О жизни и творчестве пародиста Александра Александровича Иванова - 7

* * *

Ранее объектами нашего рассмотрения уже были поэт Владимир Соколов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С о к о л о в _ В л а д и м и р _ Н и к о л а е в и ч _ ( п о э т ) ), его стихотворение «Звезда полей» и пародия на него — «Неясная ясность». Однако не «Звездой полей» единой жив был поэт с точки зрения пародиста.

Пародию, опубликованную в № 26 «Литературнойгазеты» за1966 год предваряет эпиграф — вот эти две строки из стихотворения Владимира Соколова:

Нет зеленей травы, чем возле Тве́ри,

Чем возле, понимаете ль, Твери́…

Трудно сказать, чем руководствовался поэт. Возможно, он хотел показать присущую ему «языковую наблюдательность» и знание того, какие «колебания ударения испытывает ряд существительных третьего склонения: о́си/оси́, пе́чи/печи́, сте́пи/степи́, а также О́би/Оби́, Ке́рчи/Керчи́, Не́рли/Нерли́» (согласно авторитетному мнению кандидата филологических наук Наталии — не опечатка, именно так! — Еськовой). Возможно — не смог определиться с тем, какая форма слова ему более по душе и решил использовать в одном предложении обе, тем самым переложив выбор на плечи читателя.

Само стихотворение, увы, в инете найти не получается, суждения о том, «насколько удачны пародируемые строки» (Наталия Еськова) приходится оставить профессионалам. Свою пародию Александр Иванов назвал (неожиданно?!) «Тверские страдания»:

Коль перед носом закрывают двери

И хамски заявляют: «Не дури!» –

Я, как Никитин, путь начну из Тве́ри,

Из самой, понимаете ль, Твери́.

Люблю я Мо́скву, Вороне́ж, Лени́нград,

Мне и в Харько́в поехать не слабо.

Мне говорят, что де запутан ты, брат,

Поехал бы лечиться в Цхалтубо́…

Но я судьбой своею не обижен.

Что нужно мне? Глоточек кипятку.

Покину всех, уеду в Бироби́джан,

А то, глядишь, махну на Камчатку́!

По мнению кандидата филологических наук Наталии Еськовой, «… пародист, производя самые невероятные перестановки ударения… продемонстрировал … не самое лучшее чутьё родного языка». Что ж, ей, наверное, виднее, так что — может быть, может быть…

Стихотворение «Городской романс» можно найти в сборнике Владимира Соколова «Спасибо, музыка!» («Молодая гвардия»,1978 год), хотя написано оно было, скорее всего,несколько ранее, году в 1970-71.

Кто-то где-то пишет песню

На чужой мотив...

Дремлет женщина на Пресне,

Косы распустив.

Город весь от снегопада

Как в лесной глуши...

Ничего-то ей не надо

От твоей души.

Тут не очень понятно, к кому поэт обращается на «ты» — к невидимому собеседнику, или же к самому себе. История-то с кем происходит?

… Хлопья просто обалдели.

Что ж это за пляс!

Говорила: — Две недели

Думаю о вас.

Как вы мучаетесь, милый.

Я тому вина.

Может, встретимся, пожалуй,

Дома у меня!

И ушла через столицу,

Через снег рябой,

Свои синие ресницы

Заслонив рукой.

У поэта — рифма "вина — меня", у героини — неясно, проснулась она или всё ещё дремлет, но, тем не менее… Намечается романтическое свидание — именнотак я могу трактовать происходящее. Только вот с кем же, всё-таки?..

Отпирают люди двери.

Зажигают свет…

В ваше да я не поверю.

Потому что — нет.

А эти слова кому и от кого? Ему от неё, ей от него, читателю от автора?.. Или это генератор случайных смыслов по ошибке включили?

…От автобусного шума

Чуть дрожит стекло…

Отчего мне так угрюмо,

Ветрено и зло?

Может, сказку кто поведал,

Байку рассказал,

Как кого-то кто-то предал,

Пальцем показал?

Трагедия разворачивается прямо на глазах. Любовная драма? Да нет же, здесь целый любовный треугольник намечается!

Ничего такого нету.

Есть, да не у нас.

Просто кто-то, просто где-то

Писем ждет от вас.

С ним ты хочешь днём покоя,

А со мной во тьме?

Вот она — кульминация! Апогей и апофеоз! Все карты раскрыты! Какое же решение примет герой?

У меня совсем другое

Было на уме…

Вам вверяю злое слово

Ну, надо же… Эти поэты — такие поэты! Даже ругань у них поэтична. Особенно — выстраданная. Особенно — если в адрес женщины. Особенно — если ни на что другое способностей не хватает.

Только оттого,

Что не надо мне чужого.

Хватит своего.

Так верней, так интересней.

Так я буду жив.

…Кто-то где-то пишет песню

На чужой мотив

Но остался без ответа один вопрос — что же, всё-таки, было у него на уме? Ответ попытался найти пародист, поместив в своей книге «Не своим голосом» 1972 года пародию с названием, очень подходящим к содержанию стихотворения — «Романс без контрабаса»:

У меня совсем другое

Было на уме…

(Владимир Соколов)

Кто-то что-то пишет где-то.

В голове темно.

Есть сюжет иль нет сюжета –

Это всё равно.

Может, это? Нет, не это.

Но ведь и не то.

Не зима. Но и не лето.

Надевай пальто.

Акварельная картинка.

Серебрится лес.

Тихо крутится пластинка.

Я в себя залез.

Хорошо в себе! Конфета

Тает на губе.

Я лежу. Читаю Фета,

Надоев себе.

Кто-то в душу влез без мыла,

Значит, я поэт.

У попа была кобыла,

Впрочем, тоже нет.

Я пошевелил ногою.

Кот чихнул во тьме.

…У меня совсем другое

Было на уме.

«Причём же здесь контрабас?!» — воскликнет читатель. А я отвечу — ни при чём. Не было его в этих стихах. Как и много чего другого, гораздо более для стихов важного…

Ну и не могу не привести ещё две пародии на стихи Владимира Соколова. Обе — без эпиграфов! На фоне высказываний о том, что-де пародисты типа Иванова без эпиграфов — как без воздуха, ибо пародируемые ими бездарности-поэты без эпиграфов просто не узнаваемы… это серьёзно. Значит, Владимира Соколова не просто узнавали по творчеству — знали хорошо.

Первая из пародий — из сборника 1975 года «Откуда что…», называется она «Обед»:

На первое был суп,

А на второе –

Куриный теплый труп,

Лапша горою.

На третье был компот

Из сухофруктов.

Я ел.

Обед был тот

Из субпродуктов.

Я наслаждался им,

Но – вдруг по нервам:

Что кушал я вторым,

Что кушал первым?

Я безутешен был,

Притом заметим,

Что даже позабыл,

Что было третьим.

Куриная нога?

Комочек боли?

А может, курага?

Ага! Тем более.

Не радует ничто.

Хандра. Тревожно.

И выяснить, где что,

Уж невозможно.

Я мучился во сне,

Какая жалость,

Что это все во мне

Перемешалось!

Измаялся, и вот

Вам, между прочим,

Итог – болел живот

Три дня, три ночи.

Меня терзают смутные сомнения, что в пародии имеются в виду только кулинарные блюда. Уж не обо всей ли поэзии Владимира Соколова идёт речь? Тем более, что во второй пародии — «Полутона» из сборника 1989 года «Реплики в сборе» — речь, по моему глубокому убеждению, идёт о том же самом:

Четыре стены снаружи,

Четыре стены внутри.

А я отражаюсь в луже –

Я, кошка и фонари.

Пора подводить итоги,

Долги отдавая всем.

Да жаль, что промокли ноги,

Промокли ноги совсем.

Я весь из себя прозрачный,

Я весь из полутонов.

Во мне, как в аллее дачной,

Запутался Иванов.

Очерченный круг всё уже,

И дождик пошел опять.

Четыре стены снаружи,

Внутри их как будто пять.

Хочу повернуть обратно,

И не на кого пенять.

Все было бы так понятно,

Но этого не понять.

Все те, кого смог обидеть,

Простили меня давно.

Давно я хочу увидеть,

Что видеть нам не дано.

А так приятно чирикать.

Мурашки ползут по мне.

Я скоро начну пиликать

В несвойственной тишине.

Из птичек меня увольте,

Ни пуха мне, ни пера.

О чём это я, позвольте?

О том же, о чём вчера.

Приснились мне ночью крабы.

Тоска о карандаше.

Мяукает кот. Пора бы

Подумать и о душе.

Во-о-о-от! Даже Иванов, по его собственному признанию, запутался.

* * *

Некоторые произведения советского писателя, поэта, публициста Феликса Чуева ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ч у е в , _ Ф е л и к с _ И в а н о в и ч ), ставшие материалом для пародий Александра Иванова, также уже рассматривались нами ранее. Но кое что тогда ускользнуло от нашего внимания.

Иногда с удивлением обнаруживаю пародии, удостоившиеся упоминания даже в Википедии — в статьях о поэтах, написавших пародируемые стихи. Так случилось и со следующей:

… Пародию на стихотворение Чуева «Двоечница» написал Александр Иванов.

Упомянули почему-то только и именно одно стихотворение. Возможно, далее мной будет приведён не полный его текст, возможно, название у стихотворения другое или его вовсе нет — сеть более точной информации не даёт:

Куплю рубаху, брюки темно-синие,

пройдусь по половицам, как по льду,

и двоечницу, самую красивую,

на зависть всей площадке уведу.

И хоть не будет парка первозданного,

и я уже немножечко смелей, -

пусть листья в блёстках замирают заново

над самой первой юностью моей.

Пусть будет зал - единственный, огромный,

мой самый первый, самый школьный зал.

С кем танцевал я после? Так не помню,

как будто бы ни с кем не танцевал.

... А поезд вёз и вёз меня куда-то,

и рельсы повторяли имена,

и девочка, не старше, чем в девятом,

украдкою глядела на меня…

В сборник своих произведений 1970 года «Смеясь и плача» Александр Иванов включил пародию, которая точно называется «Двоечница» и предваряется эпиграфом из четырёх строк стихотворения. Пародист в присущем ему стиле «…а что, если?..» рассмотрел описываемую в стихотворении (его первой строфе) ситуацию под другим углом:

Куплю рубаху, брюки тёмно-синие,

пройдусь по половицам, как по льду,

и двоечницу, самую красивую,

на зависть всей площадке, уведу.

(Феликс Чуев)

На танцплощадке розовые личики

танцуют на зашарканном полу.

Отличниц приглашают лишь отличники,

а двоечница мается в углу.

Глядит девчонка на меня, на Чуева!

Мурашки побежали по спине.

И двоечница тотчас же почуяла

родное что-то, близкое во мне.

Мы с ней потанцевали. Слово за слово,

я ей всучить пытаюсь свой портрет

и убеждаю двоечницу ласково,

что в этом ничего плохого нет.

Она вдруг слёзы принялась размазывать,

они ручьями брызнули из глаз.

Тогда я начинаю ей рассказывать,

что я не кто-нибудь, а красный ас!

И вроде шансы сразу же повысились,

вот мы уже заходим к ней во двор…

И я шагаю, как генералиссимус

и мну в руках «Герцеговину Флор».

И вновь внимание привлекают стихи, память о которых (в сети — так уж точно!) осталась лишь благодаря использованию строк из них в качестве эпиграфа к пародии. В одном из своих стихотворений Феликс Чуев позволил себе такое высказывание:

Каким здоровьем нужно обладать,

Чтоб быть на свете русским человеком!

Этого ему показалось мало и он продолжил свою мысль в том же ключе:

Какую ж нужно силушку иметь,

Чтоб всю отдать и стать ещё сильнее!

Отблески «квасного» патриотизма? Превознесение «своего», граничащее с хвастовством и пренебрежением к «чужому»? В годы Перестройки, на фоне и в пылу полемических сражений за единственно правильное понимание будущего страны и её народов подобные высказывания могли оказывать воздействие, подобно красной тряпке на быка. В журнале «Юность» № 9 за 1989 год была напечатана, на мой взгляд, достаточно «злая» пародия Александра Иванова под названием «Величальная»:

Мне гордости вовеки не избыть,

Я горд всегда и не могу иначе.

Каким же нужно фантазёром быть,

Чтоб всё спустить и стать ещё богаче!

Как нашему народу не воздать,

Как из него не сотворить кумира.

Каким здоровьем нужно обладать,

Чтоб всё сгноить и содержать полмира!

Кто б мог такое, кроме нас, суметь –

Терпеть гордясь, склоняться и не охнуть.

Какую ж нужно силушку иметь,

Чтоб всё сгубить и до сих пор не сдохнуть!

О значении поэта в литературе можно судить по количеству публикаций его стихов, можно — по количеству написанных на его стихи пародий. А есть ещё один показатель — количество упоминаний о поэте в пародиях на стихи его собратьев по перу. И тут уж я не уверен: больше — значит лучше, или — не совсем? Но точно уверен, что Феликсу Чуеву в этом смысле пародист Александр Иванов внимания уделил щедро:

Покамест Пушкин есть и Блок,

литература нас врачует.

Литература нам не впрок,

покамест Кобзев есть и Чуев…

(Станиславу Куняеву)

… Ушел, быть может, как Толстой,

Судьбу почуяв?

Ведь как-никак не Островой,

Не Феликс Чуев!..

(Илье Фонякову)

… Но туча уплыла вослед за тучею,

И снова чист и ярок горизонт.

Вот облака поменьше, но бегучие –

Поделков, Чуев, Кобзев, Доризо…

(Игорю Ляпину)

… В России читатель культурен,

Читатель у нас с головой.

Он чует, где Чуев, где Урин,

Где Кобзев, а где Островой…

(Брониславу Кежуну)

… Видал я, как водится, виды…

И всё же сатиру люблю!

Увы, не рубли, а обиды

Писателей наших коплю…

… Неужто мне мало уроков?

Уже я почти инвалид…

А Мориц, а Чуев, а Боков…

Как вспомню, так совесть болит…

(Реквием или исповедь пародиста)

Не забыл, вспомнил пародист, теперь можем вспомнить и мы.

* * *

Поэт Василий Журавлёв ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ж у р а в л ё в , _ В а с и л и й _ А н д р е е в и ч )… Ну, помните, обсуждали мы историю с плагиатом у самой Анны Ахматовой? Владимир Высоцкий на своих концертах перед исполнением песни, которую он сам называл «Посещение Музы, или Песенка плагиатора», так вспоминал слова, якобы сказанные Журавлёвым: «Подумаешь, какое дело! Пусть она моих хоть два берёт, мне не жалко!» Так вот, в появившейся у меня недавно первой опубликованной книжке Александра Иванова «Любовь и горчица» (1968 год) нашлась ещё одна пародия на его произведение. Можно сказать — в продолжение темы. В строках некое гостихотворения Василия Журавлёва (найти его текст сеть и в этот раз не помогла) прослеживаются отголоски полемики. Вот эти строки, сохранившиеся благодаря цитированию в эпиграфе к пародии:

И мне приятно, что меня читают

мои соратники из молодых.

Порою смело, а порой несмело

за мною тянутся и в ковыли и в рожь.

Слизнут эпитет — ну, какое дело!

Метафору утянут — ну и что ж!

Тяни меня в свои стихи! Спеши!

Хватай мои приподнятые строки,

особо если строки хороши!

Ответ Александра Иванова — свою пародию он назвал «На стрёме»:

В гимназиях меня не обучали,

я до всего дошёл своим умом.

— С чем смешивать врагов, в таком случае? —

Отвечу я соратникам:

— С дерьмом!

И мне приятно, что мои уроки

соратников

порой бросают в дрожь.

Хватай мои приподнятые строки,

бери моё!

Лишь классиков не трожь!

Чтоб вы, уважаемые читатели, не подумали, что дело до «заимствования» было только Иванову и Высоцкому — вот вам ещё один пример.

Вячеслав Воробьёв ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / В о р о б ь ё в , _ В я ч е с л а в _ М и х а й л о в и ч _ ( у ч ё н ы й ) ) — советский и российский археолог, историк, культуролог, общественный деятель, педагог, поэт. Он же — действительный член Русского географического общества, член-корреспондент Российской экологической академии, действительный член национальной Академии туризма, член Российского военно-исторического общества, действительный член Императорского Православного Палестинского Общества. Он же — Член Союза писателей России, автор нескольких сборников стихов, пародий.

Представляю вашему вниманию две его пародии на стихи Василия Журавлёва, опубликованные в книге с названием «ЛиПа» (что означает— ЛИтературные ПАродии). Первая из них получила название «Чтоб не воображал»:

У каждого своё воображенье,

и у меня - всегда! - оно своё.

(Василий Журавлёв)

«Перед весной бывают дни такие...» -

охвачен озареньем на заре,

как собственные, ты стихи чужие

печатаешь, бывает, в «Октябре».

Редакторское око не узрело

в твоих стихах заведомую ложь -

и песню, что Ахматова напела,

как новую, с волнением поёшь.

Чуть дал воображенью разыграться -

и, глядь, читатель за руку поймал,

заставив принародно признаваться,

что много о себе воображал.

Вторую свою пародию на данного автора Вячеслав Воробьёв назвал «Секрет известности»:

Как бы в стихии превращений,

хочу, хочу, хочу до слез,

чтобы на гребень поощрений

вдруг и меня

мой стих

вознёс!

(Василий Журавлёв)

Чтоб наконец меня признали,

сказали пару добрых слов,

я взял стихи из «Белой стаи»

и подписался:

- «Журавлёв».

Пусть попрекают каждой строчкой!

Ещё посмотрим, чья взяла!

Не зря нашел во мне Высоцкий

«заряд

нетворческого

зла».

Отныне я прославлен снова,

как никакой другой поэт.

Насчет себя у Иванова

я видел

не один

сюжет.

Теперь - вперёд и выше, други!

Пора, пора для новых благ

подумать крепко на досуге,

чем

мне полезен

Пастернак!

Ну и, если уж мы затронули творчество Вячеслава Воробьёва, считаю уместным привести здесь ещё одну его пародию. Называется она «Кухня пародиста». Откуда такое название, спросите вы? А в качестве эпиграфа к ней были взяты строки известнейшей пародии Александра Иванова «Призыв» на стихотворение поэта Григория Корина. То есть, перед нами — пародия на пародиста:

… Ты пиши, и мой призыв

не сочти за лесть,

потому что пародист

тоже хочет есть.

(Александр Иванов)

Ты, приятель, не клади

мне свой палец в рот.

Для меня твои стихи –

с маслом бутерброд.

Если встретится одна

слабая строка,

обеспечит мне она

суп из языка.

Коль в поэзии пока

вес твой невелик,

из тебя наверняка

сделаю шашлык.

Ну, а если ты не юн

и известен всем,

я пародию собью

в шоколадный крем.

Пусть фруктовое суфле

не сочтут за лесть.

Надо помнить: корифей

тоже может съесть.

* * *

Марк Соболь ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С о б о л ь , _ М а р к _ А н д р е е в и ч ), как нам уже известно, это не только «Тяжёлым басом гремит фугас…») и «В далёкой северной стране…». Посмотрим на ещё одно его стихотворение, которое называется «В степи», вошедшее в антологию «День поэзии» 1962 года:

Воспользовавшись оказией,

я выехал в степь чуть свет —

Милей попутного «газика»

транспорта в мире нет.

Тут дело не в проходимости —

тогда на арбе скрипи.

Тут дело в необходимости

странствовать по степи.

Прильнула ко мне, бескрайняя,

бежит от меня, шурша,

родная моя, сестра моя,

открытая всем душа!

В богатстве своем не считанном

всех в мире она щедрей —

и сразу же беззащитная

в распахнутости своей.

А если грозою-пролинью

обрушится с громом град?

Вроде бы не виновен я

и в чем-то я виноват.

Я жизнь эту вижу краешком,

хотя, водителю в такт,

пою про шофёршу Раечку,

про Кольку да Чуйский тракт.

Суслик глядит молитвенно

на коршуна в вышине...

Степною дорогой в рытвинах

легко мне и грустно мне.

Налево взгляну, направо ли —

пора начинать жнивьё...

Хоть песню я знаю правильней

водитель поёт своё…

Так ехал я трассой тряскою,

оправдываясь и виня,

а степь моя, степь алтайская,

летела мимо меня.

Сравнение человеческой души со степью, с «тряской», «в рытвинах» степной дорогой, льнущей к колёсам и пролетающей мимо, навевающей мысли о нескончаемом просторе, где на многие вёрсты вокруг ни одной живой души… А вот у пародиста, попытавшегося переосмыслить данную ситуацию, получилась вовсе не такая благостная история. Изложил он своё видение в пародии «Неувязка», напечатанной в сборнике 1968 года «Любовь и горчица»:

...Бежит от меня, шурша..

. . . . . . . . . .

...открытая всем душа!

(Марк Соболь)

Это что ж такое, в самом деле?!

Где душа?

Дела нехороши.

Только что была как будто в теле...

Убежала, шельма!

Нет души.

Я пропал.

Пишу.

Стихи напали,

хочется не хочется — пиши!

Написал.

Читатели пропали.

В полном смысле.

Ни одной души.

Ещё одно - искреннее, душевное и проникновенное - стихотворение Марка Соболя, написанное в 1945 году, известно по своей первой строке «Девушка любила капитана…»:

Девушка любила капитана…

Что такое?

Рано, братцы, рано!

Мы стоим средь вражеского стана –

нам не до любовной чепухи!

Виноват…

И все же, как ни странно,

девушка

любила капитана.

Это

начинаются

стихи.

Облачко взорвавшейся шрапнели,

В рощице березовой – бои…

Девушка любила.

И не пели

ей классические соловьи.

У крутого времени во власти,

ненавистью горькою полна,

верила в товарищество,

в счастье –

в добрые понятия она.

Девушка…

Шумят под ветром вётлы…

Вот – невеста.

Вот – жена и мать.

Я не знаю только, доживёт ли,

будет ли ребёнка пеленать.

Но идя из времени былого

к вам, родные, к завтрашнему дню,

я своим сейчас рожденным словом

девушку от пули заслоню.

И для вас вовеки будут святы

в белизне отметин снеговых

матери годов шестидесятых,

воевавшие в сороковых.

Их война на верность испытала,

в День Победы грянет им салют!..

Девушка

любила

капитана –

соловьи своё ещё споют!

«Как славно было бы кабы / Они бы не были грубы!» Так высказался в своё время в эпиграмме о пародиях Александра Иванова его коллега по пародийному цеху Владимир Лифшиц. Признаюсь, когда я впервые прочёл следующую пародию, я не мог внутренне не согласиться с этим высказыванием. При всём моём уважении к Сан Санычу, при всём восхищении его мастерством… приходится признавать — к этому случаю как никогда применима фраза из поэмы М. М. Хераскова «Россияда»: «И в солнце, и в луне есть тёмные места!»

В любом случае — пародия существует, увидеть её можно, например, в журнале «Вопросы литературы» № 11 за 1972 год, она называется «Разочарование»:

Девушка любила

капитана…

Что такое?

Рано, братцы, рано!

(Марк Соболь)

Девушка мечтала о пушнине…

Что такое?

Прямо в магазине!

Лучше бы мечтала о свинине,

или о красивом армянине,

или о голландском полотне!

Виноват…

И все же в магазине

девушка

мечтала

о пушнине.

Этот факт волнует сердце мне.

Девушке…

сказала продавщица:

– Вот, прошу…

Цена копеек тридцать.

Это вам не рыбий мех, не лещ…

С этим долго будете носиться,

Соболя возьмите. Это – вещь! –

Девушка

скривила алый ротик,

удивленно изогнула бровь

и купила…

кролика под котик.

И с тех пор не верю я в любовь!

Возможно, это моё мнение вызовет недоумения и/или возражения, но это произведение лично я не считаю удачей в творчестве пародиста.

* * *

Творчеству советского поэта и переводчика Гарольда Регистана ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Р е г и с т а н , _ Г а р о л ь д _ Г а б р и э л ь е в и ч ) мы ранее тоже уже уделяли наше внимание — и, как оказалось, тоже недостаточно.

В сборник его стихов «Река» (издательство «Художественная литература», 1975 год) вошло безымянное стихотворение, известное (как это часто бывает) по своей первой строке - «Как хорошо на белом свете жить»:

Как хорошо на белом свете жить:

Смеяться, плакать, ссориться, дружить.

И зная, что прощанье суждено,

В свое бессмертье верить всё равно.

Ты - белый свет, но с голубой водой,

Зелёным лесом, зорькой золотой,

С тюльпаном алым пепельных пустынь.

Ты – малахит, лазурь, коралл и синь.

И все это вместил ты в слово: "Быть!" –

Тайгу рубить и воду Марса пить,

И рвать губами ягоды с куста,

И целовать любимые уста.

Быть – это хлеб. И пот. И соль. И мёд.

Твой дом. Семья. Отечество. Народ.

Так будем "Быть"!

На белом свете жить!..

А черный счёт

От нас не убежит.

Здесь поэт, пожалуй, слегка перестарался, сплетая и смешивая в одной стихотворной ёмкости различные цвета и оттенки с драгоценными, полудрагоценными и просто поделочными камнями и металлами. Это и подвигло пародиста на создание пародии «Голубое и золотое», впервые напечатанной в № 27 «Литературной газеты» за 1971 год:

Ты – белый свет.

Но с голубой водой,

Зеленым лесом,

Зорькой золотой.

С тюльпаном алым

Пепельных пустынь.

Ты – малахит.

Лазурь.

Коралл.

И синь.

(Гарольд Регистан)

Гляжу в твои

Алмазные глаза.

Жемчужиной на них

Горит слеза.

Твой цвет лица

Слегка зеленоват.

Ты – изумруд.

Сапфир.

Топаз.

Агат.

Кораллы – губы.

Очи – лазурит.

Бериллы – уши.

Нос – александрит.

Ты мой брильянт.

Рубин.

Ты – мой опал!..

Я написал все это

И упал.

Очнулся.

Прочитал.

Сел в лимузин.

И отбыл

В антикварный магазин.

А вот ещё один отрывок из поэмы Гарольда Регистана «Продолженье моё»,опубликованной в одноимённом сборнике издательством «Молодая гвардия» в 1967 году:

Вот они:

Веселый Дудин.

Ваня Швец, медведь косматый…

. . . . . . . . . . . .

Помкомвзвода – хмурый Валин

Ткач – наводчики – и Чижик…

Использование сомнительных, с позволения сказать, «маловысокохудожественных» приёмов в данном стихотворении способствовало тому, что в этом месте фантазия пародиста разыгралась не на шутку и он, подобно одному из героев фильма «Место встречи изменить нельзя», наверняка даже воскликнул: «— Это и я так могу!» А уж о том, что он смог, свидетельствует напечатанная в журнале «Юность» № 03 за 1972 год пародия под названием «Продолженье следует»:

Вот друзья мои:

Пахомов,

Валин, Чижиков и Снарский,

Петр Акимыч Оклахомов,

Автандил Лукич Покарский.

Галкин, Палкин, Маркин, Чалкин,

Залкинд,

Ипполит Матвеич,

Ермолай Кузьмич Абалкин.

Спотыкач Максим Андреич.

Все красавцы, взглянешь – любо,

Сосчитать не пробуй, рать их.

Сестры – Вера. Надя, Люба

И, конечно, Софья, мать их.

Дай бог память… Кошкин,

Мышкин,

Дед Ананий Ерофеич,

Эдуард Фомич Тутышкин,

Андромедов Фрол Сергеич.

Подойдет ещё Мокеев.

Прохор Сидоров подкатит,

Изнуренков, Швец, Агеев,

Коротеев, Елисеев,

Алексеев, Окосеев…

В общем, на поэму хватит!

В 1963 году издательство «Советская Россия» выпустило сборник стихов Гарольда Регистана «Сердце», в который вошла поэма «Звёзды в снегу». В аннотации к книге указывается, что

… Центральное место в сборнике занимает поэма «Звёзды в снегу» - взволнованный рассказ поэта о жизни и труде целинников одного из совхозов, о трудной любви героев поэмы, о большой душевной силе и чистоте советских людей.

Наверняка прочтение написанной «По мотивам поэмы» (как указано в эпиграфе) пародии Александра Иванова «Хлеб, любовь и Азия» (сборник 1972 года «Не своим голосом») не способно заменить знакомство с первоисточником. Спору нет. Но уж о том, сколь много внимания было уделенов поэме жизни, труду и трудной любви — судить вполне можно.

На полевом далёком стане

(Не уточняю, что за стан)

Однажды в труженицу Маню

Влюбился труженик Степан.

Она сама к нему тянулась,

Шептал он что-то, к ней припав…

И это дело затянулось

На много полновесных глав.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И вдруг он встал.

– Послушай, Манька!

Послушай, звёздочка моя,

Прости, любимая, но встань-ка,

Гляди, о чём подумал я.

Я за тебя отдам хоть царство,

С тобою быть всегда готов,

Но знаешь, сколько государству

Мы можем недосдать пудов?!

Она вскочила.

–Невозможно!

Пошли! Того гляди, гроза…

И разом вспыхнули тревожно

Их изумрудные глаза.

О как они в труде горели!

На них залюбовался стан.

Они умаялись, вспотели,

Но перевыполнили план!

Не сорвались хлебопоставки…

Над степью плыл густой туман.

И снова на широкой лавке

Марусю обнимал Степан.

И вновь она к нему тянулась,

Шептал он что-то, к ней припав…

И это снова затянулось

На много полновесных глав.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ну и для полноты картины… Краткое посвящение Гарольду Регистану под названием «Акварель» (в котором вполне угадывается эпиграмма), пародист включил в свою самую первую книгу — сборник «Любовь и горчица» (1968 год):

Река поэзии! Она

Течет, стремится неустанно.

Она бы высохла до дна,

Не будь Гарольда Регистана.

Но дело в том,

Что, как ни странно,

Она текла до Регистана.

* * *

Сергей Островой ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / О с т р о в о й , _ С е р г е й _ Г р и г о р ь е в и ч ). Имя этого русского советского поэта, и в том числе — поэта-песенника — тоже уже упоминалось не раз. Причём как нами в этом повествовании, так и пародистом в его произведениях. И это случалось в пародиях не только на стихи самого поэта, но и на стихи других «клиентов» пародиста. Помните, так уже было с Феликсом Чуевым? Вот и здесь — подобная история: фигура Острового упоминается в пародиях на стихи Ильи Фонякова:

… Ушел, быть может, как Толстой,

Судьбу почуяв?

Ведь как-никак не Островой,

Не Феликс Чуев!..

… а также — БрониславаКежуна:

… В России читатель культурен,

Читатель у нас с головой.

Он чует, где Чуев, где Урин,

Где Кобзев, а где Островой…

… а также — ЛеонидаТерёхина:

…Разговаривал с солнцем,

как сам Маяковский,

как Есенин, случалось,

качал головой.

Видел стул, на котором

сидел Долматовский,

заходил в туалет,

где бывал Островой…

… и даже в уже известном нам произведении «Реквием или исповедь пародиста»:

…Встречая меня, Лев Ошанин

Качает седой головой,

Моими словами изранен

Мой вечный клиент Островой…

Однозначнопонятно: Сергей Островой в ряду своих коллег не замеченным и не отмеченным пародистом «по заслугам» не остался.

Вот два стихотворения Сергея Острового. Первое из них было написано в 1950 году и называется «Окно»:

Затучило. Замглило. Задождило.

Шагнёшь - и в темноте пойдёшь нырять.

Луна в ту ночь совсем не выходила,

Она боялась небо потерять.

Колючий дождь прижал людей к воротам.

Ни зги вокруг. Ни отблеска. Темно.

И вдруг в конце шоссе, за поворотом,

Горячим светом вспыхнуло окно.

Метнулась ночь, разодранная в клочья,

И так светло, так ясно стало вдруг...

Живёт земля. И для идущих ночью -

Свет зажигает неизвестный друг.

Второе стихотворение называется «Гроза», время его написания определить не получилось, но известно, что оно вошло в сборник поэта «Сто новых стихотворений» (1967 год):

Сплетались молнии с оленьими рогами.

Тугой клинок ударил о клинок.

И камни птицей бились под ногами

И тут же вылетали из-под ног.

Кричали ветры из последней мочи.

На острых зубьях повисала мгла.

Гроза была хозяйкой этой ночи

И никого на помощь не звала.

Она могучей тешилась игрою.

Разламывала камни, как стекло.

Она дралась. Гроза дралась с горою.

Неистово. Упрямо. Тяжело.

Гроза дралась. Она толкалась пьяно.

Она трясла вершину за вихры.

И всё тянулась к шапке великана

И вдруг, как выстрел, рухнула с горы.

А я гляжу на заросли крушины,

Гляжу на виноградную лозу...

Как я люблю вас, горные вершины,

Ломающие

намертво

грозу!

Что связывает эти два стихотворения читатель наверняка уже догадался — использование фраз, состоящих из одного слова, в первом случае — глагола, во втором — из наречия. Что это — любовь к краткости и завершённости? Преклонение перед простотой? Пародист-исследователь решил провести эксперимент и понять, есть ли у данного явления логическое обоснование и предел состояния. Результаты исследования он донёс до научной общественности в пародии «Нечто неистовое», включённой им в 1968 году в свой первый сборник «Любовь и горчица»:

Затучило. Замглило. Задождило…

…Неистово. Упрямо. Тяжело.

(Сергей Островой)

Бесило все. Чего оно хотело?

Бессмертие глядело мне в глаза!

Оно орало. Прыгало. Потело.

Вселенная. Медведица. Коза.

А где-то. Что-то. Падало. Звенело.

Дрались между собою две строки.

Неистово. Темно. Остервенело.

Как кошки. На рыбалке. У реки.

Затучило. Замглило. Задождило.

Забило. Потекло. Заморосил.

А сверх того еще заостровило…

И это было выше наших сил!

И можно было бы уже переходить далее… И я уже почти ушёл, но… чего только не находится порой на необъятных просторах интернета!.. Пользователь одного из бесконечного множества форумов под ником «pds55» в 01:32 пятницы 10.06.2011 в своём сообщении поделился таким вот воспоминанием:

... Пришлось порыться в своих виршах. Вот, наткнулся - и вспомнил ту, кому написал (но так и не показал):

Затучило, замглило, задождило

Неистово, упрямо, тяжело

И небеса смятенные затмило

Трепещущее гневное крыло…

Но ангельские трубы зазвенели

И был их голос светел и высок,

Когда бледней изысканной камеи

Ступила ты на тихий мой порог.

Эх, не оскудела талантами земля русская! Спасибо, pds55! Как же красиво две строки, которые по мнению Иванова «Дрались между собою» - были примирены, затихли рядом в одном стихотворении, каждая неповторима, каждая на своём месте! И совсем уж неважно, сделано ли это было из любви к стихам Сергея Острового, или к пародиям Александра Иванова.

Ну и чтобы совсем уж в заключение, и чтобы ничего важного не упустить… Тот же, что характерно, 2011 год. Сайт s t i h i . r u . Автор — Андрей Ниноров. Стихотворение «Поздняя осень»:

Затучило, замглило, задождило…

Всё ближе к снегу и пришла пора,

Когда седая, сонная Луна

Туманным светом разрывая облака,

Лишь изредка на небосвод всходила.

Не слышно птиц поющих боле,

Парит распаханное поле

Стыдливо пряча наготу.

И вся унылая природа

С тоской встречает время года,

Что погубило красоту…

* * *

Евгений Долматовский ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Д о л м а т о в с к и й , _ Е в г е н и й _ А р о н о в и ч ). «А годы летят, / Наши годы как птицы летят / И некогда нам оглянуться назад…», «Любовь никогда не бывает без грусти, / Но это приятней, чем грусть без любви…», «За фабричной заставой, / Где закаты в дыму, / Жил парнишка кудрявый - / Лет семнадцать ему…», «…Утверждают космонавты и мечтатели, / Что на Марсе будут яблони цвести…», «С боем взяли мы Орёл, город весь прошли, / И последней улицы название прочли,..»,«Я – Земля! Я своих провожаю питомцев, / Сыновей, дочерей…», «Если бы парни всей земли / Вместе собраться однажды могли,..», «Ты слышишь - пароходов перекличка где-то / А это добрая примета…» Гремело имя, гремело! Широко! Громко! Настолько, что от работавших в то время в творческом тандеме Александра Иванова и Александра Рейжевского поэт удостоился персонального посвящения, найти и прочесть которое можно в сборнике 1969 года «…О двух концах»:

Конечно, он поэт передовой!

И, опыт молодым передавая,

Прочтет в газете

текст передовой,

И вот уже в стихах –

передовая!

В сети можно без труда разыскать информацию следующего содержания:

В 1956 году Евгений Долматовский создал роман в стихах «Добровольцы», главный герой которого, он же по совместительству — рассказчик — наделён многими чертами биографии автора. Поэт сам принимал участие в строительстве первой линии Московского метро, учился после этого в Литинституте, а в 1939—1945 годах был военкором.

По-видимому, имея ввиду схожую форму произведения — роман в стихах — и имя главного героя — Евгений — Александр Иванов написал следующие строки, в которых уже без труда угадывается эпиграмма — впрочем, достаточно доброжелательная. Опубликована она была в 1987 годув коллективном альбоме-сборнике «Дружеские шаржи»:

Евгений, я скрывать не стану,

Я отдал должное роману.

Но согласитесь, дорогой,

Что вы не Пушкин, вы – другой.

Пародиями Александра Иванова творчество Евгения Долматовского отмечено также весьма щедро. Одна из первых была напечатана в книге 1972 года «Не своим голосом». Хотя… лично мне она больше напоминает всё то же посвящение или же расширенную эпиграмму. Не зря всё-таки, наверное, подобного жанра произведения специалисты именуют пародиями эпиграмматическими. Эпиграф отсутствует, поэтому с каким-либо конкретным произведением соотнести пародию сложно, да и содержание её — больше о личном, биографическом… Называется она «Баллада о вундеркинде»:

День, когда я родился, забыт незаконно.

У отца был особо торжественный вид.

Говорили соседи ему восхищённо:

– Боже мой,

это прямо-таки вундеркинд!

Много позже,

не зная ещё, что я гений,

Бригадир заявил, улыбаясь хитро:

– Если б к нам не пришёл Долматовский

Евгений,

То Москва не имела б сегодня метро!

Я, проблемы эпохи впитавший как губка,

Утверждаю: основа основ –

оптимизм,

Склонность в рифму писать,

импозантная трубка

И весьма затянувшийся вундеркиндизм.

Одно из своих безымянных стихотворений Евгений Долматовский посвятил теме любви. Причём — любви женской. Причём — любви к мужчинам, с позволения сказать, незаурядным, а именно — к поэтам. И в своих рассуждениях на данную тему поэт приходит к неутешительным выводам: страшная это (для поэтов!) вещь — любовь, раскрывает она покровы тайны, вмиг разгадывая загадку определения истинности тружеников пера. Вот это стихотворение:

Пусть утверждение моё

Придётся не по вкусу людям,

Но это всё-таки враньё,

Что женщины поэтов любят.

А ледяная Натали,

А та, что позабыла Блока?

А те, что, не взглянув, прошли,

Сияя красотой жестокой?

Начну с вопроса, почему

Убил себя последний гений, —

И сочиненью моему

Грозит тоска перечислений.

О современниках боюсь

Упоминать...

Такие вещи

Смутят писательский союз

И Комитет советских женщин.

Как в юности, на склоне лет

Мне трудно говорить об этом.

Любовь — опаснейший предмет,

Проверка истинных поэтов.

В № 48 «Литературной газеты» за 1975 год пародист выражает своё наиполнейшее согласие с поэтом в этом весьма щекотливом вопросе. По своему обыкновению согласие своё он изложил письменно, в виде пародии, которой дал соответствующее моменту название — «Опаснейший предмет»:

Пусть утверждение моё

Придется не по вкусу людям,

Но это все-таки враньё,

Что женщины поэтов любят…

… Любовь – опаснейший предмет.

Проверка истинных поэтов.

(Евгений Долматовский)

Про женщин – это все брехня,

И я глаза открою людям.

Возьмем, к примеру, хоть меня.

О мелких говорить не будем…

Совсем недавно как я был

Вниманьем женским избалован!

Я помню всё…

Я не забыл,

Как был буквально зацелован!

А кто я был! Никто! Ничто!

Писал предельно примитивно.

Бог знает, как, бог знает, что.

Перечитать – и то противно…

Прошло каких-то сорок лет.

Но как с тех пор окрепла лира!

Я стал известнейший поэт,

Объездил больше, чем полмира!

О женщины! О времена!

Да как же так!

Да что же это!

Ведь не желает ни одна

Проверить истинность поэта!..

Следующий текст уже приводился в самой первой части данного цикла в качестве одного из примеров пародий Александра Иванова, не имеющих этого «обязательного» атрибута — эпиграфа. Поскольку это — пародия на репортажный стиль, присущий некоторым стихотворениям и заметкам Евгения Долматовского, приведу её ещё раз, добавив, что впервые она была опубликована в сборнике 1975 года «Откуда что…» под названием «Недописанное письмо»:

Горячих точек много на земле.

Вот я в одной из них. Земля во мгле.

Жара такая, что едва дышу.

Сижу в тени, письмо тебе пишу.

Ну, как дела? Что нового у вас?

Здесь тяжело. Рискую каждый час.

Вчера сидела муха на лице.

Сдуть не рискнул. Наверное, цеце…

На днях гулять на речку выходил;

Сбежал – за мной погнался крокодил.

Не знаю, приложить старанье где б.

Питаюсь рисом. Загорел. Окреп.

Все заняты вокруг. Один совсем.

Хожу, брожу, гляжу. Мешаю всем…

Привет знакомым. Поцелуй жену.

«Фантом» летит!.. Расстроился желу…

В 1960 году на основании впечатлений, полученных в ходе одной из зарубежных командировок Евгений Долматовский написал стихотворение «Плантаторы»:

Я в первый раз живых плантаторов

Увидел, будь они неладны,

Вчерашних королей экватора,

Банановых и шоколадных.

В отеле маленьком под пальмами,

В тишайшей голубой саванне

От криков их всю ночь не спали мы:

Они резвились в ресторане.

Вопила дьявольская музыка,

Весь дом, как бы в припадке, трясся.

Под их ругательства французские

Я встал и вышел на террасу.

Мужчины в шортиках с девицами,

Растрёпанными и худыми,

С остановившимися лицами,

Танцуют в сигаретном дыме.

Они кривляются под радио,

Бездарно подражая чёрным.

Здесь эта музыка украдена

И изуродована к чёрту.

А на диване перепившийся,

С причёской, лоб закрывшей низко,

Король банановый, типичнейший,

Каких рисуют Кукрыниксы.

Ещёкарман хрустит валютою,

Ещёзовут его «патроном»,

Но ненависть народа лютая, —

Как бочка с порохом под троном...

И так вот до рассвета позднего

Они орали, жрали, ржали,

Под апельсиновыми звёздами

Свой век в могилу провожали.

Уже восток в лиловых трещинах,

Уже туман поплыл в низины.

Идут мимо отеля женщины,

Неся на головах корзины.

Идут красивые, весёлые,

Переговариваясь просто.

Плывут фигуры полуголые,

Изваяны из благородства.

Тряслась терраса дома пьяного,

И от суровых глаз прохожих

Я отступил за куст банановый:

Мне стало стыдно белой кожи.

Сейчас это стихотворение воспринимается больше, как идеологическое, агитационное, а вот во времена его публикации — это было, как минимум, провозглашение скорого наступления новой эры в жизни человечества. Хотя по-видимому некоторые пассажи (какие именно — теперь можно только гадать) уже тогда давали пародисту повод усомниться в абсолютной искренности поэта, писавшего эти строки. Ну или, возможно, у пародиста появилось искреннее желание дать некоторые советы по сложившейся ситуации. Вследствие чего в 1980 году на страницах журнала «Нева» № 1 появилась пародияпод названием «Баллада о цвете кожи»:

Я в первый раз живых плантаторов

Увидел, будь они неладны…

…Я отступил за куст банановый:

Мне стало стыдно белой кожи.

(Евгений Долматовский)

Я ехал Африкой загадочной,

(На Африку она похожа.)

И вот как человек порядочный

Я устыдился белой кожи.

Но мысль в мозгу мелькнула чёткая,

И, поглядев на цвет прохожих,

При помощи сапожной щётки я

Вмиг стал чернее чернокожих.

И вот все ходят иностранцами,

Все наблюдатели – и только.

А я брожу меж африканцами,

Неотличим от них нисколько.

Всему внимал я с восхищением,

Колонизаторов крыл внятно…

Конечно, перед возвращением

Я перекрасился обратно.

Казалось бы, какая разница!

Все люди, в общем – побратимы…

Но если надо, перекраситься

Полезно и необходимо!

* * *

Учёный-нейробиолог Дмитрий Сахаров ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С а х а р о в , _ Д м и т р и й _ А н т о н о в и ч ) в околотворческих кругах был известен, как «поэт Дмитрий Сухарев». Одна из пародий на его стихотворение («К поэту С. питаю интерес…») уже привлекала наше внимание. Теперь, имея в своём распоряжении первую, опубликованную в 1968 году, книгу Александра Иванова «Любовь и горчица», я готов представить вниманию читателей ещё одну пародию. Первоисточником к ней послужило одно из первых стихотворений Дмитрия Сухарева, опубликованных в центральной печати, а именно — в альманахе «День поэзии» за 1957 год — «Деревня Лужки»:

Мне родны твои зори - пригорки, вздремнувшие тихо,

И скворечни твои, и цветок, что глядит пустяком.

Мне родны твои деды, хлебнувшие всякого лиха,

Мне родны твои бабки у старых и смутных икон.

Мне родны твои вдовы, веками не спавшие вдоволь,

И девчонок твоих целомудренный, строгий устав,

Хоть глаза озорны и глядят горячо и бедово,

Хоть слова озорны на медовых и легких устах.

Умиление? - Нет. Любование? - Что ж! Это наше,

Это родина, Русь. Нам любовь не на срок занимать.

Часто мать мы зовем по-домашнему просто - мамаша,

Но Россию всегда называем единственно — мать.

Матерей не находят, не ищут по странам заморским,

Не берут, как невесту, по вкусу, по выбору в дом.

Матерей узнают по морщинам да пальцам замерзлым,

Закорузлым и ласковым, нас одевавшим с трудом.

Я не праздный турист. Есть большой и неприбранный город,

Корпуса, факультет, диссертации, споры, статьи.

Там надежды мои. Там ребята у дерзких приборов.

Неудачи, удачи. Рабочие годы мои.

На любимой земле я стою беспокойно и гордо -

Вся до боли моя. Мне ее не в альбоме хранить.

И пускай от прибора до робкого в кашке пригорка,

Неприметная в травах, бежит путеводная нить.

Я иду, я иду. Просто так - не поэт, не художник.

Проводи меня тишью - предутренней тишью овей.

Ноги росами встреть. А лицо я подставлю под дождик -

Редкий-редкий и добрый, как письма твоих сыновей.

Там, за далью озер, за семью заливными лугами -

Я пройду их насквозь - там, в просторном и спелом лесу

Я к земле припаду, я найду свое слово губами,

И дыханьем прочту, и его на губах унесу.

Стихотворение пропитано любовью к Родине — большой и «малой» — безмерным уважением и преклонением, тревогой и радостью, счастьем и болью. «Если я заболею, к врачам обращаться не стану…» А, нет, простите, это уже (или — ещё только!?) 1940 год, это уже Ярослав Смеляков…

Всё стихотворение Дмитрия Сухарева — живое, настоящее… кроме, возможно, строк, взятых пародистом в качестве эпиграфа. Пародия на него была впервые опубликована ещё в 1963 году в журнале «Смена» № 15 под названием «Я не пекарь…», в книгу же Александр Иванов поместил её поддругим названием — «Ни то ни сё»:

Я иду, я иду. Просто так — не поэт,

не художник.

Посвети мне зарёю. Предутренней

тишью овей.

Ноги росами встреть.

(Дмитрий Сухарев)

Я не пекарь, не токарь, не поп, не маляр,

не сапожник,

И не сам, и не свой, не такой, не сякой,

никакой,

Не рыбак, не моряк, не поэт, не брюнет,

не художник.

Я бы дорого дал, чтобы выяснить,

кто я такой.

Я иду. Я бреду. Я немного в бреду.

Извините.

Я пойду, поищу. И призванье, быть может,

найду.

Помоги, посвети, подсади, подвези.

Подождите.

Почитали и хватит. Прощайте. Я дальше

пойду.

В книге «Любовь и горчица» также обнаружилась ещё одна (ранее здесь не упомянутая) пародияАлександра Иванова на стихотворениепоэтессы Майи Борисовой ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Б о р и с о в а , _ М а й я _ И в а н о в н а ). Полный текст его сеть найти не помогает, всё что есть — строчки, взятые в качестве эпиграфа к пародии — весьма, кстати, занимательные посодержанию. Пародия называется «Охота к перемене мест»:

Прощай!

Как неподвижен вектор

Пространства. И оно — мертво.

И Андромахе

скорбный Гектор

Даёт монетку на метро.

(Майя Борисова)

Смешались время и пространство.

Все со своих вскочили мест.

Ведь вот какое окаянство!

Немногих добровольный крест...

...Зухра взирает удивлённо

И шепчет Гамлету: «Прощай!»

Грустя,

Сикстинская мадонна

Даёт Печорину на чай.

На Самотеке

Гуинплена

Поймал за шиворот Тарзан.

В кафе Прекрасная Елена

Пьет с К. Ю. Цезарем нарзан.

И Андромаха с Ноем милым

Нерону говорят: «А вы?»

И Гавриил

с Мафусаилом

Идут в шашлычную. Увы!

Целует Зевса князь Болконский,

С ним расставаясь трепеща.

И мой Пегас

кричит по-конски:

«Прощай, Борисова, прощай!»

* * *

Творчество русской поэтессы, переводчицы, литературного критика, литературоведа Тамары Жирмунской ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ж и р м у н с к а я , _ Т а м а р а _ А л е к с а н д р о в н а ) привлекало к себе внимание пародиста Александра Иванова достаточно часто. Что и не удивительно. В изданной после её смерти книге «Поэт не может умереть» (2024) её называли «выдающейся поэтессой-шестидесятницей». Её духовный отец — протоиерей Александр Мень — сказал о ней следующее:

Чудо стихов Тамары Жирмунской состоит в том, что она находит необыкновенное в обыкновенном, поэзию в простом, а значит, дух в том мире быта, который мы ошибочно считали бездуховным».

По-видимому в ходе этих поисков поэтессу иногда слегка «заносило». Чего стоит, например, такое вот откровение Тамары Жермунской — стихотворение (без названия), которое вошло в сборник стихов «Забота», опубликованный в 1968 году издательством «Советский писатель»:

В двадцатом веке нужно быть мужчиной:

служить идее, состоять при деле.

Вы знаете, что вышивкой машинной

заменено девичье рукоделье?

Любимому я плакаться не стану:

и без меня донять его успели.

Скажу ему в дрожащую мембрану,

что забегу на будущей неделе.

И только ремесло — моя опора.

Хочу познать я все его глубины,

хочу я получить права шофёра,

ну да, шофёра собственной судьбины.

Мне говорят:

— Зачем тебе соваться? —

Я говорю :

— Какое ваше дело?.. —

Дай бог мне быть мужчиной, не сорваться,

не выдать, как мне это надоело.

Опасения пародиста по вопросу гендерной самоидентификации (как это сейчас принято именовать) поэтессы выразились в пародии «Перевоплощенье» из сборника 1972 года «Не своим голосом»:

В двадцатом веке нужно быть мужчиной:

служить идее, состоять при деле…

… Дай бог мне быть мужчиной, не сорваться,

не выдать, как мне это надоело…

(Тамара Жирмунская)

Быть женщиной сегодня неприлично,

двадцатый век мужчинами рожден.

Поэтому хочу сказать публично,

что я отныне не она, а он!

Я откровенен истинно по-русски

и заявляю, не кривя душой,

что я теперь – поэт Тамар Жирмунский,

мужик, как говорится, на большой!

Следующая пародия тоже была создана на стихотворение из сборника стихов Тамары Жермунской «Забота», тоже безымянное и тоже на тему поиска необыкновенного в обыкновенном, поэзии в простом, духа в мире быта и т. п. Чем же увенчались поиски на этот раз? Судите сами:

Нет кабинета у поэта.

Что за поэт без кабинета!

Однако я встаю чуть свет.

И, чистя зубы в общей ванной,

вдруг озаряюсь мыслью странной:

вот мой рабочий кабинет.

Потом в холодной пирожковой

я пью напиток порошковый,

раз кофе в кофеварке нет.

И с выражением овечьим

сижу и думаю о вечном.

Вот мой рабочий кабинет.

Сажусь в троллейбус номер первый

и, чтобы успокоить нервы,

смотрю — счастливый ли билет?

И если да, то сколько новых

стихов шепчу меж остановок.

Вот мой рабочий кабинет.

Все дело в том, чтоб не шептать их,

Все дело в том, чтоб написать их,

пока весь этот белый свет —

мой персональный кабинет.

На этот раз пародист ответил поэтессе пародией, по существу являющейся неким своеобразным предостережением, мол, не забыли ль вы, дорогая, что «художник должен быть голодным». Причём вообще, не только в плане еды, и — чем «голоднее», тем лучше. И наоборот! В общем, пародия, напечатанная в многоавторском сборнике 1990 года «Парнасские страдания: поэтическая кунсткамера», получила название «Кабинет и туалет»:

Нет кабинета у поэта.

Что за поэт без кабинета!

(Тамара Жирмунская)

Не жизнь, а мука у поэта.

Нет кабинета, туалета,

Нет за душою ни гроша.

Живет, на что-то уповает,

Дрянь ест и дрянью запивает,

Плевать! Зато поёт душа.

И как терпения хватило…

Ура, отдельная квартира!

Привет, отдельный кабинет!

Не видят, жаль, соседки-грымзы,

На мне манто из модной крысы –

Вот мой рабочий туалет.

Замок на дверь сама купила,

Сама на шубу накопила

И локти бросила кусать.

Теперь сижу я в кабинете,

Зимой и летом в туалете,

И стало не о чем писать…

«В третий раз закинул он невод, — Пришел невод с одною рыбкой, С непростою рыбкой, — золотою.» Да-да, снова Тамара Жермунская, снова тот же сборник и на этот раз — стихотворение с названием «Сокольники»:

Я удивляюсь:

кто все это съест?

Ты мне суешь пакеты,

я держу их.

Что за манера запирать подъезд?

Ну, господи, совсем как при буржуях.

А мы с тобою — пролетариат.

Нам не осилить кооператива.

Сокольники так весело блестят:

у нас с тобой недельная квартира.

Ее устроила моя родня.

Две тетушки.

Чем только ты пленял их?

Но именно тебя, а не меня

в подъезде узаконили: племянник.

А ты сродни сокольникам* одним,

толк понимавшим в соколином деле.

Они жар-птиц ловили искони,

а сами ни полушки не имели.

Прекрасно ни полушки не иметь

и жить в одном, в другом, в десятом доме.

Что лично наше?

Только эта снедь,

добытая в дежурном «Гастрономе».

Давай за счастье выпьем.

Чок-нем-ся.

Чужую скатерть сразу я замою.

А соколов-то, мой любимый, полчища,

особенно в Сокольниках зимою.

Ты пахнешь, как охотники в лесу

наутро после дымного ночлега.

Мне кажется, я скоро понесу

не от тебя —

от пороха и снега.

* Сокольник — в Древней Руси придворный охотник, обучавший соколов.

Последняя строфа и сделала «улов» пародиста, что называется, «золотым». Он часто исполнял пародию на эти стихи в ходе своих творческих вечеров и всегда — с неизменным успехом. Итак, встречайте: впервые опубликованная в журнале «Крокодил» № 33 1975 года пародия, которую Александр Иванов назвал «Куда ни кинь»:

Ты пахнешь, как охотники в лесу

наутро после дымного ночлега.

Мне кажется, я скоро понесу

не от тебя –

от пороха и снега.

(Тамара Жирмунская)

Гуляла я в заснеженном лесу,

где всё вокруг – безмолвие и нега.

И поняла, что скоро понесу

не от тебя –

от холода и снега.

Идя весной, любуясь на красу

природы юной, слыша птичьи трели,

почувствовала: скоро понесу

не от тебя –

от ветра и апреля.

Бродила летом, видела росу,

в грозу попала далеко от дома.

И показалось: скоро понесу

не от тебя –

от ужаса и грома.

А осенью, когда свербит в носу

и в небе птиц печальных караваны,

мне стало ясно: скоро понесу

не от тебя –

от мрака и тумана.

Вот так всегда… Ну, право, отчего

куда ни кинь – интимные моменты?..

Одно лишь непонятно: на кого

я буду подавать

на алименты?

* * *

Некоторые поэты удостаивались (именно так!) от Александра Иванова не только пародий на свои произведения, но и — что, кстати, случалось значительно реже — упоминания о себе в пародиях на произведения других авторов. Этим пародист словно бы обозначал некую «точку отсчёта» или же указывал направление движения в сторону некоей «цели». Одним из таких примеров, как мы видели ранее, был поэт Евгений Евтушенко. А вот ещё один пример — отрывок из пародии на творчество Булата Окуджавы «Письмо Франсуа Вийону» из сборника 1972 года «Не своим голосом»:

...Все барабанщики мира,

пока их носит земля,

Пьют за меня и Киплинга

капли Датского короля,

И сам Станислав Куняев,

как белый петух в вине

(Правда, красивый образ?),

речь ведет обо мне.

Станислав Куняев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / К у н я е в , _ С т а н и с л а в _ Ю р ь е в и ч ) – русский советский поэт, публицист, переводчик, литературный критик. В сети можно найти о нем достаточноинформации — как в положительном ключе, так и наоборот, вплоть до употребления таких слов, ка «черносотенец». Но мы ведь здесь — о поэзии, не так ли?

Заметка Л. Наумова «Валит с ног…» в журнале «Крокодил» № 2 1975 года поднимает для всеобщего обсуждения следующий вопрос-проблему:

… за последнее время эпидемия самоуничижения охватывает всё более широкие круги поэтов… Станислав Куняев (журнал «Москва» № 2, 1972 г.), издаёт … тихий стон утомлённого неустанным творчеством пиита:

Как хорошо бы отдохнуть

От званья русского поэта —

Уйти в ненастье, в осень, в лето

Куда-нибудь, зачем-нибудь...

Что характерно, тем же упомянутым в заметке 1972 годом датируется публикация в № 9 журнала «Юность» пародии Александра Иванова, взявшего в качестве эпиграфа к ней упомянутые строки и давшего пародии название «Куда податься?»:

Как хорошо бы отдохнуть

от званья русского поэта –

уйти в ненастье, в осень, в лето,

куда-нибудь, зачем-нибудь…

(Станислав Куняев)

Хоть мы учились понемногу,

чему-нибудь и как-нибудь,

но хорошо бы отдохнуть

от этих дел – да ну их к богу!

Уйти от суеты, как Фет.

Скитаться в поисках покоя,

а то махнуть на всё рукою

и, например, уйти в буфет.

А может, в поле, в лес густой

уйти, чему-нибудь внимая.

Уйти в грозу в начале мая,

уйти совсем, как Лев Толстой!

Уйти и не метать икру,

смертельно надоело это…

Со званьем русского поэта

давно пора кончать игру.

И снова хочется привести цитату из заметки Л. Наумова:

Конечно, это не вредно — вовремя спохватиться, окинуть взглядом творческое наследие… Но надо ли об этом трубить на всю, как говорится, Европу? Надо ли и нас, читателей, вовлекать в интимный процесс самобичевания?

Ни отнять, как говорится, ни прибавить.

Не знаю, не могу судить, гордился ли Станислав Куняев следующими своими стихотворениями до появления на них пародии Александра Иванова. В целом они преисполнены пафоса, так что — может быть и гордился. Но, думается мне, ровно до того момента, когда в 1975 году не прочёл в альманахе «День поэзии» пародию на них под названием «Покамест я…». Почему такое название? А эта словоформа — «покамест» — использовалась поэтом настолько часто, что способна была набить оскомину уже в те времена. Не верите? Смотрите:

…А покамест у нас установка иная,

а пока не мешайте — у нас посевная. …

(«Фламинго», 1963)

… Но всё же не сдамся, не брошу,

покамест живу и дышу, ...

(«Охотского моря раскаты…», 1963)

…а в то время, покамест я пел,

с легким звоном листва облетала. …

(«На рассвете холодная дрожь…», 1967)

…А ты гори, мой маленький, гори

и радуйся, покамест не устанешь. …

(«Когда светила на небо взошли…», 1968)

…покамест время нас не обтесало,

давай поймём, что наша жизнь — завет, …

(«Воспоминания о Николае Рубцове», 1971)

…покамест на столы тела

исправно шлёт передовая…

(«Мать пьет снотворное за то…», 1974)

Выше я привёл только цитаты из одного небольшой подборки стихов, дальше вашему вниманию предлагаются те самые два (безымянных) стихотворения, избранные строки из которых дали пародии эпиграф:

* * *

Как озими, укрытые снегами,

живут и верят, что настанет срок, —

мы будем жить, покамест Пушкин с нами,

мы будем жить, покамест с нами Блок.

Пока шумят леса, рождая воды

великих рек и малых родников,

мы будем жить, соизмеряя годы

прошедших дней и будущих веков.

* * *

Мой друг! Под проливным дождём,

под синим азиатским зноем

мы начинаем наш подъём,

необходимый нам обоим.

От временных привалов дым

летит и в поднебесье тает,

и над твоим виском седым,

как венчик голубой, витает…

Послушай! В мире высоты

немного проку исподлобья

глядеть, как будто ищешь ты

хороший камень для надгробья.

Мы — как единственная связь,

как стык прошедшего с грядущим,

и только в этом наша власть

над временем, ревмя ревущим.

И если мы не затвердим

его приметы честным словом,

оно исчезнет, словно дым,

растает в космосе суровом…

Нам надо жить и понимать,

что в мир вступают наши дети,

и нищим надо подавать,

покамест есть они на свете.

Первое стихотворение входит в цикл «Тянь-Шанские сны», второе можно найти в сборнике 1983 года «По белому свету» (Библиотека «Огонёк»).

Ну, а вот, собственно, и сама пародия:

… Мы будем жить, покамест Пушкин с нами,

мы будем жить, покамест с нами Блок.

. . . . . . . . . .

… И нищим надо подавать,

покамест есть они на свете.

(Станислав Куняев)

Покамест Пушкин есть и Блок,

литература нас врачует.

Литература нам не впрок,

покамест Кобзев есть и Чуев.

Покамест все чего-то ждут,

и всяк покамест что-то ищет.

Покамест нищие живут

и на кладбище ветер свищет.

Мы будем жить, а выйдет срок,

то пусть земля нам будет пухом.

И в жизни тот не одинок,

кто уважает нищих духом.

Покамест жив, цени свой труд,

в бессмертье душу окуная…

А пародисты не умрут,

покамест не иссяк Куняев.

Одна из лучших пародий в творчестве мэтра. Я так думаю!

И ещё… Одному мне чудится, что своей пародии «Шумел камыш» на стихи Владимира Туркина Александр Иванов сделал этакий завуалированный отсыл к творчеству Куняева? Рассудите:

Ревела буря, дождь шумел,

Шумел камыш, деревья гнулись,

Объятый думой, я сидел.

Покамест веки не сомкнулись…

* * *

Следующее безымянное стихотворение Станислава Куняева появилось на свет, согласно скудной информации из сети, в 1965 году:

Полжизни прошло на вокзалах —

в Иркутске, в Калуге, в Москве,

и несколько мыслей усталых

осело в моей голове.

Немало просторов широких

я видел в течение дня,

и несколько истин высоких

осталось в груди у меня.

А было бы проще простого

без высокомерных затей

однажды поверить на слово

кому-то из умных людей.

Но всё почему-то хотелось,

чтоб ветер ломился в окно...

Отчаянье? Молодость? Смелость?

Не знаю. Не всё ли равно.

Относительно истин — вопросов нет, их много быть и не может, и не то, что в жизни человека, но — даже всего человечества. Но вот количество мыслей, осевших в голове за столь продолжительный срок, несколько… смущает. Лично меня. Вокзалы, что ли, виноваты? Нечто подобное, по-видимому, ощущал и пародист, так как в сборник 1972 года «Не своим голосом» он поместил пародию под названием «Дитя вокзала»:

Полжизни прошло на вокзалах –

в Иркутске, в Калуге, в Москве,

и несколько мыслей усталых

осело в моей голове.

(Станислав Куняев)

Висит в переполненном зале

задумчивый дым папирос.

Мне кажется, я на вокзале

родился, учился и рос.

С баулами и рюкзаками

из тамбура в тамбур сигал.

И то, что добро с кулаками,

должно быть, я здесь постигал.

И что бы мне там ни сказали,

я знаю, и верю, и жду,

что именно здесь, на вокзале,

я личное счастье найду.

Я в самом возвышенном смысле

работу даю голове,

считаю осевшие мысли:

одна, и ещё одна… Две!

Нет, ну а что — никаких противоречий. Две — это ведь тоже «несколько».

Зацепил пародист Станислава Куняева и на тему так называемого «квасного патриотизма». В частности, пришлось «ко двору» его безымянное стихотворение, написанное в 1974 году, и известное, как это часто бывает, по первой строчке «Хорошо, что мы северный люд…»:

Хорошо, что мы северный люд, —

снег и холод препятствуют гнили.

Хорошо, что метели поют,

что озимые в поле застыли.

В тёмном небе сверкнула звезда,

воробьи уползли под застрехи…

Хорошо, что под толщами льда

очищаются русские реки.

В ночь Крещенья дышать тяжело

и озноб пробегает по коже,

но зато тем милее тепло

и родные преданья дороже.

Нет, не зря в ледовитый торос

упирается русская карта:

одинаково страшен мороз

и для СПИДа, и для Бонапарта.

Поскользнешься в родной темноте,

чертыхнешься в морозных потемках…

Вспомнишь — мамонты спят в мерзлоте

и алмазы хранят для потомков.

В 1989 году в книге Александра Иванова «Реплики в сборе» была напечатана пародия на это стихотворение, названная «Турусы на торосах»:

Нет, не зря в ледовитый торос

упирается русская карта:

одинаково страшен мороз

и дли СПИДа, и для Бонапарта.

Поскользнешься в родной темноте,

Чертыхнешься в морозных потемках…

Вспомнишь – мамонты спят в мерзлоте

И алмазы хранят для потомков.

(Станислав Куняев)

Я люблю говорить: «мой народ»,

так как я из народных поэтов.

Столько брошено в наш огород

и каменьев, и прочих предметов…

Русский мамонт пока ещё спит,

не разыграна русская карта,

но уже пробирается СПИД

к нам

в потомках мосье Бонапарта.

Били вороги нас под ребро,

постоянно кусая и жаля…

Быть должно с кулаками добро –

нам пора начертать на скрижалях!

Кто поймёт, что у нас на уме,

наш огонь до поры только тлеет…

На родном поскользнешься дерьме –

и на сердце озябшем теплеет.

Не впервой нам всплошной мерзлоте

первородство отстаивать в драке.

Мы уж как-нибудь так,

в темноте,

в наготе, в запустенье, во мраке…

1989 год — время Перестройки (для тех, кто помнит и понимает), время углубления пропасти между бедностью и богатством, время смены курса и отрицания недавнего прошлого, время политических баталий и поэтических битв. В те непростые дни появилось вот это стихотворение Станислава Куняева – без названия, но зато — с эпиграфом из его любимого Сергея Есенина:

«Конечно, мне и Ленин не икона»

С. Есенин

Окаменели лица депутатов:

Куда идём? Куда ни глянь — тупик!

Страна изнемогает от дебатов:

Что ни оратор — новый большевик!

Толпа ревёт: освободите кресла!

Но я-то вижу — за ее спиной

Уже примерил жаждущие чресла

В нагретый бархат демократ иной.

В любви к народу изнемог оратор,

Но я гляжу на измождённый лик

И думаю: вот так же триумфатор

Во время оно влез на броневик.

Все та же исступленная картавость,

И взмах руки, и судорога щёк,

Слюной и словом брызжущая ярость

И ленинский прищуренный зрачок.

А за его плечом уже клубится

Рать призраков и образов Чека —

Пенсне Лаврентия, Ежова рукавица,

Скелет Ягоды, челюсть Собчака.

Несчастный век. Несчастная Россия!

Всё те же бесы выползли на свет!

Забыться бы… Но где анестезия?

Ни курева, ни бормотухи нет…

Свою пародию на это стихотворение Александр Иванов озаглавил так: «Кое-что о собчекистах». Первая известная мне публикация состоялась через 10 лет после смерти пародиста — в 2006 году — в собрании «Антология сатиры и юмора России XX века. Т.46. Александр Иванов»:

… рать призраков и образов Чека

пенсне Лаврентия, Ежова рукавица,

скелет Ягоды, челюсть Собчака.

(Станислав Куняев)

История палачеством богата.

Мы помним их, предавшихся греху,

в те дни, когда вставали брат на брата,

на свекра тесть, золовка на сноху.

Пытали нас, зверея год от года,

Дзержинский, Яков Мовшевич Свердлов,

Еврей грузинский Берия, Ягода,

и Лейба Троцкий, и троцкист Ежов.

Их много, вурдалаков, в ус не дувших,

сажавших на кол вместо стульчака …

Но среди всех сатрапов лет минувших

всплывает жуткий образ Собчака.

Вокруг роятся «демократов» лица,

но главный он – я повторяю вновь:

Собчак – палач, садист, детоубийца,

младенцев православных пьющий кровь.

Способен распознать его не всякий.

он может – вот его «демократизм»! –

Невзорова добить, взорвать Исаакий,

Фонтанку повернуть в капитализм.

… Но не успел я вникнуть в глубь кошмара,

скрип тормозов раздался со двора.

Вошли четыре дюжих санитара

и врач, сказавший: «Всё. Готов. Пора!..»

* * *

Русский поэт и переводчик, мастер лирического и пародийного жанров Юрий Левитанский ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Л е в и т а н с к и й , _ Ю р и й _ Д а в и д о в и ч ) - лауреат Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства 1994 года. Участник Великой Отечественной войны. Его стихотворения «Каждый выбирает для себя…» и «- Что происходит на свете? – А просто зима. (Диалог у новогодней елки)» стали широко известными и всенародно любимыми песнями.

Публикация подборки его пародий на стихи известных советских поэтов (альманах «День поэзии» 1963 года) по мнению многих профессиональных литераторов и критиков, способствовала ни много ни мало — возрождению жанра литературной пародии в нашей стране. Среди пародируемых им оказались Михаил Светлов и Леонид Мартынов, Ярослав Смеляков и Андрей Вознесенский, Евгений Винокуров и Владимир Солоухин, Борис Слуцкий и Белла Ахмадулина. На эти пародии в сети можно встретить множество хвалебных отзывов, зачастую основанных на противопоставлении художественных подходов, используемых Юрием Левитанским и Александром Ивановым. Ну вот, например:

Подборка гениальная. Юрию Давидовичу удалось передать и стилистически, и лексически всё, что было присуще поэтике этих авторов, нисколько не принижая их дара. Позднейшие попытки Александра Иванова пародировать бедных графоманов, выдирая у них по строчке, мало похожи на настоящее искусство пародии, представленное некогда Ю. Левитанским.

(Игорь Крюков, редактор сайта «Поэзия.ру»)

… Считается, что период поэтической зрелости Юрия Левитанского совпал с публикацией в 1970 году его книги стихов под названием «Кинематограф». Я не рискну пускаться в пространные объяснения того, чему в стихах этого сборника смог удивиться пародист. Поверьте, это займёт места и времени гораздо больше, нежели (несомненно, с пользой!) будет потрачено вами, уважаемые читатели, на чтение и осмысление самих стихов:

Как показать осень

Ещё не осень — так, едва-едва.

Ни опыта ещё, ни мастерства.

Она ещё разучивает гаммы.

Не вставлены ещё вторые рамы,

и тополя бульвара за окном

ещё монументальны, как скульптура.

Ещё упруга их мускулатура,

но день-другой —

и все пойдет на спад,

проявится осенняя натура,

и, предваряя близкий листопад,

листва зашелестит, как партитура,

и дождь забарабанит невпопад

по клавишам,

и вся клавиатура

пойдет плясать под музыку дождя.

Но стихнет,

и немного погодя,

наклонностей опасных не скрывая,

бегом-бегом

по линии трамвая

помчится лист опавший,

отрывая

тройное сальто,

словно акробат.

И надпись «Осторожно, листопад!»,

неясную тревогу вызывая,

раскачиваться будет,

как набат,

внезапно загудевший на пожаре.

И тут мы впрямь увидим на бульваре

столбы огня.

Там будут листья жечь.

А листья будут падать, будут падать,

и ровный звук,

таящийся в листве,

напомнит о прямом своем родстве

с известною шопеновской сонатой.

И тем не мене,

листья будут жечь.

Но дождик уже реже будет течь,

и листья будут медленней кружиться,

пока бульвар и вовсе обнажится,

и мы за ним увидим в глубине

фонарь у театрального подъезда

на противоположной стороне,

и белый лист афиши на стене,

и профиль музыканта на афише.

И мы особо выделим слова,

где речь идёт о нынешнем концерте

фортепианной музыки,

и в центре

стоит - ШОПЕН, СОНАТА № 2.

И словно бы сквозь сон,

едва-едва

коснутся нас начальные аккорды

шопеновского траурного марша

и станут отдаляться,

повторяясь

вдали,

как позывные декабря.

И матовая лампа фонаря

затеплится свечением несмелым

и высветит афишу на стене.

Но тут уже повалит белым-белым,

повалит густо-густо

белым-белым,

но это уже — в полной тишине.

Второе тревожное отступление

Ну вот и вернулись твои журавли.

И ветер охоты подул на листы.

И пороховницы твои не пусты.

Ну что же, прекрасно!

И ход твоих мыслей сегодня таков,

что можешь с богами соседствовать ты.

Да что там — с богами! Ты сам из богов!

Ну что же, возможно.

А все же давай разберёмся сперва —

с чего закружилась твоя голова?

Всего-то с того, что умеешь слова

писать на бумаге?

Что можешь придать им порядок такой,

чтоб строки стояли строка над строкой

и чтобы одна отвечала другой

своим окончаньем?

Что вместо, к примеру, «весна» и «сосна»

ты нынче рифмуешь «весна» и «весла» —

и в этом ты зришь своего ремесла

прогресс несомненный,

как если бы рифма «весна» и «весла»

уменьшила в мире количество зла,

хотя б одного человека спасла

от пули, от петли?

А ты не подумал, садясь за стихи,

что, может быть, это и есть пустяки —

уменье писать на бумаге стихи,

стихи на бумаге?

И разве тебе не казалось порой,

что ты занимаешься детской игрой,

в бирюльки играешь во время чумы,

во время пожара?

Что все эти рифмы — безделица, вздор,

бубенчики на шутовском колпаке,

мальчишки, бегущие с криками вдоль

рядов похоронных?

Ну что ж, опровергни, отбрось, отмети

все знаки вопроса один за другим,

предай осмеянью, сотри в порошок,

чтоб камня на камне...

А всёже ты должен пройти этот круг

сомнений, неверья, опущенных рук,

пускай не сегодня, не сразу, не вдруг,

а всёже, а всёже...

Как показать зиму

...но вот зима,

и чтобы ясно было,

что происходит действие зимой,

я покажу,

как женщина купила

на рынке ёлку

и несёт домой,

и вздрагивает ёлочкино тело

у женщины над худеньким плечом.

Но женщина тут, впрочем,

ни при чём.

Здесь речь о ёлке.

В ней-то всёи дело.

Итак,

я покажу сперва балкон,

где мы увидим ёлочку стоящей

как бы в преддверье

жизни предстоящей,

всю в ожиданье близких перемен.

Затем я покажу её в один

из вечеров

рождественской недели,

всю в блеске мишуры и канители,

как бы в полёте всю,

и при свечах.

И наконец,

я покажу вам двор,

где мы увидим ёлочку лежащей

среди метели,

медленно кружащей

в глухом прямоугольнике двора.

Безлюдный двор

и ёлка на снегу

точней, чем календарь, нам обозначат,

что минул год,

что следующий начат.

Что за нелепой разной кутерьмой,

ах, боже мой,

как время пролетело.

Что день хоть и длинней, да холодней.

Что женщина...

Но речь тут не о ней.

Здесь речь о ёлке.

В ней-то всёи дело.

Как показать весну

Я так хочу изобразить весну.

Окно открою

и воды плесну

на мутное стекло, на подоконник.

А впрочем, нет,

подробности — потом.

Я покажу сначала некий дом

и множество закрытых ещё окон.

Потом из них я выберу одно

и покажу одно это окно,

но крупно,

так что вата между рам,

показанная тоже крупным планом,

подобна будет снегу

и горам,

что смутно проступают за туманом.

Но тут я на стекло плесну воды,

и женщина взойдет на подоконник

и станет мокрой тряпкой мыть стекло,

и станет проступать за ним сама

и вся в нем,

как на снимке,

проявляться.

И станут в мокрой раме появляться

её косынка

и её лицо,

крутая грудь,

округлое бедро,

колени,

икры,

наконец, ведро

у голых её ног засеребрится.

Но тут уж время рамам отвориться,

и стекла на мгновенье отразят

деревья, облака и дом напротив,

где тоже моет женщина окно.

И тут мы вдруг увидим не одно,

а сотни раскрывающихся окон,

и женских лиц,

и оголённых рук,

вершащих на стекле прощальный круг.

И мы увидим город чистых стёкол.

Светлейший,

он высоких ждёт гостей.

Он ждёт прибытья гостьи высочайшей.

Он напряженно жаждет новостей,

благих вестей

и пиршественной влаги.

И мы увидим —

ветви ещё наги,

но веточки,

в кувшин водружены,

стоят в окне,

как маленькие флаги

той дружеской высокой стороны.

И всё это —

как замерший перрон,

где караул построился для встречи,

и трубы уже вскинуты на плечи,

и вот сейчас,

вот-вот уже,

вот-вот…

Возможно, не так уж сильно бросается в глаза несколько однообразное использование поэтом определённых художественных приёмов — однако же оно присутствует. И подмечено пародистом.

Свою пародию Александр Иванов озаглавил соответственно названию сборника — «Как в кинематографе» — и вошла она в его книгу 1972 года «Не своим голосом»:

Ещё не осень – так, едва-едва.

. . . . . . . . . .

… пускай не сегодня, не сразу, не вдруг,

а всёже, а всёже…

. . . . . . . . . .

Но женщина тут, впрочем, ни при чём.

. . . . . . . . . .

А впрочем, нет, подробности потом.

. . . . . . . . . .

… и вот сейчас, вот-вот уже, вот-вот…

(Юрий Левитанский)

Вынашиваю мысли. Очень жаль,

но, прежде чем сказать, нужна разминка.

Волнуются друзья: – Ну-ну, рожай!

– и я вот-вот, ну-ну… опять заминка.

Мне говорят: – Нет-нет ещё не то.

Ещё чуть-чуть, вот-вот и вы родите.

– А, впрочем, нет, подробности потом.

Да-да, нет-нет, постойте, погодите.

Чуть-чуть устал. Нет-нет да вытру пот,

сейчас-сейчас, я все же весь в работе.

Ещё чуть-чуть, да-да, уже вот-вот…

а впрочем, всё равно вы не поймёте…

Ещё одним пародийно-поэтическим обобщением творчества Юрия Левитанского с полным правом, как мне кажется, можно назвать впервые опубликованную в «Литературной газете» № 22 за 1980 год пародию «Как показать стихи». Снова отдельно обращаю внимание читателей — пародию без эпиграфа:

Человек по улице идёт.

Человек идёт.

И снег идёт.

Дождь идёт. И кинофильм идёт.

Рыжий кот по улице идёт.

А навстречу женщина идёт,

шубка этой женщине идёт.

Человек идёт.

На нем пальто.

Многие идут в полупальто.

Кот идёт и вовсе без пальто.

Впрочем, это, кажется, не то…

Человек на улицу выходит,

взад-вперед по тротуару ходит.

Что-то в этом, видимо, находит,

потому что долго не уходит.

Он к знакомой женщине заходит,

к ней он, как домой к себе, приходит,

у неё он в роль мужчины входит.

а потом он из неё выходит.

Всё проходит в жизни, и вообще…

Жизнь – кинематограф.

И вообще,

если вы хотите рифмовать,

это очень просто – рифмовать…

* * *

Сергей Поделков ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / П о д е л к о в , _ С е р г е й _ А л е к с а н д р о в и ч ) — русский советский поэт, переводчик, ветеран Великой Отечественной войны. Был ли он выдающимся поэтом своего времени? Думается, скорее нет, чем да. Но вот то, что он был заметен на поэтическом небосклоне — непреложный факт. Хотите подтверждений? Пожалуйста!

Пародия Александра Иванова «Парад бессмертных» на стихотворение другого поэта — Игоря Ляпина — впервые появилась в телевизионном эфире в 1980 году, в передаче«Вокруг смеха» № 9. Для понимания сути — вот какие строки были выбраны Александром Ивановым в качестве эпиграфа:

Такое утро светлое, погожее,

Речушка убегает за село.

На Льва Толстого облако похожее

По небосклону медленно взошло.

По неофициальной классификации Александра Иванова — типичный случай «панибратского» отношения к классикам. Оригинал стихотворения Игоря Ляпина сейчас приводить не буду (возможно, мы вернёмся к нему позже и отдельно), а вот две последние строфы пародии на него выглядят следующим образом:

… Но туча уплыла вослед за тучею,

И снова чист и ярок горизонт.

Вот облака поменьше, но бегучие –

Поделков, Вознесенский, Доризо…

(публиковалось также в варианте —Поделков, Чуев, Кобзев, Доризо…)

Все небеса великими заляпаны,

И лишь одно гнетёт и душу рвёт,

Что ничего похожего на Ляпина

По небосклону что-то не плывёт.

Интересное упоминание в контексте, не правда ли? «… облака поменьше, но бегучие» - это ли не оценка (пускай и своеобразная, сатирическая) творчества автора на фоне всех остальных?!

Чем конкретно был знаменит поэт Сергей Поделков можно судить или же догадываться, исходя из содержания пародий Александра Иванова и информации из сети. Известно, что в «активе» поэта — цикл стихотворений, посвященный гербам русских городов. Например, в 1984 году в его поэтическом сборнике «Земная колыбель» было опубликовано стихотворение «Герб города Мологи», которое было посвящено уроженке города, жене поэта — Ольге Александровне. Также в сети можно найти и прочесть, например, «Герб города Владимира» (дальше для сокращения повествования будут приведены только начальные строфы стихотворений о гербах):

В красном поле лев на задних лапах,

желтый зверь с улыбкой на губах,

корпус мощи в теневых накрапах,—

как восстанье мысли, — на дыбах! …

… или «Герб города Олонца»:

На Олонце, на Олонце

шепот, горечь пепельных осин,

елочка стоит, как веретёнце,

и прядет, наматывая синь. ...

… или «Герб города Костромы»:

Стрежень Волги в лазоревом свете.

Из рассветной глубокой дремы,

будто из сновиденья столетий,

выплывает к нам герб Костромы. …

… или «Герб города Перемышля Калужского»:

Река течет между двумя снопами,

снопами ржи, свой синий след стеля

через поля и через нашу память,

через ее магнитные поля. …

… или (если хорошенько поискать) «Герб города Сыктывкара»:

Он иноходью шёл через лето,

малину ел, наслаждался вволю

и в сентябре тайком на рассвете

лакомился на овсяном поле. …

… или даже «Герб города Медыни»:

Я видел разные гербы:

скрещённые мечи, драконьи пасти,

рычащих львов, исполненных алчбы,

орлов, грозящих разорвать на части. …

И для получения наиболее полного представления о времени и о поэте приведём здесь (для чего — станет ясно позднее) ещё одно широко известное (в те времена) стихотворение Сергея Поделкова, безымянное но называемое по своей первой строке «Горы оседают», которое при поиске в сети очень часто указывается с пометкой «Из книг моей мамы»:

Горы оседают -

недра раздаются,

реки высыхают -

русла остаются.

Степь. Пожар играет.

Пламя. Космы вьются.

Травы выгорают -

корни остаются.

Осень. Солнце тает

в небе, как на блюдце,

птицы улетают -

гнёзда остаются.

Люди жить мечтают,

над землёю гнутся,

люди умирают -

песни остаются.

Ну, вот теперь сказано всё нужное для восприятия пародии Александра Иванова на творчество (именно на творчество, ибо пародия — без эпиграфа!) Сергея Поделкова. Пародия впервые появилась в сборнике 1972 года «Не своим голосом» под названием «Стихи о моём гербе»:

Я видел разные гербы:

пивные кружки на зеленом фоне,

орлы и львы в средневековой форме,

но я их не люблю;

они грубы.

Лишь одного не видел я герба,

который бы

мой лик увековечил!

За что меня обидела судьба?

Мне кажется,

я без герба не вечен.

Мне без него на свете жизни нет,

и годы, как любовь и слава, тают.

Эскиз готов: по центру – мой портрет,

внизу цитата:

«Люди жить мечтают…»

Судя по всему, для современников образ получился вполне узнаваемый.

В антологию «Поэзия. Выпуск 3» 1970 года вошло следующее (безымянное, конечно же) стихотворение Сергея Поделкова:

Как ни суди и ни ряди,

мой друг,

боюсь эстрадной славы –

модной, спорой;

язык народа,

зрение и слух

державные – поэзии – опорой.

Как лес листву, на солнце и во мгле,

слова коплю, мысль роется в столетье…

Чем глубже корни дерева в земле,

Тем выше ствол, раскидистее ветви.

Что хотел сказать поэт этим стихотворением? Очевидно, хотел сказать многое. А вот что из этого получилось, да и получилось ли что-нибудь вообще? Не сорвался ли в этом моменте поэт в пике нравоучительного морализаторства? Пародия Александра Иванова вышла в сборнике 1979 года«Пегас – не роскошь» под кратким и одновременно ёмким названием «Слава»:

Как ни суди и ни ряди,

мой друг,

Боюсь эстрадной славы –

модной, спорой…

(Сергей Поделков)

Я как-то выступал с поэтом Е.

Сначала я читал спокойно, веско.

Зал скорбно слушал. Муха на стекле

жужжала. И шуршала занавеска.

Я кончил. Поклонился. В тишине

звук трех хлопков, как выстрелы, раздался.

Но вот на авансцену вышел Е.

И зал аплодисментами

взорвался.

Овация текла лавиной с гор.

Служа ему поддержкой и

опорой…

Я очень был расстроен. И с тех пор

Боюсь эстрадной славы –

модной, спорой…

Здесьуже сам автор подвергается сравнению с «поэтом Е.» Готов заложиться на что угодно, что подразумевается не кто иной, как сам Евгений Евтушенко. Эстрадная слава которого — факт бесспорный,сомнений не вызывающий. В этом он по-своему великиявляется наглядным примером (какв пародии, так и в жизни!) того, что бояться — не стоит. Особенно того, чего нет…

* * *

Владимир Савельев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С а в е л ь е в , _ В л а д и м и р _ С е м ё н о в и ч ) — русский поэт, переводчик, публицист.

Роберт Рождественский в предисловии к книге стихов Владимира Савельева «Избранное» (1984 год) пишет о поэте:

Владимир Савельев — поэт интересный. И голос его — искренний и взволнованный — отчётливо различим среди других поэтических голосов. А это очень важно. Ибо, если твой голос слышен, значит, обязательно есть и эхо, есть отклик, ответ на то, о чём ты пишешь, ради чего ты живёшь на Земле.

Несколько отличное мнение о творчестве Владимира Савельева неоднократно (а поэт не раз попадался «под горячую руку» пародиста) высказывалв своих пародиях Александр Иванов.

В 1965 году, в № 15 журнала «Смена» была напечатана пародия на творчество Владимира Савельева (без эпиграфа, что о многом говорит!) под названием «Золотые деньки»:

Золотые деньки

ржавой жестью по никелю лязгали.

Жили мы, серебро

и свинец почитая за хлам.

Мы железными зубьями

медные семечки лузгали

Так, что стружка и пыль

прикипали к латунным телам.

Лили жидкую сталь,

заедая торжественно оловом,

В тихом грохоте за

оцинкованным сидя столом.

А встречаясь теперь,

наклоняем чугунные головы,

Выдавая сверх плана

грохочущий наш стихолом!

Вот оно, оказывается, как было — «грохочущий стихолом»! Лязг металла в каждой строке — по делу и не по делу! Что конкретно послужило основой пародии — отдельное произведение или стиль автора в определённую пору его творческих изысканий — сейчас уже точноопределитьтрудно. Могут ли чем-то помочь в этом другие стихотворения автора? Посмотрим.

В альманахе «День поэзии» 1967 года было напечатано стихотворение Владимира Савельева «Комиссары»:

Эти гении рубок и митингов жарких,

комиссары далёкой гражданской войны,

в сапогах из кирзы

и в скрипучих кожанках

наполняют мои беспокойные сны.

Блёкнут звёзды

на жаждущем зорь небосклоне,

пробуждаются птицы от звуков пальбы,

и, сшибаясь в аллюре, храпящие кони,

словно пыльные смерчи, встают на дыбы.

И окутана дымом,

как будто туманом,

к вековому безмолвью привыкшая степь,

где какой-то юнец, потрясая наганом,

увлекает в атаку залёгшую цепь.

Дети смутной поры!

Люди слова и дела!

Ни за что не хваля и ни в чём не виня,

точно красные в город, отбитый у белых,

их высокая вера вступает в меня.

Мир шрапнелью хлестал,

мир душил сыпняками,

но они изживали мальчишеский страх

и смущенно мрачнели,

когда их «сынками»

называли старухи в глухих хуторах.

На везучесть свою полагаясь едва ли,

и вот эти — в очках,

и вон те — крепыши,

попадая к врагам, до конца сохраняли

широту неразгаданно дерзкой души.

На свирепых допросах

держались с усмешкой,

хоть какой-нибудь сотник, отчаясь, цедил

бородатым и дюжим конвойным:

— Не мешкай!

Подчистую партейных пущай на распыл! —

Но и те, кто в боях уцелели,

недаром

уходили потом от друзей и семьи…

Где и как

отгремевшей поры комиссары

с этим миром покончили счеты свои?

Никогда для других

не служивший примером,

я в прищуренном взгляде таю торжество,

будто тычут мне в зубы стволом

револьвера:

дескать, с кем ты, любезный, и против кого?

И, покоя себе не давая по суткам,

то вперед уходя, то на ближней черте,

я судьбу примеряю

к прервавшимся судьбам

и строку в комиссарской держу чистоте.

Лязгает металлом? Ещё как! Отдельный, исключительный случай? По-видимому — нет. Во всяком случае — если знать, что данное стихотворение вошло в сборникстихов «Отсветы», опубликованный в 1969 году издательством «Молодая гвардия», а в 1972 году в книге Александра Иванова «Не своим голосом» была напечатана пародия под созвучным названием «Блики»:

Никогда

для других не служивший примером,

я в прищуренном взгляде таю

торжество,

будто тычут мне в зубы

стволом револьвера:

дескать, с кем ты, любезный,

и против кого.

(Владимир Савельев)

Снятся мне

кандалы, баррикады, листовки,

пулеметы, декреты, клинки, сыпняки…

Вылезаю из ванны,

как будто из топки,

и повсюду мерещатся мне беляки.

Я на кухне своей без конца митингую,

под шрапнелью

за хлебом ползу по Москве,

в магазине последний патрон берегу я

и свободно живу без царя

в голове.

Зов эпохи крутой

почитая сигналом,

для бессмертья пишу между строк молоком,

потому что, квартиру считая централом,

каторжанским с женой

говорю языком.

Я и сам плоть от плоти фабричного люда,

зажимая в кармане

последний пятак,

каждый день атакую

буржуйские блюда

и шампанское гроблю,

туды его так!

Мы себя не жалели.

И в юности пылкой

в семилетнюю школу ходили, как в бой.

Если надо,

сумеем поужинать

вилкой

и культурно

посуду убрать за собой.

Как известно, где металл — там, как правило, и огонь. Горят огни мартенов, домн и ковшей Бессемера, горят поэты на своей нелёгкой работе. Вот и Владимир Савельев в одно из своихстихотворений (к сожалению, пока не определённое точно) включил следующие строки:

Какое б мне не поручили дело –

что ночь-полночь, что среди бела дня, –

я сам горел и все во мне горело,

во мне горело и вокруг меня.

Думаю, не стоит удивляться тому, что в 1989 году в свою книгу «Реплики в сборе», Александр Иванов включил пародию с данными строками в качестве эпиграфа. И название ей было дано максимально всеобъемлющее — «Горение»:

Горю всегда я – в творчестве, в боренье,

творя добро и сокрушая зло.

Но в том загадка, что моё горенье

всё, что возможно, тоже подожгло.

Горело всё: вокруг меня и возле,

горело там (где именно – замнём).

Горело до, в течение и после.

Причем горело голубым огнём!

Когда я дома с чаем ем варенье,

играю в подкидного дурака,

то это тоже, в сущности, – горенье,

не понятое кое-кем пока.

Ко мне и ночь не проявляла милость,

горел и ночью, и во сне орал.

Я просыпался, а постель дымилась,

подушка тлела, коврик догорал…

И как-то, дописав стихотворенье,

решил я ночью, а быть может, днём:

чтоб ненароком я в своем горенье

не погорел, гори оно огнём!..

Это талант — видеть возвышенное в обыденном. Ещё больший талант — донести своё видение до читателей да ещё и в стихотворной форме. Примером может служить следующее стихотворение Владимира Савельева. Оно было опубликовано в альманахе «День поэзии» за 1962 год с посвящением «Виктору Ильину» и называлось… «Душевая»:

Горячим парившая паром,

водой кропившая живой,

она конечно же

недаром

считалась классной душевой.

На каждый угол по две лужи,

нависший грозно потолок,

да окна так,

чтобы снаружи

никто подглядывать не мог.

И в натуральном голом виде

от русых маковок до пят

мы в тесноте,

да не в обиде

вершили красочный обряд.

Ребята той ещё закалки,

затеяв дружную лапту,

кидали мыло и мочалки

и вновь ловили на лету.

Душой покудова и телом

в неравной степени чисты,

скребли друг другу озверело

бока, загривки и хребты.

Хм… «покудова»… Что-то подобное ведь нам уже попадалось, не правда ли? А, точно - «покамест»! Велик могучим русский языка!

Намылив головы жестоко,

вдоль стен

на скрещенных ногах

сидели,

как сыны Востока

в своих молитвенных чалмах.

О, перекресток братских связей,

где так блаженствовали всласть,

из грязи будто бы да в князи

дано котельщику попасть.

Цари и боги первой смены,

такие лютые с утра,

там покаянно и смиренно

грехи смывали мастера.

Натуры страстного накала,

заботой заняты иной,

там реагировали вяло

на визг подсобниц за стеной.

Привыкший к роли гегемона

и вожака народных масс,

там даже собственные стоны

не пресекал рабочий класс.

И ох как зря в иную пору,

туда ж выказывая прыть,

пытались горные озёра

на свято место заступить.

На всех земных меридианах,

сплетая струи напоказ,

напрасно пышные фонтаны

покоем сманивали нас.

Красота-а-а-а! Пожалуй, после всего вышесказанного настало время перейти к выводам, к морали, так сказать, показать всё, на что способны, без малейшей утайки:

Мы и поныне без наклада

в момент

своим и не своим

намылим шею,

если надо,

и жару с перцем зададим.

Не ради праздного занятья,

не по бумажному листу,

За чистоту во всех понятьях

затеем бой начистоту.

По жизни

чуточку вразвалку

пройдём,

невидные собой,

ребята той ещё закалки,

краса котельной душевой.

По-видимому, пародисту и этого показалось недостаточно. Развитие данной темы до самого предела и за него было предложено Александром Ивановымв пародии «Банная идиллия», вошедшей в первый опубликованный сборник «Любовь и горчица» (1968 год):

И в натуральном голом виде…

…вершили красочный обряд.

. . . . . . . . . .

Ребята той ещё закалки…

…кидали мыло и мочалки…

. . . . . . . . . .

…скребли друг другу озверело

бока, загривки и хребты.

(Владимир Савельев)

Решил я, стало быть, помыться.

Стянул замасленный кепарь,

портки

и прочие тряпицы

и закричал: «А ну-ка, шпарь!»

Какие плечи, грудь.

А тело!

Какие бицепсы — броня!

Ведь даже банщик обалдело

глядел

на голого меня.

Скрипели зубы, словно гайки,

царили те ещё слова,

летали шайки,

будто чайки,

и не варила голова.

Спина под веником звенела,

светилась ярче кумача,

я скрёб себя осатанело,

зверея, воя и рыча.

… И, обобщая всё, что было,

в порыве богатырских сил

я скушал

розовое мыло

и полотенцем закусил!

* * *

Николай Сидоренко ( h t t p s : / / n l r . r u / e l i b r a r y p r o / p o e t / R A 9 5 8 5 / r u s s k a y a - p o e z i y a - i - p r o z a - x x - v e k a ? y s c l i d = m f 3 v 9 u v f g a 9 7 3 6 8 3 7 1 7 ) — советский поэт, ректор Литературного института. Участник Великой Отечественной войны. Вот что можно прочесть о нём в сети:

Многочисленные пейзажные стихи Николая Сидоренко рисуют неповторимое и прекрасное лицо русской земли.

Его стихотворение (без названия) было опубликовано в альманахе «День поэзии» 1961 года:

Не грусти, что вечереет,

Что погас огонь заката, —

К нам придёт заря другая,

Прежней юностью объята.

Не грусти, что уезжаю, —

Я приеду, может статься,

В час, когда лесные птицы

К старым гнёздам возвратятся.

Без дороги и разлуки

Сердце каменным бы стало.

Без восходов и закатов

На земле бы ночь настала.

Пародия Александра Иванова на это стихотворение была напечатана всборнике егопародий 1972 года «Не своим голосом» под названием «Не грусти»:

Не грусти, что вечереет,

Что погас огонь заката, –

К нам придёт заря другая,

Прежней юностью объята.

Без дороги и разлуки

Сердце каменным бы стало.

Без восходов и закатов

На земле бы ночь настала.

(Николай Сидоренко)

Я стоял перед тобою,

Ты в углу сидела дуясь.

Проходили дни и ночи,

Как ни странно, чередуясь.

Ты засахаренной клюквы

Положила мне пакетик.

Я вручил тебе за это

Свежих образов букетик.

Я поэт, но некий критик

Говорит, что я не гений…

Не грусти, что эти строки

Ощутимо пахнут Гейне…

Тянет Фетом, и рассветом,

И закатом, и восходом…

Вот и лето наступило…

Дорогая, с Новым годом!

Вряд ли один только Александр Иванов (из современников поэта) подмечал стилистическую схожесть данного стихотворения с романтическими произведениями Генриха Гейне или Афанасия Фета. Подражание — основа пародирования и, скорее всего, внимание пародиста привлекло использование подражания (осознанное или нет) именно как ремесленный приём, копирование без явного привнесения индивидуальности автора.

Русский советский поэт Владимир Карпеко ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / К а р п е к о , _ В л а д и м и р _ К и р и л л о в и ч ). Всю Великую Отечественную войну прошёл разведчиком, дошёл до Берлина, тема героизма и верности воинскому долгу в любом из его произведений воспринимается, как свидетельство участника, а не стороннего наблюдателя. Его слова - «Земля рождена для света, / её я не дам в обиду — / такая моя планета, / такая моя планида!» «...он ненавидел войну, и очень любил жизнь» - таким воспоминанием делитсяего дочь Ольга на сайте, посвящённом памяти поэта.

В 1986 году в библиотечке журнала «Огонёк» вышел сборник лучших, как указано в аннотации, стихов Владимира Карпеко «Предзимье». В ней можно прочесть его стихотворение «Лейтенант», написанное в 1962 году:

Бой отгремел... Над утлым блиндажом

война ещё покашливала сонно...

А взвод уж спал. И лишь связист ножом

копался в аппарате телефонном.

Хрипела неналаженная связь.

Но, даже весь вспотев от напряженья,

на лейтенанта спящего косясь,

он выбирал помягче выраженья.

Тот не терпел похабной руготни

и делал замечания солдатам,

лишь смутно понимавшим, в чём они

перед уставом были виноваты.

Быть может, кто-нибудь со стороны

над лейтенантом посмеялся б едко,

но дело в том, что на краю войны

«со стороны» бывают очень редко.

А тот, кто с ним атаки отбивал,

кто с ним бывал под артогнем жестоким

покорно принимал, хоть забывал

лингвистики короткие уроки.

За то, что с ними он хлебнул всего,

за то, что не сробел в бою ни разу,

ему прощали грамотность его,

ему прощали вежливые фразы…

Ракеты, домерцав, сгущали тьму,

и залпы запоздалые стихали.

Спал лейтенант. И снился сон ему,

что люди стали говорить стихами.

Прекрасные, проникновенные стихи, и лишь одно выбивается из общей канвы - «…ему прощали ...» Разве он перед кем-то провинился? Разве позволял себе поступки, противоречащие природе человеческой? Получается, его подчинённым, советским солдатам-победителям, солдатам-освободителям элементарная воспитанность была... чуждой, причём настолько, что они готовы были «терпеть» её только «в комплекте» с мужеством, отвагой, самоотверженностью?..

Пародию, напечатанную в сборнике 1972 года «Не своим голосом», Александр Иванов назвал «Не прощаю»:

Тот не терпел похабной руготни

И делал замечания солдатам…

… Ему прощали грамотность его,

Ему прощали вежливые фразы…

(Владимир Карпеко)

Я на войне прошёл нелёгкий путь

(Его отцы и деды завещали),

Но разве позабыть когда-нибудь,

Что мне мои солдаты всё прощали.

Прощали то, что книжки я листал,

Прощали деликатную натуру

И то, что матерщинником не стал,

А все мечтал пойти в литературу.

Прощали, что портянки я стирал,

Не ел руками, не давился щами

И губы сапогом не вытирал…

Я сам себе всё это

Не прощаю!

Ситуация с рефлексией лейтенанта (а, возможно, и самого автора) доведена в пародии до абсурда? Да, так и есть. Что ж, тем заметнее становятся шероховатости в целом, повторюсь, замечательных стихов. Не в этом ли состоит одна из главных задач пародиста?