так: в той степени, в какой, допустим, политик может быть назван художником, он свободен. Но никакой политик вполне художником назван быть не может, а потому он никогда не бывает и вполне свободным, - что опять-таки априори не дискредитирует политику. Хотя, честно говоря, мне очень хочется дискредитировать политику именно априори.

Свобода и благосостояние. Отсутствие достатка – большой недостаток для свободного человека, хотя всё же можно представить себе и нищую свободу, раз существовали и существуют нищие художники. Нищих же потребителей, как вы сами понимаете, быть не может, а нищих гедонистов – тем более. Хотя извращенцев – сколько угодно. Возможно, что нищета поощряет всякие извращения даже и в большей степени, чем роскошь.

Итак, хотя свобода подразумевает прежде всего возможность делать то, что ты хочешь, и свободный человек есть именно тот, кто делает то, что он хочет (что бы он ни делал), но всё же достаточно принципиальными являются уточнения о том, что свободный человек – это частное, а не общественное лицо, и что он должен иметь достаток, высвобождающий всё его время.

Свободный потребитель. Хотя лучшим образцом свободного человека является творческий человек, но, пожалуй, в определенном отношении самым наглядно свободным человеком является потребитель – несмотря на всю свою мало-привлекательность. Именно потребитель очень четко заявляет о своей частности в смысле невовлеченности в общественные дела: он хочет потреблять и ни до чего другого ему нет дела. Гори всё огнем, лишь бы у меня были деньги, а в магазине было, что купить. Потребитель – это частное лицо, имеющее достаток и использующее этот достаток на самоублажение. Вам не нравится такое лицо? Вам не нравится такая свобода? Мне они тоже не нравятся. Что ж, будьте свободными, но не будьте потребителями.

Свободный миллиардер. Хотя потребитель немыслим без определенного достатка, но он не обязательно имеет много денег. Лишь предприниматель предельно четко заявляет о том, что нельзя быть свободным без денег, и он всю свою жизнь посвящает тому, чтобы денег у него было как можно больше. Заработав миллиард и накупив должное количество яхт и вилл, он попивает дорогой коктейль рядом с собственным бассейном в окружении топ-менеджеров и топ-моделей. Вам не нравится такое лицо? Вам не нравится такая свобода? Мне они тоже не нравятся. Что ж, будьте свободными, но не будьте предпринимателями.

Свободный художник. Хотя предприниматели и потребители составляют основную массу свободных людей, само слово «свобода» прочнее всего привязано к понятию творчества. Стоит только сказать – Художник, как почти автоматически к этому слову приклеивается другое – свободный Художник. Художник – это частное лицо, которое все свое время отдает творчеству, независимо от того, есть у него для этого средства или нет, это человек, который высвобождает все свое время для творчества наперекор яростным попыткам окружающего мира занять его время чем-то другим. Вам нравится такое лицо? Вам нравится такая свобода? Мне они тоже нравятся. Но призывать вас стать художниками я не стану – это бессмысленно и даже опасно. Лучше уж заниматься каким-нибудь полезным делом, чем разного рода креативом, выдающим себя за творчество.

Художник как свободный раб. Довольно много копий сломано вокруг вопроса: можно ли считать свободным художника во время творческой работы, не является ли он своего рода рабом создаваемого им произведения? Но я хочу напомнить определение свободы: свобода есть возможность делать то, что ты хочешь. Хочет ли художник заниматься творчеством? Конечно. Если бы он не хотел, то не был бы и художником. А потому вопрос снимается. Если художника и можно назвать рабом, то он раб самой свободы творчества, а свобода творчества, напомню, есть лучшая из свобод.

Несвободный алкоголик. Более сложным вопросом является вопрос о том, можно ли назвать свободным человека, который попадает в определенную зависимость, но по своему собственному выбору. Такой человек, как говорят, становится рабом своих страстей. Следуя логике, используемой в отношении творческого человека, здесь вроде бы можно сказать так: но ведь он (человек, попавший в зависимость) сам выбрал этот путь, а следовательно он свободен, хотя его свобода и привела к прискорбным результатам. Однако на это можно возразить: ведь человек, попавший в зависимость, на определенном этапе осознает это как проблему и хочет избавиться от нее. Следовательно, потакая своим страстям, он уже делает нечто, чего вовсе не хочет делать, а потому не свободен. Да, человек, попавший в зависимость, действительно уже похож на раба, мечтающего избавиться от того жалкого рабства, в котором он пребывает. Мимоходом замечу, что от любой зависимости можно избавиться, и не слушайте тех, кто говорит, что бывших алкоголиков не бывает. Бывают. Если вы алкоголик или наркоман, то возьмите себя в руки, и вы перестанете быть таковым. Вряд ли сразу, но перестанете. Это будет поступок свободно-волевого человека.

Пьянящая свобода. «Почему свободу дает только выпивка? Очевидно, потому, что нет ее, этой пресловутой свободы». Так говорил сам Андрей Тарковский. Ну, насчет того, что «ее нет», Тарковский соврал, конечно, да он и сам был свободным человеком – насколько это было возможно для режиссера в Советском Союзе, а это было возможно, судя по творческим результатам. Но вообще ощущение свободы действительно есть в первую очередь пьянящее ощущение, и тяга к выпивке не в последнюю очередь объясняется желанием оказаться в состоянии якобы свободы. Какие перспективы открываются перед напивающимся молодым человеком! – просто-таки безбрежные перспективы! Как напьется – так он всего добьется! Без алкоголя пьянящую свободу чувствует тот, кто избавился от какой-то обузы – например, кто-то долго был вынужден делать какую-то сильно угнетающую его работу, и вот он, наконец, закончил ее и ему дали отпуск. Он опьянен, он, наконец, свободен. Вообще, любые каникулы и отпуска порождают пьянящие в своей заманчивости ожидания. Но чаще всего они не сбываются - пьянящая свобода почти всегда обманывает. Пьянящая свобода – это свобода от всего, но не для чего. Пьянство, отпуска и каникулы – всё это глупости; делом надо заниматься, фильмы надо снимать. Настоящие фильмы. Как Тарковский.

Свобода и работа. Работа – символ несвободы, человек работающий – человек несвободный. Его свобода начинается тогда, когда заканчивается его работа. Но вы, конечно, скажете, что есть люди, любящие свою работу. А я вам отвечу, что понятие «работа» настолько себя дискредитировало, что всякий человек, любящий свою работу, любит уже все-таки что-то другое. Но вы, конечно, скажете, что мы говорим «работает» и про творческого человека, ведь не бездельничает же он. Да, слово «работа» в некоторых отношениях является незаменимым (например, «я закончил эту работу» – как сказать по-другому?), но понятийно под работой понимается деятельность, совершаемая за вознаграждение и ради вознаграждения. Я же больше люблю слово «труд». Трудитесь, но не работайте. И не забывайте вникать в суть, не придираясь к словам, но ища то, что они означают.

Можно всё! Мы привыкли считать свободу чем-то автоматически хорошим, но она вовсе не есть нечто автоматически хорошее. Атмосфера свободного мира – атмосфера разрешающая, в противовес запрещающей авторитарной атмосфере. Свобода разрешает человеку быть таким, каким он хочет быть, а каким он захочет быть – это большой вопрос. Свобода в своем понятийном содержании подразумевает прежде всего сочетание реализации не только лучшего, но и худшего в человеке; она поощряет скотское в той же степени, что и ангелическое. Ограничения свободы чаще всего и мотивируют именно полезностью запретов на всякого рода разрешенные в свободном мире мерзости.

Двоякая свобода. Свобода всегда есть в равной степени свобода вываляться в грязи и подняться к небесам. Запретите людям валяться в грязи, и вы одновременно привяжете камень к ногам того, кто поднимается к небесам. Чем занимаются философы в пространстве свободы? (условные Афины) – критикуют людей за то, что они потакают своей чувственности, своим страстям, своим слабостям. Но в том пространстве, где эти слабости находятся под запретом (условная Спарта), оказывается, что и свободное философствование тоже невозможно. Что же делать? Держаться свободы, указывая на ее лучшие пути. А где все пути перегорожены, там и идти некуда. Мужчина пусть да будет воином (или пахарем), а женщина – подругой воина (или пахаря) и матерью его детей – ничего другого в традиционном пространстве несвободы вам не предложат.

Секс

Определение. Секс – совокупление, половой акт. Отец всех желаний и извращений. Само слово «желание» почти синонимично сексуальному желанию, а слово «извращение» – сексуальному извращению.

Где заняться сексом? Поразительная некультурность полового акта заставляет культурных людей совершать его в местах, скрытых от людских глаз, преимущественно в спальнях, причем при выключенном свете и под одеялом. Люди менее культурные чувствуют себя более раскованно и свет не выключают, но тоже предпочитают спальни. Правда, судя по фильмам, сексом при случае занимаются где угодно: и на рабочем месте, и в самолетах, и в поездах, и на кладбищах и даже в библиотеках, хотя это и довольно странно, а где заниматься сексом страннее - в библиотеке или на кладбище - предоставляю судить тем, кому интересны такие вопросы.

Функции. Секс выполняет три главные функции: продолжение рода, получение удовольствия и самоутверждение. Без полового акта род не продлишь – во всяком случае до сих пор это чаще всего так. Половой акт можно назвать торжеством самой жизни, потому как по своему природному назначению он и является провозвестником новой жизни. А вместе с тем совершающие этот акт в большинстве своем не только не думают о его прямом назначении, но и всячески избегают его природных последствий.

Секс как удовольствие. Секс всегда был синонимом получения острейшего из удовольствий, но удовольствие это всегда было полузапретным, постыдным. Вроде как и не запрещено сексом заниматься, но и не совсем разрешено. Вроде как и природой дозволено, и если ты получаешь чувственное удовольствие в браке, то это и обществом не возбраняется, но и тут почти всегда возникает проблема поиска сексуальных удовольствий на стороне, - именно по той причине, что семья создается не ради их, то есть сексуальных удовольствий, получения. Проституция же в самых разнообразных формах существовала всегда, и всегда она находилась в поле напряжения между полным и частичным запретом. В сферу чувственных удовольствий каждый волен погружаться, но на свой страх и риск. Того и гляди позора не оберешься.А так – ради бога, что ж тут такого, дело обычное… Э, нет, не совсем, выходит, обычное. Обычное постыдное дело.

Гордый пахарь на тра-. Идет парень по улице, гордо на всех посматривает, прямо гоголем шествует. С чего бы это? Думаете, он «Мертвые души» написал – нет, а просто с девушкой переспал. Самоутвердился. А сегодня еще одна девушка намечается для пересыпа, чтобы завтра еще большим гоголем расхаживать. Да, функция самоутверждения в сексе очень важна, равно как и обделенность сексом создает самый мрачный фон ущербности. Особенно сегодня, когда чувственность визуально атакует со всех сторон – тут или в монастырь иди, или удовлетворяй со всех сторон поощряемую похоть, или все время отводи глаза от того, на что они вынуждены смотреть. Для юноши остаться девственником до восемнадцати лет – это извращение; девушки, надеюсь, лучше держат себя в руках, но и они, похоже, категорически не согласны терпеть долее чем до 18 лет. Девственницы сегодня определенно не в моде. Эх, молодежь…

Секс и табу. Табуированность темы секса сопровождала его на протяжении всей истории – вплоть до двадцатого ее века, когда табу на секс было снято Зигмундом Фрейдом и противозачаточными средствами. Фрейд смело заговорил о сексе, преодолевая многовековое смущение при произнесении этого слова. Судя по последствиям, иногда кажется, что лучше бы он промолчал. Фрейд стоит у истоков сексуальной революции, а революция эта, как и все революции, принесла с собой столько всякой мути, что невольно спрашиваешь – а не лучше ли было бы продолжать смущаться? А теперь попробуй загони выпущенного джина сексуальности обратно в бутылку целомудрия.

Секс и насилие. Интересный нюанс: если насилие исторически скорее себя дискредитирует, и война, слава небу, сегодня уже не считается чем-то априори героическим, то секс, напротив, скорее пытается выйти из сферы табуированности в сферу чего-то вполне законного и даже привлекательного. Однако эти попытки узакониться удаются лишь отчасти и заговорить о сексе во всеуслышанье все равно не удается. Все равно тема секса остается в значительной степени табуированной, полузапретной, неприличной. Это хорошо, это правильно. Секс и насилие остаются главными движущими силами аморального поведения, и одобрение (вплоть по пропаганды) секса не приводит ни к чему, кроме разгульного разврата.

Разврат и Свидригайлов. «В этом разврате, по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь». Так говорил Свидригайлов, сегодня же, пожалуй, разного рода психологи поспешат добавить, что и разврата-то тут никакого нет, а дело весьма даже и для здоровья полезное, хотя такие психологи и во времена Достоевского уже были. Так вот, надо четко себе уяснить: есть, есть тут разврат. Секс, да будет оставаться под полузапретом, да будем стыдиться разговоров о сексе и, как бы нас ни подталкивали освободить свою чувственность, будем стараться держать ее в узде.

Эротическое безумие. А что можно поделать, если вдруг захотелось? Эротическое безумие еще никто не отменял. Что это за безумие такое? А вот опять-таки если взять физиологически здорового мужчину и подпустить к нему хоть сколько-то привлекательную и при этом хоть сколько-то провокационно ведущую себя девицу, то мужчина буквально на глазах с ума сходить начинает. Гормоны играют – так говорят, а вот что с этим можно поделать? Еще только что был человек как человек, не без разума вроде бы, а теперь стоит мужик и пялится на красотку, как школьник на обложку непристойного журнала – и делай с ним всё, что захочешь. От начала времен это так, сегодня же если что и изменилось, то лишь в плане вымирания мужчин, там же, где они еще существуют, не изменилось ничего. Зов природы так силен, что остается лишь посочувствовать бессилию неразумного человека. Явилась самка, и самец обязан стать самцом, то есть разогнать остальных самцов и обрюхатить самку. А иначе – полное природное забвение. У разума такая схема вызывает лишь смех и презрение, но… И поставит себе человек разумный цель – не обращать внимания на влечение – а как не обращать? Не зря ведь говорят о сексуальном голоде. Сколько ни ставь себе цель не есть, а как-то утолять голод все равно приходится. Так что лучше всего – жениться и плодить детишек, стараясь не очень часто изменять жене. Но жены правильно беспокоятся, завидев очередную красотку поблизости от своего муженька – ой, правильно. Но и если к ним какой кавалер грамотно подкатит – они ж тоже тут же с ума сходить начинают. Неподконтрольно всё это. До смешного неподконтрольно. Или до грустного – в зависимости от результатов. А результаты почти всегда грустные.

Философы и секс. Философы, с удовольствием воюя с удовольствием, особенно любят нападать на секс. Философский идеал – полная утрата чувственности – та самая, о которой говорил Софокл Кефалу в первой книге «Государства» Платона. Эту цитату приводят очень часто, но я ее тоже люблю и приведу еще раз: «Поэту Софоклу был при мне задан такой вопрос: «Как ты, Софокл, насчет любовных утех? Можешь ли ты еще иметь дело с женщиной?» – «Что ты такое говоришь, право, – отвечал тот. – Да я с величайшей радостью избавился от этого, как убегает раб от необузданного и лютого господина». Ответ Софокла мне (то есть – Кефалу) и тогда показался удачным, да и теперь нравится не меньше. Ведь в старости возникают полнейший покой и освобождение ото всех этих вещей; ослабевает и прекращается власть влечений, и во всех отношениях возникает такое самочувствие, как у Софокла, то есть чувство избавления от многих неистовствующих владык». (Платон. «Государство»)

Правильно – чтобы быть разумным, надо сторониться чувственного безумия. Но старость – не самый надежный способ добиться ослабления влечений; бегающие за молоденькими старики – сюжет слишком известный. Лучше уж сразу оскопить себя, да и не беспокоиться больше. Нет, лучше все-таки старости дождаться, оно человечнее как-то. Философы же смолоду – немощные старики. Глубокомысленно о жизни рассуждают, а сами-то и не могут ничего.

Страстные философы и монахи. Конечно, это не так, конечно, утверждение, что «философы смолоду – немощные старики» ложно, для красного словца сказано. Все выдающиеся люди обуреваемы страшными страстями – и философы вовсе не исключение из этого правила, как даже и монахи. Даже тот, кто хочет продемонстрировать миру свое удивительное бесстрастие, должен делать это с удивительной страстью. У кого же нет достаточной страсти к избранному им делу – тот и не добьется значительных результатов. Узда, надо держать себя в узде, но если нет топлива, то и огонь не зажжется. Желайте, страстно желайте, но – правильно, а правильная форма желания подразумевает превращение низменного сексуального желания в желание возвышенного. Бессильные же во всем бессильны – чувственность их всерьез не затрагивает, но и ум их почти не плодоносит.

Завянуть, чтобы расцвести. Пожалуй, тут все-таки есть некоторые нюансы, и чисто умственная работа подразумевает большее истощение страстей, чем всякая другая. Не зря ведь философы обычно раскрываются ближе к старости. Умственные дела совершаются как будто бы уже на пепелище страстей, пожар страстей уже отбушевал, пришло время подумать. Да и вообще все величайшие достижения обычно реализуются после сорока, то есть с угасанием молодости (телесного расцвета), с переходом в зрелый возраст. До сорока лет люди преуспевают в основном в глупостях, героизме, экзистенциальных метаниях, любовной лирике и в разных видах спорта, хотя бы и интеллектуального (математика, например). Правда, и исключения из этого правила слишком существенны – достаточно вспомнить Наполеона и Эйнштейна, а Наполеон уже в тридцать пять лет был императором, Эйнштейн же сформулировал обе теории относительности до сорока лет. В общем, тут я колеблюсь. Очевидно, человек способен и в молодости дистанцироваться от поглощающих его страстей, направив их в возвышенное русло великих дел, но чаще все-таки необходимо, чтобы молодость ушла – тогда и придет время для того, чтобы великие страсти предстали в очищенном виде великих свершений.

Секс и сублимация. На самом деле нет решающего аргумента в пользу того, что та энергия, которая уходит в творчество, есть сублимированная сексуальная энергия, однако, учитывая, что желание в своей первичной стадии почти равносильно сексуальному желанию, наверное, нет и большого смысла оспаривать концепцию сублимации. Сама по себе постановка вопроса - секс или творчество? – достаточно плодотворна, потому как дает правильный ориентир. Ну его, секс – вперед к творчеству! Хотя те же поэты немыслимы без эротического безумия – поэтическое творчество не может вполне отлепиться от сексуальности. Что за поэт без идеально воспетой Прекрасной Дамы и без длинного материального донжуанского списка! Что ж, будем иметь в виду это поэтически-эротическое исключение. Хотя и поэты, воспевающие Прекрасную Даму, о самой этой даме во плоти как будто и забывают. Так что, возможно, и тут нет явного исключения. В общем, воздерживаемся и творим!

Смысл жизни

Жалобы на жизнь. Мы сегодня говорим о смысле жизни. Какие тут возникают проблемы? Главная проблема – в противоречии, которое всегда возникает при попытках ответить на вопрос: в чем, собственно, состоит смысл жизни? С одной стороны, ответ кажется чрезвычайно простым, и можно сказать, что все знают, в чем состоит смысл жизни, и даже на уровне определения почти каждый (и почти не задумываясь) вполне может ответить на этот вопрос. А с другой стороны, мы постоянно сталкиваемся с лавиной вопрошания или даже, можно сказать, с лавиной жалоб на жизнь; с постоянно воспроизводящимися утверждениями, что в жизни никакого смысла нет и быть не может. Откуда берется это фундаментальное противоречие? Вот, собственно, об этом мы сейчас и поговорим.

Всего лишь. И для начала мне, конечно, надо ответить на вопрос: в чем состоит смысл жизни? Я сразу же предупреждаю, что не скажу ничего оригинального, а просто дам наиболее понятный и напрашивающийся, в общем-то всем известный ответ. Итак, смысл жизни состоит в том, чтобы заниматься любимым делом. Да, вот так вот всё просто. Поверьте, сколько бы вы ни пытались найти в жизни какой-то иной смысл – не найдете. Когда человек занят любимым делом – в его жизни есть смысл; когда он занят чем-то другим или вообще ничем не занят – в его жизни смысла нет. Всё.

Без смысла. Да, но если всё так просто, то откуда же берется та самая лавина недоуменного вопрошания о смысле жизни, с подразумевающейся уверенностью, что никакого смысла в ней нет? Здесь вырисовывается ряд аспектов, высвечивающих проблему. Рассмотрим по порядку каждый из этих аспектов.

Аспект номер один можно назвать аспектом лишенности. О чем тут идет речь? Если мы полагаем очевидным, что смысл жизни состоит в том, чтобы заниматься любимым делом, то не менее очевидно и то, что большинство людей вовсе не имеет возможности заниматься своим любимым делом, но занимается делами в лучшем случае не слишком их угнетающими, не слишком ими нелюбимыми. Соответственно, человек, занятый нелюбимым делом, пребывает в состоянии постоянной неудовлетворенности жизнью и склонен полагать, что никакого смысла в жизни нет. Стоит отдельно отметить, что эта его неудовлетворенность никогда не переживается им чисто субъективно, но с необходимостью объективируется. То есть такой неудовлетворенный человек полагает, что смысла нет не конкретно в его жизни, но и вообще. Почему так происходит? Ведь, казалось бы, можно посмотреть по сторонам и увидеть, что в жизни других людей смысл есть. Но, во-первых, и смотря по сторонам можно видеть очень большое количество людей, точно так же неудовлетворенных своей жизнью, а во-вторых, признание наличия смысла в жизни других людей только увеличивает гнет неудовлетворенности бессмысленностью собственного существования. В самом деле – как это так? почему это именно в моей жизни нет смысла? Если его нет вообще – тогда еще можно терпеть, но если смысл есть, а именно я не могу его найти – это уж как-то совсем обидно.

Эта ситуация во многом схожа с ситуацией в отношении свободы. Свободный человек, разумеется, не сомневается в том, что свобода существует. А вот глубинно несвободный человек, такой человек, который за всю свою жизнь так и не сделал ни одного глотка свободы, - он будет упорно, даже против всякой очевидности, настаивать на том, что свободы и в принципе не существует, и что все находятся в той или иной, но тюрьме. Потому что если тяжело быть несвободным, то уж совсем невыносимо быть несвободным, когда веришь в возможность освобождения – но не для себя.

Любовь и «нравится». Итак, первый аспект на этом можно считать разобранным. Люди не видят смысла в жизни, потому что конкретно в их жизни смысла нет. Переходим к аспекту номер два. Его можно назвать аспектом подлинности любви. Суть проблемы в том, что очень многие люди занимаются каким-то делом, условно называемым ими любимым, хотя на самом деле ни о какой настоящей любви речи не идет. Можно сказать, что им нравится то, что они делают. И вот, им нравится, они делают то, что им нравится, а смысла – нет. Как так? Смысл состоит в том, чтобы заниматься любимым делом, мы занимаемся любимым делом, а смысла нет. А вот именно так, что дело вовсе и не любимое, а просто, так сказать, ну, дарующее хорошие эмоции. Но этого мало. Мало этого. Здесь наилучшей иллюстрацией будет сфера отношений. В отношениях всем понятно, как сильно фраза «я люблю» отличается от фразы «мне нравится». Любовь определяет всю жизнь человека, а если кто-то нравится… Сегодня нравится один, завтра другой, послезавтра – третий, а через месяц мы уже о первом нравящемся и не вспоминаем. То же и с делом. Когда у вас есть самое заветное желание, когда вы мечтаете и даже, может, не смеете мечтать, что, вот, когда-нибудь я смогу заняться этим делом, и я буду не я, если не буду им заниматься, и потом приходит время и вы действительно занимаетесь им – это вот дело по любви; такое дело привносит в жизнь смысл.

Абсолютная любовь. Здесь есть еще один момент, который необходимо специально проговорить: момент абстрактизации стремления. Что здесь имеется в виду? А такая вот парадоксальная вещь, что смысл тем реальнее, чем абстрактнее ваше стремление. Здесь тоже нужна иллюстрация. Вот, например, вы занимаетесь наукой, что-то там хотите открыть, или какое-нибудь устройство мастерите – и всё вроде бы хорошо, но смысла в этом деле вы особенного не видите. Такое вполне может быть. Что бы вы ни делали, если брать за объект стремления непосредственно результат деятельности – то в отношении него всегда уместен вопрос: а зачем это надо? Написали книгу – а зачем это надо? Соорудили гаджет – а зачем? Дом построили – ну и что? А вот если от результатов действий вы переходите к принципам, определяющим эти результаты – тут дело совсем другое. А что, например, в науке является верховным принципом, регулятором научных изысканий? Конечно же, понятие Истины. Так вот, когда вы не просто занимаетесь наукой, но стремитесь к Истине – здесь в ваших действиях смысл появляется как бы сам собой. Человеку, ищущему Истину, невозможно задать вопрос: а в чем смысл поиска Истины? И человеку, который хочет привнести в мир Прекрасное, тоже нельзя задать вопрос: а в чем смысл привнесения в мир Прекрасного? Нет уж, извините, в стремлении к Истине и к Прекрасному смысл есть априори, смысл здесь самоочевиден. Точно так же, как самоочевидно и то, что стремиться к Истине и Прекрасному может только человек, по-настоящему любящий Истину и Прекрасное. Такого рода абстрактные устремления, открывающие перед человеком подлинную реальность, - они возможны только по очень большой любви. Здесь же возникает понимание смысла жизни как стремления к Абсолюту (или Благу самому по себе) – а именно так я и определял смысл в соответствующей статье (Абсолют). Это тоже верное определение. Абсолют – вершина абстракции и одновременно подлинная реальность разума.

Взлеты и падения. Вот теперь можно сказать, что и второй аспект проблемы нами рассмотрен. Итак, люди часто не видят смысла в своей жизни, потому что занимаются делами, которые им просто нравятся, а до подлинной любви к делу дело так и не доходит. Переходим к третьему аспекту, его можно назвать аспектом взлетов и падений. Ну, это самый банальный аспект. Здесь речь идет всего лишь о том, что жизнь человека состоит из взлетов и падений, - в какие-то периоды то, чем занимается человек, у него получается лучше, в какие-то – хуже, в какие-то вообще ничего не получается – и естественно, что в черные периоды человеку всегда кажется, что смысл из его жизни улетучился. Представьте себе, что вы – футбольный тренер, ну или необязательно футбольный, а просто – тренер. Вы тренер, вы любите свое дело, вы выигрываете кубки, чемпионаты страны и мира, и всё прекрасно. А потом вдруг вы начинаете проигрывать. Год проигрываете, два проигрываете, и вот уже года три у вас никаких серьезных достижений. Очень вероятно, что вы подумаете: «А чем я вообще занимаюсь? И зачем я этим занимаюсь?». Раньше вы таких вопросов себе не задавали, а теперь они сами собою возникают. Но очевидно, что такого рода вопросы не могут ставить под сомнение наличие смысла в жизни. Если, пока всё идет хорошо, смысл есть, то он не может исчезнуть из-за того, что всё пошло плохо. Проблема тут в конкретной ситуации конкретного человека, а не в смысле как таковом. Думаю, с этим аспектом всё понятно.

Исчерпание Абсолюта. Переходим к четвертому аспекту, его можно назвать аспектом исчерпания. Имеется в виду следующее: представьте себе, что в избранной вами сфере деятельности вы добились всего – ну вот просто всего; трудно, конечно, такое представить, но можно. Можно привести и вполне конкретный исторический пример – Льва Толстого. В литературе он достиг реально всего, и не только достиг, но и прекрасно осознавал это. Соответственно, ценность литературы в его глазах резко упала. Уже когда он работал над «Анной Карениной» (а в это время он уже был признанным во всем мире автором «Войны и мира»), так вот, во время работы над «Анной Карениной» он постоянно жаловался, что в его работе нет никакого смысла, и весьма характерна его аргументация. Он говорил: ну, напишу я величайший роман – ну и что? Сами понимаете, что такая ситуация сверх-специфична. Надо быть Толстым, чтобы возможность написать величайший роман в истории литературы не казалась бы хоть сколько-нибудь воодушевляющей. И само собой разумеется, что этот аспект тоже не может зачеркнуть наличие смысла. Пока вы не исчерпаете какой-то сферы – смысл в наличии имеется. С этим тоже разобрались, исчерпали, так сказать, этот аспект проблемы.

Бренность бытия. Переходим к последнему, пятому аспекту. Его можно назвать аспектом бренности жизни. Наиболее распространенный аргумент в пользу бессмысленности жизни сводится к тому, что человек смертен и, что бы он ни сделал, всё это тщета. Сам он умрет, а всё сделанное им забудется. Не сейчас, так через сто лет. Не через сто, так через тысячу, но всё равно забудется. А если и не забудется, но сам человек умер, то какая ему разница? В общем, всё уходит в песок – и сам человек, и всё, что он сделал. Что можно противопоставить этому аргументу? Любовь. Да, именно любовь к делу, о которой мы уже говорили. Любовь и высшие ценности, а подлинная любовь к делу и возможна только тогда, когда человек служит высшим ценностям. И тому, кто ищет Истину, смешно слушать про то, что это не имеет смысла, потому что ищущий когда-то умрет. Истина выше этого. Прекрасное выше этого. Поэтому-то Истина и Прекрасное и переживают своих искателей – потому что они важнее ищущих. Любовь приобщает к бессмертию. Отсутствие любви делает всякое усилие тщетным. Но – вполне в ваших силах избежать этой тщеты. Так что и пятый аспект не может всерьез опровергнуть существование смысла жизни. И ничто не может опровергнуть, ведь смысл в жизни есть. Привнесите его, и сами убедитесь.

Под конец еще раз напомним себе: смысл жизни состоит в том, чтобы заниматься любимым делом – при условии, что это дело достойно любви.

Спорт

Определение. Определение спорта практически дублирует первичное определение игры. Вообще, спорт почти синонимичен игре и почти любая игра может быть превращена в спорт, и уж во всяком случае любой спорт является игрой. Хотя игровые виды спорта и выделяются отдельно, и в таком выделении есть смысл, но и неигровые виды спорта всё же являются играми. Когда тяжелоатлет поднимает штангу, то он в игровой форме имитирует поднятие реальных тяжестей, он играет в поднятие тяжестей. Да и не зря ведь Олимпийские игры называются играми. Всякий спорт – игра. Но особая игра. Итак, спорт – это совершаемое по определенным правилам мирное (не до смертоубийства) соревнование (противоборство) двух и более сторон, проводимое с целью выявления мастерства и победителя.

Спорт как искусство. Выявление мастерства в спорте роднит его с искусством, ведь побеждает самый искусный. А красота голов и некоторых комбинаций поистине достойна называться Красотой. А драматургия некоторых игр, с их невероятными развязками – триумфальными для одних и трагичными для других? Но, конечно, в искусстве планка ставится выше, много выше, об этом не стоит забывать.

Апология спорта. В статье «Игра» я всячески принижал понятие игры, здесь же я поступлю наоборот и буду защищать понятие спорта.

Смысл спортивной жизни. Главный аргумент в пользу спорта таков: занятия спортом уже могут наполнить жизнь смыслом. Это, можно сказать, самая малоосмысленная, но всё же осмысленная деятельность. Спорт дает смысл массовому человеку, дает ему шанс на то, чтобы жизнь его не прошла впустую на какой-нибудь бессмысленной работе. До адекватного восприятия шедевров или служения искусству массовому человеку не дорасти, а вот должным образом оценить спортивную игру, а то и самому стать спортсменом – на это шансы имеются, и не такие уж маленькие. При этом Абсолют спорта – победа – несколько шаток, и невольно закрадывается вопрос: ну, победила та или иная команда или тот или иной спортсмен – ну и что?

Спорт и война. Следующий аргумент в пользу спорта состоит в его сравнении с войной. То, что спорт является имитацией войны неоспоримо, равно как и большая серьезность войны по сравнению со спортом. По аналогии с Клаузевицем, который назвал войну продолжением политики другими средствами, спорт можно назвать осуществлением войны мирными, игровыми средствами. По сравнению с войной спорт именно что не более, чем игрушка, война же – дело предельно серьезное. Но дальше возникает естественный вопрос: так а не лучше ли, чтобы люди соревновались, чем воевали? Пусть это не так серьезно, но разве это не в сто раз предпочтительнее? Спорт как имитация войны намекает на излишнесть войны в пространстве цивилизации, раз уж этому страшному делу есть мирная замена.

Тренеры и полководцы. Продолжая сравнивать спорт с войной, отмечу один любопытный нюанс. Тренеры (аналог полководца) – исторические никто по сравнению с полководцами, а вот игроки – фигуры зачастую более значительные, чем солдаты. Едва ли лучшие и знаменитейшие из тренеров, такие как Жозе Моуриньо или Алекс Фергюсон, останутся в какой-то иной истории, кроме истории спорта. Их имена не будут произноситься рядом с именами Цезаря, Ганнибала или Суворова, я уж не говорю про Наполеона. А вот Марадона имеет шанс запомниться как одна из ярчайших фигур всего двадцатого века. И великий боксер Кассиус Клей, он же Мохаммед Али. И совершенно невероятный спринтер Усейн Болт тоже. То, как он шутя передвинул мировой рекорд в беге на сто метров с 9.81 до 9.57 достойно войти в историю, а уж кто видел это в прямом эфире – никогда не забудет. Опять-таки до нас дошли имена некоторых победителей олимпийских игр древности, а вот имена воинов-героев античности – нет, не дошли. Полководцы присваивают себе всю славу военной победы, в спорте же спортсмен оставляет славу себе. Можно сказать, что спорт дает шанс атлету стать героическим Гераклом или Тезеем, в войне же одна личность не идет в расчет, а потому слава Геракла и делегируется командующему. Солдаты – пешки, а отдельный игрок вполне может стать и ферзем. На спортивном поле и один может быть воином.

Актеры и спортсмены. В соревновании – кто умнее? – актеры довольно уверенно побеждают спортсменов, зато в соревновании – кто глупее? – уверенно побеждают спортсмены. Объясняется это просто – ведь актерам уже по роду их деятельности приходится что-то читать и запоминать (именно их роль), спортсменам же читать противопоказано, а всё, что им надо понимать – это установку тренера, да и то необязательно.

Важный вопрос. При определении спорта и последующем отнесении к спорту той или иной игры возникают любопытные затруднения, весьма ценные и для определения спорта, и для определения самого определения. Но все эти затруднения я разбираю не тут, но в статье «Шахматы», куда я вас и отсылаю.

Таити

Таити. Разумеется, здесь я не буду говорить об острове Таити как о географическом объекте, указывая его местонахождение и разглагольствуя о его истории. Таити интересует нас как понятие, но что же это за понятие такое? Так уж сложилось, что этот остров стал одним из мест-символов. Таити – это остров-сказка, первобытный рай. Удивительное место, попав куда, цивилизованный человек просто глазам своим поверить не может. Буйство тропических красок, пальмы, кокосы, попугаи и другие птицы с ярким экзотическим оперением, в общем, пир для глаз. Но это бы ладно, к этому очень быстро привыкаешь. Куда медленнее привыкаешь к туземцам и туземным нравам, а если попытаться описать остров Таити каким-то одним словом, то этим словом будет – гостеприимство. Но одного слова все-таки недостаточно, поскольку туземное гостеприимство отличается от гостеприимства цивилизованного. Попадая на Таити, вы словно бы попадаете в объятья, причем для мужчин-попаданцев это почти буквальные, а не метафорические объятья, ибо остров Таити еще можно назвать и островом любви. Да, таитянки без тени стыда готовы подарить прибывшим чужеземцам постельные, но вовсе не развратные радости. Да и какой может быть стыд на острове голых людей? Мы же говорим о рае, грехопадения еще не произошло, а потому нет и греха. Грехопадение и принесли с собой цивилизованные европейцы.

Обманутые гости. Скептик может сказать, что эта картина, с одной стороны, слишком идиллическая, а с другой - еще и не слишком оригинальная. Она не оригинальна, потому что здесь всего лишь описывается реальность жизни дикарей, а она везде примерно одна и та же. Даже и в развитых цивилизациях существуют, условно говоря, более дикарские области, где вы тоже и до сих пор еще иногда сталкиваетесь с необычным торжественным гостеприимством, идущим из глубины веков. Положение гостя, которого всячески ублажают, порождает иллюзию идиллии, но чтобы составить ясное представление о жизни гостеприимных хозяев, следовало бы надолго поселиться среди них, а тогда многое бы предстало в ином свете. Оборотной стороной медали дикарского первобытного рая всегда является варварство, проявляемое зачастую в самой чудовищной форме. Но мы погостили и уехали, оставив себе лишь светлые воспоминания об якобы райской жизни.

Спор со скептиками. Я даже не буду особенно спорить со скептиками, хотя всё же буду. Я всегда спорю со скептиками, и вам советую. Это дело принципа. Услышал скептика – поспорь с ним – только так обретешь остро-возвышенный ум. Так вот, во-первых, всякий феномен ищет полноты воплощения, и хотя действительно «все дикари похожи друг на друга», но это верно в той же степени, в какой и все цивилизованные люди похожи. На Таити ситуация «цивилизованный человек прибывает в первобытный рай» была воплощена идеальным образом, - то же, правда, можно сказать и про остров Гаити при первом его посещении Колумбом. Гаити, так сказать, стоят Таити. Во-вторых, следует отметить принципиальное разделение племен дикарей на дружелюбные и воинственные, и это разделение удивительное и, возможно, до сих пор недостаточно хорошо осмысленное. Остров Таити не ассоциируется с войной, но исключительно с миролюбием – это не вполне соответствует исторической действительности (и на Таити воевали), но для формирования понятия Таити стойкая миролюбивая ассоциация важнее строгой исторической истины. В-третьих, я уже говорил, что ищу символ, а символ подразумевает некоторую сознательную идеализацию, хотя рассказы попавших из цивилизации в первобытный рай сами по себе звучат как идеализация, оставаясь вполне правдивыми.

Беззаботные и безработные. Итак, под Таити-понятием я буду понимать остров-сказку, первобытный рай, а символом его являются приветливые девушки, вешающие на шею вновь прибывшим венки, сплетенные из местных удивительных цветов, и со смехом уводящие их в глубь острова, где те в течение всего времени пребывания не могут прийти в себя и лишь зачарованно оглядываются по сторонам, улыбаются в ответ на улыбки, забывают, что такое злоба и честолюбие, что такое «твое» и «мое». Вместо стяжания личной собственности они разделяют общее счастье. И все танцуют, все и всё время танцуют. А что еще делать в раю? Улыбаться и танцевать. Любимое занятие воинственных дикарей и великих цивилизованных вождей – естественно, война; любимое занятие дружелюбных таитян – танцы. И никто не хочет работать – таитяне в тенденции ленивы. Да и зачем работать, если нет в этом особой надобности? Дайте людям достаточно благоприятный климат и ресурсы, чтобы не надо было надрываться, добывая хлеб насущный, дайте им миролюбивый характер и не давайте им вкусить от древа познания добра и зла – и вы увидите счастливых танцующих гостеприимных беззаботно-безработных таитян. В литературе такой рай и попадание в него испорченного цивилизацией человека почти идеальным же образом описано Достоевским в рассказе «Сон смешного человека».

Рай и цивилизация. В реальности столкновение первобытного рая и цивилизации порождает ряд проблем, говорить о которых грустно, но необходимо. Тот же смешной человек, как вы помните, «развратил» райское сообщество, и это не литературная выдумка, так оно всегда и происходит в реальности, и соприкосновение с цивилизацией для рая всегда оказывается фатальным. Простодушно-любвеобильных девушек цивилизация превращает в дешевых шлюх, а жизнерадостных мужчин в никчемных алкоголиков. Воистину дьявольские превращения! Еще в двадцатом веке иногда удавалось найти какой-то маленький островок-таити (почитайте, например, мемуары Лени Рифеншталь – ее описание поисков и нахождения племени Нуба), но такая находка уже неизменно была омрачена осознанием губительности для найденного островка себя-нахождения. Как бы так найти рай и оставить его нетронутым? Никак. Цивилизованный человек должен всюду сунуть свой нос и всё цивилизовать, то есть испортить; его ведет высокая жажда познания и распространения цивилизации, но плоды познания бывают очень горькими, а цивилизация оборачивается полной деградацией.

Уничтожение туземной жизни при ее «цивилизации» - одна из позорнейших страниц истории цивилизации. Вот и остров Таити сегодня уже вовсе не является символом первобытного рая, но это всего лишь мировой бордель, одно из излюбленных мест для секс-туризма. И невинно-обнаженные девушки, ранее встречавшие вас лучистыми улыбками, теперь в похабных коротких юбочках для школьниц усажены в ряд у массажных салонов и призывно улыбаются вновь прибывшим похотливым иностранцам. Цивилизация!

Теплый Северный полюс. Но вернемся к Таити как к символу дружелюбной жизни, где все друг другу родственники и друзья. Именно этот идеал пытаются воскресить и воплотить в цивилизации все те, кто создает некие уютные мирки-островки внутри огромного океана, где миллионы людей преследуют миллионы честолюбивых целей. Чаще – это женский идеал; там, конечно, где женщины всё еще играют преимущественно роль женщины, роль хранительницы домашнего очага, то есть почти нигде. Но всякий раз, когда в группе людей все относятся друг к другу безыскусственно сердечно – воссоздается теплое Таити, хотя бы и произошла эта сердечная встреча на Северном полюсе. Всякий раз, когда гостя встречают как родного, а родного человека встречают с такой радостью, будто не видели его целый год, хотя не видели его всего пять минут, воссоздается Таити. Всякого рода вечера, застолья, дружеские посиделки, включающие в себя не двух-трех близких друзей, но куда более широкий круг знакомых – всё это в тенденции ведет на Таити, где вы можете забыть о своих насущных заботах, навязанных задачах и высоких миссиях, с тем, чтобы просто жить, погружаясь в теплую массу родственной вам жизни. Да, всё это ведет на понятийное Таити - ведет, но не приводит. Рай потерян. Как бы ни были близки друг другу современные люди, они уже не могут предстать друг перед другом нагими, разве что на пляже.

Идеал рассказчика. Ну и наплел же нам рассказчик! Вот уж точно – не рассказчик, но сказочник! Сразу видно, что он сам мечтает оказаться на этих самых Таити, и теперь и нас соблазняет мирами, которых и не было никогда. Но вы ошибаетесь. Вы ошибаетесь и в том, что таких миров не было, и в том, что это – мой идеал. Категорически не мой. Мой идеал – Болдино. И философский сад. Но им посвящены отдельные статьи, которые вы уже должны были прочесть.

Тайна

Определение. Тайна есть либо нечто естественным образом неподлежащее/сопротивляющееся проникновению/пониманию, либо нечто нарочно скрываемое от людей. Первая тайна чаще всего возвышенна, вторая – почти всегда постыдна. Как ни странно, но в этой статье речь в основном пойдет о тайне как о чем-то постыдном.

Труп тайны. В отношении всякого рода напускаемой таинственности уместно сказать вот что. Откуда берется тайна? – из стремления что-то скрыть. Если речь идет об информации, то она является тайной, если мы хотим ее получить, но доступ к ней закрыт. Если речь идет о человеке, то таинственной его жизнь становится тогда, когда мы не видим его и понятия не имеем, чем он занимается. И очень быстро становится ясно, что грош цена всем этим тайнам. А лучшим демистификатором является изречение: за слишком плотно прикрытыми дверьми вы не найдете ничего, кроме гниющего трупа.

Тайное несчастье. Вот сидит человек в своей комнате и ни с кем не общается. Худо ему. Тошно ему. Зато он таинственно живет. И где это он? И что это он там поделывает? Гниет он заживо – вот что он поделывает. Таинственность жизни проистекает из неспособности контактировать с людьми, а самый таинственный человек – тот, кто уже совершенно неспособен на контакт, совершенно отъединен от людей. Самый таинственный и самый несчастный.

Совершенно секретно. Допустим, нам надо раздобыть какую-то информацию, но на нее наложен гриф секретности, ее от нас скрывают. Может это быть оправдано? Может. Но ведь понятно, что это «может» обусловлено весьма специфическими причинами, действующими весьма недолгое время. Сама же информация существует не для того, чтобы ее скрывали, но для того, чтобы ее узнавали; устойчивое же стремление скрыть информацию означает всегда лишь стремление скрыть Истину или даже заменить ее на ложь. Или еще укоренившуюся привычку всё скрывать, весьма свойственную некоторым специфическим индивидам, работающим в некоторых специфических структурах. Для них любое раскрытие информации является личным оскорблением – это чисто профессиональное.

Тайна как ложь. Тайны уместны лишь в краткосрочной перспективе, но уже в среднесрочной они начинают сильно пованивать, а в долгосрочной всегда протухают. Ложь вместо правды – вот для чего возникает тайна. Скрыть правду, любой ценой скрыть правду. А это по определению недостойно.

Пронырливые журналюги. Пожалуй, тут можно припомнить некоторых весьма назойливых журналистов, которые именно что хотят любыми средствами раздобыть любую информацию, и перед которыми так и хочется захлопнуть дверь. Но что поделать – во-первых, куда проще декларировать принцип открытости информации, чем самому открывать нечто, что не очень хочется открывать, а во-вторых, любой принцип может быть извращен, в том числе и принцип открытости информации. Но при этом сама информация всё равно существует для того, чтобы стать известной, а не быть скрываемой, какие бы журналисты и какими бы способами ни дискредитировали этот принцип. Так что лучше думайте не о журналистах, но об историках. Уж в отношении историков совершенно ясно, что они должны иметь доступ ко всему объему фактов, и всякие попытки скрыть от них те или иные факты являются прямым преступлением против истории как науки. Туалеты же и спальни пусть остаются закрытыми, и нечего совать туда свой нос. Хотя стремление сунуть свой нос в чью-нибудь спальню, похоже, очень трудно контролировать. Больно уж интересно, что это там все-таки происходит. Даже историкам интересно.

Сплошные фейки. Сегодня, правда, чуть ли не более остро стоит вопрос не о закрытости информации, но о переизбытке источников информации, когда не вполне понятно, какому источнику можно доверять. Но что тут скажешь – разбирайтесь! Даром ничего не дается. Открытость информации вовсе не означает, что Истина стала легкодоступной. Эта дама никогда таковой не была и не будет, и вам придется попотеть, чтобы добиться ее взаимности. От этого тезиса мы прямиком переходим к следующему.

Открыто, но не войдешь. Есть и такая таинственность, которую можно назвать высшей – это тайна, открытая для всех. Всякий интересный человек является тайной, хоть он и у всех на виду; всякое великое произведение искусства является тайной, хотя каждый может его увидеть. А вот если куда-нибудь упрятать шедевр, то он станет сверх-таинственным, но никто не будет и знать – каков он. И все будут говорить: «А вот есть такая-то удивительная картина», - и все будут заочно восхищаться ею, и будет это такая великая тайна, что и нет тайны более великой, а итог-то каков? Сгниет где-нибудь эта картина, и тайна станет вечной. Гнилая тайна. Собственно, символ открытой взору, но тем не менее таинственной картины лучше всего разоблачает стремление создавать разного рода тайны. Зачем это надо, если тайна создается сама собой? То же, как уже было сказано, касается и Истины. Пусть все факты открыты, но вам еще надо понять, где факты, а где нет, и еще сделать выводы из фактов. А вот скрывать факты – дело недостойное. Нет ничего величественнее тайны, которая возникла сама собой, и нет ничего сомнительнее тайны, которую создали.

Замкнутые гении. Да, но ведь почти все выдающиеся личности – люди в тенденции закрытые, а вовсе не открытые, разве не так? Пожалуй, так. А может, и не так. Выдающиеся люди, как и невыдающиеся, бывают и более и менее общительными, и какую-то явную тенденцию здесь выделить трудно. Легче отметить довольно явное выпадение выдающихся людей из общества – они выпадают из него именно в силу своего выдающегося несовпадения с большинством. У них так мало общего с обществом, что… в общем, понятно… Это касается даже и выдающихся общественных фигур и по совместительству общительных личностей. Даже общительнейший Петр Первый, вводивший в России Ассамблеи, то есть насаждавший светскую жизнь, вероятнее всего был самым большим медведем на устраиваемых им балах. То дикое веселье, которое он любил, не могло быть стандартом общественной жизни, а его тяжелая рука несомненно делала всякое веселье в его присутствии принужденным. Не будучи же общественными фигурами, выдающиеся люди как правило бегут от общества. Однако их желание спрятаться от людей не есть желание напустить вокруг себя таинственного тумана, но просто желание остаться наедине со своими мыслями и образами. Повседневная толчея отвлекает, поэтому от нее лучше дистанцироваться – это очень понятное и очень правильное желание, столько раз выраженное, что уже где-то и неловко выражать его еще один раз. Опять-таки современные знаменитости – и таланты и пустышки – вынуждены отгораживаться от людей, а иначе их попросту по кусочкам расхватают на сувениры. В эпоху победивших масс сокрытие от масс людей стало всем понятной необходимостью. Масса – это уже даже и не общество, дистанцирование от нее не является вопросом выбора; к массе нельзя принадлежать, но и убежать от нее тоже довольно проблематично.

Кто спрятался, тот виноват. Итак, бегство от людей может быть оправдано многими весомыми причинами, но это естественное бегство вполне может быть компенсировано общением с более узким кругом интересных собеседников. И во всяком случае ненормальной является ситуация, когда прячущийся творец прячется решительно от всех, хотя в силу различных обстоятельств и такое бывает – в силу различных ненормальных обстоятельств. Что ж, иногда приходится становиться таинственным и не желая того, а потом уже привыкаешь к роли и начинаешь подыгрывать – со всеми прилагающимися последствиями для психики, постепенно превращающими человека в психа. Нет, грош цена таинственности, грош цена слишком плотно прикрытым дверям. За ними – лишь гниющий труп, не забывайте об этом.

Тайна как искус. Тайна – это искушение, в основе которого лежит неудовлетворенность реальностью. Окружить человека тайной – значит спасти его от того, что он всего лишь человек. Таинственный человек, которого мы не видим, не может сказать глупость или повести себя неподобающим образом. Он где-то там неизвестно где делает что-то удивительно-таинственное. Не хочется, чтобы он оказался всего лишь еще одним слишком обыкновенным слишком человеком; не хочется, чтобы он говорил банальности и раздавал автографы. Вообще, не очень-то хочется, чтобы он жил, а хочется, чтобы он парил где-то там… Но на практике близкое знакомство дает больше, при всех слишком человеческих недостатках живого человека. Подлинно значимая личность от близкого общения лишь выигрывает. Проигрывают лишь те, чью таинственность и раздували, потому что кроме нее раздувать было нечего. Ну или те, кто совсем не умеет или разучился контактировать. Если им повезет, то они еще научатся, став менее таинственными, но более живыми.

Отшельники не правы. А как же живущий в лесу Генри Торо и прочие отшельники? - спросите вы. Разве их уход от людей не есть в высшей степени осмысленное деяние? Они-то ведь не просто дистанцируются от суеты, но радикально уходят от нее, уходя и от людей. Они живут в одиночестве, но разве это не светлое одиночество? Их жизнь – сплошная тайна, но разве это недостойная тайна? Тут я колеблюсь. Слишком велик соблазн от всех уйти и жить в светлом одиночестве, и всё же этот соблазн нужно преодолеть. Всё же не может быть одиночество вполне светлым. Не должен человек быть один, и даже общение с Богом, Истиной и Красотой не могут быть полноценными при полном отрыве от людей. В пустыне нет рая, и пробыв там дней сорок, лучше бы вернуться к людям. А кто остается в пустыне, тот постепенно, но неумолимо начинает подгнивать. Таков итоговый итог моих размышлений на этот счет.

Все тайное становится смрадным. Есть и такие тайны, которые сразу заявляют о своем гнилом нутре – так называемые личные тайны: всякие сомнительные пристрастия и так далее. О них и сам таинственный человек с самого момента их возникновения знает, что лучше бы их не было. Фразы типа «Всё тайное становится явным» или «Не совершай поступков, которые ты не хотел бы предавать гласности» выражают одну и ту же мысль – не имей тайн, поступай так, как будто именно ты, а не кто-то другой (неизбежно возникающий мистер Хайд), являешься автором всех своих поступков. Вообще, «таинственность» почти всегда равно «какая-то мерзость». Тот, кто напускает вокруг себя туман, либо раздувает пустой шарик, либо скрывает нечто постыдное. Можно бы, конечно, предположить, что следует отграничивать личные тайны, которые человек хочет скрыть (что изначально подразумевает постыдность этих тайн), от тайн профессиональных или даже от тайн, неразрывно связанных с той или иной профессией. Но и здесь различия, хотя и есть, но не радикальные. Всякого рода тайные службы и общества сами в себе несут гниль и разложение именно в силу своей таинственности, скрытности и, как следствие, неподотчетности, позволяющей плодить такие мерзкие тайны, что их действительно уже и не обнародуешь. Что касается уединения как необходимой составляющей творческой работы, то, конечно, человек вполне может почти буквально исчезнуть, весь уйдя в творчество. И всё-таки, как уже было сказано, в любой более-менее нормальной ситуации какие-то и даже достаточно прочные связи с людьми у него остаются. А если нет, то дело плохо. Опять-таки и вызревающий в тайне творческий плод должен же когда-то быть подан к столу (какое ужасное выражение – подан к столу!). Для художника вполне естественно закрыть дверь своей творческой мастерской, но эта естественность всё же подразумевает, что в какой-то момент дверь откроется.

Вопрошающая вещь. Что касается профессиональных тайн, то, разумеется, придумавший какой-то особый прием мастер едва ли будет торопиться делиться этим приемом с другими мастерами. Этот прием является его, так сказать, конкурентным преимуществом. Однако если мы обратимся к высшей из сфер – сфере искусства – то в ней художники совершенно открыто делятся секретами своего мастерства. А почему? Да потому что они понимают, что знание этих секретов не может нанести им никакого ущерба, и произведение искусства всё равно останется тайной, несмотря ни на какую шедевро-вивисекцию. Различные же скрываемые приемчики мастеров обычно всё равно раскрываются. А если даже и нет, то всё равно важнее, чтобы открытыми были плоды мастерства. Вещь, пережившая свое время, вполне может задавать вопрос – «А как я была сделана?» – но если упрятать вещь так далеко, чтобы ее никто не нашел, то ее никто и не найдет. А тогда и вопрос задавать нечему и некому.

Травматическая тайна. Есть, правда, один вид личных тайн, который стоит особняком – это тайны, возникающие из травматического опыта. Человек, переживший травматический опыт, вполне может напускать туман вокруг некоторых обстоятельств своей жизни – и это более чем понятно и почти всегда простительно. Но понятно и другое – болезненность такого рода тайн. Уважение к такого рода тайнам не делает сами эти тайны чем-то хотя бы отдаленно привлекательным.

Не для всех. Есть, правда, и еще один вид создаваемой таинственности, который может быть оправдан или, точнее, который хочется оправдать. Всякий раз, когда мы сталкиваемся с чем-то чудесным – будь то чудесное место, или чудесный человек, или необыкновенное произведение искусства – так вот, каждый раз при встрече с чудом в душе возникают прямо противоположные стремления. С одной стороны, нам хочется прокричать на весь мир – «Посмотрите, какое чудо!» – а с другой, прямо напротив, хочется промолчать. А почему? Да потому что понимаешь: стоит только прокричать, как набегут любопытствующие и всё испортят. И место испортят, понастроив каких-нибудь коттеджей, и человека испортят, облепив его со всех сторон и превратив его в пуп земли, и произведение искусства испортят своими пусть бы и восторженными похвалами. Нет, думаешь, лучше бы сохранить тайну. Но это стремление всё же остается вполне адекватным только на уровне пожелания и сожаления – сожаления о его неисполнимости. Сожалеешь о том, что чудесное место будет открыто, но оно должно быть открыто. Да, скорее всего оно будет испорчено, но этого не предотвратить, а попытки предотвратить и сохранить нечто для себя одного – это уже как минимум сомнительные попытки.

Будьте тайной, но не плодите тайн. Итак, всякая тайна, которая создается с целью что-то скрыть (или с целью от всех скрыться) – всякая такая тайна есть разлагающийся в пустой и закрытой комнате труп – и ничего более. Будьте тайной, но не плодите тайн.

Творчество

Что такое творчество? Творчество есть процесс порождения в духе. Подобно тому, как тела, совокупляясь друг с другом, порождают другие тела, дух, совокупляясь с Абсолютом (идеей Блага самого по себе) порождает духовные плоды. Творчество, таким образом, можно еще определить как процесс созидания Культуры. Наконец, в наиболее общем смысле под творчеством можно понимать деятельность по преобразованию действительности, или, говоря более возвышенно, творчество - это преображение действительности.

Кто такой творческий человек? Человек, для которого творчество представляет собой не просто побуждение или даже действие, но образ жизни, называется творческим человеком.

Деятельное мечтание. Мечта – вот главный поводырь творческого человека. Деятельное мечтание как образ жизни – вот что такое творчество. Творческий человек, хотя бы немного, но всегда витает в облаках. Творческий человек, хотя бы немного, но всегда живет в утопии. Творческий человек, не ведая границ, приоткрывает дверь в неведомое.

Правомерно ли называть творческого человека Творцом? Именно в тот момент, когда творческий человек не просто преобразует действительность, но начинает создавать ее, то есть превращается в Творца нового мира – именно в этот момент он и становится подлинно творческим человеком. Но творческий человек – это Творец НЕ из ничего, но из действительности.

О неудовлетворительной реальности. Реальность, как она есть, не может удовлетворить творческого человека, ведь не забудем, что цель творчества – преобразование действительности. Но и само творчество становится действительным, только если преобразование пускает корни в самой действительности. Созданный мир еще должен стать реальным.

Реальность неудовлетворительна. Преобразование реально. Творец поражает, преображая.

О наивности выдумщиков. Наивно полагать, будто новый, никому еще не известный мир можно попросту выдумать. Выдумка – это еще не преобразование.

О своеволии Творца. Наивно полагать, что Творец волен распоряжаться созданным им миром по своему полному усмотрению. Чем реальнее становится создаваемый мир, тем четче прослеживается логика его существования, и пренебрежение этой логикой будет вести к тому же, к чему ведет пренебрежение логикой по ходу всякого рассуждения – к неизбежным ошибкам.

Сказки и утопии. Сказки в литературе и философские утопии в наибольшей степени похожи на своевольные творческие выдумки, но и в них связь с реальностью зачастую заявляет о себе самым кричащим образом. Кто скажет, что гадкий утенок – это не реальность? Но даже и там, где утопия бежит от реальности, она нуждается в реальности как в том, от чего она должна убежать; к тому же не забудем, что каждый утопист надеется на то, что выдуманная им реальность может стать вполне зримо-реальной. Реальная реальность необходима для творческого человека, хотя образ реальности уже и является самостоятельной новой реальностью.

О творческой почве. Культурный пласт настоящего и прошлого сам по себе является реальностью для творческого человека. Творчество подпитывается через творчество.

О сферах творческой деятельности. В принципе, любой человек, деятельно мечтающий о том, чтобы преобразовать действительность, может считаться творческим, а преобразование возможно в любой сфере деятельности. Следовательно, предварительно можно было бы посчитать, что всякая сфера деятельности пригодна для творческого человека.

Но… Политики, военные и бизнесмены едва ли могут называться творческими людьми.

Власть и творчество. Творческие люди так часто зависели (зависят) от власти, и страдали (страдают) от нее, что власть воспринимается творческим человеком как внешняя сила, преимущественно угрожающая или милостиво снисходящая до творческого человека. Отсюда творческий человек относится к власти как минимум с подозрением; с подозрением не меньшим, чем власть относится к творческому человеку. Само это противопоставление указывает на то, что люди власти едва ли могут считаться творческими, но всегда есть власть и творческие люди. Человек творческий – человек, особенно требующий независимости; власть же всегда требует подчинения.

Творчество во власти. Наверное, фигура реформатора, а также революционера в наибольшей степени соответствует представлению о творческом человеке во власти, ведь именно реформатор и революционер стремятся к преобразованию-преображению действительности. Однако, как показывает историческая практика, результаты революционных преобразований бывают такими, что опять-таки сложно относиться к ним как к творческим. Творческая удача или неудача не должна стоить тысячи и миллионы жизней.

Война и творчество. Поскольку война связана в первую очередь с разрушением, то военный человек не может считаться творческим человеком, раз уж творчество в первую очередь ассоциируется с созиданием. Хороший повар – куда в большей степени творческий человек, чем самый бравый военный и самый умный военачальник.

Об идеальном творческом союзе. Если бы можно было представить некий идеальный творческий союз, в который бы вошли все творческие люди (что, правда, на практике, по целому ряду причин не представляется возможным), то на входе в пространство такого союза можно было бы повесить следующее изречение: «Изгнать солдат и пригласить поэтов».

О невозможности идеального творческого союза. Идеальный творческий союз невозможен по следующим причинам: во-первых, он представлял бы собой административную структуру, но творчество и администрирование плохо совместимы. Ведь и так существуют различные союзы писателей и художников; они могут быть полезны, но в них нет ничего прекрасного. Во-вторых, сферы творческой деятельности слишком многообразны и слишком отличны друг от друга, чтобы их можно было представить в рамках какого-то объединяющего множество единства. В-третьих, творческие люди и сами по себе слишком единицы, чтобы составлять множество.

Деньги и творчество. Творческий человек, как и всякий другой, нуждается в средствах к существованию (а также и к творчеству), и он, как и всякий другой, может зарабатывать деньги и нуждаться в деньгах. Но деньги, как и власть, представляют для творческого человека внешнюю силу, и если власть хочет подчинить себе творческого человека, то бизнес хочет его купить. Творческий человек не подчиняется и не продается. Мир денег, как и мир власти, не есть мир творчества.

Религия и творчество. Творческие люди часто и были и являются религиозными, но если спросить у религиозных людей, считают ли они себя творческими, едва ли многие из них ответили бы утвердительно. В религии есть только один Творец и Он не является творческим человеком.

Искусство и наука. Искусство и наука – вот две главные, наиболее общие сферы деятельности, которые классически считаются творческими. При этом, в своем деятельном мечтании, человек науки в большей степени делает акцент на реальность, а человек искусства – на мечту.

Ученые и художники. Если попросить кого-либо перечислить имена творческих людей, которые приходят на ум в первую очередь, думаю, что были бы названы имена великих ученых и художников (в самом широком смысле слова): Платон и Гомер; Леонардо и Гёте, Шекспир и Эйнштейн. Но не Наполеон и не Александр Великий. И не святые.

Прекрасная правда творчества. Истина и Красота – вот Прекрасная Правда Творчества.

О людях искусства. Люди искусства преимущественно и считаются собственно творческими людьми, а само искусство (создание произведений искусства) во многом является чуть ли не синонимом творческой активности. Кто такой творческий человек? Свободный художник, вот кто.

О людях науки. Можно было бы сказать, что наука (и особенно точная наука) слишком прагматична, чтобы считаться по-настоящему творческой. Однако, как в сфере наиболее абстрактных умо-построений научное мышление стремится охватить всю Вселенную и проникнуть в тайны начала времен, так и в сфере более практических вещей научное мышление уже давно воспарило в небеса (соорудив ракеты и самолеты). Наука живет мечтой лишь немногим в меньшей степени, чем искусство.

О высшей цели творческого человека. Создать шедевр – вот высшая цель творческого человека. Под шедевром же понимается произведение искусства, приводящее созерцающего человека в состояние возвышенного изумления. Возвысить этот мир – вот величайшая мечта.

О красоте творческого человека. Творческий человек, так и не создавший своего шедевра, глубоко несчастен. Творческий человек, создавший свой шедевр, совершенно опустошен. Творческий человек, создающий свой шедевр, прекрасен.

Можно ли судить Творца? Всякое творчество подлежит оценочным суждениям со стороны. Пытаться отгородиться от такого рода суждений, прячась за фразами типа: «Никто не может судить о моем творчестве», или: «Только равный мне может судить о моем творчестве», - неправомерно. Произведение искусства создается творческим человеком, но оно создается для людей и оценивается людьми.

Но… Но игнорирование большинства оценочных суждений вполне оправдано. Критик не должен быть художником, но он еще должен заслужить право называться критиком. Художников - единицы, критиков – сотни. Не более.

Об оценке шедевров. Шедевр сбивает зрителя с толку, и потому его сложно как-то оценить. Шедевр – произведение искусства столь прекрасное, что всякая его оценка кажется банальной.

Творческий продукт. Продукт не может быть творческим; творческим может быть только произведение. Но и слово «произведение» вводит в заблуждение, ведь кощунственно сравнивать творческий процесс с производственным. Производится одинаковое и по плану; творится уникальное и чудесным образом. Искусство, поставленное на поток, становится искусственным.

О человечности творческого человека. Творческий человек не более и не менее человечен, чем всякий другой человек. Творчество само по себе не смягчает и не ожесточает, не делает более или менее терпимым, более или менее дружелюбным.

О том, что может делать творческого человека неприятным в общении

1. В рамках реальности всё для творческого человека представляет собой материал для творчества; но ясно, что люди не всегда любят, когда к ним относятся как к материалу.

2. Этот мир неудовлетворителен, и потому творческий человек всегда стремится вырваться из него; но ясно, что другим людям такая видимая (но не действительная) отстраненность от действительности может (и небезосновательно) показаться отстраненностью от них самих.

3. Творческий человек нуждается в признании своего творения до такой степени, что это зачастую превышает терпение со стороны признающего. Общение превращается в признание (подменяется признанием).

4. Так как творческий человек остается человеком, то он может быть неприятным в общении, как и всякий другой человек.

О том, что может делать творческого человека интересным в общении

1. Так как общий культурный уровень творческого человека обычно намного выше среднего, то он может быть интересным в общении для всякого культурного человека.

2. Так как творческий человек является создателем своего уникального мира, то опыт общения с ним может быть уникален.

3. Так как творческий человек остается человеком, то он может быть приятным и интересным в общении, как и всякий другой человек.

О смелости творческого человека. Мужество творческого человека состоит в том, чтобы сказать то, что он хочет сказать, зная, что очень многим это не понравится (либо без особой надежды быть услышанным). Риск для творческого человека состоит в том, что он слишком свободен.

О клетке для творческого человека. Посадить творческого человека в клетку, будь то клетка успеха или забвения, богатства или нищеты – вот задача окружающего мира. Творческого человека необходимо или приручить, или не замечать. Творчество – это побег из клетки.

Выше творчества? Есть ли что-нибудь выше творчества? Вполне возможно. Но не для творческого человека.

О жизни и смерти творческого человека. Творческий человек живет, пока он творит, и умирает, когда забывает об этом.

Телевидение

Телевидение. По идее под телевидением понимается совокупность показываемых по телевизору телепрограмм, преимущественно включающих в себя кинофильмы и сериалы, изредка познавательные и культурные, а чаще развлекательные и спортивные программы – и обязательные новости. В действительности, телевидение – рассадник пропаганды, почему телевизор вполне справедливо и прозвали зомбоящиком, то есть превратителем человека в зомби, а зомби, в случае если человеку будущего непонятно, кто это такой, так вот, зомби – это оживший труп, бесцельно бродящий по земле и наводящий ужас на пока еще не трупы. Человек, который регулярно смотрит новости по телевизору, тем самым расписывается в своей полной несамостоятельности как мыслящего существа – он, как зомби, бесцельно бродит по телепрограммам, а потом автоматически повторяет услышанное, но никого этим не ужасает, потому что другие смотрят те же программы и повторяют то же самое. Телевизор – скрепа населения даже более надежная, чем церковь, потому что в церковь ходят не все, а вот от ящика не в состоянии оторваться никто.

Телевидение и реклама. Реклама была бы почти ничем без телевидения, а с телевидением она стала почти всем. Да и что удивительного в том, что рассадник пропаганды является также и рассадником рекламы, если учесть, что пропаганда и произошла от рекламы. Эта отвратная парочка – пропаганда и реклама – и ее доминирование вполне однозначно характеризуют и телевидение как нечто преимущественно отвратное. Включишь телевизор, а там реклама – за одну секунду взвыв от раздражения переключаешь канал, а там новости, информирующие о славных победах наших над ненашими; в ужасе схватившись за голову снова переключаешь канал, а там какие-то полуголые окровавленные тетки мутузят друг друга; со смехом переключаешь канал, а там снова реклама, после чего остается лишь выключить телевизор – и более его не включать.

Ютуб, или свободное телевидение. С появлением инета телевидению официальному успешно противопоставился ютуб, или телевидение свободное, самоорганизованное. И что? По мере развития мы видим на ютубе всё больше рекламы и пропаганды, а также развлекательного и креативного контента самого низкого пошиба. В авторитарных обществах ютуб становится каналом для выражения протестных взглядов, для противовеса официальной пропаганде, но пропаганда против пропаганды сама неизбежно становится пропагандой. Максимум предвзятости и прямая ложь – лишь бы очернить оппонента; ютуб в этом смысле первого канала не особо слаще (всё же послаще). Ну а уж креатива на ютубе… вот уж точно – дали людям творить, а на выходе – пшик, то есть креатив сплошной. Видно, таков закон телевизионной картинки: массовое зрелище должно в первую очередь развлекать, отвлекать и отуплять - и всегда должно промывать мозги.

Телезритель. Идеал телезрителя – это пенсионер, без конца смотрящий самые мыльные сериалы, а в перерывах послушно впитывающий в себя официальную версию мировых событий. По идеалу телезрителя вы можете судить и о самом телевидении.

Телевидение и Культура. Но ведь есть и познавательные каналы, есть и каналы культурные. Есть. Но наука на телевидении не поднимается выше научпопа, причем даже более низкого уровня, чем научпоп книжный, а я и книжный научпоп читать бы вам не посоветовал. Хорошие фильмы можно и нужно смотреть не по телевизору; спорт… да, вот только если спорт, но и спорт – зрелище сомнительное. Есть, правда, один формат, как-то оправдывающий телевидение – интервью с интересным человеком. Но и этот формат постепенно обесценивается, потому как всех интересных людей, по-моему, уже раз по сто проинтервьюировали.

Общее правило и частное применение. Общее правило гласит: не смотрите телевизор! Но общее правило запрещает и в гипермаркеты ходить, но ведь вы туда всё равно иногда ходите, верно? Верно. Вот и телевизор вы, вероятно, всё же смотрите. Посматриваете как минимум. Тогда даю практический совет: заведите себе несколько (не больше пяти) каналов, и ни на какие другие не переключайтесь. Что за каналы? Ну, Культура, конечно, потом еще всякие каналы, где старые фильмы показывают. И всё. На другие – не переключайтесь. Главное, новости и развлекуху не смотрите, а то точно в зомби превратитесь; новости и развлекуха - главный телевизионный яд. Впрочем, давая вам такие четкие инструкции, я словно бы подразумеваю, что вы и так зомби, а не самостоятельно мыслящее существо. Сами разберетесь – смотреть вам телевизор или нет – и что именно смотреть.

Труд

Определение. Труд – всякая систематическая деятельность, требующая хоть сколько-то серьезного вовлечения физических или интеллектуальных сил. Противоположность безделья.

Примечание: про людей, занимающихся любовью, обычно не говорят, что они трудятся или работают, как бы они ни пыхтели и в каком бы изнеможении они ни падали после своих многочасовых утомительных занятий. Также мы склонны сомневаться в том, что трудом является деятельность, приносящая сомнительные с нашей точки зрения плоды. Как бы ни старался философ сформулировать глубочайшую мысль, в глазах большинства он навсегда останется бездельником.

Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Одна из непререкаемых истин, или высочайших мудростей. Действительно – не вытащишь. Не стоит, однако, забывать, что и без самого пруда ничего не вытащишь – при всем приложенном труде, а уж без рыбки в пруде – тем более. Потому как есть индивиды (особенно волевые люди), полагающие, что труд может компенсировать отсутствие способностей или пробить доказанно непробиваемую стену. Впрочем, волевые люди пробивали столько доказанно непробиваемых стен, что трудно упрекать их в неверии в то, что какая-то стена может быть действительно непробиваемой.

Дикарь. Труд подразделяется на деятельность, обеспечивающую выживание, работу и творчество. В начале человек просто хочет выжить. Он должен найти себе пропитание, жилище, одежду. Он должен защитить себя и своих близких. Без этого немыслима никакая вообще деятельность: чтобы что-то делать, человек должен обеспечить само свое наличие, но уже и для того, чтобы обеспечить свое наличие, надо много чего сделать. У многих на такое обеспечение уходит вся жизнь. Назовем такого деятельного человека дикарем, труд же его назовем выживанием, или борьбой за существование.

Работник. Далее нам надо подумать – до кого момента имеет смысл эта деятельность? Пока не обеспечено самое необходимое для выживания. А вот что происходит дальше? А дальше происходит то, что в наличии у человека появляется нечто излишнее, или попросту излишек. С тех пор, когда человек научается сохранять и приумножать излишек, его мотивация для деятельности обогащается – можно трудиться, чтобы выжить, а можно трудиться для того, чтобы получить что-то сверх этого, то есть можно трудиться за вознаграждение в самом широком смысле этого слова. Эту новую деятельность я пока что назову работой, хотя далее я сделаю необходимые уточнения по поводу данного обозначения. Наиболее понятное выражение излишка, или вознаграждения – это деньги. Человек работает, потому что ему платят – в этом его мотивация. Человек ходит на работу, потому что получает зарплату, и он не будет ходить на работу, если ему перестанут платить. Таков работник.

Долг. Теперь поговорим об установке сознания для двух этих видов деятельности: работы и выживания. Установка здесь общая – это долг. Человек должен выживать, человек должен работать. Но существует и разница между «должен» в случае выживания и «должен» в случае работы. «Должен» в случае выживания безусловно. Долженствование выживания никак не может быть поставлено под вопрос. Или, точнее, мы именно что должны найти уж такую ситуацию, когда человек ставит под вопрос само свое выживание, – а это экстремальнейшая из ситуаций. Во имя чего тогда человек жертвует своей жизнью? – во имя того же долга, который становится еще более безусловным. Даже и работник «должен» работать прежде всего в силу того, что часть его работы всегда связана с необходимостью выживать – ведь, если мы посмотрим внимательнее, то увидим, что вознаграждение включает в себя и необходимую часть (для выживания) и излишнюю (а не только излишнюю, как говорилось чуть ранее). Но в целом в случае работы долженствование начинает ослаблять свой безусловный диктат: чувство долга работника нуждается в том, чтобы постоянно к нему взывать. Получая излишнее, работник начинает и о долге думать как о чем-то возможно излишнем.

Профессионал. Далее, человек может продолжать трудиться, когда он уже никому и ничего не должен. Таков профессионал – профессионал деятелен, поскольку он получает удовлетворение от самого процесса своей деятельности. Он деятелен, потому что хочет быть деятельным: от долга мы переходим к желанию совершать определенную деятельность – такова установка сознания профессионала. А вот как быть с мотивацией? Я думаю, что тут необходимо введение еще одного понятия – признание. Когда человек работает, то он получает признание за свою работу, если эта работа выполнена мастерски. На определенном этапе признание мастерства оказывается настолько существенным на мотивационном уровне, что человек начинает осознавать возможность совершения работы ради выказывания своего мастерства. Это стоит того, и стоит уже не только на уровне вознаграждения.

Материальное признание. А вот что происходит с вознаграждением? Практика однозначно подсказывает, что запросы в плане вознаграждения у профессионалов резко возрастают. Можно даже сказать, что профессиональная деятельность в принципе синонимична как высококвалифицированному, так и высокооплачиваемому труду. Но зачем тогда говорить о признании, если получается, что внешняя мотивирующая сила всё та же – деньги? Но это не совсем так. Вообще, вопрос о вознаграждении очень запутанный. Сколько человеку нужно денег? Ну еда, жилье, одежда – всё это необходимо. Но если жилье стоит столько, что на него можно проработать всю жизнь? И при этом человек, допустим, зарабатывает на это жилье самым профессиональным (высококвалифицированным) трудом? А детей поднять – это ведь тоже совершенно необходимо. А во сколько это обходится, и в какой социальной страте? Например, надо дать ребенку образование, но учебные заведения, если вы не живете в СССР, весьма разнятся с точки зрения затрат на учебу, каковые могут быть весьма обременительными и для весьма небедных людей. Чем выше уровень жизни человека, тем дороже ему обходится необходимое. То есть наш деятельный человек, получается, одновременно и профессионал, и чуть ли ни дикарь. Но именно поэтому полезно думать о мотивации – в противном случае всё будет перепутано, а так – тоже будет, но не так сильно. Кое-что можно будет распутать. В частности, то, что человек требует высокую зарплату, еще не проясняет вопроса о его мотивации. Сама «высота» зарплаты может носить и чисто символический характер. Например, певец требует контракта богаче, чем у другого певца не потому, что ему прямо не хватает денег, а потому, что тем самым он будет признан певцом более высокого класса. Отсюда высокая зарплата может выражать именно что определенный уровень признания, хотя для профессионала эта жажда признания носит всё еще слишком материальный характер.

Художник. А теперь мы переходим к тому виду человеческой деятельности, который нельзя не посчитать высшим, а именно к творчеству. Почему творческий человек творит? Да потому что он хочет этого больше всего на свете и не представляет своей жизни без творчества. «Хочу» Художника на порядок сильнее «хочу» профессионала, примерно настолько же, насколько «должен» дикаря сильнее «должен» работника. То есть здесь мы переходим к желанию как главной установке сознания для совершения определенной деятельности. Итак, дикарь трудится, чтобы выжить (человек прежде всего должен выжить), работник – потому что ему платят, профессионал – потому что ему много платят, наконец, Художник творит, потому что он хочет творить. Я бы сказал, что в случае работы и профессиональной деятельности на первый план выходит внешняя мотивирующая сила, в случае выживания и творчества – первична установка сознания, или внутренняя мотивация.

Признание. А вот как быть с внешней мотивацией для творческого человека? Вспомним, как мы перешли от работы к профессиональной деятельности – через признание. Но разве то же самое понятие признания не действенно и для творческого человека? Всякий творческий человек жаждет быть признанным… творческим человеком. В этом, собственно, и состоит суть признания: когда деятельность признается творчеством – это высшая оценка для всякой деятельности. Но тогда получается, что тут нет изменений в плане некоей внешней мотивирующей силы? Я полагаю, всё же есть. Как в случае с работой речь идет об излишке материальных благ, тогда как в случае выживания речь идет лишь о необходимом, так и тут – только в обратном порядке. В случае с профессиональной деятельностью мы сталкиваемся с неким излишком признания и излишек этот проявляет себя вполне материально – как раз через требование высокой оплаты, тогда как в случае с творчеством речь идет о признании необходимом. Творческому человеку совершенно необходимо быть признанным творческим человеком.

Мотивация. Итак, проследим еще раз оба пути – на уровне внешней мотивирующей силы и на уровне установок сознания. На уровне внешней мотивирующей силы речь идет о всё возрастающем вознаграждении за труды праведные для нашего деятеля. Сначала он получает необходимое (дикарь), потом излишнее – работник, потом он получает много-много излишнее – профессионал, при том, что вознаграждение во многом становится символическим и выражает уровень признания мастерства профессионала. Наконец, в случае с творческим человеком самого факта признания творчества за творчество оказывается достаточно, то есть признание не нуждается более в материальной подпитке. Но ведь и творческие люди получают высоченные гонорары? Верно, бывает, что получают. А бывает, что ничего не получают. Именно в тот момент, когда человек думает, что он делал бы свое дело совершенно бесплатно, он приходит к пониманию своей деятельности как творчества в чистом виде. При этом и такие люди всё равно часто получают большие деньги и принимают их как должное, – но это некая рутина. Платят, они и получают. Не получают – что же – надо творить и в таких условиях. Нет выбора, раз на кону – творчество. Уточним: в материальном плане Художнику требуется всё необходимое для его творческой деятельности. Иногда эти запросы могут быть скромными, иногда – нет, это зависит и от вида творчества. Например, кинорежиссеру, чтобы снять фильм, могут потребоваться и миллионы, а писателю, чтобы написать роман, может потребоваться лишь самое необходимое: бумага, чернила, да хлеба кусок. Один комп, в общем.

Установки сознания. На уровне установок сознания речь в случае выживания и работы идет о долге, в случае профессиональной деятельности и творчества – о желании. При этом долг выживания очевиден, так же, как очевидно желание творческого человека. В случае же работы понятие о долге ослабевает, его «забивает» гонорар, при этом начинает формироваться почва для желания совершать те или иные действия. Профессионал уже хочет, но он еще не до конца понимает, чего он все-таки хочет. Это недопонимание и порождает необходимость в особенно высоком вознаграждении как зримом шаге вперед по сравнению с работником. Признание «забивает» желание. Профессионал уже сознателен в своей деятельности, но еще недостаточно. Чтобы дойти до «хочу», он еще должен по-настоящему захотеть – вот в чем специфический долг профессионала. Наконец, творческий человек в собственном смысле слова хочет совершать свою деятельность, его желание становится главной внутренней мотивирующей силой, или доминирующей установкой сознания.

Первое, второе, третье, четвертое. Было сказано, что несомненно высшая деятельность – это творчество, а вот какая идет на втором месте? Вроде бы профессиональная, но я думаю по-другому. На условное второе место я бы поставил фигуру не профессионала, а дикаря. Да, именно так. Самые яркие и самые мерзкие, поэтому точнее будет сказать – самые важные поступки в этом мире совершаются из чистого желания или по совершенной необходимости. Воин,защищающий Родину и тем самым исполняющий свой священный долг (обеспечивающий выживание целого народа), и Художник, творящий Искусство и тем самым исполняющий свое заветное желание: вот два высших человеческих типа. Человек, предающий всех и вся, только бы выжить, и человек, растрачивающий впустую все имеющиеся в его арсенале возможности: вот низшие типажи. Вот главные триумфы и главные трагедии жизни.

Должен хотеть. Но тут вдруг возникает немалая проблема с тем, чтобы отличить несомненное «я должен» от безусловного «я хочу». Человек должен добыть себе пропитание, но разве мы не можем сказать, что он хочет есть? Шире: человек должен выжить, но разве это не значит, что он хочет жить? То же самое и с творческим человеком: он хочет, но разве он не должен? Как уже говорилось, быть признанным творческим человеком для творческого человека совершенно необходимо. Творчество – долг творческого человека. Но не получается ли тогда, что мы зашли в тупик?

Долг-желание и желание-долг. Но не будем впадать в преждевременную панику. Да, я вижу, что в крайних ситуациях между желанием и долгом образуется некое единство: в случае с борьбой за существование это некое долг-желание, в случае творчества – это некое желание-долг. Долг-желание характеризуется тем, что человека не спрашивают – хочет он совершать определенную деятельность или не хочет, но он при этом настраивает себя на то, что он хочет совершать ее. Он должен совершать ее по характеру самой этой деятельности, но он хочет совершать ее и по собственной воле. Мать ведь не спрашивают, хочет ли она заботиться о своем ребенке – она должна, но она и хочет. Напротив, желание-долг не подразумевает необходимости совершения определенного рода действий (нет необходимости в том, чтобы написать рассказ), но человек сам настраивает себя на необходимость – он уверен, что и ему не жить, да и мир не сможет прожить без его рассказа. Ранее было сказано, что на уровне работы установка на «долг» начинает терять свою силу – это как раз и происходит потому, что из долга уходит желание его выполнять, а подменяется оно желанием получать зарплату. Далее, на уровне профессиональной деятельности желание возвращается, но ему как раз не хватает безусловной утвердительной силы долга. Наконец, образуется новое единство взамен старого: на место долга-желания приходит желание-долг, от выживания человек приходит к творчеству. Таковым будет финальное уточнение.

Вездесущая работа. Еще одна проблема, которую можно несколько прояснить, но вряд ли до конца – это понятие работы. Да, я использовал это понятие во вполне определенном оговоренном смысле, но очевидно, что его реальное применение намного шире. В частности, если кто-то в современных условиях не занят ничем, кроме выживания, и для этого перебивается с одной работы на другую, то как же не назвать его работником? Не дикарь ведь он? Нет, работник. А профессионалы – разве они не те же самые работники, только высококвалифицированные? Только творческий человек достаточно четко противопоставляет свою деятельность работе, но само это понятие - «работа» - настолько привычно, что и творческий человек скорее всего скажет, что уж он-то конечно работает не меньше других. Проблема в том, что понятие «работа» лингвистически монополизировало все представления о труде человека. И все-таки я вижу железную логику в том, чтобы при узком понимании работы первично было представление о вознаграждении. Почему? Потому что и в широком смысле работа – это любая деятельность, за которую платят. А платят почти за любую деятельность, имеющую минимальную степень общественного признания. Это просто считается само собой разумеющимся. Что-то сделал – получи деньги. Не получаешь денег – бездельник. Отсюда в широком смысле следует понимать работу прежде всего как общественно-одобренный труд, а плату – как раз как одобрение, но в узком смысле давайте думать о работе, как о такой деятельности, за которую сам работник в первую очередь хочет получить деньги, а о всяких других видах деятельности, как о тех, где мотивация деятельного человека несколько усложняется.

Трудно быть трудоголиком. Трудиться, человек должен трудиться, а человек, который всё время трудится, называется трудоголиком. Но про трудоголиков последует отдельный сказ.

Трудоголик

Определение. Трудоголик – человек, который не может ни секунды пребывать без дела, хотя зачастую он и не понимает ценности этого дела. Не зная для чего, но он должен безостановочно трудиться. Это не слишком похвально, и про творческих людей редко можно сказать, что они трудоголики. Всякая осмысленность требует осмысления, а оно требует времени и некоторой разборчивости, а не хватания за что ни попадя во имя действия как такового. Нет, трудоголик – это не слишком подходящее имя для творческого человека, хотя великий Микеланджело, по-видимому, может быть назван трудоголиком. Он буквально ни на секунду не мог остановиться в своем высочайшем творческом поиске. Да и Леонардо, который спал всего лишь часа полтора в сутки, а во имя чего? – во имя всё того же – во имя нескончаемого и максимально продуктивного творческого труда. Хм… В общем, я в затруднении. Возможно, всё же стоит быть трудоголиком, если только вы можете превратить непрерывный труд в нескончаемую симфонию творчества. Я, увы, не могу. Категорически не приемля отдых как сознательное времяпрепровождение, я всё же нуждаюсь в постоянных передышках. И если Леонардо спал пятнадцать минут, а потом четыре часа работал, то я отдыхаю около часа по три раза в день, не считая стандартных восьми ночных часов отдыха. Соняголик я, хоть чистый разум и категорически не одобряет соняголизм.

Угроза. Тема трудоголизма естественным образом смешивается с темой разумной бесчеловечности. То, что идея скрещивания машины и человека с плодом в виде киборга (человеко-машины) предстает в искусстве как нечто чудовищное (при этом сам киборг может быть и вполне положительным персонажем, но лишь в том случае, если он сохраняет или приобретает человечность именно как способность чувствовать, а не мыслить или действовать как разумная машина) – всё это понятно, хотя и всё равно довольно забавно. А что тут забавного? Да именно то, что превращение человека в машину есть заветная мечта разума. Даже и творческого человека, каковой в разумном идеале должен бы превратиться в машину по производству текстов, картин, мелодий и прочих прекрасностей. И вот человек превращается в машину-киборга, то есть собственно в разумного человека – и этот образ ужасает человека, в том числе и разумного. Разум сам себя оценивает как Франкенштейна, создавшего разумного, но как-то слишком разумного монстра. Плюс здесь прячется и еще один страх – потому как разум слишком ясно видит, что как машина человек остается слишком несовершенной машиной, и что совершенной машиной и является собственно машина, или Искусственный Интеллект. То есть разум опасается, что чистейший компьютерный разум сделает разум чувствующий попросту ненужным, неэффективным разумом. Киборг же есть нечто среднее между человеком и Искусственным Интеллектом. И человек и хочет превратиться в киборга, и страшится этого. Страх доминирует, но желание остается. Ни секунды вне творчества – разве это не прекрасно? Но творец-киборг – разве это не ужас?

Спасение. Спасением от киборгизма в наибольшей степени является все-таки творчество, хотя и в творчестве категорический машинный императив долженствования производства искусства сохраняется. Вспомним тригоринское: «Я должен писать, я должен писать…». И все-таки Художник и интуитивно, и вполне сознательно понимает, что производственный принцип не годится для творчества. Писатель может писать в год по книге, и режиссер может снимать в год по фильму, но ни писатель, ни режиссер не обязаны работать именно так. Более того, как-то само собой подразумевается, что большие художники выдают творческий результат по мере его готовности, вызревания, а не согласно графику. Художник при всем своем желании не может превратиться во вполне машину, хотя постоянные требования читателей-зрителей поскорее выдать «чего-нибудь новенькое» и подразумевают, что они имеют дело с каким-то автоматом по выдаче картин и текстов. Что ж, это лишний повод не идти на поводу у читателей-зрителей.

Тайна. Опять-таки как минимум интуитивно всякий большой Художник догадывается, что есть в его судьбе нечто высшее по сравнению с выдачей текстов на суд публики. Даже и сам текст становится выше, если это не просто текст, рожденный с помощью применения писательской способности. Что такое это «выше» не всегда легко объяснить – это легенда, порождаемая жизнью человека в целом. Тайна. И высшее произведение искусства всегда тайна. А производственный принцип тайну уничтожает. Так ведь я и сам целую статью посвятил тому, какая это мерзкая штука – тайна, а теперь вот… Но в той же статье делается важное уточнение… В общем, как прочитаете, увидите.

Сосредоточенность. По-видимому, принципу трудоголизма следует противопоставить принцип предельной сосредоточенности. Творец всегда сосредоточен на мысли о творении – даже когда спит или гуляет. А вот творить по плану, не теряя ни секунды – это не то.

P.S. Так, на сегодня производственный мыслительный план выполнен; какая у меня там завтра по плану должна быть мысль выражена? :)

P.P.S. Тригорин глаголет истину о писателе как о машине по производству текста:

«Нина. Ваша жизнь прекрасна!

Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, всё о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение — всё это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом». (А.П. Чехов. «Чайка»)

Тюрьма

Тюрьма – место лишения свободы и, как таковое, доказательство ее, свободы, существования. Всех, кто говорит, что свободы не существует, следовало бы посадить в тюрьму – там они сразу бы поняли, что заблуждаются.

Побег. Тюрьмы существуют для того, чтобы из них убежать – судя по кино, это так, а я сужу о тюрьмах исключительно по кино. И по литературе еще. Судить по практике не желаю, и вам не советую. Впрочем, что это я? Я ведь учился в школе, а это аж десять лет довольно строгого режима школения…

Тюрьма как школа и школа как тюрьма. Что бы там ни говорили об исправительном характере пенитенциарных учреждений, всем понятно, что их главная задача – изолировать от общества антиобщественный элемент. Что бы там ни говорили о школах как о школе муштры и подчинения, всем, кроме мыслящих людей, понятно, что их главная задача – дать образование. Парадокс состоит в том, что для свободомыслящих людей школа превращается в тюрьму, а тюрьма - в школу; вроде бы побочные функции этих учреждений для свободных умов становятся основными. О школе с точки зрения свободного ума вы прочтете в статье школа, что же касается тюрьмы, то она действительно нередко выправляет человека, но, конечно же, вовсе не желая того. Я уже отметил: «Всех, кто говорит, что свободы не существует, следовало бы посадить в тюрьму – там они сразу бы поняли, что заблуждаются». Но можно и скорректировать это суждение: «Всех, кто не знает, что им делать на свободе, следовало бы посадить в тюрьму, чтобы они, наконец, всерьез задумались о своей жизни». Именно посадка в тюрьму и выявляет степень свободолюбия и научает (а многих так и не научает) ценить состояние свободы. Ну а кто и так ценит свободу – тому в тюрьме делать нечего, если только он не узник совести (которому, строго говоря, там тоже делать нечего) или не профессиональный революционер, для которого тюрьма – опять-таки необходимая школа жизни.

Еще о побеге. Это такой рефлекс у человека – попав в тюрьму, сразу же начинать думать о побеге. Свободолюбивый рефлекс. Правильный рефлекс. Сидеть за решеткой в темнице сырой – занятие противоестественное. Даже и в сухой – всё равно противоестественное. Чему главным образом учит тюрьма? – тому, что нечего в ней делать. Тюрьма – школа бессмыслицы; выпускной экзамен из тюрьмы на отлично сдал лишь тот, кто, выйдя на свободу, начал жить осмысленно.

Тебя посодют, а ты не воруй. Но ведь в тюрьму всё же еще надо попасть, а для этого надо совершить нечто противозаконное. Как говорится: тебя посодют, а ты не воруй. Что ж, наверное, - воровать-то действительно нехорошо, а убивать – еще хуже. Но, как мы знаем, сплошь и рядом в тюрьмах сидят люди невинные, я уж не говорю про упомянутых узников совести, то есть всякого рода Сократов, готовых не то, что в тюрьму сесть, но даже и казнь принять за свои убеждения. Узники совести, невинные жертвы, а что с душегубами-то делать? Отпустить, и пусть дальше насилуют и убивают? Не знаю. Но как-то невольно почти всегда сочувствуешь заключенным (и выбираешь таких заключенных, которым можно лишь посочувствовать), а всякого рода надзиратели вполне вольно вызывают лишь неприятие. Общество, как и обычно, превращает в весьма сомнительные и свои, казалось бы, вполне оправданные практики (читай раздел социофэйлинг в статье Общество). Да и почти всякое общественное учреждение как-то само собой превращается в тюрьму – с сопутствующим желанием сбежать из нее.

Вечно свободный разум. Освободите свой разум – и уже никто не сможет упрятать вас за решетку. Тот, кто не в состоянии освободить свой разум, обречен на пожизненное заключение в темнице бессмыслицы.

Утопия

Определение. Утопия – идеальная реальность; реальность, придуманная чистым разумом и осуществленная в самом чистом разуме. Изначальное определение утопии - «место, которого нет» - верно в том смысле, что в первой реальности ей действительно нет места, но всё же место у нее есть – это чистый разум. Там она и рождается, и существует. Разум не придумывает нечто, что потом должно быть осуществлено, он непосредственно осуществляет утопию, мысля ее.

Ноосфера как утопия. В настоящем словаре роль утопии играет понятие ноосферы. Но ведь при этом я не считаю ноосферу вполне утопией. Но и ни один утопист не считает свою утопию вполне утопией. Отсюда нескончаемые попытки воплотить утопию в реальность, хотя утопия, повторюсь, и так является вполне реальной, но в самом чистом разуме.

Практики-утописты. Пока утопии создают философы – всё хорошо, но как только за них принимаются практики – берегитесь! Воплощение в реальности того, чего в реальности быть не может, порождает такую ужасную реальность, которой, как кажется, и быть-то не может, но вот она как раз-таки есть. Повторю всем известную фразу: ничто не превращает реальность в ад на земле быстрее, чем стремление превратить ее в рай.

Утопия и идеал. Можно, правда, сказать, что утопия – это идеал, ориентир, который хотя и недостижим, но необходим. Лишь стремясь к недостижимому, достигаешь наилучших результатов. Опять-таки припомним, что почти все выдающиеся деятели хоть раз в жизни да сказали, что для них не существует ничего невозможного, что само это слово – невозможное – для них под запретом. Поэтому вроде как все выдающиеся личности – утописты. Но эти соображения, хотя и существенны, всё же скорее запутывают, чем проясняют ситуацию. Когда завоеватель хочет завоевать весь мир, то это стремление нереалистично-утопично, но завоеватель и терпит крах именно тогда, когда утопический элемент начинает всерьез вклиниваться в реальность. Однако же здесь утопичность выступает лишь в виде предельного стремления: вместо того, чтобы завоевать что-то – завоевать всё, то есть максимум возможного – само слово «возможное» здесь еще сохраняется, потому как земли, которые хотел бы завоевать завоеватель, все-таки существуют. Идейный утопизм – нечто более сложное: утопия предлагает реальность, которой нет и не может быть в реальности, и если мы начнем строить реальность на утопических основаниях, то ничего даже приблизительно хорошего из этого не выйдет. Идейный утопизм куда опаснее непомерно-утопических амбиций, а попытки политических лидеров превратиться в философов заставляют не без ужаса переосмыслить концепцию «философа на троне». Уж лучше пусть правители не философствуют – благодаря этому могут быть сохранены миллионы жизней, которые так легко принести в жертву вроде как великой идее. Идеал общественного устройства всё же не должен быть утопией, хотя утопический элемент в нем с необходимостью и должен присутствовать. Место утопии – в чистом разуме, там она осуществляется. В реальности пусть да осуществляются более реальные, хотя и не обязательно приземленные проекты.

Всеобщий хэппи-энд. Проблема воплощения утопии в реальности теснейшим образом связана с проблемой конечного благого состояния, так что и рассматривать эту проблему я буду именно тут. Всякое представление о конечном благом состоянии, то есть состоянии полного торжества Добра над злом, спотыкается о другое представление: а что человеку теперь делать? Скука ведь смертная, если всё хорошо. Все социальные проблемы решены, а что тогда делать политикам? Всё человек знает, а что тогда делать ученому? Все шедевры написаны, а что тогда делать художникам? И вот счастливое человечество уподобляется стаду пасущихся на тучном лугу коров – коров, которым ничто не угрожает, и никакой волк не может появиться на горизонте, и никто не употребляет их в пищу, и не старятся эти коровы, и не болеют. Они пасутся и пасутся, а луг всё так же тучен, и так же тучны становятся и коровы. Тучны, ленивы – и всё тот же луг, и во веки вечные всё тот же луг и всё та же трава, и хоть бы какой волк нагрянул, чтобы как-то встряхнуть это сонное царство, но нет волка. Такая вот рисуется утопическая картина, при виде которой хочется утопиться. Если это – конечное Благо, то нужно ли стремиться к Благу? Ответ на этот вопрос поначалу кажется довольно простым: если бы это было конечным благом, то, конечно, к нему не надо было бы стремиться. Но Благо есть нечто иное. Например, Благо есть Истина, ее постижение. Но если все-таки допустить, что все истины открыты, то разве это не прекрасно?Люди, наконец, узрели Истину! Так радуйтесь! Ну, годик-другой все порадовались, а дальше-то что? Опять возникает образ интеллектуальной жвачки, которую теперь и остается лениво пережевывать.

Преждевременные думы. На это можно возразить, что постановка вопроса чересчур преждевременна. В той же политике, например, как-то странно думать о некоем конечном благом состоянии - как минимум до тех пор, пока не будет образовано единое государство, которое единственно и может гарантировать отсутствие реальной угрозы войн между государствами. Государства успокоятся, лишь когда их не будет, а будет одно государство, которому просто не с кем будет воевать. Но пока что ничего похожего на единое государство нет, и каким образом оно могло бы вдруг образоваться тоже не очень понятно. Во всяком случае ясно, что имперский путь образования единого мирового государства никуда не годится, и все имперские попытки включить в себя весь мир будут рождать вполне обоснованное сопротивление всего мира. Опять-таки, если и допустить существование единого государства, то тут же рождается опасение, что вот оно-то и станет тоталитарным монстром, с которым будет никак не сладить - других-то государств, которые могли бы организовать анти-тоталитарную коалицию, уже нет, - но одновременно рождается и образ пламенных борцов с этим монстром, борцов изнутри – значит, опять не конечное состояние.

Эйнштейн всё открыл. Так о чем говорить, если говорить пока еще не о чем? Но мы ведь сейчас пребываем в утопическом разделе, почему бы и не порассуждать о том, чего еще нет? От несуществующего единого государства вновь вернусь к неоткрытой конечной Истине. Если она открыта, то что делать ученому? И тут же я бью себя по рукам: ну к чему такой вопрос? Куда он ведет? Если открыта, то, конечно, делать нечего. С другой стороны, если мы представим себе ученого, открывающего последнюю Истину, то не может же он не открывать ее на том основании, что если он ее откроет, то более открывать уже будет нечего. Какая-то нелепость выходит. А вместе с тем чуть не каждый ученый стремится открыть именно эту последнюю истину, - так, чтобы другим ученым уже нечем было заниматься. Это как в анекдоте: лежит блатной сынок на кровати, лениво говорит: «Пойти, что ли, экзамены сдать?» - а папаша ему с улыбкой отвечает: «Лежи, сынок, я уже сдал». В анекдоте имеется в виду, что папаша уже нажал на нужные рычаги, а в реальности научного поиска это означает, что если какой ученый, позевывая, скажет: «Открыть, что ли, теорию относительности?» - то Эйнштейн с портрета ему на это скажет: «Лежи себе, я уже открыл».

Несостыковка. Так как же все-таки разрешается проблема конечного благого состояния? В чем его благость, если оно противно разуму, который и стремится установить его? По-видимому, ответ на этот вопрос отсылает к глобальной несостыковке. Не сходится тут что-то. Понадеемся на то, что это «не сходится» не является конечной истиной.

Творческий союз. В статье «Творчество» я говорил об идеальном творческом союзе, хотя и упомянул, что он невозможен. А все-таки… В творчестве, по-видимому, благое состояние никогда не может пониматься скорее пассивно, чем активно – в общественной жизни Благо торжествует, когда страсти утихают, злоупотребления искореняются, войны заканчиваются, но в искусстве Прекрасное торжествует, когда художник творит, а не когда, всё сотворив, перестает творить. Таким образом, можно сказать, что конечное благое состояние с точки зрения разума есть пространство активного творчества, а не пассивной гражданской жвачки. Но на это можно возразить, что мотивация творческого человека все равно берет истоки в неудовлетворенности наличным бытием, и это очень сильное возражение, потому как получается, что и при торжестве творческого начала речь все равно не идет о конечном благом состоянии. Лишь несовершенное бытие всерьез толкает людей к Совершенству, к Абсолюту, к Благу самому по себе. Я не вижу надежного способа обойти это препятствие.

Предельная растерянность. Подходя к пределу, человек теряется. В пределе все настройки сбиваются, все результаты аннулируются. Это как смерть: она аннулирует все жизненные достижения, оставляя человеку лишь предсмертную тоску – всё-аннулирующую предсмертную тоску. Но жизнь не сводится к предсмертному состоянию, не забывайте об этом. Вот и конечное благое состояние, хотя и вызывает некоторое недоумение, но вовсе не дискредитирует идею Блага самого по себе. Все равно у разума нет иного Пути, кроме стремления к Благу. Также не забудьте и о том, что конечное благое состояние – это или утопия, или что-то очень похожее на утопию. Чистый разум жаждет оказаться в ноосфере, и пребывание в ноосфере представляется ему прекрасным; разум же более практический не очень понимает, чем будет заниматься в ноосфере даже и чистый разум. Разум восторжествовал, и делать ему больше нечего. Что ж, снова скажу: подходя к пределу, человек теряется. Но теперь добавлю: вы сначала подойдите к этому пределу!

Искатель последней Истины. Да восторжествует Истина! – последняя она или нет – лишь бы восторжествовала. У искателя Истины нет иного выбора, кроме как держаться Истины, даже если она уже найдена и не им. И в этом есть свой подвиг. Наверняка есть. И пришло время, и была возвещена последняя Истина, и народ, до сих пор встречавший каждую новую Истину со скепсисом, а затем консервирующий ее как последнюю, не давая идти вперед, тут вдруг принял последнюю Истину за промежуточную и погнал вперед искателей Истины на поиск новых истин. Но искатель Истины, пройдя свой Путь, нашел, что Истина уже найдена и возвестил об этом. И ругали его, и смеялись над ним, и поступали с ним, как и всегда поступают. А он, как и всегда, стоял на своем.

Философ, с которым согласились. А в философии проблемы последней Истины вообще не существует, потому как с философами всё равно никто и никогда не соглашается. Пожалуй, тут и случится хэппи-энд, он же конец света – когда философ возвестит Истину, и она будет принята за Истину. Всё, тут бытию и конец. Но - счастливый.

Фантотеза

Определение. Фантотеза – это допущение, имеющее отношение к материальной реальности и претендующее на истинность, но принципиально не могущее быть проверенным, или бездоказательно-неопровержимое суждение или концепция.

Фантотезы и гипотезы. Фантотеза не является гипотезой, или это такая гипотеза, которая является истинной без ее проверки. Но сущность гипотезы именно в том и состоит, что она нуждается в проверке. Гипотезы формулируют, чтобы их проверить, фантотезы – чтобы верить в них. Ну или любоваться ими.

Метемпсихоз. Ярким примером фантотезы является учение о переселении душ. В отличие от путешествий душ в загробный мир, являющихся, очевидно, чисто религиозным учением и тем самым не подлежащих суду научного разума, путешествие души из одного тела в другое (будь то тела животных или людей, а также, как я сейчас узнал, и растений) имеет отношение к нашей земной жизни и как таковое может совершенно спокойно быть поставлено под сомнение. Более того, можно сказать сразу, что все фантотезы должны считаться и являются чистой воды сказками, но сказками особыми, научными или философско-религиозными, хотя и художественный элемент играет в них немаловажную роль. Но сказкам, как уже было сказано в одной из статей этого словаря, место в литературе, суждения же о реальности не должны выражаться в форме красивого вымысла. Как сказка фантотеза неопровержима, но неопровержимость фантотезы сильно проигрывает ее бездоказательности – потому как реальность требует в первую очередь доказательства. Главной сильной стороной фантотезы является ее возможная красота – мы ведь уже поняли, что фантотеза – это сказка, а сказки бывают очень красивыми. Красота фантотезы позволяет сделать акцент именно на ее неопровержимости и на этом основании всё же утверждать ее право на существование. С научной точки зрения, разумеется, этот аргумент не может приниматься во внимание. Сказка есть сказка – вы можете ей заслушиваться, но вы не можете сказать, что она есть реальность, если только не иметь в виду художественную реальность, а фантотеза говорит о реальности вовсе не художественной. Итак, если сказка – это не ложь, то фантотеза – это ложь. И, да – переселения душ не существует, увы. Красивая концепция, но… фантотеза, а потому – ложь.

Фантотезы и мистика. Мистики всех сортов склонны к измышлению фантотез, и даже можно предположить, что измышление фантотез синонимично мистическому мышлению. Так это или не так вы можете понять, перечитав статью «Мистика». Скорее всего не совсем так.

Камера и цветы. Пример фантотезы: допустим, что всякий раз, когда где-то включается кинокамера, по этой самой причине где-то распускается цветок. Вы можете доказать, что это так? Но вы не можете этого и опровергнуть. Но придает ли эта неопровержимость хоть какой-то вес сделанному допущению? Очевидно, что никакого.

Смысл, красота и логика. Для того, чтобы фантотеза стала значимой, она должна сочетать в себе смысловой, художественный и логический элементы. В частности, только что сформулированной фантотезе о камере и цветах явно не хватает ни метафизического смысла, ни логического обоснования. Некоторые люди похожи на свиней – это мы видим, что и дает основание полагать, что в следующей жизни они станут свиньями. Но зачем распускаться цветку, если где-то включилась кинокамера? Непонятно. Подправим фантотезу. Всякий раз, когда кому-то в голову приходит прекрасная мысль, где-то распускается прекрасный цветок, дурные же мысли порождают сорняки. Тут уже есть и высший смысл, и красота, и логика. И ведь много сорняков, ужасно много – как много и ужасных и пустых мыслей в головах у людей. Так что – верна моя фантотеза?

Псевдо-неопровержимость. На самом деле фантотезы, конечно же, можно опровергнуть, просто чаще всего лежащие в их основе допущения настолько фантастичны, что даже как-то неловко их опровергать. Но при желании можно прибегнуть и к аргументам и выставить фантотезу в нелепом свете. В том, что касается метемпсихоза, с очевидностью бросается в глаза как минимум явное несоответствие между количеством душ животных и людей, а там еще и растения как-то участвуют – полная белиберда получается, если подойти к этому вопросу хоть сколько-то научно. Другая фантотеза – солипсизм – тоже является псевдо-неопровержимой. Сам солипсист, конечно, всегда может сохранить убежденность в том, что весь мир вокруг него есть лишь плод его сознания, и переубедить его невозможно, но ваше собственное вполне реальное существование вполне четко опровергает солипсизм солипсиста.

Лучшая из фантотез. Ангел-хранитель, заботящийся о вас – вот лучшая из фантотез. Конечно, это сказка и, конечно, в этой сказке силен религиозный элемент, а все-таки… Стоит вам встать на правильный Путь и вы непременно испытаете это чувство – что кто-то высший заботится о вас, оберегает вас с тем, чтобы вы смогли пройти избранный путь до конца. И все-таки и тут, стоит вам уверовать в эту концепцию, как вы окажетесь в ловушке псевдо-неуязвимости. «Со мной ничего не может случиться, ведь я избран для свершения великой миссии», - говорите вы себе, и с вами обязательно что-то случается. Известная поговорка «На Бога надейся, а сам не плошай» именно что подразумевает: вы сначала сделайте, а потом уже благодарите Бога, Судьбу, ангела-хранителя или еще кого-то. Никакой ангел-хранитель не пройдет за вас ваш Путь. А если вы думаете, что пройдет, то сами вы избранный вами путь не пройдете.

Феминизм

Определение. Изначально, феминизм – это совокупность взглядов и действий, направленных на отстаивание прав женщин. Феминизм сегодня – это совокупность взглядов и действий, направленных на уничтожение прав мужчин.

Так говорила Джен Эйр. Лучшее, что когда-либо было сказано в защиту прав женщин, было сказано Джен Эйр через посредство Шарлотты Бронте, а скорее Шарлоттой Бронте – через посредство Джен Эйр.

«Напрасно утверждают, что человек должен довольствоваться спокойной жизнью: ему необходима жизнь деятельная; и он создает ее, если она не дана ему судьбой. Миллионы людей обречены на еще более однообразное существование, чем то, которое выпало на мою долю, — и миллионы безмолвно против него бунтуют. Никто не знает, сколько мятежей — помимо политических — зреет в недрах обыденной жизни. Предполагается, что женщине присуще спокойствие; но женщины испытывают то же, что и мужчины; у них та же потребность проявлять свои способности и искать для себя поле деятельности, как и у их собратьев мужчин; вынужденные жить под суровым гнетом традиций, в косной среде, они страдают совершенно так же, как страдали бы на их месте мужчины. И когда привилегированный пол утверждает, что призвание женщины только печь пудинги да вязать чулки, играть на рояле да вышивать сумочки, то это слишком ограниченное суждение. Неразумно порицать их или смеяться над ними, если они хотят делать нечто большее и учиться большему, чем то, к чему обычай принуждает их пол». (Шарлотта Бронте. «Джен Эйр»)

Кто же все-таки сказал это: Шарлотта Бронте или Джен Эйр? Кому бы вы ни приписали эти слова, менее золотыми они от этого не станут. У женщин есть потребность заниматься творчеством и вообще всякого рода делами; запрещать им это – значит, заковывать в цепи свободное существо. Когда-то подобные фразы звучали революционно, сегодня они могут вызывать даже некоторое недоумение – зачем говорить всё это? Кто станет с этим спорить? Никто из хоть сколько-то мыслящих людей. Что ж, этому стоит только порадоваться: бывает, что и разум ненадолго торжествует. Активный выход на социальную сцену торжествующих женщин, однако, принес с собой некоторые существенные угрозы как для мужчин, так и для самих женщин.

Диагноз Платона. Как ни странно, но наиболее точно проблему социального положения женщин описал в своей утопии «Государство» Платон. Более двух тысяч лет назад описал – пребывая в обществе, где привилегированное положение мужчин не ставилось под сомнение. Напомню, Платон утверждал, что женщины могут заниматься всеми теми же делами, что и мужчины, хотя они и во всем немощнее мужчин. Во времена социальной ущербности женщин такой тезис звучал революционно-феминистски, прогрессивно и утопически, сегодня, в эпоху равноправия полов, он звучит скорее реакционно и даже возмутительно, так как все же утверждает превосходство мужчин над женщинами. Но по сути Платон был прав. Нельзя не допускать женщин к участию в жизни социума, а что касается результатов этого участия, то, конечно, ожидание заведомо худших результатов может накладывать свой отпечаток и способствовать тому, что женщин все равно будут несправедливо оттирать в сторону, раз уж они сущностно менее способны. Но это уже немного другая проблема. Истина же состоит в том, что физиология (детородная функция) и сопутствующая ей психология женщин не позволяет им сравняться с мужчинами в соревновании по выявлению способностей – революционна эта истина или реакционна, но она такова. С точки же зрения общественного участия следовало бы закрывать глаза на эту истину и в большей степени акцентировать внимание на равноправии полов. Дайте женщинам полноценно участвовать в жизни общества, а на что они способны – это уж они сами покажут.

Казнить, нельзя помиловать сексиста. Феминистки, конечно, уже записали меня в сексисты, и никакие цитаты из «Джен Эйр» и признание прав женщин на полноценное участие в жизни общества меня не спасут. Приговор уже подписан, казнь состоится в любом случае, и к моменту прочтения вами этих строк скорее всего уже состоялась. В отместку я подвергну анализу сам феминизм. Приступаю.

Две феминистских стратегии. Существует две базовых феминистических стратегии. Стратегия номер один: дистанцирование от сексуальности как от проклятия женщины. Именно роль сексуального объекта – это то, что обеспечивало женщинам, с одной стороны, рабское положение, а с другой – закрепляло это рабство через мужское поклонение. Вроде как не так обидно быть рабыней, если тобой восхищаются. Феминистки же первого типа настаивают на том, чтобы женщина занималась делами никак не сексуализированными: никаких там стриптизов с канканами, и даже быть актрисой – несколько сомнительный удел, потому как актрисы слишком часто сексуализируются, воспроизводя тип женщины старого типа, женщины, пленяющей мужчин, но и безнадежно от них зависимой. Лучше уж, конечно, быть режиссером, чем актрисой. Оптимальные варианты – быть спортсменкой, женщиной-ученым или возглавлять какую-нибудь корпорацию, которую, по мнению мужчин, мог бы возглавлять только мужчина. Именно феминистки первого типа революционизировали женщин, и именно им женщины менее всего благодарны.

Феминистская стратегия номер два: агрессивное использование своей сексуальности, при выведении ее из под мужского контроля. Иначе говоря, если раньше женщина влияла на мужчину через свою сексуальность, то теперь она просто зарабатывает ею деньги, добиваясь полной самостоятельности. Женщина теперь имеет право зарабатывать на своей сексуальности, запрещая видеть в себе сексуальный объект в традиционном мужском стиле, то есть нечто во всем зависящее от мужских прихотей. Идеал женщины тут – фотомодель, будни – работницы сексуальной сферы.

Псевдо-феминистки. Первая стратегия – подлинно феминистская, вторая – псевдо. Борьба женщин за свои права – это в первую очередь и по сути борьба именно за право заниматься «неженскими» делами. Сексуальные феминистки продолжают разыгрывать старые женские роли, попросту используя достижения подлинных феминисток. Иначе говоря, подлинные феминистки, воюя за право заниматься неженскими делами, завоевывают все права, в том числе и право женщины использовать свою сексуальность в качестве оружия или заработка. Псевдо-феминистки подхватывают знамя, когда битва уже закончена. Более того, как раньше они презирали борцов за права женщин (подлинных феминисток) за их неженственность (синие чулки), так продолжают презирать их и теперь. Вместе с тем женщины и раньше могли занимать привилегированное положение благодаря своей красоте и сексуальности, и я даже рискну предположить, что «старая ситуация» (зависимость от мужчины) в чем-то была благоприятнее для этого, чем новая (самостоятельность женщины). Сама по себе подчеркнутая женская роль подразумевает зависимость от мужчины; попытка уничтожить эту зависимость, сохранив женственность – крайне сомнительная попытка. Без хозяина-мужчины эту роль не перед кем разыгрывать, или она превращается совсем уж в постмодернистскую игру.

Деньги как независимость. Общее для всех феминисток: женщина должна сама зарабатывать деньги, и, даже если она зарабатывает их своей красотой, очарованием и сексуальностью, она должна получать их как заслуженную зарплату, а не как подачку от мужчины. Но если для несексуальных, или подлинных феминисток такое требование естественно, то для сексуальных, или псевдо-феминисток – сомнительно.

Ненужные мужчины. Женщина, не нуждающаяся в деньгах мужчины, в тенденции не нуждается и в самом мужчине – вся острота игры между мужчиной и женщиной пропадает, делает игру слишком игрушечной. Еще раз скажу: положение настоящей женщины подразумевает ее зависимость от настоящего мужчины – это часть правил игры. Она, красавица, собственно, и должна суметь поставить в зависимость от себя своего господина и тем самым и доказать власть своей красоты. А можно просто заработать своей красотой достаточно денег, чтобы быть вполне самостоятельной. Тогда мужчина действительно становится не нужен, и место покровителя-мужчины в развитых западных обществах сегодня прочно занимает лучший друг-гей, то есть мужская разновидность подружки. Но ведь красоту-то женщины лучше всего оценить может кто? Мужчина, конечно. Отсюда и базовое противоречие. Мужчина необходим, но не нужен.

Индустрия красоты порождена мужским восхищением и мужской похотью; восхищение женщин друг другом не может компенсировать отсутствие разинувшего рот самца.

Феминистская практика. На практике женщины, разумеется, используют обе феминистские стратегии. Они могут использовать свою сексуальность – хорошо, давайте заменим ее словом «чары» – они могут использовать свои чары для продвижения по вполне несексуальной службе и при этом отбиваться (в том числе и в судебном порядке) от всяческих попыток мужчин рассматривать их как сексуальный объект. Повышение – за дело, а не за чары, а если и за чары, то всё равно повышение; поклонение не должно сбивать женщину с толку, пока оно не будет подкреплено признанием ее профессиональных заслуг. То, что здесь есть противоречие, не должно нас смущать, и уж совсем не смущает женщин. При продвижении по карьерной лестнице все средства хороши. Просвещенный читатель, однако, не должен забывать, что лучшая стратегия – игнорирование карьерных лестниц, но такая возвышенная стратегия доступна немногим.

Охота на мужчин. Современный западный мир отрицает мужественность как таковую, отдавая предпочтение либо женственности, либо бесполости. Мужчина же рождается лишь для того, чтобы стать жертвой иска о сексуальных домогательствах – ведь даже поцелуй девушки без ее согласия уже может считаться домогательством. Что делать мужчинам? Терпеть, хоть это и не в мужской природе. Но мужчины своим многовековым скотским и пренебрежительным отношением к женщинам заслужили некоторые современные проблемы. Так что потерпите, мужики, если вы еще остались: женщины страдали больше и дольше. Впрочем, в кино еще иногда появляются брутальные мэны во вполне положительных ролях. Скоро и с этим будет покончено, и все супергерои превратятся в супергероинь.

Женщина с точки зрения сексиста. Женщина – безмозглое похотливое существо, имеющее в жизни одну цель – понравиться мужчине и, убив в нем всё духовное, выкачать из него всё материальное.

Мужчина с точки зрения феминисток. Мужчина – тупой и ленивый зверь, забирающий у женщины все ее деньги и всячески принижающий все ее заслуги (а то и приписывающий их себе), а в остальное время непрестанно оскорбляющий-унижающий ее на публике и избивающий-насилующий ее, когда они остаются наедине. Такая вот поразительная скотина.

Философия

Определение. Философия есть любовь к мудрости – определение сколь древнее, столь и верное.

Философы и мудрецы. Между философами и мудрецами нет никакой разницы, иначе говоря, философ и мудрец – это полные синонимы. Всякие уточнения в духе, что, мол, философ любит мудрость, а мудрец эту любимую философом мудрость собой олицетворяет, а потому философ не мудрец – всё это словесная шелуха. Философ любит мудрость; если он любит мудрость не без взаимности, то есть приобщается к ней, значит, он мудрец.

Сократ-незнайка. А как же Сократ? – он-то ведь философ, но при этом «ничего не знает», а потому категорически не мудр и как раз-таки разоблачает разного рода псевдо-мудрецов. Но и этот удар бьет мимо цели. Сократ – олицетворение критического подхода, а псевдо-мудрецов потому и надо разоблачать, что они «псевдо», а вовсе не потому, что знание недостижимо и мудрецом быть нельзя. Сам-то Сократ ни секунды не сомневается в том, что Истина существует. И, конечно, Сократ мудр в своем отрицании псевдо-знания, и мудр он именно потому, что его вера в Истину непоколебима.

Мудрость и знание. Но откуда берется само это чудесное слово – мудрость, и чем мудрость отличается от знания? Или это тоже полные синонимы? Нет, не полные. Знание – понятие более широкое, оно включает в себя мудрость, но не сводится к ней. Мудрость – это какое-то специфическое знание, а именно знание дел человеческих. Кто видит насквозь природу – тот человек знающий, или ученый, а кто видит насквозь человека – тот философ, или мудрец.

Мудрецы и ученые. На каком-то этапе ученые перехватили у философов эстафету-патент на обладание Истиной. Они-то знают, а философы только болтают. Но это дело исторического тренда, не более, и эстафета эта может передаваться от философов к ученым, а потом обратно еще не один раз. Что же касается вопроса о том, какая Истина выше – философская или научная? - то, разумеется, никакая. Любая Истина предельно высока. Платон не умнее Ньютона, но и Ньютон не умнее Платона. Кто уразумеет это, тот мудрец. А я уже уразумел:)

Пастырь без паствы. Некоторые формулировки так точны, что подправлять их уже нет никакой надобности. Вот, например, когда-то было сказано, что философ – это пастырь без паствы, или священник без прихода – удивительно точная формулировка. И в том плане, что философ претендует на роль пастыря, а особенно в том плане, что паства не желает идти за таким пастырем. Почему не желает – понятно, непонятно было бы, если бы у пастыря-философа вдруг образовалась паства. Ведь философ заставляет думать, а люди, как предполагаемо разумные существа, почему-то всячески уклоняются от своего основного думательного долга. Тем не менее речь философа почти всегда похожа на проповедь, но, вместо благоговейного молчания, она обычно произносится в молчании гробовом.

Писатель без читателей. Можно еще сказать, что философ - это не только пастырь без паствы, но и писатель без читателей. Конечно, философов читают, но мало, собственно читательской массе философия никогда не была интересна. Если философию и читают, то как художественную литературу – с соответствующим уровнем понимания. Но при этом опять-таки следует отметить, что философ обращается ко всем – в отличие от других ученых, чье обращение, как правило, изначально более избирательно. Философ же полагает, что каждый при желании сможет его понять, но вскоре убеждается, что желающих немного. В общем, философ и хотел бы быть пастырем, да не идет за ним паства, и хотел бы философ, чтобы его читали, но его не читают. Убедившись в этом, он гордо, а точнее скромно провозглашает: «Философия – это удел немногих – немногих, думающих о том, о чем вроде бы должно быть интересно подумать каждому».

Учитель без учеников. А как же ученики? Ну, во-первых, ученики – это не паства. Паства – это народ, а ученики – это ближний круг. Среди народа философ – тело инородное, но какую-то группу вокруг себя он сплотить может. Но, во-вторых, строго говоря, учеников у философов тоже нет. Те, которые есть, существуют лишь для того, чтобы догматизировать или искажать учение своего учителя. Философ обращается к мыслящим людям, а мыслящий человек относится к высказанным мыслям критически – настолько критически, что это недопустимо для ученика. Лучший пример учителя-философа – это Сократ, потому как среди его учеников оказались такие разные философы, как Аристипп, Антисфен, Ксенофонт и Платон. Сократ научил их думать, а не повторять за собой, но такова уж специфика его вопрошающего метода. Всякая же положительная концепция требует согласия с ней, так что Платон, в отличие от Сократа, уже породил и платоников, хотя и тут лучшим учеником Платона следует считать как раз не платоников, но Аристотеля, который, хотя и друг Платона, но Истина-то дороже.

Бунтующее смирение. Философ – не смиряйся со своим одиночеством, ищи свой народ. Но не найдешь его. Даже учеников не найдешь. Смирись с этим.

Писатели рассуждают о философии. «Философия не нужна, ведь вся философия и так содержится в литературе», – сказал один писатель. «Философия не нужна, ведь есть литература, и чем меньше в литературе философии – тем лучше!» - добавил другой.

Философы рассуждают о литературе. «Литература не нужна, ведь писатели способны лишь поставить философский вопрос, но неспособны его разрешить», - сказал один философ. «Литература не нужна, потому что она лишь отвлекает от философии. Если можно читать романчики, то никому не захочется вникать в серьезные рассуждения», - добавил другой.

Мудрый читатель. «Поистине, чтобы сказать вселенскую глупость, надо чтобы собралось как можно больше умных людей!» - воскликнул один читатель и добавил: «Нужны и философы и писатели, и философия и литература, это ведь очевидно!» Но другие читатели, посовещавшись, решили, что философия все-таки не нужна. Зачем, когда есть литература!

Глупые зрители. А потом пришли зрители и списали в архив всех: и философов, и писателей, а заодно уж и читателей. Зачем нужны литература и философия, когда есть – кино! И, что еще хуже – телевидение…

Философ и психолог. Главное отличие философа от психолога при оценке психологического состояния человека состоит в том, что философ склонен положительно оценивать неудовлетворительность его наличного психологического состояния. Это и неудивительно, ведь задача психолога – вернуть человека в улей, а задача философа – вырвать его оттуда, а этого не сделаешь, если человек хоть сколько-то удовлетворен своем в улье нахождении. Например, психолог, если он видит у пациента проблемы с общением, предпринимает всё возможное, чтобы эти проблемы устранить, тогда как философ подсказывает, что лучше бы устранить наличный круг общения и найти какой-нибудь другой, более подходящий, а то и вообще отказаться от того, что называется нормальным общением – то есть от пустой ниочемной болтовни. Или, если пациент говорит, что работа не приносит ему никакого удовлетворения, а одну только усталость, то психолог либо попробует настроить пациента на то, что не всё так плохо, либо посоветует сменить работу, тогда как философ сразу же посоветует бросить всяческие работы, а в худшем случае – посоветует заняться философией, а это уже никуда не годится и никому не подходит. В общем, психолог – это специалист по ремонту квартир, а философ – специалист по сносу крыш. После посещения философа пациенту понадобится уже психиатр.

Философ-психолог. Психологи, конечно, более востребованы, но это не только естественно, но и правильно. Философ как психолог скорее (и даже скорее всего) нанесет пациенту непоправимую психическую травму; сам факт обращения к психологу почти равносилен признанию того, что человек еще не дорос до философского взгляда на свои проблемы, то есть до полной переоценки своей жизни. Хотя в высшем смысле именно философ является подлинным психологом, тогда как психолог – это популярный (поверхностный) философ. В житейском же смысле человеку куда более требуется получить совет, позволяющий ему и дальше жить точно так же, как он жил до этого, или научиться жить примерно так же, как живут другие. Выговориться и успокоиться. Именно для этого и существуют психологи – вернуть или приобщить человека к норме социального бытия.

Не те вопросы и тот вопрос. Как перестать беспокоиться и начать жить? Как завести друзей и чтобы их было побольше? Как наладить отношения в семье? Как добиться успеха, но не чрезмерного, чтобы не слишком нервничать, не растерять друзей и не испортить семейную идиллию? Идите к психологу, и он расскажет вам. Философ же лишь посмеется над такими вопросами. «В чем смысл вашей жизни?» – спросит философ и не успокоится, пока вы деятельно не ответите на этот довольно смешной, но ключевой вопрос.

Философы и психоаналитики. Про психоаналитиков я, пожалуй, промолчу. Их лучше бежать всем. Читайте психоаналитиков, обязательно читайте, но ни в коем случае не лечитесь у них. Психоанализируемые – да не психонализируемы будьте!

Сознание, сознание и еще раз сознание! А чего я так взъелся на психоаналитиков, спросите вы. Философ – самый сознательный человек на свете, как ему не взъесться на тех, кто пренебрегает сознанием в пользу бессознательного? Но с бессознательным шутки плохи, я вам серьезно говорю. Развивайте сознание, добивайтесь ясного осознания своих целей и добивайтесь того, чтобы кипящий котел ваших страстей-желаний тоже служил вашему сознанию. Используйте этот котел, но не ныряйте в него.

Сознание-магнит. Да, перевод из бессознательного в сознание (один из краеугольных камней психоанализа) – это звучит по-философски, но и здесь кроется ловушка. Например, если человек не может осознать свое подлинное желание, если он прячет его от себя, то всё равно необходимо акцентировать внимание именно на процессе его осознания. Можно сказать, что заветное желание человека должно выскочить из котла бессознательного, а сознание должно сыграть роль магнита. К тому же только сознание может придать этому желанию желанную форму. Погружение же в котел бессознательного не сулит сознанию ничего хорошего. Нечего ему там делать. Сварится оно в этом котле.

Не толкуй! Не увлекайтесь сновидениями и их толкованием. Жизнь не есть сон, а сон не объяснит вам вашу жизнь.

О положении умирающего философа в пространстве. В пространстве философ занимает следующее положение: он застревает где-то между небом и землей. Философ стремится преодолеть земное тяготение и воспарить к небесам, но при этом он слишком интересуется мирскими делами, а потому, даже и воспаряя, продолжает смотреть на Землю.

Действие и созерцание. Есть люди, живущие почти исключительно действительной жизнью: люди, погруженные в мирское, действующие лица, родители событий. Среди них, однако, уже выявляются и те, кто и в мирском находит идеальную жизнь: таковы спортсмены, бизнесмены и особенно политики.

Наряду с людьми действия, однако, с самого начала развития Цивилизации появляются люди созерцательного склада. Из людей-созерцателей ближе всего к земле стоят художники. Они всё еще плоть от плоти действительной жизни, они – вовлеченные наблюдатели того, что происходит. Настолько вовлеченные, что часто им бывает трудно устоять от неучастия: писатель, пишущий о войне, почти с необходимостью оказывается на войне.

Философ наблюдает. Если художники – вовлеченные наблюдатели происходящего, то философы – наблюдатели невовлеченные. Для них реальность – это уже тень реальности, а подлинная реальность – это идея, но эта самая реальная идея все-таки довольно жестко связана с реальностью теней. Идея – это идеализированная реальность; небесная справедливость выражает то, какой должна бы быть справедливость земная, хотя она вовсе и не является таковой. Отсюда философ становится либо строителем утопий, либо удаленным созерцателем происходящего в реальности. А можно сказать и так, что удаленное наблюдение за происходящим в реальности подталкивает философа к строительству утопии.

Святые, шаманы и вожди. Я всегда испытываю некоторые проблемы с тем, чтобы обращаться к сфере религии – это не моя епархия, – но логика рассуждения требует этого. Человек просветленный (святой) – это тот, кто воспарил к небесам, уже отказываясь смотреть на Землю, тот, кто умер для мира. Проблема такого взгляда состоит в том, что вроде бы воспарившие религиозные деятели, напротив, слишком часто оказываются чрезвычайно вовлечены в мирские дела, даже до странности, истоки чего лежат, очевидно, уже в тесных отношениях шамана и вождя. К тому же вовлечение разного рода шаманов в политику – дело весьма специфическое… Но далее я развивать эту тему не буду. Где-то я высказывал соображения, почему так происходит, но сейчас уже не вспомню, что я там сообразил. Пусть про религию говорят другие – не моя это епархия.

Ложная лестница. Логическая же картина такова: живущие мирскими делами, или действующие лица; художники, или вовлеченные наблюдатели; философы, или невовлеченные наблюдатели; святые, или воспарившие к небесам. Здесь опять-таки чрезвычайно велико искушение посчитать, что мы видим некую лестницу, по которой человек куда-то восходит, но это иллюзия. От того, что философ менее художника причастен земному, он не становится выше художника. Точно так же и фигура наиболее высоко воспарившего святого тоже не выше ни философа, ни художника. Мы лишь рассматриваем степень причастности к земному, но сама эта причастность вовсе не есть нечто априори отрицательное или принижающее человека. Быть ближе к земле – не значит быть ниже. Летящий на воздушном шаре вовсе не обязательно более значительная фигура по сравнению с тем, кто идет пешком. Каждый на своем месте способен дойти до предела в воплощении идеала – и художник, и философ, и политик, к сожалению, тоже.

Село Некое и его обитатели. Можно привести и еще одну иллюстрацию. Представим себе некое селение. Есть попросту те, кто живет в этом селении. Они плодятся и размножаются, ссорятся и мирятся, добывают пропитание – и всего этого вполне хватает, чтобы дать им содержание жизни, – и я старюсь говорить об этом без пренебрежения, потому как научился признавать возможную содержательность действительной жизни. У селян есть вожаки – им предоставляется самое почетное место: лучшие дома, лучшие куски, лучшие самки и т.д. Если мы представим себе живущего в селении художника, то и ему неплохо бы жить среди людей – хотя бы для того, чтобы иметь под руками натуру. Иногда художники оказываются при дворе, то есть в лучших домах – это бывает неплохо и даже очень хорошо для художника, если ему повезет избежать участи портретиста вожаков. Итак, художник живет среди людей, иногда занимая весьма почетное в селении место. А вот хата философа – с края селения. Он может даже и очень смутно знать, что происходит в селении, хотя скорее всего всё же знает. Его мало видят, и он мало кого видит, но при этом он просто-таки поражает своей проницательностью в отношении, казалось бы, мало видимых и знаемых им людей, а еще больше он поражает своим видением того, каким человек должен быть. В остальном он говорит что-то мало понятное, за что люди охотно прозывают его мудрецом, старясь избегать встречи с ним. Вожаки, пару раз призвав его к делам управления, так как были наслышаны о его уме, вскоре отказались от его услуг, видя, что ум у него какой-то не такой, какой требуется. Пусть себе живет на отшибе, пока мысли его не приняли слишком вредное направление, а если начнет умничать – мы его быстро укоротим. Таково положение философа. Святой же уходит из селения (от мирской жизни), уведя кого-нибудь вместе с собой, тогда как священник – чуть не самая почитаемая в селении фигура (вместе с вожаком), а уж как сопоставить фигуры священника и святого (да еще и отшельника) – это вы сами подумайте.

Философия как вечное умирание. Здесь же уместно вспомнить о гениальной догадке Платона, который сказал, что философ всю свою жизнь занят умиранием. Что это означает? По Платону это означает то, что философ освобождается от тела, отдавая предпочтение душе – умирание равносильно умерщвлению плоти. Когда же философ, наконец, совсем умирает, то добивается своего, потому как уже целиком свободен от тела, и остается одна душа. Но это слишком религиозная трактовка, фактически философ при такой трактовке оказывается не философом, но святым. Однако само это странное словосочетание – жизнь как умирание – очень верно описывает способ существования философа. Просто тут надо делать акцент на длительности и постоянности этого процесса. Философ всю свою жизнь только и делает, что умирает для мирской жизни – умирает, умирает, но никак не может вполне умереть. Он отрывается от земного, но не может вполне оторваться. Воспаряя, философ продолжает смотреть на Землю. Таково уж его положение в пространстве – между небом и землей.

Футбол

Цитата. «Должен же я что-то любить в своей жизни, кроме родины и ребенка. Вот я люблю футбол. Чем отличается футбол от театра? В футболе вы получаете то, что не можете получить в других видах деятельности. В театре берешь либретто и знаешь, на какой минуте Отелло начнет душить Дездемону. В кино к середине фильма понимаешь, кто кого убил. А в футболе все 90 минут живешь в неопределенности, потому что нельзя предвидеть результат. Это и есть настоящая жизнь». (Сергей Галицкий, предприниматель и основатель футбольного клуба «Краснодар»)

Не определение. Футбол – самая популярная игра на свете, спорт номер один.

Определение. Конечно, сделанное только что утверждение вовсе не является определением футбола, но его характеристикой, ведь если бы я сказал, что ложка незаменима при поедании супа, то тем самым я еще вовсе не определил бы, что такое ложка. Но определяться с тем, что такое футбол, а тем более с тем, что такое ложка – скучно. Современному читателю и так понятно, что это такое – я имею в виду футбол, – читателю будущего это может быть совершенно не ясно, но и тут менее всего помогло бы определение в духе, что это, мол, спортивная игра, в которой две команды по одиннадцать человек гоняют ногами мяч по полю (110 метров в длину и 60 метров в ширину), стараясь забить его в ворота соперника. Глупость какая-то. А вместе с тем так оно и есть.

Почему футбол лучший? Итак, я не буду пытаться определить, что такое футбол, но сконцентрируюсь на аргументах в пользу того, что это – спорт номер один. Самым сильным косвенным аргументом в пользу непревзойденности футбола является его невостребованность в США, где его и называют-то не футболом, но соккером, а футболом называют американский футбол, не имеющий с футболом ничего общего, но более всего похожий на испорченное туповатое регби. Так вот, к футболу в США изначально были совершенно равнодушны, но ему – футболу – было на это совершенно наплевать, и всякий чемпионат мира по футболу всё равно становился событием не какого-нибудь там европейского, но мирового масштаба. А теперь подумайте: страна, безусловный мировой лидер, законодатель всех мод на свете не смотрит футбол, а он всё равно процветает в мировом масштабе. На такое способен действительно лишь уникальный спорт. Сегодня, конечно, уже и про США нельзя сказать, чтобы там были вполне равнодушны к футболу, он сумел-таки навязать себя и американцам, что в лишний раз подтверждает его первенство в мировых масштабах.

Популярность не там. Кстати, это еще один косвенный аргумент – футбол очень популярен в странах, где в футбол играют или не очень хорошо, или даже из рук вон плохо. Кто, например, слышал про сборную Индии по футболу? Никаких у нее нет достижений, а вместе с тем и в Индии смотрят футбол, и он там очень популярен, хотя, как говорят, и уступает в популярности крикету – это такой то ли испорченный, то ли улучшенный примитивный бейсбол. С некоторой горечью можно вспомнить и о России, где футбол невероятно популярен, хотя играем мы, русские, в него весьма посредственно.

Гоооол! Но это аргументы косвенные, перейдем к главному прямому аргументу. Что все-таки делает футбол по-настоящему уникальным в сравнении с другими командными видами спорта? Гол. Да, именно гол. Гол – это когда мяч влетает в ворота, если кто не знал. Вы скажете, что голы забивают не в одном только футболе, хотя и называют это событие в разных видах спорта по-разному. Конечно, не только в футболе забивают голы, но в том-то и дело, что в футболе голы не похожи на результативные действия в разных там гандболах, а тем более в баскетболах. Гол – событие редкое, уникальное, кульминация игры, событие такой важности, какой и близко нет в том же баскетболе, где результативные действия происходят чуть не каждую минуту. Некоторые недалекие люди видят в этом преимущество баскетбола над футболом – мол, там всё время происходит что-то интересное, тогда как в футболе по целому часу ничего не происходит, но такие горе-аналитики ничего не понимают. Когда голы забивают каждую минуту, то очередной забитый гол (заброшенный в корзину мяч) не вызывает никаких особенных эмоций, когда же за целую игру может быть не забито и ни одного мяча, тогда забитый мяч действительно превращается в событие. Именно эта уникальность голевого события и выводит футбол на первое место в сравнении с другими видами спорта. Из популярных видов спорта соперником футболу мог бы быть, пожалуй, хоккей, где смысловой вес заброшенной шайбы тоже достаточно велик, но, во-первых, все-таки результативность в хоккее значительно выше футбольной, а во-вторых, игра на льду ни при каких условиях не могла бы стать столь же популярной, как игра на траве. И потом сама шайба такая маленькая и летит она так быстро, что и не успеваешь увидеть, как она вонзается в сетку ворот – это тоже минус. Когда мяч влетает в ворота – тут всё видно прекрасно, и этот момент словно создан для того, чтобы тут же в восторге воскликнуть: «Гоооооооооооооооооооол!!!». Или, наоборот, в горестном изнеможении проклясть всё на свете – если гол забит вашей любимой команде.

Результативная развлекуха. Современный футбол становится всё более зрелищным и результативным – в этом проявляется торжество общего развлекательного тренда, и хотя видеть на табло унылые 0:0 никому не хочется, но и большое количество забитых голов входит в некоторое противоречие с самим духом футбола, с уникальностью голевого события. Скажем так – отдельные голевые взрывы несомненно являются весьма привлекательными, но если общая результативность футбола как-то резко подскочит, то это уничтожит уникальность футбола. Как только гол перестанет быть уникальным событием, так сразу и футбол перестанет быть уникальным видом спорта.

Футбол и смысл. Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о смысле жизни в связи с футболом. Я уже говорил о том, что спорт – это наименее, но всё же осмысленная деятельность. Футбол как спорт номер один в наибольшей степени может претендовать на то, что занимающийся им человек живет осмысленной жизнью. Я же здесь нахожусь чуть ли не в наилучшей позиции суждения. Дело в том, что в детстве я был футболистом и достаточно одаренным, но главное, что футбол был для меня всем, он безусловно придавал моей жизни смысл. Подрастая, я играл всё хуже, но смысловая составляющая футбола никуда не исчезала. Как болельщик я ни секунды не сомневался в том, что, смотря футбол, я провожу время отнюдь не бессмысленно. Футбол был для меня Абсолютом, задать себе вопрос – а в чем смысл гонять мяч и забивать его в сетку? – было невозможно. Как, то есть, в чем? Смысл самоочевиден: когда смысл есть, он не нуждается в обосновании. И все-таки со временем я охладевал к футболу, а сейчас уже вполне охладел. По инерции я всё еще интересуюсь результатами и некоторыми личностями, но в целом я никак не могу допустить, чтобы футбольный результат испортил мне настроение хотя бы на пару часов или даже минут. А ведь раньше проигрыш любимой команды превращался в настоящую трагедию и меня очень злило, если кто-то насмехался над трагедийностью проигрыша, мне так и хотелось воскликнуть: «А зачем же тогда смотреть, если всё это не так важно?» Но теперь мне и самому всё это не так важно.

Какие же выводы следует сделать из пережитой мной трансформации от фанатичного увлечения к почти полному равнодушию? Вывода два. Первый вывод: я на собственной практике убедился, как легко можно нивелировать смысл даже такой деятельности, относительно которой точно знаешь, что смысл в ней есть. Перестало быть интересно – вот и смысла нет, причем нет смысла вообще, а не то, что лично для меня. Лишь предельно ясные и яркие воспоминания о прошедшей игроцкой и болельщицкой жизни позволяют мне сохранить уверенность в возможной осмысленности футбола как занятия. А не было бы этих воспоминаний? Тогда я со спокойной душой сказал бы, что всё это ерунда – и ошибся бы, конечно. Второй вывод: мое постепенное разочарование в футболе как смыслообразующем занятии не было вполне субъективным. Все-таки спорт всегда даёт лишь условный смысл, что противоречит понятию Абсолюта, а Абсолют есть нечто безусловное. Лишь в детстве, то есть в доминирующе бессознательном состоянии, смысл футбола был для меня полностью позитивным, но уже, скажем, в школе он становился всё более негативным – то есть футбол приобретал для меня смысл в первую очередь на фоне бессмысленности всего остального, а именно школьных занятий. Сбежать с урока на футбольную площадку – это был несомненный переход от бессмысленного к осмысленному занятию, но на первом месте тут уже стояла именно бессмысленность школьных занятий, а не осмысленный футбол. Чем дальше, тем больше футбол для меня становился именно бегством от бессмысленности, а не приобщением к смыслу как таковому. Я думаю, и почти не сомневаюсь, что это же можно сказать про подавляющее большинство футбольных болельщиков. Их боление – это в первую очередь бегство от бессмысленности существования вне боления. Да и про самих спортсменов можно сказать то же самое: спринтер может убежать от бессмысленности бытия, но вполне прибежать к смыслу он не может. Чтобы четко осознать все эти градации надо приобщиться к деятельности, дарующей подлинный смысл – для меня такой деятельностью стала философия. На фоне занятий философией футбол, конечно же, очень быстро меркнет, обессмысливается. Философия дает смысл позитивный – она уже не есть лишь бегство от бессмысленности, но главным образом она есть приход к смыслу. Итак, мой личный опыт подсказывает мне, что нужно с уважением относиться к спорту, но все-таки слишком глубокий интерес к спорту есть нечто, что должно превзойти. Глубина спорта недостаточно глубока. И даже футбола.

Пенальти и теория познания. Напоследок поговорим о пенальти. Пенальти – это одиннадцатиметровый (то есть наносимый с расстояния всего в одиннадцать метров) штрафной удар в футболе, самый верный шанс забить гол. Бедный вратарь защищает огромные ворота, а его буквально расстреливают в упор. Но это неинтересно. То есть интересно, но не в смысловом плане. А что интересно в плане смысловом? А интересно то, как назначают пенальти, а еще интереснее то, как об этом спорят. Одни кричат – был пенальти, а другие, как водится, кричат, что никакого пенальти не было. Но само по себе это еще тоже не очень интересно. А что же все-таки очень интересно? А очень интересно то, что спор этот может иметь, а может не иметь однозначного решения. А что в этом такого уж очень интересного? Сейчас объясню. Здесь уже речь идет не о футболе, здесь уже речь идет о теории познания. Так вот, когда зрители сидят на трибунах и смотрят за игрой, то само собой разумеется, что они, во-первых, скорее всего пристрастны (болеют за какую-то команду), а во-вторых, всякий эпизод видим ими всего одно мгновение – то самое мгновение, в которое он и происходит. Поэтому само собой разумеется, что зрители не могут быть компетентными судьями в вопросе о том, был ли пенальти или нет. Но и сами судьи тоже не могут быть до конца компетентными судьями, ведь хотя они и беспристрастны, но тоже видят эпизод одно мгновение, а потому вероятность ошибки довольно велика даже при полной компетентности судьи. А кто же тогда может быть до конца компетентным судьей? Разумеется, беспристрастный телезритель, но только в том случае, если ему показывают повторы эпизода со всех ракурсов. Сегодня, с применением технологий VAR, в роли такого телезрителя уже выступают и судьи, и тем самым, проблема, как кажется, должна была быть окончательно решена. Посмотрел повтор, разобрался, вынес вердикт – пенальти был или пенальти не было.

Но ничего такого не случилось и, по правде говоря, не могло случиться. Споры никуда не делись и это было легко предсказуемо, ведь и до всякого VAR телезрители имели возможность рассматривать эпизод с предполагаемым нарушением правил со всех возможных ракурсов – и всё равно спорили – был пенальти или нет? И вот теперь мы можем сделать некоторые существенные выводы, не лишенные ценности для теории познания. Вывод первый: сам по себе факт спора вовсе не указывает на то, что есть о чем спорить. Иначе говоря – можно четко увидеть, что пенальти был, и всё равно найдутся те, кто будет утверждать, что его не было. С этим ничего не поделать, но при этом мнением таких спорщиков можно спокойно пренебрегать. И в футболе, и особенно в науке. Вывод второй: наличие достаточно полной информации не гарантирует возможности полностью разобраться в ситуации. Природа, хоть природная, хоть природа человека всегда способна подбросить какую-нибудь каверзу, даже если всё вроде бы на виду. В применении к пенальти мы видим, что наличие полной картинки при четкой прописанности правил назначения пенальти всё равно не гарантирует отсутствия спорных ситуаций. Вывод третий: всегда может быть найдено наилучшее объяснение. В приложении к ситуации пенальти есть достаточно четкий критерий, позволяющий вынести верный вердикт: когда есть о чем спорить, лучше НЕ назначать пенальти. Назначение пенальти должно подразумевать бесспорность нарушения. Вы скажете, что в применении к теории познания это скорее означает необходимость промолчать, если до конца не уверен в своих выводах, но я настаиваю на редакции наличия лучшего объяснения. Неназначение пенальти есть такое же решение ситуации, как и назначение. Если у судьи есть возможность посмотреть повторы и вынести вердикт, то он обязан вынести верный вердикт, или он плохой судья. Если исследователь имеет достаточно информации в своем распоряжении, то он обязан прийти к ценному выводу. Но нет ли здесь противоречия со вторым выводом: что всегда можно оказаться в тупике? Противоречие есть, но в применении к теории познания тупик чаще означает, что все-таки что-то ускользнуло от исследователя, какой-то ракурс картинки он все-таки не увидел. Надо увидеть. Полнота информации подразумевает возможность разрешить ситуацию.

Итак, как видите, и футбол может быть полезен для теории познания. Хотите поспорить с этим? Но это только что было доказано – спорьте не спорьте, а это так.

Храм

Определение. Храм – дом Господа.

Каверзный вопрос. «Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?» - такой вопрос был задан одной древней старушкой в одном относительно современном фильме, и с момента его озвучания вопрос этот был много раз процитирован - с не менее многозначительным видом, чем он был задан. Вопрос довольно каверзный, но и несомненно важный. Ответ на этот вопрос подразумевает прямую и переносную трактовку слова «храм». Если под храмом мы понимаем именно храм, то есть дом Господа, то ответ на вопрос «Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?» может быть одним-единственным: много зачем. Более того, разум, слыша такие вопросы, должен прийти в состояние, близкое к бешенству – какие бы трогательные богомольные старушки его ни задавали, в этом вопросе явственно слышится громовой глас главного идиота в истории - Умара ибн аль-Хаттаба: «Если в этих книгах говорится то, что есть в Коране, то они бесполезны. Если же в них говорится что-нибудь другое, то они вредны. Поэтому и в том и в другом случае их надо сжечь». В общем, все дороги, не ведущие к храму, надо уничтожить. А равно и все храмы, каковые не есть храмы истинной веры. Религиозный фанатизм, он же вселенский идиотизм.

Священный театр. Однако и сам чистый разум может задать вопрос «Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?» - если под храмом понимать некое священное место, неважно, к какой сфере оно относится. «Зачем нужна дорога, если она не ведет в Академию?» - мог бы спросить философ. «Зачем нужна дорога, если она не ведет в театр?» - мог бы спросить Шекспир. В общем, «Зачем нужна дорога, если она не ведет к месту, в которое действительно стоило бы попасть?» А попасть всегда стоит лишь в какой-нибудь храм – будь то храм науки, искусства или попросту храм. Проблема, однако, состоит в том, что разные храмы не очень-то дружат друг с другом – те же театры испокон веку казались служителям храмов вертепом. А уж про кинотеатры и говорить нечего – один сплошной разврат. Слишком всё мирское. Но везде есть свое священное и мирское, и в религии мирского не меньше, чем в искусстве, а в искусстве – не меньше священного, чем в религии. Светскость же как отделение от религии (а не как светское времяпрепровождение) следует упорно отстаивать – только отмежевавшись от религии, и наука и искусство могут полноценно развиваться.

Стадион как сомнительный храм. А может ли в качестве храма выступить стадион? Будет ли правомерен вопрос: «Зачем нужна дорога, если она не ведет к стадиону?» В молодые годы я бы ответил – да, но сейчас я отвечу – нет. Стадион не дотягивает до звания храма. На стадион идут за зрелищем, и хотя это зрелище тоже иногда приподымается до уровня высокого действа, но оно не очищает страсти толпы. Театр может породить катарсис, а стадион может породить лишь массовое буйство. Впрочем, кинотеатры тоже сильно под вопросом – слишком много в них всякой чуши показывают. Зачем нужен кинотеатр, если в нем не показывают «Сталкер»?

Абсолютный храм. Все дороги рассуждений в настоящем словаре ведут к Абсолюту. Это понятие – Абсолют – и алфавитно-хронологически являет себя одним из первых, а по своему содержанию является наиважнейшим и всёсвязующим. Перечитайте статью «Абсолют» прямо сейчас.

Цель (Целе-центризм)

Определение. Цель – объект стремления. Думаю, к такому определению уже ничего не прибавишь, стремиться больше не к чему.

Пример словоупотребления: Жизнь человека, у которого нет в жизни цели, не может быть осмысленной, хотя жизнь человека, у которого есть в жизни цель, всё же может оставаться бессмысленной.

Целе-центризм – возвышенная концепция, согласно которой в центр жизни человека помещается стремление к избранной им цели, а всё остальное не так важно. Эта концепция произрастает из эгоцентризма, являясь способом преодолеть его. Эго, всё произрастает из Эго, и все цели хороши, пока они служат ублажению нашего Я. Но нет, не так. Цель, всё определятся через цель: если она достигнута, то жизнь прожита не зря, если же нет, то зря. Если Колумб (опять Колумб!) открыл Америку, то жизнь его состоялась, а если нет, то незачем ему было и рождаться. Если Ньютон (опять Ньютон!) открыл те самые законы, которые сегодня знает каждый школьник, то жизнь его прошла не зря, а если бы он остался в том самом Вулсторпе, где упало яблоко и где он в отроческие годы с рассеянным видом присматривал за хозяйством, производя впечатление бесполезного увальня… Так вот, останься Ньютон в Вулсторпе – и он так и остался бы увальнем, которого бы еще сочли и умственно отсталым. Ему не к чему было бы стремиться, потому что стремиться к процветанию хозяйства он не умел.

Семья как цель. Но скажут, что человек так уж устроен, что он ставит перед собой цели, поэтому жизнь всех людей более или менее целе-центрична. Нет, категорически не так. Если вы спросите у среднестатистического человека, в чем цель его жизни, то он не будет знать, что вам ответить, и в лучшем случае ответит, что он заботится о своей семье. Когда не знают, зачем живут, то чаще всего вспоминают о семье, это такая индульгенция на бессмысленность существования.

Цель как смысл. Конечно, концепция целе-центризма тесно связана с понятием о смысле жизни, и только ту цель можно поместить в центр своей жизни, которая и придает ей смысл. Благая цель в центре вашей жизни дарует вам осмысленную жизнь. Пустая цель дарует жизнь пустую.

Труд как цель. Также концепция целе-центризма тесно связана с понятием трудоголизма. Кто ясно видит возвышенную цель, тот считает потраченной впустую всякую секунду, потраченную не на стремление к ней. Надо превратиться в чистую энергию, которая целиком расходуется на стремление к цели, и более ни на что. Отдых – только чтобы набраться сил, подзарядить батарейки, а силы – для того, чтобы сделать новый шаг к цели.

Рабо-центризм. Для большинства заменой целе-центризма является работо-центризм, который еще можно назвать рабо-центризмом. Занятия (неважно какие занятия) помогают сделать жизнь более-менее структурированной, опять-таки они, подобно развлечениям, помогают отделаться от разного рода неудобных вопросов, из которых самым насущным является всё тот же вопрос о смысле жизни. Когда всё время чем-то занят, то можно и о смысле не думать. Когда же всё время занят чем-то осмысленным, то можно не думать о разного рода неурядицах, неизбежно сопровождающих любого человека, или использовать их как топливо для творчества. Рабо-центризм в тенденции делает человека рабом своего дела, тогда как целе-центризм наполняет его жизнь смыслом.

Обломов хочет жить. Отторжение целе-центризма чаще всего выражается в вопросе, который в свое время задал Обломов Штольцу, когда тот завалил ленивого, но симпатичного Илью Ильича делами: «А жить-то когда?». Есть люди, для которых дело – это не жизнь, а жизнь всегда начинается лишь когда прозвенел звонок, означающий окончание урока-рабочего дня. Но если ваша деловая жизнь напоминает школьный урок – тогда, конечно, чем быстрее вы бросите свои дела, тем лучше.

Литературный пример. В литературе кредо работо-центризма наиболее четко выразил математик Вечеровский из книги братьев Стругацких:

«— Когда мне плохо, я работаю, — сказал он. — Когда у меня неприятности, когда у меня хандра, когда мне скучно жить, — я сажусь работать. Наверное, существуют другие рецепты, но я их не знаю. Или они мне не помогают. Хочешь моего совета — пожалуйста: садись работать. Слава богу, таким людям, как мы с тобой, для работы ничего не нужно, кроме бумаги и карандаша…» («За миллиард лет до конца света»)

Но всё время работать способны многие. Многие прячутся от проблем жизни, уходя в дела, и это отчасти помогает. Однако же Вечеровский – человек творческий, и в его случае работо-центризм – это целе-центризм. И он именно что хочет сказать – не так существенно, что со мной происходит, если у меня есть возможность творить, а ведь в творчестве и происходит самое важное. А такой подход отваживаются практиковать уже немногие. Не уходить от жизни в дела, но помещать жизнь в дело – вот в чем суть целе-центризма.

Цивилизационный отбор

Подобно тому, как в природе или в домашнем хозяйстве осуществляется отбор разного рода биологических особей, подобно этому и в пространстве Цивилизации тоже осуществляется отбор особей разумных. В природе действуют отбор естественный (выживание наиболее приспособленных) и искусственный (отбор наиполезнейших для человека). В пространстве цивилизации действуют отбор естественный и отбор искусный.

Естественный цивилизационный отбор есть полный аналог естественного отбора в природе. Его задача – выстроить в человеческом обществе иерархическую пирамиду, наверху которой будут находиться естественные вожаки, а все прочие ступени будет заняты людьми в соответствии с их способностью приспособиться к наличной социальной реальности. Деление на начальников и подчиненных и распределение разного рода материальных благ – вот основное содержание жизни всё еще мало разумного, но вроде бы человека. Борьба за существование в развитом человеческом обществе довольно редко принимает форму собственно борьбы за существование, скорее она является борьбой за общественный статус, но борьба эта проходит зачастую в столь жесткой форме, что и здесь возникает вопрос о возможности полного заимствования биологического термина.

Под настроение естественный цивилизационный отбор можно называть и противоестественным. Цивилизация – это не природа, и то, что бывает естественным в природе, крайне редко может быть столь же естественным и в пространстве цивилизации. Наиболее наглядно противоестественность этого отбора проявляет себя при абортации творческих способностей человека. До тех пор, пока вы ставите перед собой цель преуспеть в жизни, противоестественный отбор может казаться вам вполне естественным, но как только вы поставите перед собой цель более достойную разумного существа, вы столкнетесь с полным непониманием, вы упретесь в непрошибаемую стену прямо-таки пещерного невежества, и пробить эту стену можно лишь с помощью механизмов искусного цивилизационного отбора.

Искусный цивилизационный отбор (далее – просто искусный отбор) есть отбор наиболее творчески одаренных индивидов. Его первейший отличительный признак – концентрация на отдельном человеке, на личности, а не на обществе. Его цель – выявить, на что способен человек и помочь ему раскрыть его творческие способности наиполнейшим образом. Дистанцирование от стадных интересов – вот его суть. Первоначально искусный отбор осуществляется за счет возникновения образовательных учреждений – разного рода университетов и их аналогов - школы я не упоминаю, со школами всё очень сложно, они скорее служат задачам естественного отбора. Что делать человеку, который не чувствует в себе склонности к военной службе, политической или административной карьере? Идти в университет. Но тут же мы понимаем, насколько это еще сомнительное средство. Университет является необходимой ступенью почти всякой карьеры, на этом настаивает само общество. Как и всякий общественный институт, университет продолжает обслуживать интересы общества, поставляя ему разного рода специалистов, и все-таки сама по себе университетская среда уже кардинально отлична от среды бюрократической. Во всяком случае подразумевается, что здесь должны выявляться и даже царить таланты, и хотя царят они редко, но выявляются довольно часто.

Древняя Греция и философия. По сути же искусный отбор эффективно работает лишь в тех обществах, где формируется полноценная культурная среда. Конечно, это процесс взаимо-подпитывающийся: формирование культурной среды способствует развитию талантов, а полноценное развитие талантов формирует культурную среду. Наибольшее счастье, когда в каком-то обществе возникает какой-то особый институт, где расцветают таланты, или просто существует повышенный спрос на ту или иную культурную деятельность. Так, Древняя Греция почему-то была необычайно благоприятным местом для философствования, а мастерская Верроккьо подготовила сразу нескольких гениев живописи. Так действовал искуснейший отбор в истории.

Советский Союз и шахматы. Иногда и общество может формировать благоприятную среду для развития талантов; так, например, в Советском Союзе были созданы необычайно эффективные школы балета и шахмат. Очевидно, что вне советской системы и балетные, и шахматные стандарты сразу же довольно резко падали. Но здесь все-таки подразумевается возможность, как бы так корректнее выразиться, не столько выявления, сколько воспроизводства способных индивидов, хотя, конечно же, невозможно воспроизвести Майю Плисецкую, поставить возникновение Плисецких на поток. И все-таки именно такая задача всегда и стоит перед системой: постоянное воспроизводство Плисецких и Каспаровых – в этом выражается непонимание системой культурной сущности процесса, но все-таки системные успехи говорят о том, что такого рода полутворчески-полупроизводственные системы иногда работают. И всё же всякая система по сути работает по принципам противоестественного отбора, и в конечном счете она хочет и творческих людей поделить на генералов и рядовых (начальников и подчиненных), а так как и в творчестве выявляются свои небожители (верхушка пирамиды), а рядом с ними толкется довольно много посредственностей, то непонимающему взгляду со стороны аналогия может казаться полной. Лучше всего различие между двумя иерархическими пирамидами видно в том, что творческими процессами довольно редко руководят выдающиеся творческие люди. Министр культуры никогда не бывает важнейшей фигурой в культурной среде, а чаще всего он является фигурой попросту второстепенной. Главнокомандующий Культурой с точки зрения культуры является рядовым. Не начальники созидают науку и искусство, но люди науки и искусства.

Точно? Прошлое суждение очень мне нравится, но истинность его под вопросом. Художественными руководителями лучших театров чаще всего являлись лучшие же режиссеры; также и крупные научные проекты чаще всего осуществлялись под руководством крупнейших же ученых. И однако никогда не надо забывать, что творческий человек есть творческая единица – единица, понимаете? И вот чтобы эта единица вдруг проявилась и нужен искусный отбор. Естественный отбор – отбор в тенденции скорее инстинктивный, искусный – преимущественно разумный. Только разум может заприметить и оценить талант, никаким естественным образом талант не проявится – он будет безжалостно абортирован – причем скорее всего на такой ранней стадии, что его носитель даже и не узнает о том, какие удивительные возможности развития он упустил.

Логическая скука. Разумеется, на практике логики естественного и искусного отбора переплетаются. Было бы наивно полагать, будто творческие люди вполне свободны от стремления к материальным благам и видному общественному статусу; точно так же было бы наивно полагать, будто выстраивание общественной иерархии происходит по принципу игнорирования способностей человека к тому или иному делу (например, военному). Но где-то даже и скучно постоянно напоминать о том, что в чистом виде та или иная логика работает редко, а когда работает, то (и это уже совсем не скучное суждение) чаще всего она приобретает скорее полностью абсурдный, чем полностью логичный вид. И все же сами по себе логики (противо-)естественного и искусного отбора принципиально отличаются друг от друга, и на эти отличия я указал.

Цивилизация

Определение. Цивилизация – это пространство общественной разумной жизни, в противовес Природе как пространству жизни неразумной. Тут же, конечно, необходимо сделать обязательную оговорку: цивилизация – это пространство пытающейся быть разумной жизни, а история человеческой цивилизации слишком подчеркивает это «пытающейся», так как разумного в истории намного меньше, чем хотелось бы. И человеку-то трудно быть разумным, а уж человеческому обществу – и подавно. Пространство собственно общественно-разумной жизни – это гипотетически-утопическая ноосфера.

Цивилизация и цивилизации. Немного потопчемся на классической проблематике: цивилизация в единственном и множественном числе. Есть Цивилизация, а есть цивилизации. Цивилизация – это как раз пространство, в наибольшей степени соответствующее представлению о разумной общественной организации жизни людей. Цивилизации во множественном числе – это цивилизации, как они сложились в ходе истории: западная, китайская, индийская, исламская и так далее, хотя основание для маркировки цивилизаций не всегда представляется очевидным – так, часто их маркируют по религиозному принципу (христианская, индуистская, исламская, конфуцианская, буддистская и еще какие-то), но часто имеет место смешение, и одну цивилизацию могут называть западной (по названию региона), другую – китайской (по названию страны), а третью – исламской (по религиозному принципу). Но это не суть важно. То есть суть, но это вы спорьте со специалистами, которые всю свою жизнь занимаются цивилизациями, а потому, даже если они ничего и не понимают в предмете, то могут настаивать на том, что их позиция приоритетна.

Запад как образец. Нас же сейчас интересует ответ на вопрос о том, имеет ли право какая-то из сложившихся в ходе истории цивилизаций именовать себя Цивилизацией в единственном числе (то есть собственно Цивилизацией), несколько свысока поглядывая на своих не имеющих такого права собратьев? И мы сразу же понимаем, какая из цивилизаций всерьез претендует на то, что она имеет такое право – это западная цивилизация. Все остальные, сколько бы они ни хорохорились, пытаясь выставить себя в качестве Цивилизации в единственном числе, в качестве примера для всех остальных цивилизаций, – но все эти попытки изначально выглядят смешными и имеют какой-то спрос лишь внутри самой этой возомнившей себя единственной Цивилизации. Запад же достаточно успешно проводил и проводит мысль о том, что западная цивилизация, собственно, и есть Цивилизация, а всем остальным цивилизациям, если они хотят реально цивилизоваться, следует брать пример с Запада, а так как брать с него пример никто особенно не торопился, то Запад и сам навязывал себя в качестве цивилизатора, завоевывая мир под лозунгом его цивилизования.

Обоснована ли такая позиция Запада? В том, что касается завоевания, конечно же – нет; само навязывание себя насильственным путем противоречит тезису о цивилизованном поведении. Но в том, что касается ценностного аспекта необходимо признать, что – да, Запад имеет весомые основания считать себя цивилизацией если не единственной, то особенной. Лишь на Западе «Я» индивида получило приоритетное значение над «мы» народа; лишь западная цивилизация выработала ясное представление о человеческой личности и ее правах, а человек разумный – это личность. Ни одна другая цивилизация не может похвастаться ничем подобным, более того, все они сами охотно декларируют, что это только Запад носится с идеей атомарного индивида, тогда как мы, слава небу, больше ориентированы на «мы», а не на «Я». То есть они сами кичатся своей очевидной нецивилизованностью, и сами же автоматически лишают себя возможности позиционировать себя в качестве универсальной цивилизации – потому что одно «мы» не может быть примером для другого, разные «мы» могут лишь сосуществовать, а чаще конфликтовать друг с другом. Если же положить в основу цивилизации «Я», то и воспроизводное от него «мы» может мыслиться универсально, как всеобщее «мы» разумных индивидов. Именно по этой причине западная претензия на универсализм наиболее состоятельна.

Древняя Греция как образец образцов. Колыбель же Цивилизации в единственном числе – это Древняя Греция, или Эллада – высочайшая из всех до сих пор существовавших цивилизаций. Вам так не кажется? Это не имеет значения, поскольку это факт, а факты остаются фактами, что бы там и кому ни казалось. Мимоходом отмечу, что Эллада не была христианской цивилизацией, поскольку Иисус Христос еще не родился. Зачем я это отмечаю? – а затем, что для западной цивилизации ее христианство является принципиальным, и таким образом возникает вопрос о правомерности наследия западного мира античному (греко-римскому). Я этот вопрос решить не могу. А вот что я могу, так это определить Элладу как олимпийскую цивилизацию, с ее грешными, передающими друг другу бокалы с амброзией, пирующими олимпийскими богами, – и с текстами Гомера, вполне успешно заменяющими «Библию». Впрочем, и вопрос о наследии Запада Элладе решается однозначно, что видно из истории западного мира, которая совершенно автоматически отслеживается от Древней Греции. Так что здесь важнее отложить у себя в уме мысль о том, что христианство не является обязательным спутником Цивилизации вообще.

Особый путь. Итак, можно довольно уверенно утверждать, что исторически высшей цивилизацией является западная цивилизация как наследник античной цивилизации. А остальные-то как? Ущербные они, что ли, какие-то? Мне сподручнее всего рассуждать о русской цивилизации, поскольку я к ней принадлежу. Существует ли какой-то особый русский путь и в чем он состоит? Конечно, особый русский путь существует, но в этом еще нет никакой заслуги. Вообще, все эти разговоры об особых путях никуда не ведут, поскольку все пути особые. И у каждого человека свой путь, и у каждого народа, и у каждой цивилизации. Россия же как раз наиболее ярко продемонстрировала несомненную полезность цивилизования через подражание Западу. Петр Первый насаждал в России цивилизацию самым варварским и самым, можно сказать, обезьянническим образом – как они живут, так и мы теперь будем жить, какое они платье носят, такое и мы будем носить, какие у них учреждения есть, такие и мы у себя заведем. Русские почвенники всех мастей никогда не простят Петру его нетрадиционную цивилизаторскую ориентацию, а вместе с тем нет и тени сомнения в том, что именно Петр Первый сделал для России как цивилизации больше всего, что именно он ее хотя еще и не цивилизовал, но привил ей цивилизацию. Все политические попытки отторгнуть привитое через подражание Западу всегда были признаком деградации русской цивилизации, вели к ее отпадению от цивилизованной жизни.

Учись у умного. Если ты видишь более высокий цивилизационный образец, то надо перенимать его – тут нет вопроса, точно так же, как если ты общаешься с более умным человеком, то надо учиться у него, если и сам хочешь поумнеть.

Русский суверенитет. Скажут, пожалуй, что Россия, конфликтуя с Западом, просто боролась и борется за свою самостоятельность. Это верно. Так а Петр разве не конфликтовал с Западом? Никакой идиллии в отношениях с западным миром у России Петра не было. Несмотря на всё западничество Петра, Запад не торопился признать модернизируемую Россию за «своих», и с тех пор так и не признает. Россия для Европы есть что угодно, но только не Европа. В этом и состоит особость русского пути: мы – страна-цивилизация, приобщившаяся к западной цивилизации, но не ставшая частью западного мира. В политологии есть такой термин – разорванная страна. Это – страна, элиты которой переняли более высокий цивилизационный стандарт, но народ этой страны более высокий стандарт не принял, а сама элита постоянно колеблется, пользуясь благами цивилизации, но подыгрывая народу в его стремлении отторгнуть чуждое иностранное влияние. Россия – классическая разорванная страна; Петр Первый сделал всё, чтобы превратить ее в западную страну, но она в нее не превратилась, и не могла превратиться, учитывая, что и сам Петр вполне традиционно относился к народу как к холопам. Были холопами до Петра, остались такими и теперь, только еще меньше воли стало, да еще и жизнь стала какой-то «не нашенской, не русской». Разумеется, что народ не питал теплых чувств к Петру, и прямо ненавидел Антихриста.

Россия против Запада. Судьба всех разорванных стран – переживать периоды почвенничества, то есть отторжения более высокой Культуры в пользу национального начала. С точки зрения развития Цивилизации – это всегда скверный период (бесконечные запреты, ограничения, свертывание всех свобод), но при более комплексной оценке ситуация очень сильно усложняется. Ни у одной суверенной страны нет иного выбора кроме как жестко отстаивать свои интересы. Если Россия как государство традиционно конфликтует с Западом как с союзом государств, то и Россия как цивилизация входит в конфликт с западной цивилизацией, и никакое культурное развитие не может в значительной степени сгладить политические противоречия. Что толку, что Россия в XIXвеке произвела на свет удивительнейшую из литератур? – возможно, величайшую литературу в мире. Для развития Цивилизации вообще это было очень важно, но для сплавления воедино западной и русской цивилизаций это не имело практически никаких последствий. Русские как были чужими для Европы, так и остались, и никакой Гоголь с Толстым и Достоевским ничего не изменили.

Индивид и народы. Но тут надо кое-что уточнить. Надо четче выявить сущность цивилизации в ее отношении к индивидам и народу. Цивилизация в единственном числе индивидо-центрична, цивилизации во множественном числе традиционны, или народны. Запад, как уже было сказано, и может претендовать на звание собственно Цивилизации, потому что на Западе полное развитие получила идея свободной личности. Но любой народ всегда тянет цивилизацию в традицию, поведение же государственных элит в этом смысле нельзя назвать предопределенным – более того, положение элит в традиционных цивилизациях может быть куда более привилегированным, поскольку в таких цивилизациях всегда отстаивается тезис, что всякая власть от Бога. Это довольно приятно – быть небожителем, наместником Бога на земле.

Столкновение цивилизаций. Под традиционной цивилизацией понимается весь уклад жизни народа; конфликты и войны с другими народами несомненно являются частью этого уклада, и, как таковые, они являются выражением жизни той или иной традиционной цивилизации. Из-за чего вообще конфликтуют и воюют народы? Из-за экономических, идеологических, религиозных и территориальных соображений, ну и еще, пожалуй, из соображений престижа и общего стремления усилить свое влияние, каковое, хотя и связано со всеми прочими соображениями, но является и самостоятельным. Самуэль Хантингтон, сформулировавший концепцию столкновения цивилизаций, ядром цивилизации полагает религию и цивилизационными считает конфликты на религиозной почве. Хорошо, только не очень понятно. То, что религия чаще всего очень важна в жизненном укладе народа несомненно, но почему она важнее прочих элементов этого уклада? Я готов пойти дальше и согласиться с особой ролью религии и даже назвать ее душой народной жизни, тогда как телом являются политэкономические интересы. Но даже признание за религией роли духовного ядра традиционной цивилизации не может служить основанием для маркировки лишь религиозных конфликтов как цивилизационных. Наполеон вторгся в Россию вовсе не по религиозным соображениям, поэтому тот конфликт России и Запада был нецивилизационным? Однако тот же Наполеон открыто декларировал весьма характерное для Запада пожелание прекратить русское влияние в мировой политике, можно сказать, убрать варварскую Россию из пространства цивилизованной жизни, вернуть ее в допетровское состояние где-то там на Востоке существующей варварской Московии. Следовательно, конфликт явно цивилизационный. Но не религиозный. А уж сколь часто экономические интересы маскируются религиозными или идеологическими, и говорить не приходится.

Столкновение народов. На самом деле яснее всего то, что столкновение народов синонимично столкновению цивилизаций, по каким бы причинам это столкновение ни произошло. Вообще, если мы понимаем под цивилизацией общий уклад народной жизни, то совершенно непонятно, как можно что-то в этом укладе считать выражением цивилизации, а что-то не считать? Весь уклад народной жизни – это и есть цивилизация. Традиционная цивилизация. Если один народ конфликтует с другим, то и одна цивилизация конфликтует с другой – по религиозным причинам или каким иным, а конфликт всё равно цивилизационный. На это возразят, что конфликты народов внутри одной цивилизации противоречат такому тезису – вроде как народы конфликтуют, а цивилизация-то одна. Но цивилизация, включающая в себя разные народы, может считаться единой лишь до тех пор, пока конфликты внутри этой цивилизации не разрушают цивилизационного единства, пока разные жизненные уклады продолжают укладываться в более общий уклад. Таким образом, можно сказать, что конфликты внутри цивилизации как раз и проверяют на прочность цивилизационное единство: существует ли оно, или конфликтующие народы являются носителями каждый своей цивилизации? Не может быть войны между народами, которая бы не ставила под сомнение их цивилизационное единство. Нельзя убивать друг друга и при этом считать себя братьями. Итак, разумнее всего придерживаться тезиса, что всякий конфликт между народами есть также и цивилизационный конфликт.

Хотя и тут интересно отметить, как всякий конфликт между народами приобретает черты религиозного (они, дескать, осквернили наши святыни), а также еще и то, что всякая замена религии в народном укладе довольно быстро приобретает все черты религиозного культа. Пример коммунистической атеистической идеологии в этом смысле разителен – с превращением Ленина в мумию, а текстов Маркса-Энгельса-Ленина в Священное Писание. Это, в целом, подтверждает роль религии как ядра традиционной цивилизации.

Столкновение культур. Итак, традиционные цивилизации очень даже могут сталкиваться друг с другом, а вот культуры разных народов сталкиваться не могут, во всяком случае в военном смысле. Также мне неизвестен пример, когда бы поводом к войне послужило какое-нибудь культурное событие. Ну, например, написал писатель книгу, она не понравилась соседнему народу, и он решил пойти войной на народ, к которому принадлежит писатель. Так не бывает, не было до сих пор и не будет. Вообще, высокая Культура вовсе не принадлежит к народному укладу, хотя уже и народная культура поводом к войне никогда не выступает. Культура сама по себе анти-воинственна. Но если традиционная цивилизация выражает общий уклад народной жизни, то Цивилизация в единственном числе, или собственно Цивилизация почти синонимична слову «Культура». И тогда становится понятно, что цивилизации никак не могут сталкиваться. В одном отношении всякое столкновение цивилизационно, а в другом – никакие столкновения не цивилизационны.

Шовинист Достоевский. Если мы теперь вернемся к конфликту западной и русской цивилизаций, то с Западом, конечно, конфликтует традиционная русская цивилизация, а не та, представителями которой являются Толстой и Достоевский. И даже традиционалистские установки того же Достоевского в этом плане ничего не меняют, как и его шовинистический национализм. Значимость национализма Достоевского в его искусстве не просто мала, а ничтожна, и все его мелочные выпады против полячишек остаются глупыми выходками, не более. Если бы Достоевский поставил свое искусство на службу своему шовинизму, то не стать бы ему всемирно признанным гением, представителем Цивилизации как таковой.

Единая Цивилизация. Так вот, цивилизации не могут конфликтовать друг с другом – если это подлинно цивилизации, то их конфликт невозможен. Эта невозможность проще всего объясняется так, что Цивилизация сама по себе изначально мыслится как Цивилизация в единственном, а не во множественном числе. В Цивилизации нет народа, но есть культурные люди, а культурные люди могут ссориться друг с другом, но воевать друг с другом они не могут. Конфликт русской цивилизации с Западом, следовательно, вроде бы следует рассматривать как конфликт русской традиционной цивилизации с Цивилизацией в единственном числе, но и тут есть серьезный подвох, потому как и сам Запад тоже лишь ограниченно воплощает цивилизационный идеал. У Запада есть свои вполне стайные традиционные интересы, а воюют всегда стаи, даже если эти стаи имеют понятие о правах человека. Поэтому-то никакие культурные достижения народов не идут в расчет, когда политическая ситуация накаляется. Ведь сталкиваются-то народы, а не индивиды, носители традиций, а не носители Культуры.

Двойственный Запад. Проблема, однако, всё еще не решена. Цивилизация в единственном числе по определению не может быть традиционной цивилизацией, но когда западная цивилизация вступает в конфликт с другими цивилизациями, то она, выходит, и традиционная и в единственном числе? Да, выходит. И не только западная, но и любая. Любая цивилизация является и традиционной (по укладу жизни народа), и в единственном числе (по культурным достижениям). Запад, как может показаться, может похвастаться лишь своей большей цивилизованностью, приоритетом Цивилизации в единственном числе над традиционной цивилизацией. Однако и внутреннее развитие западной цивилизации, весь уклад ее народной жизни тоже нетрадиционен. Запад и в своем внутреннем развитии может похвастаться тем, что он привил цивилизацию всему народу, а не какой-то отдельной его привилегированной прослойке. И всё же масса остается массой, она никогда не может быть вполне цивилизованной, внутри нее всегда спит почвенническое стремление отторгнуть Цивилизацию в пользу традиции, а любой конфликт опять-таки несет в себе слишком много от государственно-хищнических интересов, чтобы рассматривать его в измерении – «Цивилизация воюет против варваров с целью их цивилизации». Воюют всегда варвары – хотя бы и более цивилизованные с менее цивилизованными. В общем, я продолжаю придерживаться сформулированного подхода: столкновение цивилизаций всегда есть столкновение традиционных цивилизаций, поскольку это столкновение народов, а вовсе не Культур. В таком подходе достаточно путаницы, чтобы не считать его слишком логическим, но проистекающим из жизни, а всё проистекающее из жизни запутанно, но в нем куда меньше надуманной путаницы, которую привносит человеческий ум, говоря о столкновении Культур или считая цивилизационными лишь конфликты на религиозной почве.

Русская империя. Русская государственность остается традиционно реакционной, хотя и тут выявляется двойственная сущность русской традиционной цивилизации по отношению к Западу. Русская империя в полной силе стала жандармом Европы и всегда рассматривалась Европой как варварская угроза европейским ценностям, но та же самая Россия дважды сыграла роль спасителя Европы от диктаторских поползновений сначала Наполеона, а потом Гитлера. Гитлер в особенности выступил в роли цивилизованного варвара, показав, к чему может приводить культурное развитие и почему сам Запад не может приравнивать себя к Цивилизации в единственном числе. Но, сыграв решающую роль в разгроме Гитлера, новый вариант русской империи – Советский Союз – тут же стал играть для Европы привычную роль варварской угрозы – на этот раз «красной». Этот конфликт будет возобновляться до тех пор, пока развитие цивилизации в России всерьез не затронет ее государственности, но это дело и не настоящего, и не ближайшего будущего.

Русский Левиафан. Но почему русская государственность традиционно реакционна? На этот вопрос я ответить не берусь, я не чувствую себя достаточно компетентным, а делать прекраснодушные заявления в духе – «Давайте с завтрашнего дня уважать права человека, свободу творчества и свободный рынок» – мне не хочется. Очевидно, существуют веские причины, по которым Россия как государство раз за разом оказывается государством жестко-авторитарным, а все неудачные попытки реформ заканчиваются привычными заморозками, чередующимися с благословенными оттепелями и застоями. Очевидно также, что эти веские причины не могут служить индульгенцией псевдо-вечному авторитарному произволу, и что борцы за свободу смогут когда-нибудь победить. Что ж, как ждут второго пришествия, так и мы подождем второго декабристского восстания, на этот раз успешного. Хотя я не уверен, что принадлежу к этому «мы». Подобно Пушкину, я буду всецело сочувствовать этому восстанию, но, надеюсь, не попаду на него. Восстания восстаниями, а мне интереснее существование Культуры в цивилизации Россия. В конце концов всё на свете познается по принесенным плодам, и всякая цивилизация может считать себя сформировавшейся лишь в том случае, если она дает миру высокую Культуру. Культура же – это в первую очередь науки и искусства, а не религия и политика. Проводя аналогию с религией как душой традиционной цивилизации (с политэкономическим телом), можно сказать, что душой Культуры является искусство, а естественно-гуманитарные науки – это ее тело. Но это так, к слову.

У нас же сейчас речь идет о том, что без высокой Культуры нет Цивилизации, при всех возможных завоевательных или экономических успехах. Чингисхан, завоевавший всё, что мог, Цивилизации не породил, потому что кочевая культура не может быть названа высокой, если вообще может быть названа культурой. Запад со всеми своими правами человека недорого бы стоил, если бы именно на Западе не получили полного развития такие творческие гиганты, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Ньютон и многие другие.

Ломоносов как русский Леонардо. Так вот, что можно сказать о русской цивилизации с точки зрения развития ее Культуры? История России дает один чрезвычайно интересный пример, показывающий, как великие задатки не получают полного развития при недостаточной цивилизованности общества. Я имею в виду деятельность выдающегося русского ученого, поэта, художника, историка, – в общем, человека, преуспевшего во всем, за что он брался – Михайло Васильевича Ломоносова, русского Леонардо да Винчи. Тут интересны два момента: во-первых, Ломоносов учился за границей, на Западе, и только эта учеба помогла ему стать тем, кем он стал, то есть и тут мы должны четко отследить благотворное влияние Запада в цивилизационном плане. Россия XVIIIвека, едва-едва цивилизованная Петром, собственно Цивилизацией еще не стала, и как раз фигура Ломоносова очень четко высветила ее недостаточную цивилизованность. Но почему недостаточную, если уж было сказано, что Ломоносов преуспел во всем, за что брался? Да, преуспел, но ведь Леонардо да Винчи он так и не стал, а стал именно что русским Леонардо. Но мощь фигуры Леонардо, как и других величайших гениев, состоит именно в их универсальности. Быть русским Леонардо – значит не быть Леонардо, а вместе с тем невозможно найти в самом Ломоносове хоть какой-то изъян. Вывод – изъян надо искать в окружающих его условиях, в недостаточной зрелости русской цивилизации. Будь русская цивилизация XVIII века более зрелой, и Ломоносова бы сегодня чтили наравне с Леонардо во всем мире.

Пушкин как всемирный гений. Если в XVIII веке цивилизация в России всё еще не вызрела, символом чего и стала колоссальная, но всё же недоразвитая фигура Ломоносова, то век девятнадцатый стал веком расцвета русской цивилизации, символом чего стала фигура первого русского всемирного гения – Александра Сергеевича Пушкина. Здесь особенно важно отметить роль Лицея в формировании Пушкина, а Лицей был уникальным образовательным учреждением, уникальность же его состояла не в каком-то особенно высоком уровне преподавания, но в невиданной для России свободе личности обучающихся, которые к тому же были оторваны от своих домов (читай – от русских корней, от традиции) и жили вместе в обстановке дружеского общения и творческого соревнования. Свобода личности лицеистов стала той самой средой, в которой созрела русская цивилизация. Пушкин писал свои стишки – а именно так до конца его жизни и даже и первое время после его смерти оценивали его деятельность высокие государственные мужи – и родил русскую цивилизацию. О высоких государственных мужах того времени можно и позабыть преспокойно, а вот Пушкина – нет, не забудешь. Петр привил цивилизацию России, а Пушкин ее родил.

Русский Пушкин и Запад. Тот же Пушкин стал еще одним символом двойственности отношений Запада и России. Пушкин всегда мечтал побывать в Европе, дабы посетить ее библиотеки, музеи, парламенты и публичные дома, но его так и не выпустили из России, небезосновательно опасаясь, что, вырвавшись из России на свободу, он предпочтет свободу России. С точки зрения священной свободы личности здесь имеет место вопиющий государственный произвол, варварское деяние. Но кто даст гарантию, что если бы молодой Пушкин сбежал в Европу, то он бы состоялся как Пушкин? А если бы он не состоялся как Пушкин, то это была бы потеря не только для России, но и для Культуры всего мира, для Цивилизации в единственном числе. Пушкина заперли дома, но эта запертость в целом оказалась творчески благотворной. Такова и Россия – учится она у Европы, но замкнута в себе. Отказ от учебы ведет к явной деградации, но и попытки сблизиться с Западом не приводят к хоть сколько-то долгосрочной дружбе, а главное к ощущению, что русская цивилизация может быть принята там «за своих», или что она тут может воспринять Запад «за своих». Запад привык считать нас варварами, а мы привыкли подыгрывать Западу. Тот же Пушкин, как мы помним, по мере взросления всё больше проникался русской национальной гордостью, хотя, слава небу, он не вполне отрекся и от свободолюбивых идеалов юности. Тут мы снова сталкиваемся с ситуацией проблематичности какого-то выбора: если ты живешь в России, если Россия твоя Родина, то ты волей-неволей защищаешь ее общий жизненный уклад (то есть традиционную русскую цивилизацию) и даже начинаешь проникаться ее национальными интересами, при всей возможной критике монструозной русской государственности.

РКЛ. Где Пушкин – там и русская классическая литература, о которой я не перестаю и думать, и рассуждать, и нахожу всё новые поводы обращаться к этой теме, наверное, много и повторяясь, да только тема стоит того. Русская классическая литература – русская фантастическая литература – русская межгалактическая литература. Лучшая литература в мире. Лучшая. Во всем мире. Родилась в России. С помощью западного влияния, но в России. Если уж Запад и сам так упорно настаивает на незападности России, то и мы, русские, тем более не станем настаивать на ее западности. Каковы бы ни были влияния, но русская цивилизация сформировалась как цивилизация самостоятельная, а русская классическая литература стала символом золотого века этой цивилизации.

Великорусская гордость. И тут мы должны рассмотреть и решить еще один важный вопрос. Когда Запад претендует на роль Цивилизации в единственном числе, то он тем самым как бы узурпирует права на все цивилизационные достижения, где бы они ни случились. Нельзя сказать, чтобы такие претензии были совсем безосновательны, потому как в случае с той же Россией роль западного влияния в ее цивилизовании все-таки очевидна, но Цивилизация в единственном числе всё же остается не какой-то конкретной исторической цивилизацией, но, можно сказать, собранием всех высочайших достижений Культуры, где бы они ни были свершены. Поэтому если русская классическая литература родилась не где-то, но в России, то мы уже не можем считать ее достоянием западной цивилизации, хотя и должны считать достоянием Цивилизации вообще. И все-таки это очень русская литература, узнаваемо русская. Этим можно гордиться.

Цивилизация как цивилизованная жизнь. Правда, мы не должны забывать (а я почти забыл), что Цивилизация не может быть сведена к совокупности культурных достижений, но она также означает повседневную цивилизованную жизнь. А что это такое – цивилизованная жизнь? Во-первых, это конечно, жизнь мирная, во-вторых – это жизнь светская, в –третьих – это жизнь как минимум в некотором достатке, в-четвертых, это жизнь, наполненная культурными интересами, наконец, в-пятых, это жизнь, в которой гарантировано личное пространство личности, личная свобода. Это пятое условие личной свободы на самом деле является наиглавнейшим и в чем-то чуть ли не единственным. Там, где возможна свободная личность, возможна и Цивилизация – и как совокупность творений Культуры и как повседневная цивилизованная жизнь. Свобода личности подразумевает и свободу от церковно-государственного диктата, и некоторый достаток, и приоритетный интерес к Культуре. Всё есть в свободе.

Русская свобода. Вернувшись к больному вопросу о русской цивилизации, нетрудно заметить, что главная проблема ее цивилизованности состоит именно в том, что она не может обеспечить людям повседневную цивилизованную жизнь. Но как же тогда сумела состояться великая русская культура XIX века? Отчасти по античному образцу, хотя и с сильной русской спецификой. Критики античности всегда вспоминают о рабстве: да, античная культура была великой, но покупалась она ценой творчества и свободной жизни для немногих за счет рабства многих. В XIX веке в России сложилась схожая ситуация. Крепостное право – русское рабство, а крепостные крестьяне и составляли русский народ. Итак, народ в рабстве, но вот русская аристократия, хотя ее и сложно назвать свободной, но она во многом была независимой. Да, царь есть царь, помазанник божий, громовержец, способный стереть в порошок любого Прометея, и все-таки русское дворянство пользовалось достаточными привилегиями, чтобы считаться свободным, – до тех пор, пока оно не бунтовало против власти. Тут опять приходится вспоминать Пушкина – он был сослан как бунтарь, а если бы поучаствовал в декабристском восстании, то был бы сослан навеки, но, после исторической встречи с Николаем I, пообещав более не бунтовать против власти, он получил свободу достаточную, чтобы жить и творить. Пушкин – символ русской творческой свободы – свободы с позвякивающими рядом цепями, но все-таки свободы.

Русский гуманизм. А как же крепостное рабство и вообще привычная несвобода русской жизни? Ведь то же декабристское восстание своей главной задачей ставило как раз уничтожение крепостного права и ограничение абсолютной монархии. Что ж, следует отдать должное русской культуре – в ней всегда было исключительно сильно гуманное начало, причем гуманное в привычном смысле – то есть как любовь ко всем людям и в первую очередь как сострадание несчастным. В той же античности мы ничего похожего не найдем. Русский культурный гуманизм – искупление греха русского абсолютного самодержавия.

Идеальная практическая ситуация. Под конец осталось рассмотреть вопрос о том, какое время наиболее благоприятно для развития высокой цивилизации. На этот вопрос я отвечу сразу же: наиболее благоприятным представляется время, когда традиционные ценности расшатываются, но всё еще остаются достаточно устойчивыми. Собственно, развитие цивилизации с неизбежностью и расшатывает традиционные ценности, однако, когда они уж слишком расшатаются, а то и рухнут, то уже трудно разглядеть что-то, кроме Содома и Гоморры. Свобода жаждет вырваться из цепей, но, совсем забыв о цепях, она превращается в разнузданность. Похабные римские излишества – символ такой цивилизационной разнузданности. Всякое же выдающееся произведение искусства или научное открытие – символ расцвета цивилизации.

Шарашка

Шарашка. Исторически – научно-тюремное учреждение, в котором заключенные ученые (заклюученые) работают на благо Родины, искупая свою несуществующую вину существенным научным трудом. Вместо того, чтобы валить лес, они изобретают ядерное оружие или что-нибудь не менее доброе и прекрасное. Сама шарашка была изобретена не учеными, но Сталиным. Это очень удобно – держать человека на привязи; зачем ученому свобода, если можно обеспечить ему эффективную научную работу и в тюрьме? Ученый ведь хочет заниматься наукой в первую очередь, а если так, то пусть сидит и занимается, а то на свободе только соблазны лишние. Всегда лучше, когда человек сидит, как-то на душе спокойнее. Это Сталин так думал, и всякий старый и новый тиран думал и продолжает думать именно так. А что думаю я?

Шарашка как понятие. Понятийно под шарашкой следует понимать любое место, где плодотворная творческая работа обеспечивается за счет существенного ограничения свободы. И тут невольно задумаешься – а не мечтает ли иногда и сам творческий человек оказаться в такого рода понятийной шарашке? Нужна ли ему какая-то свобода, отличная от свободы заниматься любимым делом? Кому-то такая постановка вопроса может показаться некорректной: в самом деле, когда писатель сидит и пишет роман, то он, конечно, некоторым образом отъединяется от окружающего мира, но это вовсе не значит, что он не должен иметь возможности выйти погулять, когда ему хочется, а должен жить по тюремному распорядку. Чтобы сидеть за книгой, не обязательно сидеть в тюрьме. Но, повторюсь, сами творческие люди мечтают о ситуации, когда им буквально ничего не будет мешать, когда они останутся буквально наедине с творимым ими объектом, а это и означает стремление лишить себя всякой свободы, кроме свободы творчества.

Болезнь как благо. Сколь многие творцы выражали мысль о полезности болезни, например. И Паскаль об этом говорил, и Гоголь, и Дарвин. Многие. То есть я не знаю, кто еще, но «многие» звучит внушительно, хотя в отношении творческих людей и не вполне уместно, потому как их и вообще-то немного. А почему они все-таки были склонны принимать болезнь как благо? Да потому что болезнь поневоле заставляет человека концентрироваться лишь на важнейшем и избегать рассеянного образа жизни. То есть болезнь опять-таки нужна для того, чтобы перестать быть свободным для чего-либо, кроме творчества; она выступает именно что в качестве тюрьмы, благотворно ограничивающей легкомысленную свободу человека. И вообще настраивает на более серьезный, возвышенный лад.

Но ведь есть и примеры, когда творческие люди вполне или относительно здоровы и гуляют на свободе и тем не менее находят возможность раскрыть свои таланты полностью. Конечно. Но я всё время возвращаюсь к основной, потаенной или ясно выраженной мысли творческого человека: остаться максимально возможным образом наедине с творимым им объектом, оказаться, так сказать, запертым с ним в одной камере. А это и есть мечта о шарашке.

Тюрьма как благо. Обратившись к литературе, вспомним об аббате Фариа - персонаже даже более интересном, чем сам будущий граф Монте-Кристо, в настоящем Эдмон Дантес. Когда Фариа демонстрировал Эдмону чудеса эрудиции, подлинного ума и изобретательности, то:

«– О чем вы думаете? – спросил аббат с улыбкой, принимая задумчивость Дантеса за высшую степень восхищения.

– Во-первых, о том, какую огромную силу ума вы потратили, чтобы дойти до цели. Что совершили бы вы на свободе!

– Может быть, ничего. Я растратил бы свой ум на мелочи. Только несчастье раскрывает тайные богатства человеческого ума; для того чтобы порох дал взрыв, его надо сжать. Тюрьма сосредоточила все мои способности, рассеянные в разных направлениях; они столкнулись на узком пространстве, – а вы знаете, из столкновения туч рождается электричество, из электричества молния, из молнии – свет». (Александр Дюма. «Граф Монте-Кристо»)

Замок Иф превратился для аббата Фариа в самую настоящую шарашку, и именно здесь его таланты раскрылись наиболее полным образом. И это не совсем миф; вспомним о замечательных книгах, написанных в тюрьме: «Майн Кампф» Гитлера, «120 дней Содома» маркиза де Сада – то есть, извините, я конечно же имел в виду «Город Солнца» Кампанеллы и «Утешение философией» Боэция; в России самое известное произведение, написанное в тюрьме – «Что делать?» Чернышевского. Конечно, заключенные в таких случаях вовсе не выполняли заказ тюремщиков; тюремщики понимают пользу от заклюученых и вообще от интеллектуалов, только если те выдумывают что-нибудь полезное для государства. Но всякое творчество, осуществляемое в условиях несвободы, понятийно подпадает под творчество в шарашке: например, любое творчество в период сталинизма, независимо от того, прославляло оно вождя народов, изничтожало или игнорировало. «Мастер и Маргарита» - лучший роман советской эпохи – написан в шарашке и есть реакция на невозможность для писателя быть свободным. Художник может работать на заказ, но не может творить по указке: даже за решеткой он должен сохранять возможность говорить только то, что считает нужным. Художники умудряются сохранять эту возможность против всякой вероятности – пример Булгакова в этом смысле остается ярчайшим.

Дон Кихот как скорбный плод. Самым ценным экземпляром во всемирной тюремной библиотеке мог бы стать «Дон Кихот» Сервантеса, и эта книга часто и даже почти всегда фигурирует в списке книг, написанных в тюрьме, хотя подлинных исторических оснований для этого и нет. Известно, что Сервантес сидел в севильской тюрьме, имеется указание самого Сервантеса на то, что образ Дон Кихота родился в темнице – обиталище унылых звуков. Но все-таки Сервантес, конечно, не написал «Дон Кихота» в тюрьме, но задумал его, по-видимому, именно там. Именно в тюрьме, когда он уже окончательно свихнулся, в голову ему пришла такая странная мысль, какая еще не приходила ни одному писателю на свете, а именно: он почел благоразумным и даже необходимым как для собственной славы, так и для пользы отечества написать книгу о начитавшемся рыцарских романов и решившем самому стать странствующим рыцарем чудаке Дон Кихоте. Материал у него был под рукой: не он ли сам всегда был полон самых возвышенных рыцарских мечтаний, и куда они его привели? В тюрьму. Однако же, судя по историческим описаниям, тюрьма эта менее всего походила даже на шарашку и написать в ней хоть что-нибудь связное, кроме прошения королю (Филиппу II) о помиловании, было совершенно невозможно. Сервантес и написал прошение, каковое было удовлетворено, а уже оказавшись на свободе, он написал и «Дон Кихота». На свободе написал, не в тюрьме. Запомним это.

Высоко, но не выше. Характерная особенность творчества в шарашке – возможность достичь высоких, но не высочайших результатов. Ограничение свободы всегда пагубно для творчества, потому как творчество свободно по своей сути. В шарашке может работать выдающийся физик, но Эйнштейн в ней работать не может. Эйнштейн, чтобы стать Эйнштейном, должен быть свободен; Сервантес, чтобы написать «Дон Кихота», должен выйти из тюрьмы. А как же аббат Фариа? Но он литературный персонаж, да еще приключенческий. В реальности загнулся бы он в этом самом замке Иф, так ничего толком и не сделав.

Побег из шарашки. Шарашка остается шарашкой – тюрьма, в которой можно сохранять намек на творческую свободу, остается тюрьмой, отравляя жизнь и мешая творчеству. Всякий, кроме Паскаля, скажет, что лучше быть здоровым, чем больным, и всякий, кроме аббата Фариа, скажет, что лучше находиться на свободе, чем в тюрьме. Что ж, это правда - лучше. Мечта о шарашке есть не вполне здоровая мечта, которую следует модифицировать и представить в виде: можно творить и в шарашке, но лучше бы все-таки вырваться из нее, а еще лучше – так и вовсе не знать о ней. А что касается разного рода искусительных отвлечений, поджидающих творца на свободе – что ж, вас искушают, а вы не искушайтесь, вас отвлекают, а вы не отвлекайтесь. Это, между прочим, всех касается, а не только творцов.

Шарашка номер один. Необходимо, по-видимому, все же провести четкое разграничение между различными ситуациями пребывания в понятийной шарашке. Первая ситуация – когда творческий человек сознательно ограничивает свою свободу, концентрируясь исключительно на творчестве. Такое ограничение неизбежно, но в качестве тюремщика тут выступает сам творческий человек, а ограничение свободы вообще подразумевает сохранение полной творческой свободы. Можно даже сказать, что, помещая себя в творческую тюрьму, художник тем самым утверждает приоритет свободы заниматься творчеством над свободой заниматься чем-либо иным. Такова шарашка номер один – ее можно сравнить с необитаемым островом, где художник оказывается ровно на то время, какое ему потребно, чтобы создать произведение. Когда есть уверенность в том, что по своему желанию он вернется к людям и принесет им свои творческие плоды – эта ситуация несомненно-желанна для творца.

Шарашка номер два. Вторая ситуация – пребывание в несвободной среде при сохранении физической свободы и проблематичной, но возможности делать то, что ты хочешь; например, пребывание в стране-тюрьме, но всё же на свободе. Художник в этой ситуации уже не может сохранять полную автономию, но и тюремщик-тиран отнюдь не всегда может и даже не всегда стремится заставить художника делать то, что потребно системе. Как правило, самые яркие творческие вспышки в несвободной среде как раз-таки направлены против несвободы. Критикуя несвободную систему, художник утверждает свободу творчества. И все же почти очевидно, что в такой ситуации неизбежны серьезные творческие потери: художник не может раскрыться до конца, и мы так и не узнаем о максимуме его способностей.

Советское кино и русская классическая литература. Куда менее очевидна ситуация художника при серьезных послаблениях невыносимо жесткого режима – так, периоды оттепели, а особенно застоя, пожалуй, можно считать вполне подходящими для советских творцов, а порукой тому являются удивительные творческие плоды этого времени. Я опять возвращаюсь к фильму «Сталкер» или мультфильмам Норштейна и Хитрука – где, кроме советской шарашки, они могли быть созданы? Отъединение от свободно-развратного западного мира (железный занавес) скорее пошло на пользу Тарковскому и Норштейну. Да, именно так. Еще сложнее обстоит дело с творчеством в Российской империи, а ведь ее тоже не назовешь свободным государством, но вся русская классика родилась в этом «не назовешь свободным» государстве. Впрочем, тут можно применить и довольно ясные критерии: например, возможность свободного перемещения по стране и выезда за границу. У Пушкина такой возможности не было – у него не было той самой ценимой им свободы «по прихоти своей скитаться здесь и там, дивясь божественным природы красотам», поскольку в каждом своем шаге он должен был отчитываться перед властями – это явная ситуация шарашки второго типа. Да и радостно трепетать «пред созданьями искусств и вдохновенья» он тоже в полную силу не мог – ведь многие из этих созданий за границей прописались. Красот-то природы и в России навалом, но на картины и скульптуры предпочтительнее или как минимум желательно было бы где-нибудь в Италии посмотреть. Нельзя. Сиди тут, под надзором. Шарашка, значит, полу-тюрьма. Но если сам Пушкин творил в шарашке номер два, значит и такая шарашка никак не затрагивает творческой свободы? – раз Пушкин вполне состоялся. Раз вполне состоялся САМ Пушкин! Да вот не такой это простой вопрос, учитывая судьбу и раннюю смерть Пушкина. Да, он был достаточно свободен, чтобы стать солнцем русской поэзии, но закатилось это солнце слишком рано все-таки – вполне вероятно, что в этом раннем закате можно винить противоестественное для художника состояние несвободы. Лермонтов ушел вовремя, а вот Пушкин – непонятно…

Шарашка номер три. Наконец, третья ситуация – вполне физическая шарашка, то есть творчество в местах лишения свободы. История подсказывает, что и это возможно, что и в тюрьме можно творить, причем можно творить и по указке тюремщика, хотя это в большей степени характерно для точной науки; в искусстве тюремное творчество часто и даже в тенденции уходит в жесткую оппозицию системе. Но здесь опять-таки нет полной ясности – что же следует считать камерой для творческого человека? Булгаков, внешне вполне уютно устроившийся в тридцатые годы (любимая женщина, налаженный быт, дружеское общение), всё равно был советским заключенным. Советский Союз был тюрьмой для Булгакова, сам воздух здесь был отравлен чуждой ему идеологией, то есть формально Булгаков находился в шарашке номер два, а по сути – в шарашке номер три. Да и что быт, если пьес все равно не ставят, а взамен только в газетах травят? Что толку писать, если ты под запретом? Ну а свободным в тридцатые годы (и вообще при Сталине, то есть в годы почти непрекращающегося большого террора) не мог чувствовать себя никто – общее ощущение-предчувствие «сейчас придут и арестуют» слишком часто становилось конкретикой и создавало соответствующий психологический фон, что в случае Булгакова усугублялось тем, что он был официально признанной контрой. И все-таки, нет, все-таки это какой-то экстремальный вариант шарашки номер два, всё же физическое пребывание на свободе слишком важно, чтобы спутывать его с психологическим. В застенках НКВД роман «Мастер и Маргарита» не был бы написан, а на свободе – был. Вобьем себе в мозг: тюрьма – плохой творческий вариант. Заметим, кстати, что даже и «Архипелаг Гулаг» был написан Солженицыным все же на свободе, а не в лагере. Это довольно символично.

Шахматы

Определение. Что такое шахматы знают все – это такая древняя интеллектуальная игра, в которую с удовольствием играют и сегодня. Сама по себе она лучше определяется указательно, а не словесно. Если вы умеете играть в шахматы, то вам не надо объяснять, что это такое, а если не умеете, то бессмысленно объяснять, а лучше научить играть. А далее возникает довольно часто задаваемый вопрос: а правильно ли называть шахматы спортом? И началось, и пошло-поехало, и одни спорщики уже готовы до посинения доказывать, что конечно же шахматы – это спорт, а другие до еще большего посинения доказывают, что никакой шахматы не спорт и что только идиоты этого не понимают. Так спорт или нет?

Заранее известно. Вообще-то, сам по себе этот вопрос – являются ли шахматы спортом? – мне не очень интересен, и я сразу же могу ответить на него вполне однозначно – да, являются, – но мне тут интересна логика, следуя которой, мы можем отнести или, напротив, отказываться относить шахматы к спорту. Опять-таки это рассуждение является подготовительным к другому рассуждению, а именно к ответу на другой чуть более интересный, хотя и не менее избитый вопрос – является ли философия наукой? – хотя ответ на этот вопрос мне тоже заранее известен – да, является.

Спорт и шахматы. Итак, являются ли шахматы спортом? А что такое спорт? Спорт есть мирное (во всяком случае, не до смертоубийства) состязание двух и более сторон (игроков или команд), проводимое по определенным формализованным (четко-сформулированным и устоявшимся) правилам с целью выявить победителя. И шахматы есть игра, в которой соревнуются два игрока – игра, проводимая по определенным (и древнейшим) правилам с целью выявить победителя. Следовательно, шахматы – это спорт.

Казалось бы, вопрос на этом исчерпан, но на самом деле стрижка, что называется, здесь еще только начинается. Во-первых, сразу же возникает проблема отделения понятия игры от понятия спорта. Хотя всякий спорт, как уже было показано в статье «Спорт», есть игра, но не всякая игра – это спорт. Это всем понятно, но если попытаться четко определить, где же проходит граница между спортом и игрой, то четкость как-то размывается. Возьмем азартные игры – они не являются спортивными. А почему, собственно? Ну, во-первых, соревновательный элемент в этих играх не главный; в азартные игры играют не для того, чтобы победить, но для того, чтобы обобрать или (что вернее) просадить. Во-вторых, в азартных играх победа или поражение в большей степени зависят от везения и плутовства, чем от мастерства. Но этот критерий – мастерство – не был прописан в определении спорта, данном чуть выше. Очевидно, следует дополнить определение спорта и сказать, что спорт есть мирное (во всяком случае, не до смертоубийства) состязание двух и более сторон (игроков или команд), демонстрирующее мастерство (игроков или команд) и проводимое по определенным формализованным (четко-сформулированным и устоявшимся) правилам с целью выявить победителя.

ЧГК как спорт. Далее, однако, возникает проблема с интеллектуальными играми. Чаще всего это викторины, но иногда и более причудливые игры типа «Что? Где? Когда?» (ЧГК). Никто не назовет ЧГК спортом, а участников ЧГК спортсменами, а собственно почему? ЧГК – это соревнование (знатоки против телезрителей). Проводится по четким правилам: задается вопрос-загадка, на который знатоки должны в течение минуты публичного обсуждения найти ответ-разгадку. В игре демонстрируется (должна, по идее) интеллектуальная сила. Цель игры – выявить победителя. Все условия соблюдены. В качестве возражения можно, пожалуй, сказать, что вопросы, задаваемые в ЧГК, слишком часто вызывают вопросы – с точки зрения их адекватности – и это, кстати, касается не только вопросов, но и ответов. Таким образом, не совсем прозрачны (однозначны) критерии победы. Однако то же самое можно сказать про все виды спорта, где присутствует элемент художественной оценки – например, про художественную гимнастику и фигурное катание. Сколько споров велось и ведется относительно оценки артистизма, а вместе с тем никто не оспаривает, что фигурное катание – это спорт. Второе возражение более существенно: в ЧГК соревнование между командами знатоков ведется заочно, а по сути борьба ведется между зрителями (задают вопросы) и знатоками (отвечают на вопросы) – то есть между двумя принципиально отличными друг от друга группами людей. Но где в определении спорта говорилось, что соревнующиеся команды или игроки должны быть «одним и тем же», то есть демонстрировать одно и то же мастерство? И все-таки, пожалуй, эта «одинаковость» или, точнее, однотипность игроков или команд всегда подразумевается. Победитель в спортивном соревновании должен победить таких же, как он, спортсменов: бегун должен обогнать бегуна, футбольная команда должна обыграть другую футбольную команду, а не каких-то непонятных людей со стороны, которые к тому же и не бегают, и в футбол не играют. Поэтому ЧГК и не спорт, что здесь нет непосредственного соревнования различных, но одинаковых (однотипных) команд знатоков. С другой стороны, это можно посчитать всего лишь спецификой ЧГК, а ведь хватает и специфических видов спорта и, между прочим, даже в таких традиционных видах спорта, как футбол и хоккей, вратари исполняют принципиально отличные от остальных игроков функции, так что иногда возникает вопрос – правомерно ли их, собственно, называть футболистами и хоккеистами.

Викторины. Но далее, если мы возьмем разного рода викторины, то в них и соревнующиеся игроки заняты одним и тем же (отвечают на вопросы), и вполне четкий вопрос подразумевает вполне четкий ответ, но викторины к спорту почему-то всё равно никто не относит. Если же скажут, что простое запоминание тех или иных фактов не может считаться подлинным проявлением мастерства, то, очевидно, и простая демонстрация силы (тяжелая атлетика) или скорости (легкая атлетика) тоже могли бы не считаться проявлением мастерства, а вместе с тем – считаются.

Ум и сила. Но тут один тяжелоатлет, поднапрягши свой ум, восклицает: «Да что за ерунду вы порете? Спортсмен – это человек, работающий прежде всего мышцами, а не головой. Всякие умники пусть и остаются умниками-ботанами. А мы – спортсмены, мы быстрее, выше и сильнее, а не умнее других». Это восклицание, пожалуй, следует принять во внимание и уточнить определение спорта, сказав, что спорт есть мирное (во всяком случае, не до смертоубийства) состязание двух и более сторон (однотипных игроков или команд), демонстрирующее преимущественно физическое, а не интеллектуальное мастерство (игроков или команд) и проводимое по определенным формализованным (четко-сформулированным и устоявшимся) правилам с целью выявить победителя. Интеллектуальный уровень большинства спортсменов однозначно говорит в пользу такого уточненного определения. Но тут – какая неприятность! – тут оказывается, что как раз шахматы уже более не являются спортом! Ведь шахматы – это интеллектуальная игра. До сих пор спортивность шахмат подразумевалась, и первое уточнение (где говорилось о мастерстве) никак шахматы не затрагивало (в шахматах несомненно требуется демонстрировать высочайшее мастерство), второе (где говорилось об однотипности соревнующихся) – тоже, а вот третье уточнение не просто затронуло шахматы, но сразу же безжалостно выбросило их из спорта. Шахматисты – слишком умные, чтобы быть спортсменами.

Факты без аргументов. Далее можно было бы сказать, что дело лишь в том, какое определение выбрать – если мы считаем интеллектуальные игры спортом, то и шахматы будут спортом, а если не считаем, то не будут. Но дело в том, что большинство интеллектуальных игр ну никогда не считались, не считаются, и едва ли когда будут считаться играми спортивными, несмотря ни на какие даваемые определения. А вот шахматы почти на автомате всегда относились, относятся и будут относиться к спортивным играм. Здесь включается новый критерий, я бы назвал его фактическим и сформулировал так: спорт – это то, что попадает в новости спорта. Викторины в новости спорта никогда не попадали, а шахматы – всегда попадали. Поэтому шахматы – это спорт, несмотря на свою чрезмерную для спорта интеллектуальность.

Ягоды и рыбы. Но такого рода «фактический аргумент» тождественен апелляции к здравому смыслу в разного рода научных классификациях и потому неудовлетворителен. Арбузы на автомате никто не отнесет к ягодам, а китов, напротив, на автомате очень даже просто отнести к рыбам (так подсказывает здравый смысл), а тем не менее научный арбуз – это ягода, а научный кит – не рыба. Вот и выходит, что в новости спорта вкралась ошибка, и, если в спорт включаются шахматы, то надо включать в спорт и разного рода викторины, а если викторины не включаются, то следует исключить из спорта и шахматы. Этого требует логика проведенного рассуждения.

Ягода ли арбуз? Впрочем, тот же арбуз непонятно чем является. Оказывается, что согласно науке он считается не ягодой, но тыквиной, но при этом и суждение, что «арбуз – это ягода» вроде как тоже не является антинаучным. А завтра скажут, что арбуз, чем он на автомате и кажется, является всё-таки фруктом, или что «фрукты» вообще некорректное обозначение, как и ягоды и тыквины, или еще что-нибудь скажут. В том-то и дело, что если уж всерьез вникать в классификационные определения, то сразу же вскрывается ужасающая путаница. Чему ж удивляться, что эту же путаницу породило и отнесение шахмат или викторин к спорту.

Неформат. Хотя та же самая логика может вполне внятно объяснить, почему викторины не включаются в спорт – по факту они не проводятся как спортивные состязания: в них играют на деньги и относятся они к сфере развлечений в первую очередь (по самой своей организации и подаче). Это было бы нетрудно исправить, но на практике эти нетрудные исправления осуществить практически невозможно. Чтобы стать спортом, викторины должны были бы стать более специализированными и одноформатными (унифицированными). В их настоящем виде, когда формат викторины очень часто зависит попросту от того, кто его придумал, и от харизмы ведущего, а содержание сводится почти всегда к ответам на вопросы из абсолютно любой сферы жизнедеятельности – при таких условиях невозможна никакая хоть сколько-нибудь систематическая подготовка и, соответственно, демонстрация мастерства. Вот если представить себе игру, в которой за прочтением отрывка из какого-нибудь литературного произведения следует ответ – «Это отрывок из такого-то произведения» – и если четко следовать этому формату и четко определиться с массивом текста, откуда берутся отрывки, и не упрощать игру, а скорее всё усложнять её – такого рода состязание могло бы называться спортивным, и в нем соревновательный элемент доминировал бы над развлекательным. То же самое можно было бы осуществить и в отношении поэзии. Но, очевидно, для такого рода игр требуется квалифицированный зритель, а зрители не любят излишне напрягать свой мозг – именно это нежелание зрителя напрягать свой мозг и является главной причиной, почему интеллектуальные игры превращаются в развлекательные, а не в спортивные. По этой же причине все-таки сложившиеся как спорт интеллектуальные игры (хотя, кроме шахмат, шашек и го, никакая другая игра мне в голову не приходит) значительно уступают по популярности более традиционным видам спорта – за исключением удивительнейшего примера Советского Союза, где в шахматах разбиралось, кажется, почти всё население страны. Я же убежден, что в случае грамотной подачи и некоторого упорства и литературные, и поэтические (и, скажем, исторические) игры могли бы быть востребованы и получить все спортивные атрибуты – начиная с самого сомнительного, а именно с детского мучительства. Мне уже заранее жаль тех детей, которых бы с самого раннего детства натаскивали заучивать всю литературу и поэзию мира. С другой стороны, детей мучают не так, так эдак – сокрушайся не сокрушайся – ничего не меняется…

Решающий аргумент. По итогам рассуждения два взаимосвязанных друг с другом вопроса подвисают в воздухе. Первый вопрос: где найти решающий аргумент в пользу более или менее расширительного определения спорта? В самом деле, почему мы должны считать спорт соревновательной сферой вообще (то есть трактовать спорт максимально широко) или, трактуя более узко, почему мы должны считать спорт соревновательной сферой преимущественно в демонстрации физического мастерства? Не очень понятно. Второй вопрос вытекает из первого: а какая разница – будем мы определять спорт более или менее расширительно? Но, пожалуй, из первого вопроса вытекает не только второй вопрос, но и ответ на него: никакой принципиальной разницы нет. Если нет решающего аргумента в пользу того или иного определения, то нет и принципиальной разницы. Для меня же решающим аргументом в пользу не-считания шахмат спортом является возможность продемонстрировать работу логики.

P.S. Интересный нюанс – уже после проведенного рассуждения я узнал, что существуют спортивные версии интеллектуальных игр – со своими федерациями и даже чемпионатами страны и мира. То есть викторины существуют как спорт! Или все-таки нет? Ни одна из спортивных версий викторин, насколько можно судить, не является, что называется, общественно-значимой и остается более-менее частной лавочкой для энтузиастов. Как спорт викторины оказываются недоразвитым спортом; доразвиваются они, лишь превращаясь в телевизионные шоу. Но сам факт само-отнесения интеллектуалов к сфере спорта весьма красноречив. Игроки-интеллектуалы прямо заявляют, что они – спортсмены, и в этом тоже есть своя логика, но в новости спорта они всё равно не попадают.

Ненаучная философия. Итак, неожиданно оказалось, что шахматы скорее всё же не являются, чем являются спортом. А что с философией? Может, она тоже НЕ окажется наукой? И я бы сказал, что философию действительно трудно назвать наукой, хотя бы уже потому, что сама наука упрямо дистанцируется от философии, потому как она занята серьезным конкретным делом, а не всякой отвлеченной болтовней. Если уж называть философию наукой, то её можно назвать самой ненаучной из наук. Да, философия – это самая ненаучная из наук, но она открывает самую важную из истин. Так я завершу статью о шахматах, в которой о шахматах говорится менее всего.

Школа

Школа – образовательно-пенитенциарное учреждение, призванное давать образование детям, а на самом деле школящее их, готовя к будущей работе. Школа есть в первую очередь школа подчинения институтам власти и/или общему порядку вещей. Усредненного человека с самого детства приучают к послушанию – с тем, чтобы во взрослом состоянии он не бунтовал против начальства, чтобы такая мысль и в голову ему не пришла. Повторяй за учителем да помалкивай – вот содержание любого школьного урока. Усредненного человека с самого детства приучают к бессмыслице жизни – с тем, чтобы во взрослом состоянии он уже не удивлялся, что его жизнь бессмысленна. Учись, и не спрашивай зачем – со временем трансформируется в работай, и не спрашивай зачем. Вне связки с работой учеба в ее общественном измерении не имеет никакого смысла. «Дети ходят в школу так же, как взрослые на работу», - так сказала учительница в одном старом советском фильме, и это поистине гениальная формулировка. Только учительница думала тем самым поднять престиж школы, тогда как очевидно, что она лишь намекнула, что школения желательно избежать. Не желательно, а надо, обязательно надо избежать. Важность обучения так же несомненна, как важность обучения не в школе.

Школы и тюрьмы сравняем с землей. Если кто подумает, что я здесь призываю к уничтожению школ, то он категорически заблуждается. Я принципиально не призываю к уничтожению никаких общественных институтов, равно как и не претендую ни на какую вообще реформаторско-революционную деятельность. Я исхожу из априорного тезиса, что личности лучше бы максимально дистанцироваться от общества со всеми его институтами; сообщество благожелательно настроенных мыслящих людей – вот общественный идеал всех антиобщественных, но разумных элементов.

Ноосфера и школа. А как же быть с ноосферой? В ноосфере-то будут школы или нет? Да, будут. Ах, какие школы будут в ноосфере, как они будут непохожи на нынешние! Юнцы прямо от нетерпения будут сгорать, летя за парту! Что ни выпуск, то Ломоносов, Пушкин, Менделеев – в каждом выпуске по Пушкину, ей богу, не вру! И даже называться школы будут по-другому, не разоблачая себя самим этим словом – школение. А как они будут называться? Придумаем и это, придет время - и придумаем. Но я замечтался, как и всякий утопист надеясь на то, что утопия все-таки может стать реальностью. И ведь знаю, что не может, но это знание убивает мечту, а потому, мечтая, я перестаю знать. Ноосфере – быть; человек, раз уж он обладает разумом, обречен дорасти до ноосферы.

Шоколад

Шоколад – единственный из деликатесов, в пристрастии к которому не стыдно признаться и философу – если речь идет о темном горьком шоколаде, конечно. «Как вам не стыдно, вы – философ, и любите шоколад!» - воскликнет удивленно-возмущенный любитель философии. «Нет, мне не стыдно, - спокойно ответит философ, – ведь шоколад – это хлеб для мозга». Есть шоколад для философа – это всё равно что тягать гантели для человека, поддерживающего тело в тонусе. Мозг любит шоколад, а потому любите его и вы. И мозг любите, и шоколад.

Шоколад и Культура. Ранее, однако, Культура была охарактеризована как пища для мозга, а теперь вот шоколад. Выходит, Культура и шоколад – это одно и то же? Нет, конечно. Культура – это пища для ума, а шоколад – для мозга, ум же проживает в развитом мозгу, а потому, питая мозг шоколадом, вы делаете его более восприимчивым и к Культуре. Такая вот логическая цепочка выстраивается. Хотя первичны сами культурные феноумены и, не едя шоколада, вы, вероятно, все-таки можете стать культурным человеком, а вот не прыгая ежедневно из музея в музей – никак не сможете. Не забывайте об этом.

Эбсент и Фасс

Эбсент (от английского «absent» – отсутствовать). Эбсент – культурный феноумен, чрезвычайно значимый в одной Культуре, но малозначимый, а возможно и почти неизвестный в другой.

Советские комедии. Классический пример эбсента – советские комедии, которые здесь, в России, все знают наизусть, которые по уровню цитирования приближаются к или превосходят «Библию», а вместе с тем вне российского и постсоветского пространства они почти или даже совсем неизвестны. Русскому человеку очень трудно понять, как это можно не знать наизусть «Берегись автомобиля», а вместе с тем миллиарды людей на планете и слыхом не слыхивали о таком фильме. Для них этот фильм отсутствует – он эбсент. Но и многие всемирно известные произведения искусства тем не менее остаются крайне неравноценно известными в разных Культурах. Те же «Мертвые души» или «Петербургские повести» едва ли где играют такую огромную определяющую роль, как в русской культуре, а про «Ревизора» многие на Западе и в других частях света, я думаю, и слыхом не слыхивали, тогда как в России не знать «Ревизора» наизусть –это всё равно что не иметь понятия о «Гамлете». В свою очередь, (не)великий американский роман «Великий Гэтсби» играет в Америке такую роль, какую не играет более нигде. В том величии, в каком эта книга присутствует в американской культуре, в других культурах она отсутствует.

Достоевский в Америке. Можно привести любопытные примеры, когда произведение, недостаточно ценимое в родной культуре, в других культурах оценивается куда выше. В России «Подросток» находится в тени других великих романов Достоевского, в Америке же этот роман, как я слышал, ценят чрезвычайно высоко. Но мы уже так устали от достоевщины, так ей пресытились, что нам Раскольникова, Мышкина, Ставрогина и братьев Карамазовых с избытком хватает, не до «Подростка» нам уже.

Сожаление о непричастности. Конечно, можно сказать, что речь тут идет всего лишь об универсальности того или иного автора и произведения, и что подлинный универсализм подразумевает всеобщую значимость, ведь Шекспира знают и ценят везде, причем ценят именно как совершенно незаменимого автора произведений, которые всякому культурному человеку стыдно не знать чуть ли не наизусть. Если же какое-то произведение – эбсент, то это всего лишь значит, что оно хоть и очень хорошо, но недостаточно прекрасно, а потому и остается лишь национально, а не универсально востребованным. Но такой подход верен лишь отчасти. Меня скорее пробирает жалость – столько есть всего, чем стоило бы проникнуться до самого нутра, но что остается скрытым от наших глаз, потому что принадлежит к другой культуре…

Национальный и универсальный. А нельзя ли все-таки подумать, что некоторые из эбсентов становятся таковыми не из-за каких-то своих изъянов, не из-за недостаточной прекрасности, а просто потому, что в одной культуре они понятны, а в другой – нет? Правомерно ли считать «ограниченно-национальную» понятность произведения изъяном? Скорее – да, скорее правомерно. Но… Тема национальности в Культуре почти так же сложна, как она сложна и в политике. Проще всего сказать, что культура должна быть глубоко национальной, или, наоборот, изначально универсальной, но обе позиции слишком уязвимы для критики. По-видимому, лучше всего тут работает следующая аналогия: чтобы перерасти свое «эго», надо иметь его – так же и произведению искусства следует быть национальным, но, если оно хочет стать универсальным, то ему следует перерасти свою национальность. Национальность – это корни, но дерево растет ввысь – прочь от своих корней. Масштаб таланта словно бы подразумевает, что он должен перейти через все границы, кроме моральных; талант должен выйти за пределы своей страны – он должен обойти весь мир и удивить всех. Эта изначальная всемирная нацеленность во многом и определяет масштаб таланта – ограниченность таланта замыкает его в родных стенах. Вот, например, самый русский из советских писателей – Василий Макарович Шукшин, а иногда его справедливо называют и воплощением русского человека как такового. Что ж, Шукшин – замечательный писатель, но в своей воплощенной русскости он обречен оставаться эбсентом для других культур. И вновь возникает глубокое сожаление – знали бы вы, граждане иностранцы, сколь многого лишаетесь, не зная по-настоящему Шукшина. Но в других Культурах есть свои шукшины, которых мы, в свою очередь, не очень-то понимаем, очень многого через то лишаясь.

Фасс (от английского «to fuss» – суетиться, надоедать с пустяками) – малозначимое, но популярное во всем мире произведение искусства. Если эбсент – произведение искусства, весьма недооцениваемое за границами страны его создания, то фасс – весьма переоцениваемое – как дома, так и за границей.

Голливуд – властелин мира. Популярность фассов определяется политической гегемонией той или иной страны (региона), следствием которой является и относительная культурная гегемония. Популярная культура страны-гегемона (сегодня это – США) почти автоматически становится популярной и в странах, подчиненных влиянию гегемона. Так, самый средний голливудский фильм могут смотреть и обсуждать во всех концах света. В противовес мало кому известным замечательным советским комедиям, все в мире знают примитивные американские боевики со всякими Шварцами-Сталлоне – а кто их в юные годы не смотрел? Даже я смотрел (и по многу раз), а ведь смотреть-то их и не стоило. Но если они отовсюду лезли – как не смотреть? СССР развалился, место советских фильмов заняли американские боевики – (бес)культурное следствие политических процессов. Сегодня, в эпоху глобализации почти любое небесталанное поп-произведение имеет шансы на то, чтобы стать фассом – любой неплохо состряпанный детективчик может стать мировым бестселлером, а привязчивая песенка – мировым хитом, и все-таки и сегодня важна принадлежность к культуре-гегемону.

Универсальность идиотизма. Что делает произведение искусства подлинно универсальным? – его высокая оценка высоко-организованным разумом, который и оценивает его, как достояние не какой-то нации, но Разума как такового. А что делает произведение популярным во всем мире? – его понятность всякому идиоту человеку, независимо от его умственных способностей. Вот, например, один из первых фильмов в истории: садовник поливает газон, мальчик наступает на шланг, вода перестает течь, садовник подносит шланг к лицу, мальчик убирает ногу со шланга, вода окатывает садовника, все смеются. Идиотизм полный, конечно, но именно поэтому все и смеются. Всем понятно, всем смешно. Но и такая нарочито приземленная понятность нуждается еще в организационном подкреплении – стоит организовать всемирный просмотр какой-нибудь веселенькой пошловатой глупости, и ей обеспечен всемирный же успех. Что ж, страна-гегемон с легкостью устраивает всемирный просмотр.

Заказ музыки. Страна-гегемон словно бы чувствует свою ответственность перед массами всего мира – ее поп-культура максимально пошла и поверхностна и максимально ориентирована на низменные потребительские инстинкты, а потому и максимально универсальна. Этому способствует и то, что в центре мира сосредоточено больше всего денег и сильнее всего жажда развлекаться – кто платит, тот и заказывает музыку, и музыка эта – вовсе не Бетховен с Бахом.

Эгоизм

Определение. Эгоист – это человек, подменяющий развитие личности ее выпячиванием; человек, без конца и без устали выпячивающий свое «Я». Эгоист-гедонист – стяжатель-потребитель материальных благ, да и духовные блага он признает лишь при их четкой конвертации в материальные ценности. Эгоист-нарциссист – это человек, не замечающий нужд других людей, да и самих других людей едва замечающий; человек, скучнеющий всякий раз, когда он замечает, что речь идет не о нем. Эгоист-солипсист – это человек, ограничивающий Вселенную одним собой: расширяя свое «Я», он сужает всё, что к «Я» не относится. Какой же он неприятный человек – эгоист этот!

Эгоцентричная личность. Но разве личность – это и не есть «Я», и разве Эго не требует выпячивания? Несомненно требует, и всякий человек – естественный эгоист-эгоцентрик. Поставить именно себя в центр мироздания – что может быть естественнее? Припомним, однако, что человек – существо разумное и, как таковое, не слишком естественное. Разум и дан человеку для того, чтобы сначала осознать себя, то есть громко прокричать «Это – Я», а затем осознать, что есть нечто высшее, чем «Я», а именно – Абсолют. Осознание себя – личностная эгоцентрическая фаза; осознание высокой цели, служению которой должно подчинить себя «Я» – фаза надличностная. Эго сверхличности равно Сверх-Я. Эгоист же как раз застревает на Я-стадии. Я, Я, Я – всё Я да Я да Я. Это мелко, это утомляет.

Повсеместный эгоизм. Работа над статьей «Личность» привела меня к следующему понятийному разделению: серый человек (слабое Эго), личность (развитое Эго) и сверхличность (Эго на службе высокой цели, или Эго, устремленное к Абсолюту). Развитое Эго и, как следствие, подразумевающийся эгоцентризм личности делает ее наиболее вероятной жертвой эгоизма. Хотя понятно, что эгоизм присущ всем – и серым индивидам, и ярким личностям, и даже сверхличностям – всегда, когда человек подменяет развитие личности ее выпячиванием и ублажением, он становится эгоистом, а как не выпятить и не ублажить себя любимого? У всякого хватает ума тянуть к себе побольше материальных благ, и самые-пресамые гении не лишены славолюбия, сластолюбия и сребролюбия. Эгоизм мы без труда найдем везде, лишь бы в самих себе не найти его.

Эгоизм как болезнь. Разуму эгоизм представляется врожденной болезнью личности, чем-то вроде простуды у склонного к простуде человека, постоянно пребывающего на сквозняках. Личности ее эгоизм представляется скорее чем-то вроде безвредного наркотика, делающего жизнь веселее и приятнее. Но безвредных наркотиков не бывает, в чем и убеждается неосторожная личность, превращаясь в законченного эгоиста.

Альтруизм сверхличности. Тому, кто хочет сделать этот мир хотя бы чуть-чуть, но лучше, некогда заниматься своей собственной персоной.

Малахольный альтруизм. Только сверхличность вполне преодолевает (может преодолеть) эгоизм, но для того, чтобы преодолеть Эго, надо иметь его в наличии. Очень многие недопонимают этого и, хоть и похвально отрицают эгоизм, до уровня личности непохвально не дорастают. Много есть таких, кто совершенно предает себя забвению, видя в этом подвиг отрицания эгоизма, подвиг чистого служения, но в наказание за пренебрежение своим «Эго» они, как правило, служат эгоизму других людей. Вокруг всякого эгоиста образуется группа эксплуатируемых им альтруистичных простаков, готовых на все услуги и не требующих лично для себя почти ничего. Очень удобные объекты для самой эгоистичной, самой беспардонной эксплуатации.

Ложная личность. Эгоист – это псевдо-личность, или ложная личность; подобно тому, как существуют ложные грибы, существуют и ложные личности. Съел ложно съедобный гриб – пленился им и отравился. Встретил ложную личность – пленился ей и растворился. Нет тебя, а есть только Он.

Но почему эгоист – ложная личность, если чисто логически эгоизм и должен быть присущ в первую очередь личности, как человеку с развитым Эго? Дело обстоит так, что личность человека находится посередине между ангелическим (сверхличность) и животным измерением (массовый человек), и она может как тянуться к сверхличности, так и опускаться до уровня неразумного существования. Торжествующий эгоизм – провал развивающегося разума на его пути к сверхличности; уступка природным инстинктам, которые говорят, что нет ничего естественнее эгоизма. Поэтому называть эгоиста ложной личностью правильно, а быть эгоистом – провально.

Эгоизм и нарциссизм. Эгоизм всегда идет в обнимку с нарциссизмом. И как это можно не залюбоваться собственным «Я»? Ведь оно так прекрасно! Скажут, что самолюбование все-таки обычно подразумевает наличие какой-никакой, но подходящей внешности – чтобы было, чем любоваться. Но те, кто навязчиво любуется своей внешностью, лишь выявляют нелепости нарциссизма, можно сказать, саморазоблачаются. Много кругом нарциссов, которые умудряются без конца смотреться в зеркало и при полном отсутствии зеркал. Внутреннее зеркало всегда при нарциссе. Если он и не особенно красив, то не беда, ведь что бы он ни сделал – всё прекрасно, всем можно любоваться. Но даже и не особенная красивость как-то сглаживается, и нарцисс не упустит случая полюбоваться на себя и в настоящее зеркало. Все-таки он прекрасен, удивительно хорош собой.

ЧМ по… Если бы проводился чемпионат мира по самооправданиям и самообольщениям, то все бы получили на нем по золотой медали. Все мы несколько эгоисты-нарциссисты.

Эгоизм и гедонизм. Эгоизм всегда идет в обнимку и с гедонизмом, хотя и далеко не всегда сводится к нему. Всё очень просто: быть эгоистом, как и быть гедонистом – естественная животная стратегия существования; человек, живущий в первую очередь для себя и для удовольствия – попросту животное, получившее разум, но не научившееся толком им пользоваться. Осознав свое «Я», слишком естественно начать «грести к себе», стараясь урвать кусочки послаще и устроиться как можно комфортнее – именно что слишком естественно, чтобы считаться разумным. Для разума это как раз противоестественно.

Неэгоистичный гедонист. Гедонист живет по формуле «ведь для того и живешь, чтобы срывать цветы удовольствия», но всё же не факт, что он хочет срывать эти цветы только для себя. Разного рода весельчаки устраивают шумные празднества для всех, и они были бы очень огорчены, если бы им пришлось пировать в одиночестве. Конечно, и общее веселье можно посчитать усладой главным образом для главного весельчака, но все-таки следует признать, что праздник, устраиваемый для всех, в значительной степени противоречит базовой эгоистической установке. Сказано ли это для того, чтобы оправдать гедонизм? Нет. А для чего тогда? Для Истины, конечно. Всё в этом словаре делается ради Истины.

Задумчивый эгоист. Даже эгоисту скучно пребывать в одиночестве самолюбования и самоублажения, и он хочет чего-то большего, но идя навстречу чему-то большему, чем изолированное «Я», он поневоле перестает быть эгоистом. Эгоист останавливается. Эгоист задумывается. Он не может понять, в чем выгода лично для него, если он забудет о себе? Никакой явной выгоды. Эгоист снова становится эгоистом, сужая свои горизонты за счет расширения собственного «Я».

Энтропия

Определение. Что такое энтропия в физическом смысле вы уж узнайте сами, не особенно доверяясь упрощенным объяснениям не-физиков. В философском же плане под энтропией логично понимать силу всеобщих стагнации, разрушения и распада, противостоящую силам упорядочивания, творчества и созидания. В символическом виде энтропия выступает в роли некоего демона, мгновенно разрушающего с огромным трудом выстроенный вами замок из песка, а главное и превращающего выстроенный вами прочнейший каменный замок в замок из песка. В простейшем виде энтропия выявляется в нежелании любой упорядоченности существовать без постоянного присмотра за ее сохранностью. Всякое прибранное помещение тут же начинает захламляться и, если только регулярно не прибираться, то оно очень быстро превращается в свалку и свинарник. В физиологическом смысле энтропия, конечно же, выступает в роли старения, подверженности болезням и смерти. В истории энтропия существует как пыль, в которую всё обращается – мы постигаем ее могущество через память о том, что было, но чего уже нет. Могущественные империи были, а теперь о них сохранилась лишь память. Куда ж они делись? Ушли в песок времен. Энтропия постаралась. Но ей и стараться не надо, стараться надо человеку, чтобы действие энтропии не было столь неумолимо-наглядно, каким оно представляется.

Сон разума. Энтропия – это сорняки, мгновенно заполняющие всё некультивируемое разумом пространство. Сон разума порождает энтропию. Там, где бездействует разум, сразу же начинает действовать энтропия.

Тлен против вечности. Разум занят одним – он пытается создать нечто абсолютно не подверженное порче, в чем и выражается стремление к Абсолюту. И тут начинает действовать энтропия – портя то неподверженное порче, каковое пытается создать разум. Закон разума – нетленное да победит тлен. Закон энтропии – тлен обязательно растлит нетленное.

Энтропия как зло. Энтропия – чуть ли не главный враг разума, возможно, что даже и зло можно представить лишь как часть энтропийных процессов распада. Нет, скорее следует сказать, что энтропия – это механизм воплощения зла. Разум творит Благо, энтропия творит ничто, зло же и есть бытийное небытие, или существующее ничто.

Энтропийная экономика. Есть такая экономическая формула: получить максимальную прибыль, минимизировав затраты. В этой формуле сразу две грубейшие ошибки: во-первых, результат измеряется полученной прибылью, а не принесенным Благом, а во-вторых, человек нацеливается на минимизацию вместо максимизации своих усилий. Фактически – это формула энтропии в отношении человеческой деятельности. Как бы так не Благо принести, принеся себя в жертву, а получить побольше прибыли, поменьше себя ухандокав. В итоге, вместо чего-то Прекрасного мы всё время получаем какую-то недоделку, свидетельствующую о том, что силы были минимизированы, а о цели деяния все как-то и вообще забыли.

Формула энтропии. Не трудиться, если нет крайней необходимости.

Формула чистого разума. Не отдыхать, если не падаешь от усталости.

Пассивная и активная энтропии. Однако энтропия может сущностно проявлять себя и в самой организованной и вроде бы созидательной форме. Пассивная энтропия проявляется как слабоволие людей умственных, активная – как слабоумие людей волевых. О, как они активны, эти волевые люди, как они организованны, собранны – где ж тут энтропии взяться? Они – волевые люди – готовы не спать, но трудиться, неустанно упорядочивая реальность. А реальность в итоге получается такой, что разуму остается лишь бежать от нее в утопию, мечтая о ноосфере. Да, энтропия – враг порядка, но порядок должен быть разумным, упорядоченное неразумие само в себе несет зерно неминуемого распада, да и само по себе неразумное упорядочивание – очевидно энтропийный процесс. А с точки зрения разума любой социальный порядок, при котором не развивается Культура – порядок неразумный.

Триумф воли. Переизбыток же воли ведет к войне ради войны (драке ради драки) – а мы знаем целый исторический период, когда при почти полном забвении Культуры по Европе и евразийской степи носились разного рода весьма волевые готы, гунны, монголы, атиллы и прочие чингисханы. Этим гунно-монгольским чингисхано-атиллам не откажешь в собранности, но в разуме – откажешь. Оставить после себя руины и костры – это совсем не то, что оставить после себя «Джоконду» или «Давида». Период же дикого воинственного кочевничества нельзя назвать никак иначе, кроме как торжеством социальной энтропии. И ведь была Эллада, а и не вспомнишь уже, – но вспомнили, слава небу, ведь не за горами и Возрождение.

Энтропия как абортация. Величайшая ирония – самым горьким плодом энтропии является как раз нечто упорядоченное, а именно так называемый общий порядок вещей, в цементе которого всякое творческое начало вынуждено абортированно погибать, если только в силу развития цивилизации не появляется почва, где оно (творческое начало) может пустить корни и дать плоды. Всякий раз, когда самый умный ребенок в классе вынужден подстраиваться под средний уровень – действует энтропия. Всякий раз, когда самый умный учитель вынужден «преподавать как все» - действует энтропия. Всякий раз, когда творческая инициатива разбивается о косность, зарубается – действует всё та же энтропия. Зачем разрушать построенный замок, если можно не дать его построить?

Энтропия как отвлечение. Не менее ярко энтропия проявляет себя как вторжение действительной жизни в жизнь творческую. Всё, что выдергивает творца из кокона творчества, всё, что не дает ему сосредоточиться на главном, заставляя сосредотачиваться на пустяках, всяческая громко играющая у соседей идиотская музыка, не дающая услышать и написать музыку небесных сфер – всё это энтропия. Представьте себе Платона, который в разгаре глубочайших размышлений об идеях вдруг начинает думать о том, что ему сегодня дадут на обед, а то вчера что-то не то подсунули… Да, всякого рода пошлые мыслишки способны пролезть даже и в самую светлую голову – стоит уму хоть немного дать слабину, и энтропия уже за работой.

Могущество распада. Но почему энтропия так могущественна? А черт ее знает… Не знаю. Знаю только, что всё распадается и превращается в пыль, а человек всё же призван творить нетленное и упорядочивать хаос. Наверное, это для того, чтобы придать творческому порыву некий героический ореол и сделать временную победу нацеленного в вечность разума особенно удивительной и триумфальной. Ну надо же – в кои-то веки разум восторжествовал!

Я

Объективное определение. «Я» – то же, что и Эго.

Субъективное определение. Я – Антон Рай, философ, автор настоящего словаря, каковой вы умудрились дочитать до самого конца, так как «Я» - последняя буква русского алфавита.

Антон Рай. Идеальная характеристика. Истинный философ. Представитель интересов чистого разума на планете Земля. Характер мягкий, платонический. Образование наивысшее, академическое. Мыслей, порочащих его, не имел; поступков, порочащих его, не совершал. Беспощаден к врагам Истины. Не женат.

Реальная характеристика. Истинный философ, напрасно мечтающий еще и о славе поэта, писателя, фотографа и даже режиссера. Характер мягкий, платонический, но и несколько нервно-эпилептический. Образование высшее, но заочное. Для всех открыт и ото всех замкнут: открыт в инете и замкнут в реале. Связи, порочащие его, имел, но замечен в них не был. Поступки, порочащие его, совершал, но никто об этом не узнает. Хронический неудачник: безвольный, беспартийный, бесперспективный. Беспомощен перед врагами Истины. Бывает несколько легкомыслен, что искупается его чудовищной тягой к Абсолюту. Не женат.