О жизни и творчестве пародиста Александра Александровича Иванова - 4
* * *
Должен повиниться перед уважаемыми читателями — эксперимент выходит не вполне «чистым». Как-то так само собой получается, что попадают в него пародии исключительно удачные — по лично моему восприятию, конечно же. При этом менее удачные, не вызывающие какого-то внутреннего отклика, да просто — неинтересные (да-да, не считаю нужным скрывать — в творчестве Александра Иванова вижу и такие!) остаются «за кадром». А с учётом того, что «первоисточника» к многим интересным пародиям в сети может просто не найтись…
В общем, хотя пожурить Иванова, конечно, есть много за что, всё же считаю, что если уж заниматься критикой, то профессионально, избегая искушения впадать в крайности. Стало быть, критические разборымы с вами единодушно оставим профессионалам.
А эксперимент — продолжим.
* * *
Николай Глазков ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Г л а з к о в , _ Н и к о л а й _ И в а н о в и ч ) — советский поэт и переводчик, считающийся (неофициально) основоположником (родоначальником, крёстным отцом) такого литературного явления, как «самиздат».
Для своего времени поэтом Глазков был очень своеобразным. Настолько, что Евгений Евтушенко в подготовленной им антологии русской поэзии «Строфы века» (1999) говорил о нём так:
Сломавшийся, но все-таки успевший воплотиться гений…
Репутация «блаженного» спасла его от ареста, но и отгородила от печатаемой литературы…
Глазковские стихи многовариантны — во многом из-за цензуры…
В 1962 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла книга его стихов «Поэтоград». Из сопроводительной статьи «Об авторе» вроде бы и понятно, что поэт хороший — как-никак с 1961 года Н. И. Глазков — член Союза советских писателей, но обычных в те времена строк и цитат — хвалебных или хотя бы характеризующих стихи с положительной стороны (впрочем, как и с отрицательной) — не наблюдается.
Одним из произведений, напечатанным в этой книге, является стихотворение «Тапочки»:
Иные любят новые штиблеты,
Другие — сапоги и башмаки.
Я славлю тапочки — простую обувь лета:
Они легки, они не жмут ноги.
Иные терпят боль от туфель стильных,
Не следую их суете пустой...
Бродить удобно в тапочках спортивных,
А можно босиком, как Лев Толстой!
Итак, ценя лесов сосновых запах,
И речку, и зеленую траву,
Однажды летом в тапках этих самых
Направился я в ресторан «Москву».
Швейцар остановил меня у входа:
— Здесь в тапочках нельзя!
— А почему?
— Здесь много иностранного народа!
— Ну что ж! Тогда я тапочки сниму!
И босиком пошёл я по ступеням,
Ну, а швейцара отстранил слегка.
Тогда швейцар, старик весьма степенный,
Взмолился:
— Не губите старика!
Идите ради бога в чём хотите,
Но только не входите босиком! —
Я тапочки надел, как победитель,
И позабыл о пустяке таком…
Про этот случай вспомнил вновь, однако,
Когда, шикарным видом дорожа,
Ко мне пришел малиновый стиляга
С подошвами в четыре этажа.
Носить любую обувь нет запрета,
Но славлю тапочки — простую обувь лета.
Юмор? Ирония? Сарказм, скрытый за показной простотой и прямотой? Стихотворение, как и многие другие у Николая Глазкова, прямо таки просится на страницы сатирической прессы. При этом чувствуется, что появилось оно не по заказу, не по требованию «текущего момента», а исходит от сердца, от неуёмнойи неуживчивой души поэта.
Интересно, что в более позднем сборнике «Избранные стихи» (Москва: Художественная литература, 1979) можно найти ещё более ироничный вариант стихотворения, очевидно, избавленный от более ранних и вынужденных редакторских правок, а также дату его написания — 1955 год.
Иные славят новые штиблеты,
Другие — сапоги и башмаки.
Я славлю тапочки — простую обувь лета:
Они легки, но также и крепки.
Иные любят скверы и бульвары,
Другие бродят где-нибудь ещё,
А я в лесу и у реки бываю,
И в тапочках мне летом хорошо.
Иные очень уважают моду,
Не отстают от нового денька,
А я люблю не моду, а природу,
Великолепную во все века!
Иные любят щеголять в обновах, —
Не следую их суете пустой.
Бродить удобно в тапочках дешёвых,
А можно босиком, как Лев Толстой!..
Итак, ценя лесов сосновых запах,
И речку, и зеленую траву,
Однажды летом в тапках этих самых
Направился я в ресторан «Москву».
Швейцар остановил меня у входа:
— Вам в тапочках нельзя!
— А почему?
— Здесь много иностранного народа!
— Ну что ж! Тогда я тапочки сниму.
И босиком пошёл я по ступеням,
Ну а швейцара отстранил слегка.
Тогда швейцар, старик весьма степенный,
Взмолился:
— Не губите старика!..
Идите, ради бога, в чём хотите,
Но только не входите босиком!.. —
Я тапочки надел, как победитель,
И позабыл о пустяке таком.
Но вспомнил вновь. Ведь если разобраться,
То мы народ сознательный вполне.
Я подражать не должен иностранцам, —
Они пусть лучше подражают мне!
В предисловии к этому сборнику, озаглавленном «Необычность обычного», поэт и современник Николай Старшинов пишет о Глазкове:
… поэт он удивительный и своеобразный, хотя в его книгах могут соседствовать стихи глубокие и неповторимые, свидетельствующие о незаурядном таланте, и стихи легковесные, лежащие на поверхности, которые не спасает даже та подкупающая наивность, делающая лучшие из них именно «глазковскими».
…Глазков любит выявлять необычное в обычном. Его лирический герой может совершать в стихах, казалось бы, алогичные поступки, парадоксально говорить и мыслить. Но при всей этой необычности поэт постоянно остается в них самим собой — добрым, простым, естественным.
Если ко всему сказанному вспомнить строчки из другого стихотворения Глазкова — «… Сияет так, как надо, солнце / — Асфальт под тапочками мнётся.…» — и упоминание как бы между прочим имени Льва Толстого, сразу начинает казаться не таким уж и странным, что стихи привлекли внимание поэта-пародиста Александра Иванова. Пародия была написана им в 1966 году и названа «Простой человек»:
Иные любят новые штиблеты,
Другие – сапоги и башмаки,
Я славлю тапочки…
Бродить удобно в тапочках спортивных,
А можно босиком, как Лев Толстой!
(Николай Глазков)
Иные любят пиджаки и брюки,
Плащи и польта. Виноват, пальто.
Я человек простой. И эти штуки
Мне ни к чему. Типичное не то.
Сижу в исподнем. Вирши колупаю
Обгрызенным простым карандашом.
Ботинок и сапог не покупаю,
Ходить предпочитаю нагишом.
Поэта самодельного, простого
Не надо стричь критической косой.
…За что, допустим, ценят Льва Толстого?
За то, что он, как я, ходил босой!
* * *
Тема пародийАлександра Иванова позволяет сегодня вспомнить и некоторые другие иронические стихотворения Николая Глазкова. Одно из них — «Умометр» (1971):
Припоминаю. Был я молод
И недостаточно смышлён:
Изобрести хотел умометр,
Который был изобретён.
Я думал про несовершенный
Прибор для измеренья дум,
А телефон обыкновенный
Прекрасно измеряет ум!..
Многоречивость не похвальна,
И, очевидно, потому
Обратно пропорциональны
Минуты болтовни
Уму!
По стилю — практически лубок. Впечатление такое, что поэт вынужден сдерживать свой талант, нарочно загрубляя и запредельно упрощая слог. Читателю, привыкшему к поэзии возвышенной, знакомому с истинными возможностями Глазкова, подобные «вирши» не могут не резать глаз. Пародию на это стихотворение Иванов назвал «Моё изобретение» (1975):
Припоминаю. Был я молод
И недостаточно смышлён
Изобрести хотел умометр,
Который был изобретён.
Я думал про несовершенный
Прибор для измеренья дум…
(Николай Глазков)
Я молод был. Глотал в округе
За километром километр.
И вот однажды на досуге
Я изобрел талантометр.
Всегда я был на сборы скорым,
А тут возликовал совсем:
Повсюду стал ходить с прибором
И подключал его ко всем.
В приборе лампочка мигала,
Шкала светилась у него…
Талантов было крайне мало,
А гениев – ни одного!
Тогда, чтоб исключить случайность.
Я подключил к себе прибор.
И ждал, что к слову «гениальность»
Подскочит стрелочка в упор.
Ведь гениален я без спора.
Гремел в пустыне и в тайге!
Но стрелка мерзкого прибора
Застыла, доползя до «ге…»
Грубовато, не находите? Но это если брать только данное конкретное стихотворение поэта и ответ на него пародиста. Здесь я не просто так привожу даты написания стихотворений и пародий — они помогают выстроить логику событий.
Ранее «Умометра» (примерно в 1955 году) появилось на свет другое стихотворение Николая Глазкова. По форме — практически микробасня, с говорящим названием «О словах хороших и пустых»:
Член редколлегии хорошего журнала
Наговорил хороших слов немало:
— Глазков, ты, безусловно, гениален,
И стих твой самобытен, не банален!..
А лучше б слов не говорил пустых,
А напечатал самобытный стих!
«Лучше маленький рубль, чем большое спасибо». «Не учите меня жить, лучше помогите материально». Да, уж... Понимаю, меркантильность никогда не была чужда людям, дажево времена социалистического общества. Но чтоб вот так вот открыто, со страниц поэтического сборника заявлять о подобном — надо быть… да, собственно, Николаем Глазковым, я так понимаю. По принципу «...а могло случиться и по-другому!» Александр Иванов развил, расширил и углубил ситуацию, описанную в стихотворении, в своей пародии «Гений и злодейство» (1963):
Член редколлегии хорошего журнала
Наговорил хороших слов немало:
–Глазков, ты, безусловно, гениален,
И стих твой самобытен, не банален!..
А лучше б слов не говорил пустых,
А напечатал самобытный стих!
(Николай Глазков)
Сначала все заахали повально:
– Глазков, ты сочиняешь гениально!
Затем оценку снизили нахально:
– Отлично, но отнюдь не эпохально.
Впоследствии совсем не объективно
Признали:
– Хорошо, но примитивно.
И, наконец, решив судьбу стиха:
– Глазков, – сказали, – это чепуха!
Можно ли считать предыдущее стихотворение «случайностью» в творчестве Николая Глазкова? Не думаю. Существуют ведь и другие подобные ему. Но даже в их ряду одно стоит, можно сказать, особняком. Написанное в 1959 году это переполненое самоиронией и самосарказмом (или — нет?) стихотворение-здравица, стихотворение-тост, стихотворение-самовосхваление было названо поэтом «За мою гениальность…»:
Мне простите, друзья,
Эту милую странность,
Но не выпить нельзя
За мою гениальность!..
Не хвалю я себя.
Просто сам в себя верю:
Откровенность любя,
Не терплю лицемерья.
Нынче этот порок
Уподобился язве.
Говорю, как пророк, -
Не согласны вы разве?
А грядущая даль
Для меня что реальность.
Опрокинем хрусталь
За мою гениальность!..
Согласиться я рад
Даже с первого раза,
Что исторью творят
Не герои, а массы.
Но в искусстве царит
До сих пор необычность,
И искусство творит
Гениальная личность.
Как великий поэт
Современной эпохи
Я собою воспет,
Хоть дела мои плохи.
В неналаженный быт
Я впадаю, как в крайность...
Но хрусталь пусть звенит
За мою гениальность!..
Не берусь утверждать прямо, но очень сильно подозреваю, что это и подобные стихотворения Николая Глазкова стали причиной появления в 1970 году на свет… стихотворения Александра Иванова. Пародия? Не уверен, прямой первоисточник с данным стихотворным размером найти не получилось. Больше напоминает эпиграмму, но сильно развёрнутую. Сам Александр Иванов подобные вещи в своём творчествепредпочиталименовать посвящениями. Претенциозность названия, выбранного пародистом, находится в полном соответствии с концентрацией пафоса в стихах поэта — «Глазковиада»:
Что вижу я во тьме веков?
Кто мне под стать? Не вижу… Словом,
Стоит Глазков, сидит Глазков
И восторгается Глазковым.
Что ныне глаз Глазкова зрит?
Кто смеет не учесть такого:
Глазков Глазкову говорит
О гениальности Глазкова!
Все – чушь, не будь моих стихов!
И в будущем, поверьте слову,
Опять Глазков! Один Глазков!!
Дороги все ведут к Глазкову!!!
Короче, вывод мой таков,
И больше нету никакого:
Есть бог в поэзии – Глазков
И я, Глазков, пророк Глазкова…
* * *
Давайте вспомним несколько художественных фильмов: «Д’Артаньян и три мушкетёра», «Будьте моим мужем», «Гардемарины, вперёд!», «Весёлая хроника опасного путешествия», «Забытая мелодия для флейты», «Старые клячи». Как вы думаете, что их все объединяет? В правильном направлении пойдут те, кто вспомнит, что все эти фильмы включают в себя музыкальные номера — песни, многие из которых с момента выхода картин на экран очень полюбились зрителям. Ну, вспоминаем вместе — «Пора-пора-порадуемся на своём веку…», «Есть в графском парке черный пруд…», «Арго! Разве путь твой ближе, чем дорога млечная…», «В моём саду, ланфрен-ланфра…», «… Не по делу снятый бюрократ со своим прощался кабинетом…», «Последняя любовь, как наважденье…», «Как жизнь без любви…», «Не вешать нос, гардемарины!..»
Автором слов всех этих песен является советский и российский поэт, прозаик и сценарист, автор стихов к песням для театра и кино Юрий Ряшенцев ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Р я ш е н ц е в , _ Ю р и й _ Е в г е н ь е в и ч ). Было непросто, но нашёлся и текст стихотворения, пародия на которое стала одной из наиболее популярных среди созданных Александром Ивановым. Год написания установить не удалось, но не позднее 1969, название — «Праздник, танцы на площади»:
Как мы кружимся - и я, и он, и все!
Вместо солнца - просто белка в колесе.
Над толпою - как мембрана - медный бас,
он проигрывает, проигрывает нас,
как пластинку, как пластинку, как тогда -
в патефонные далекие года.
Площадь круга… Площадь круга… Два пи эр…
- Где вы служите, подруга?
- В АПН.
- Вам не кажется, что мы сейчас в Гель-Гью?
- Вы банальны, друг мой, Грина не терплю…
Грины, Грэмы и Эльмары - всёпотом!
Солнце машет нам оранжевым хвостом.
Где часы и где минуты, где века?
Лишь полоска на руке от ремешка...
- Вам не кажется, что все идет кругом?
- Мы сейчас столкнемся...
- С другом иль с врагом? -
Все мы кружимся - Господь нас пронеси, -
все немножечко вокруг своей оси.
На большом на барабане целый час,
как на лобном месте, распинают вальс.
- Загорел на вашей ручке ремешок...
Что со мной? Во мне проснулся пастушок,
и гусар, который спит во мне давно,
и кому еще проснуться суждено.
- Вам не кажется, что мне пора домой?
- О, конечно! Но нельзя же по прямой,
а вращенье в этой солнечной гульбе -
лучший способ возвращения к себе.
Я не зря говорил о популярности — с пародией на эти, без сомнения, прекрасные лирические стихи в этом плане способныпотягаться разве что знаменитые «В худой котомк поклав ржаное хлебо…» или «Он может, но… (…Стреляться с кем угодно можно, ты в Доризо стрельни, сынок!)» Не упущу случая «поразить» вас перечнем её публикаций:
1969 год – «Литературная газета», № 43;
1972 год – книга «Не своим голосом»;
1973 год – сборник «Клуб 12 стульев»;
1975 год – книга «Откуда что…»;
1980 год – исполнение в передаче «Вокруг смеха» № 06;
1981 год – книга «С Пушкиным на дружеской ноге»;
1983 год – книга «Плоды вдохновения»;
1986 год – пластинка-гигант «Александр Иванов. Избранное у других (Литературные пародии)» (аудио);
1990 год – «Литературная газета», № 23;
2000 год – книга «Птичку жалко»;
2001 год – книга «Антология сатиры и юмора России XX века». Т. 11: "Клуб 12 стульев";
2003 год – антология «Золотой клуб «12 стульев»»;
2004 год – книга «Красная Пашечка и другие»;
2006 год – книга «Антология сатиры и юмора России XX века». Т.46. Александр Иванов;
2023 – «Литературная газета», № 51.
Расширенное название последней указанной публикации — «Новогодняя ностальгия. Вспоминаем бессмертные произведения из архива «Клуба 12 стульев». Наш золотой запас» Каково, а?!
Вы, уважаемые читатели, конечно, уже догадались, что мы сейчас говорим о «той самой» пародии «Заколдованный круг»:
Площадь круга… Площадь круга… Два пи эр…
– Где вы служите, подруга?
– В АПН.
(Юрий Ряшенцев)
* АПН — агентство печати «Новости»
Говорит моя подруга, чуть дыша:
– Где учился ты, голуба, в ЦПШ*?
Чашу знаний осушил ты не до дна,
Два пи эр – не площадь круга, а длина,
И не круга, а окружности притом;
Учат в классе это, кажется, в шестом.
Ну, поэты! Удивительный народ!
И наука их, как видно, не берет.
Их в банальности никак не упрекнёшь,
Никаким ключом их тайн не отомкнёшь.
Всё б резвиться им, голубчикам, дерзать.
Образованность всё хочут показать…
* Церковноприходская школа
Что, казалось бы, здесь можно прибавить? А отнять? Вот, я о том же. Некоторые, правда, ворчат «… причём тут …, это же поэзия, а не геометрия… и вообще — там многоточие стоит, а значит это ничего не значит!..» Согласен. Ни при чём. Не значит. Хорошие стихи. А пародия — прекрасная. Я так считаю.
* * *
А дальше будет пародия, что называется, классическая. Прямо как в «Парнасе дыбом». Известный советский поэт Сергей Наровчатов ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Н а р о в ч а т о в , _ С е р г е й _ С е р г е е в и ч ) по-новому и по-своему раскрывает (с помощью пародиста, разумеется) нетленную тему «Жили у бабуси два весёлых гуся». Для демонстрации литературного облика мастера было привлечено его стихотворение, которое вошло, в частности, не куда-нибудь, а в том стихов поэта, выпущенный издательством «Советский писатель» в серии «Библиотека поэта» (основанной самим А.М. Горьким) в 1985 году. Называется это стихотворение «Пёс, девчонка и поэт» (1959):
Я шёл из места, что мне так знакомо,
Где цепкий хмель удерживает взгляд,
За что меня от дочки до парткома
По праву все безгрешные корят.
Я знал, что плохо поступил сегодня,
Раскаянья проснулись голоса,
Как видим, повествование начинается с того, что поэт возвращается домой из… по-видимому, распивочной. Разумеется, заходил он туда не просто посмотреть.
Но тут-то я в январской подворотне
Увидел замерзающего пса.
Был грязен пёс. И шерсть свалялась в клочья.
От голода теряя крохи сил,
Он, присужденный к смерти этой ночью,
На лапы буйну голову склонил,
Как в горести своей он был печален!
Слезился взгляд, молящий и немой …
Далее становится очевидно, что пагубное пристрастие ещё не изничтожило в поэте чувства сострадания.
Я во хмелю всегда сентиментален:
«Вставай-ка, брат! Пошли ко мне домой!»
Соседям, отказав в сутяжном иске,
С казал я: «Безопасен этот зверь.
К тому ж он не нуждается в прописке!» -
И с торжеством захлопнул нашу дверь.
Близкая, родственная, неприкаянная душа в беде — вот что не позволило человеку пройти мимо страдающего животного. И поступок этот стал воистину судьбоносен!
В аду от злости подыхали черти,
Пускались в пляс апостолы в раю,
Узнав, что друга верного до смерти
Я наконец нашёл в родном краю.
Пёс потучнел. И стала шерсть лосниться.
Поджатый хвост задрал он вверх трубой,
И кошки пса старались сторониться,
Кошачьей дорожа своей судьбой.
Когда ж на лоно матери-природы
Его я выводил в вечерний час,
Моей породы и его породы
Оглядывались женщины на нас.
Своей мечте ходили мы вдогонку
Угадывается, что выглядеть и лучше себя чувствовать стала не только собака. Ведь новообретённая дружба открыла человеку глаза на то, что окружающий мир не ограничен стенами питейных заведений. Дала возможность по-новому оглядываться, смотреть и — видеть. Новая встреча была, фактически, предопределена.
И как-то раз, не зря и неспроста,
Случайную заметили девчонку
Под четкой аркой черного моста.
Девчонка над перилами застыла,
Сложивши руки тонкие крестом,
И вдруг рывком оставила перила
И расплескала реку под мостом.
Девчонке повезло — свидетелем её отчаянного шага стал уже не тот человек, каким он был ещё совсем, кажется, недавно.
Но я не дал девице утопиться
И приказал послушливому псу:
«Я спас тебя, а ты спасай девицу».
И умный пес в ответ сказал : «Спасу!»
Когда ж девчонку, словно хворостинку,
В зубах принес он, лапами гребя,
Пришлось ей в глотку вылить четвертинку,
Которую берег я для себя.
И дева повела вокруг очами,
Классически спросила: «Что со мной?»
—«Посмей еще топиться здесь ночами!
Вставай-ка, брат, пошли ко мне домой!»
И мы девчонку бедную под руки
Тотчас же подхватили с верным псом
И привели от муки и разлуки
В открытый, сострадательный наш дом.
С утопленницей вышли неполадки:
Вода гостеприимнее земли —
Девицу вдруг предродовые схватки
Едва-едва в могилу не свели.
Что ж! На руки мы приняли мужчину,
Моих судеб преемником он стал,
А я, как и положено по чину,
Его наутро в паспорт записал.
Вас ещё не начало смущать столь пространное, пересыщенное подробностями повествование? Меня — уже. Перед нами — практически «Повесть о настоящем человеке» и «Судьба человека» в одном флаконе. А что если «это «ж-ж-ж» — неспроста»?
Младенец рос, как в поле рожь густая,
За десять дней в сажень поднялся он,
Меня, и мать, и пса перерастая, —
Ни дать ни взять, как сказочный Гвидон.
В три месяца, не говоря ни слова,
Узнал он все земные языки,
И, постигая мудрости основы,
Упрямые сжимал он кулаки.
Это что — первый намёк на общую нереальность, сказочность всего повествования?
Когда б я знал, перед какой пучиной
Меня поставят добрые дела:
Перемешалось следствие с причиной,
А мышь взяла да гору родила!
Вот! Близимся, наконец-то, к финалу! Ощущаете — сейчас нам будет открыта самая суть, ради которой всё и писалось!
В моем рассказе можно усомниться
Не потому, что ирреален он,
Но потому, что водка не водица,
А я давно уж ввёл сухой закон.
И в этот вечер я не встал со стула.
История мне не простит вовек,
Что пёс замёрз, девчонка утонула,
Великий не родился человек!
Вот такой вот … даже не подберу слова. И ведь подозревал же… Ну, думаю, может понял что не так? Читаю предисловие — а, нет, всё так:
Подвыпивший поэт подбирает замерзающего пса. Некоторое время спустя они вместе спасают девчонку, пытающуюся утопиться. Девчонка родила мальчика, который растет и набирает сил, «как сказочный Гвидон». А всё это между тем — чистая фантазия, в которой следствие перемешано с причиной. Поэт был трезв, замкнут, равнодушен. … Кажется, лирическая притча (— ?!) не имеет результата: на самом деле так ничего и не произошло. Однако стихотворение преисполнено внутренней активности, побуждающей делать добрые дела.
Даже если бы пародии не существовало — уже одно такое предисловие наверняка стало бы достаточным побудительным мотивом для её создания. Но отдадим должное пародисту: всё необходимое он почерпнул исключительно из текста и стиля стихотворения, не став дожидаться опубликования этого предисловия вместе со всем сборником в 1985 году. Пародия Александром Ивановым была написана буквально «по горячим следам», вошлав первую же его опубликованную книгу«Любовь и горчица» (Москва: Советский писатель, 1968) и названа (вы же, надеюсь,не забыли концепцию?!) «Гусь, старушка и поэт»:
…История мне не простит вовек,
Что пёс замёрз, девчонка утонула,
Великий не родился человек.
(Сергей Hаровчатов)
Я шёл домой походкой очень странной
И вспомнил, на Кузнецкий мост кося,
Что у бабуси без прописки в ванной
Два друга проживали, два гуся.
Она явила прыткость и сноровку;
Сказав, что-де семь бед – один ответ,
Купила в гастрономе поллитровку,
Глядит, а на закуску денег нет!
Тогда она, зловредное созданье,
Своим капризам жертву принеся,
Без всякого к тому же состраданья
Зарезала весёлого гуся.
Такое самодурство – не игрушка!
История мне не простит вовек,
Что гусь погиб, перебрала старушка
В наш, безусловно просвещённый век.
Кажется, более «настоящей» пародии Александра Иванова нам ещё рассматривать не доводилось. Можно свободно убирать эпиграф — человек, мало-мальски знакомый с творчеством поэта, безошибочно узнает «руку мастера».
* * *
От щедрот Сергею Наровчатову досталась не только пародия, но и две эпиграммы (посвящения, как их предпочитал называть сам пародист). Причём, прослеживается в них некая общая тенденция…
Первую Александр Иванов написал ещё в начале своего творческого пути, в период работы в соавторстве со своим «старшим товарищем» поэтом-сатириком Александром Рейжевским. Эта эпиграмма была опубликована в сборнике «…О двух концах» (1969). Кстати, отвлекусь немного: к выходу этого сборника Александр Рейжевскийнаписал автоэпиграмму их творческому дуэту (с важным примечанием):
Александру Рейжевскому и Александру Иванову
Пусть дуэтом до седин
Будет век наш прожит:
Столько глупостей один
Написать не может*.
* Обстоятельства заставляют мена адресовать эту эпиграмму самому себе и своему соавтору Александру Иванову. Дело в том, что еще не опубликованная, она стала известна сразу нескольким творческим дуэтам и каждый из них принял ее на свой счет.
Теперь, после моего заявления, все пишущие вдвоём могут спать спокойно.
А вот, собственно, и сама эпиграмма.
Сергею Наровчатову
(А, Иванов и А. Рейжевский)
Был поэт первостатейный,
Стал поэт… многостатейный.
Напоминает намёк на количество в ущерб качеству? Мне тоже.
Вторая эпиграмма, написанная уже одним только Ивановым вскоре после первой, в 1970 году, более известна, во всяком случае, она проще находится в сети.
Сергею Наровчатову
Было время, шаг печатав,
Был солдатом Наровчатов.
Так, печатав и печатав,
Стал поэтом Наровчатов.
Хотя смысл эпиграммы практически идентичен предыдущей, шишек из-за неё на пародиста высыпалось больше. И цель для острот — фронтовик, прошедший две войны, Герой СоциалистическогоТруда, секретарь Союза писателей СССР, депутат Верховного Совета РСФСР, главный редактор журнала «Новый мир», в общем, «титулованный литературный генерал» — посчитали выбранной весьма неудачно. И «высокомерное отношение к солдатству, к армейской службе, немыслимое для русской поэтической традиции» — усмотрели. И практически безобидный каламбур — «печатать шаг – печатать стихи», «печатав – Наровчатов» — приравняли к «глумливому сотрясанию основ»… В общем, как принято было в те годы, «проработали с песочком на высшем писательско-партийном уровне». Возможно, было за что, возможно — по совокупности «заслуг»…
* * *
Стихотворение известного в советское время поэта Феликса Чуева ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ч у е в , _ Ф е л и к с _ И в а н о в и ч ) «Всё в России делалось женщиной…» (1962) искусственный интеллект Яндекса — Алиса — на основе каких-то своих «источников» почему-то определяет, как «шуточное». Ну, не знаю… Текст перед вами:
Всё в России делалось женщиной,
От стряпни до живых мужиков.
Но трагедия ей завещана
Испокон сермяжных веков.
Хоть осыпь ее, Несмеяну,
Грудой золота-серебра,
Всё равно будет жить с Иваном,
А любить всё равно Петра.
Это тянется беспрестанно
Испокон сермяжной поры.
И опять родятся Иваны,
Потому что вечны Петры.
Сами решайте — где в этой сермяжности шутки, есть ли они вообще. Две последние строчки, разве что — да и то шутка (если это всё же она) получается весьма сомнительная, достойная отдельной пародии. В общем, как по мне — автор просто «мудрствует лукаво».
В своей пародии «От стряпни до…» (1969) вопросы «морального облика» строителей коммунизма женского пола Александр Иванов обходит весьма лихим кавалерийским манёвром:
Всёв России делалось женщиной
от стряпни до живых мужиков.
(Феликс Чуев)
Удивительной славой увенчаны
в продолжение многих веков,
только наши, уверен я, женщины
могут делать живых мужиков.
Их старанья ничем не измерены,
им завещана слава судьбой…
Мужики, скажем, в той же Америке
появляются сами собой!
Вы только представьте себе автора, вместо оригинального стихотворения читающего текст пародии — с тем же настроением и выражением лица! Вот это — больше похоже на шутку, причём достаточно безобидную и не предполагающую к себе ни малейшей доли серьёзного отношения в принципе. И обижаться не на что и незачем.
Не оставило пародиста равнодушным и другое, короткое и безымянное стихотворение Феликса Чуева. Попробуйте (только осторожно!) представить себе всю мизансцену и суть происходящего:
Колодец у запертой чайной.
Канава. Забор. Ни огня.
Она прислонилась случайно
И поцеловала меня.
Потом упорхнула, как птица.
И так засмеялась навек,
Что ныне в росе серебрится
Тот первый, тот памятный смех.
Вот как я могу себе это всё представить: чайная заперта, ни огня — значит, время сильно позднее. Колодец, канава, забор — дело явно происходит не на центральной площади у сельсовета. Глубокаяночь. Некая «она» вдруг «прислонилась» к «нему», при этом — «случайно». Возможно, просто обозналась в темноте (а ожидала кого-то конкретного! в таком месте! в такое время!), а может быть и вовсе не разглядела «его» в месте предполагаемого прислонения. Или — ей уже было всё равно к кому — лишь бы прислониться? Загадки, загадки... С поцелуем также не всё просто — прислонилась и поцеловала, а потом обнаружила — не тот! — или прислонилась, обнаружила, но изначальных намерений менять не стала? Смех опять же этот непонятный (навек!) — от смущения, или… И всё это — только в первых четырёх строчках!
Как себе эту ситуацию представил Александр Иванов мы можем понять, прочитав его пародию «Поцелуй» (1981):
Колодец у запертой чайной.
Канава. Забор. Ни огня.
Она прислонилась случайно
И поцеловала меня.
(Феликс Чуев)
Мне юность далекая снилась.
Канава. Забор. Ни огня.
И та, что ко мне прислонилась
И поцеловала меня.
Я помню у чайной колодец,
Должно быть, и ныне он есть.
Лежал у колодца народец
И «мама» не мог произнесть.
И между двумя бугаями,
Как в озере чистом луна,
Как роза, цветущая в яме,
Безмолвно лежала она.
Прекрасная, словно Далила,
В канаве лежала большой,
И тихо во сне шевелила
Широкой и мягкой
душой.
И вдруг незнакомка очнулась!
Запели во мне соловьи!..
Поднявшись, она покачнулась
И пала в объятья мои.
Как сладостно было, ликуя.
Волнения страсти вкусить!..
Но после ее поцелуя
Я вынужден был закусить.
Туше, господа!
* * *
О поэте и преподавателелитературного института Василии Журавлёве ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ж у р а в л ё в , _ В а с и л и й _ А н д р е е в и ч ), уроженце Тамбовской земли, в одном из томов «Краткой литературной энциклопедии» сказано:
Для стихов Журавлёва, порой тяготеющих к фольклору, характерно стремление показать романтику труда советского человека на новостройках, в колхозах, на целине.
Наглядной иллюстрацией к данному тезису определённо может служить стихотворение Василия Журавлёва «О садах», опубликованное в альманахе «День поэзии» за 1961 год.
Не найти
ни яблони, ни вишни
ни в яру, ни около реки...
Дорогие, как же это вышло,
земляки мои, трудовики?
Как же
вдруг пришли такие были
на полузаглохшие пруды,
чтоб в краю садов
вдруг позабыли
про свои тамбовские сады?
Для того ль
настойчиво узорил
предок наш
луга за кругом круг?
Для того ль анисовые зори
восходили прямо из яруг?
Для того ль
антоновки под вечер,
выражая жизни полноту,
словно электрические свечи,
разливали свет и теплоту?
Для того ль
Мичурину
усталость
не давала роздыха в пути,
чтобы ныне
вдруг такое сталось:
яблока в Тамбове не найти?!
Не найти
ни яблока, ни вишни,
здравым рассужденьям
вопреки...
Дорогие, как же это вышло?
Земляки мои вы, земляки!
Через 8 лет, в 1969 году (что интересно — тоже в альманахе «День поэзии») появилась пародия Александра Иванова «Для того ли?», в которой и без того злободневное по смыслу послание поэта приобрело ещё более остросоциальный (насколько было возможно в те времена) смысл и характер:
Для того ль
Мичурину усталость
не давала роздыха в пути,
чтобы ныне
вдруг такое сталось:
яблока в Тамбове не найти?!
(Василий Журавлёв)
Нету яблок!
Братцы, вот несчастье!
Мочи нету взять такое в толк.
Где-то слышал я,
что в одночасье
яблоки пожрал тамбовский волк.
Для того ль
ловили наши уши
песню молодых горячих душ
«Расцветали яблони и груши»,
если нет
ни яблок
и ни груш?!
Для того ль
Мичурин,
сын России,
скрещивал плоды в родном краю,
чтобы
из Марокко апельсины
оскорбляли
внутренность мою?!
Нету яблок!
Я вконец запутан,
разобраться не могу никак.
Ведь за что-то
греб зарплату
Ньютон,
он же, извиняюсь, Исаак!
И от всей души землепроходца
восклицаю:
«Надо ж понимать,
что-то нынче
яблочка мне хотца –
очередь
не хотца
занимать!»
Вот это — про очередь — особенно! И сегодня — очень даже злободневно! «Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданином быть — обязан!»
Забегая чуть вперёд: в 1981-82 гг. на страницах «Литературной газеты» проводился конкурс пародий «Безымянка «Клуба ДС» («Клуб ДС» расшифровывается, как «Клуб Двенадцать Стульев» — название постоянного юмористического раздела газеты).Читателям предлагалось отгадывать пародируемое произведение и его автора. В 9-м номере газеты за 1982 год был опубликован 14-й выпуск данного конкурса, в котором пародийной атаке подвергся... сам Александр Иванов. Имени автора пародии установить по подшивке газеты не удалось, а называлась она с намёком (!) — «В ночь под Рождество»:
На Арбате ёлка продаётся,
Скоро буду Новый год встречать.
Что-то больно ёлочки мне хотца,
очередь не хотца занимать.
– Надо в лес идти, –
я сделал ручкой
и пошёл, как добрый Дед Мороз,
вместе с Красной Пашечкою, внучкой.
У неё был старческий склероз.
Девочка шагала полусонно,
прихватив в неполных восемь лет
к ОРЗ с болезнью Паркинсона
камень в почке, тиф и диабет.
У меня был тоже камень в почке,
Он теперь за пазухой храним.
У поэта вырвал две-три строчки
И шутя разделываюсь с ним.
Только ёлку взял я втихомолку,
волк выходит.
– Ой ты, гой еси!
Я несу рождественскую ёлку,
ты с Рождественского и спроси!
Но зимою волки, как бандиты,
Точат лясы прямо на виду.
Говорит мне серый волк:
– Иди ты!..
А куда?
Не знаю,
Но иду…
Пародия безусловно талантлива — уместить в столь небольшой по объему текст столько отсылок на творчество Иванова (одна — даже весьма язвительная!) и содержание выпусков телепередачи «Вокруг смеха» — ещё надо было постараться!
* * *
Вернёмся к поэту Журавлёву. Как уже упоминалось, в своём творчества он «порой тяготеет к фольклору», то есть, по классификации, озвучиваемой в выступлениях самим Александром Ивановым, является представителем славной когорты поэтов, в просторечье называемых в то время «деревеньщиками». Которые без конца жаловались в своих произведениях на горькую разлуку с родными лесамии и полями, а сами при этом предпочитали обитать если не в столичных пенатах, то, как минимум, в республиканских, областных и прочих краевых центрах. Один из откликов на подобные «причитания» Василия Журавлёва пародист назвал «Гимн корове» (1981):
Мне бы
в дебри судеб деревенских,
чтоб искать,
ночь возя на возах,
сокровенное
если не в женских,
то хотя бы в коровьих глазах.
(Василий Журавлев)
Я не то
чтобы с бычьим здоровьем,
но и, как говорится, не слаб.
Потянулся я
к чарам коровьим,
хоть корова – а тоже из баб!
Мне с коровою очень бы надо
для начала
хотя бы дружить.
Чтобы жить интересами стада,
по-простому,
по-честному жить.
От сомнений избавиться мрачных,
чтоб увидеть себя наяву
среди парнокопытных и жвачных
самым первым поэтом
в хлеву.
Мне бы с ней,
если быть откровенным,
постоять бы хоть рядом, молчком.
Поделиться бы с ней сокровенным,
получить от нее –
молочком.
Возле куч прогуляться навозных,
научиться родную доить…
И намерений –
очень серьезных! –
от любезной своей не таить.
Чтобы те,
кто от благ не вкусили,
говорили, косясь на сарай:
ну устроился этот Василий,
ах, корова его забодай!
Предыстория написания следующей пародии носит в себе признаки детектива. Хотя и весьма иронического.
18 апреля 1965 года в газете «Известия» (!!!) № 91, была напечатана заметка «Чьи же стихи?», в которой наш поэт представленв весьма нелицеприятной роли — плагиатора.
Газета «Известия» — один из центральных органов советской печати. Информация достоверная, проверенная-перепроверенная. Тем более, что и сам «виновник торжества» уже в № 99 (27апреля) оформляет «явку с повинной» и признаёт указанные факты. Вот, кстати, и сама заметка-реплика, и реакция поэта на неё.
Как по мне, оправдание в свою пользу он приводит — так себе… Не особо поверили его истории и коллеги из окололитературной тусовки. Владимир Высоцкий, например, рассказом об этом случае стал предварять исполнение своей песни «Посещение Музы, или Песенка плагиатора» (1969) (из книги Скобелев А.В. «Много неясного в странной стране...» III. Материалы к комментированию избранных произведений В.С. Высоцкого. Воронеж: «Эхо», 2012):
Вы знаете, что плагиаторы, это такие люди, которые присваивают себе чужие творческие произведения. (...) Только это называется так интеллигентно – плагиатор. А на самом деле это воровство чистой воды – и всё. Ну, бывают и случайные вещи. Например, поэт Василий Журавлев однажды взял да напечатал в журнале "Октябрь" стихи, которые, как потом выяснились, принадлежали Анне Ахматовой. Его спрашивают: "Ты, – говорят, – зачем это сделал, Вася?" А он говорит: "Я не знаю. Они как-то сами просочились!" А потом говорит: "Подумаешь, какое дело! Пусть она моих хоть два берет, мне не жалко!"
Хотя вообще-то сама песня писалась под впечатлением от монолога Остапа Бендера в «Золотом телёнке» И.А. Ильфа и Е.П. Петрова:
Слушайте, что я накропал вчера ночью при колеблющемся свете электрической лампы: "Я помню чудное мгновенье, / передо мной явилась ты, / как мимолетное виденье, / как гений чистой красоты". Правда, хорошо? Талантливо? И только на рассвете, когда дописаны были последние строки, я вспомнил, что этот стих уже написал А. Пушкин. Такой удар со стороны классика!
Не обошёл вниманием такой казус и Александр Иванов. Очень удачно вспомнив одно из стихотворений Василия Журавлёва, содержавшее подходящие по посылу и настроению строки, он создал пародию, которая была названа им «Откуда что…» и опубликована впервые в 1975 году в одноимённом сборнике:
В тот далекий год,
когда приспело
выбирать учителя себе…
сам
ко мне сошел Сергей Есенин…
(Василий Журавлев)
Я поэт.
Со мной случилось чудо,
сам не понимаю отчего…
Все кричали:
– Как? Позволь!.. Откуда?
Ты же, братец, это… не того!
Я, конечно, грамотей не очень,
но читать умею пользы для.
И не то
чтоб славой озабочен,
просто хороши учителя!
То ли в летний день,
а то ль в осенний
(это, право, безразлично вам)
сам
ко мне сошел Сергей Есенин.
А к Ахматовой
я подобрался
сам!
Ну, что тут скажешь?.. «Не виноватая я! Он сам пришёл!»
* * *
Нежная, проникновенная любовная лирика поэта Василия Фёдорова ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Ф ё д о р о в , _ В а с и л и й _ Д м и т р и е в и ч ) - яркий пример красоты и богатства русского языка, выверенности сравнений и рифм, глубины отражаемых человеческих чувств… Вы только прочтите — а ведь это самое начало шестидесятых (!) годов:
Все речи да речи… Молчи, фарисей!..
Никто не поверит, имея понятье,
Что дети родятся от жарких речей,
От жарких речей, а не жарких объятий.
Душа да душа!.. Замолчи ты, ханжа!
Мы тоже святые, но разве же худо,
Что к жёнам нас манит не только душа,
А женского тела горячее чудо…
Вот и верь после этого завистникам-насмешникам — мол, неприспособлен русский язык… Почитайте, почитайте ещё:
Как второе пришествие,
Как сто крыльев на взлете,
О веселое сумасшествие
Торжествующей плоти!..
Нежность
До первозданного
Побледнения лика,
До глухого, гортанного
Лебединого клика.
И восторг
До отчаянья,
До высокого очень,
До немого молчания,
До безмолвия ночи.
Лебедь
Крылья разбросила,
Замедляя движенье...
Как на заводи озера,
Ты – мое отраженье..
Нет, но каково — «Торжествующей плоти!» А то ли ещё впереди!
О, Женщина,
Краса земная,
Родня по линии прямой
Той первой,
Изгнанной из рая,
Ты носишь рай
В себе самой.
Я говорю
Библейским стилем
И возглашаю горячо:
Не Петр – ключарь,
А я, Василий,
Заветным
Наделён ключом.
Мы любим
По земным законам,
И соблазняешь ты меня
Не яблочком одним
Зеленым,
А сразу спелыми
Двумя.
О, Женщина,
Душа томится,
И жажда мучит
Все сильней.
Пить!..
Пить!..
Мне пить
И не напиться
Бедовой радости твоей.
«Заветный ключ»!.. «Спелые яблочки»!..
А еще поэт явно не понаслышке знал, что в отношениях между мужчиной и женщиной не бывает «всё просто». И наверняка стихи рождались из его личных переживаний.
Как наяву, точь-в-точь,
Шальное сердце билось.
Подряд – из ночи в ночь
Ты, грешная, мне снилась.
Шептала: «Помолчи!..
Не предавай огласке...»
И были горячи
Неистовые ласки.
Но взял я не своё.
Под ласками моими
Чужое, не моё
Ты повторяла имя.
Я скованный лежал,
Стыдясь тебя коснуться,
Как будто крепко спал
И не хотел проснуться.
И даже такой вещи, как юмор, любовь не чурается. Вот, например — немного строк, а сколько в них юмора!.. и сколько любви!..
«Не изменяй!» –
Ты говоришь любя.
«О, не волнуйся,
Я не изменяю.
Но, Дорогая...
Как же я узнаю,
Что в мире нет
Прекраснее тебя?»
Интересно, как скоро ему прилетел подзатыльник? Хотя, что-то я отвлёкся…
Стихотворения о любви прямо-таки переполняют творчество Василия Фёдорова. Настолько переполняют, что оценка такой плодовитости стала просто делом чести для пародиста. Тем более, что одно из них, безымянное, но очень чувственное, являет собою наглядный пример хождения по тонкой грани, отделяющей эротику от… хм… А как вам такое - «лесенка»?!! В любовной лирике!!! Так и представляются, слышатся эти стихи в громогласном исполнении Маяковского или доверительном — Рождественского. Оцените:
Я не знаю сам,
Что делаю...
Красота твоя, –
Спроси её.
Ослепили
Груди белые,
До безумия красивые.
Ослепили
Белой жаждою.
Друг от друга
С необидою
Отвернулись,
Будто каждая
Красоте другой
Завидуют.
Я не знаю сам,
Что делаю...
И быть может,
Не по праву я
То целую эту, левую…
То целую эту, правую…
«В СССР секса не было? Ну-ну!» - подумал пародист (шутка!) и назвал свою пародию «Безумные груди» (1970):
Я не знаю сам,
Что делаю…
…
Ослепили груди белые,
До безумия красивые.
…
И, быть может,
Не по праву я
То целую эту, левую.
То целую эту, правую …
(Василий Федоров)
Я не знаю сам,
Что делаю.
Вы, надеюсь,
Мне поверите.
Ослепили груди белые,
Расположенные спереди.
Уж они такие
Смуглые,
До того ж они
Отличные!
До безумия округлые
И на диво симметричные.
По какому только
Праву я.
Сам не знаю,
Их обследую?
Tа, что справа грудь, та – правая,
Ну, а слева, значит, левая.
И о них слагаю
Гимны я,
Что ни строчка
То признание.
До чего ж они интимные,
Что теряется сознание.
Грудь моя
Томленьем скована,
Поцелуи
Намечаются.
Но … писать уже рискованно,
На грудях стихи кончаются.
Ну, мы то с вами теперь точно знаем — не кончаются! И не закончатся ни-ког-да!..
* * *
… Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда…
Бессмертные строки великой Анны Ахматовой. Труд поэта в её описании сродни труду старателя — перебрать тонны «пустой породы» чтобы добыть несколько граммов драгоценного «металла», чтобы в конце иметь возможность выдохнуть с облегчением и сказать
…И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.
«— Эх, Анна Андревна, Анна Андревна... мне бы ваши проблемы!..» — именно так вполне мог размышлять русский советский поэт с непростой судьбой Марк Соболь ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / С о б о л ь , _ М а р к _ А н д р е е в и ч ). Любители советского кино наверняка помнят кинофильм 1958 года «Последний дюйм»? Так вот — и «Песня о погибших пилотах», она же «Песня Бена» («Тяжёлым басом гремит фугас…») и «Маленький тюлень» («В далекой северной стране…») написаны на слова Марка Соболя. А почему он мог думать именно так? А вы ознакомьтесь с его стихотворением, которое сам поэт назвал «Творчество»:
Всю душу, разодрав на клочья
и каждый нерв растеребя,
я погибал сегодня ночью –
я перечитывал себя.
Не думаю, что вот прямо любой из нас смог бы настолько критически отнестись к плодам трудов своих. Марк Соболь — мог, и именно настолько:
Убог мой слог, и мысли плоски,
и строки шатки, как мостки,
и нет картин – одни наброски,
и красок нет – одни мазки.
Слуга чернильницы пузатой,
лишённый божьего огня!..
Перфекционист? Да! Нонконформист! Да!! Фактически, он самого себя обвиняет, ни много, ни мало — в графоманстве. Однако, смотрите — что творит ветреная Муза!!!
…Но утром замысел внезапный
пронзил, как молния, меня.
Я невезучий, может с детства,
Но есть, же хватка и нутро,
И вот сейчас-то наконец-то
Схвачу Жар-птицу за перо!
С моей души упали гири,
и прояснилась голова –
пришли единственные в мире
неповторимые слова.
Мой друг читатель, тише, тише, -
ведь всё, о чём ты в этот миг
едва подумал, - я услышал,
ты углядел – а я постиг.
Честны во всём, в большом и в малом,
правы, как истина права,
стоят в порядке небывалом
великой точности слова.
Они стоят в строю построчном,
одно притёрто к одному…
Ликуй, казалось бы, поэт! Ты достиг недостижимого, создал неповторимое, приблизился к идеальному! Но… ох, уж это «но»…
…Я знаю: следующей ночью,
я вновь в отчаяньи пойму,
что слог убог, и мысли плоски,
и строки шатки, как мостки,
и нет картин – одни наброски,
и красок нет – одни мазки…
И что же? Сизифов труд? Жизнь белки в колесе? Бесконечное повторение без надежды вырваться из замкнутого круга? Ах, нет, как видно, для счастья поэту достаточно и самого процесса творения.
… А что же есть?! Перо Жар-птицы,
погоня вечная за ней,
и счастье ликовать и злиться
над бедной строчкою своей.
Стихи Марка Соболя не так уж просто разыскатьна просторах сети, поэтому даже год написания стихотворения «Творчество» здесь указать затруднительно. Но зато точно можно сказать, что в 1971 году на страницах сатирического журнала «Крокодил» № 2 появилась пародия Александра Иванова, в которой пародист делает попытку глубже раскрыть ощущения и внутренней мир поэта, проходящего в поисках выхода из творческого тупика все стадии принятия «неизбежного». И называлась эта пародия «Безвыходное творчество»:
Всю душу разодрав на клочья
и каждый нерв растеребя,
я погибал сегодня ночью –
я перечитывал себя.
(Марк Соболь. «Творчество»)
Всю ночь я шевелил губами,
сучил ногами, пол дробя;
я мерзко выл, скрипел зубами, –
я перечитывал себя.
Я от стыда пылал, как спичка,
себя готов был разорвать.
Гори она огнем, привычка –
как заведенный, рифмовать!
Довольно, хватит! Слово чести,
я образ жизни изменю!
Да провалиться мне на месте,
когда хоть строчку сочиню!
Да будь я проклят, если сяду
опять за стол с пером в руке!
Чтоб выпить мне пол-литра яду,
чтоб утонуть мне в молоке!!
Глаза б вовеки не глядели
на этот ворох чепухи…
Но ежедневно, встав с постели,
я вновь сажусь писать стихи.
* * *
На мгновение усомнился — не затянулась ли «повесть»? — подумалось — а не пора ли закругляться?.. Но посмотрел ещё на пару произведений — и понял, что именно сейчас самое время и место для них. Ведь в них так же, как и в предыдущем, раскрываются «вечные» темы: поэт — и Муза, поэт — и его творчество, поэт — и его женщины. Темы, не обойдённые, кстати, вниманием пародиста. А ведь останавливаться на полпути — не наши методы! Поэтому — уверенно идём дальше.
«Я встретил девушку – / Полумесяцем бровь, / На щёчке родинка / И в глазах любовь…», «… А вокруг голубая, / Голубая тайга!..», «До чего ж ты хороша, / Сероглазая! / Как нежна твоя душа, / Понял сразу я!»… Имя поэта, написавшего когда-то стихи к этим и многим другим песням, сегодня, мягко говоря, не на слуху. А ведь пели их Клавдия Шульженко и Людмила Лядова, Муслим Магомаев и Иосиф Кобзон, Нина Дорда и Лидия Клемент, Юрий Гуляев и Владимир Трошин, Людмила Зыкина, Валентина Толкунова, Ренат Ибрагимов… М-да… «Пришли иные времена. / Взошли иные имена…» Что ж, вспомним это имя — советский поэт и переводчик Гарольд Регистан ( h t t p s : / / r u . w i k i p e d i a . o r g / w i k i / Р е г и с т а н , _ Г а р о л ь д _ Г а б р и э л ь е в и ч ).
И создавал он не только песни. Взгляните на отрывок из его поэмы «Продолженье моё» (1967):
Сидим, молчим, пробило семь,
По комнате лишь сумрак бродит…
Уходит женщина, совсем,
Я не держу, пускай уходит…
Как медленно она встаёт,
как медленно шагает к двери,
Она в уход ещё не верит,
она ещё спиною ждёт,
что позову. И все сначала…
А я уже на корабле,
И между мною и причалом
Вода колышется во мгле,
И не отплыть я не могу,
Она — не может не остаться.
Ей жить на твёрдом берегу,
А мне по воле волн скитаться.
Ей нужен муж, как все мужья,
Мужчина в доме — не мальчишка.
Ей вовсе не нужна сберкнижка,
Но ведь должна же быть семья!..
Я болен,
я неизлечим,
Я тяжко болен
стихотворством.
С тупым бессмысленным
упорством
живу я им,
И только им.
Нет денег, славы тоже нет,
Взамен одни пустые бденья
и бесконечные сомненья
Поэт я, или не поэт?
И потому пускай скорей,
скорее женщина уходит…
По комнате лишь сумрак бродит
Да отзвук хлопнувших дверей.
Знакомые «страдания», правда? Вот вы, например, когда у вас что-то «не идёт», кому душу изливаете? Маме, любимой женщине, друзьям-приятелям, если особенно невмоготу — случайным знакомым, правда? Одному-двум. Много — трём людям… А вот поэты имеют (имели!..) возможность — сразу всей стране! А тут как тут — в журнале «Крокодил», № 33 1971 года – доктор-пародист ставит «диагноз» в своей пародии «Неизлечимый»:
Я болен.
Я неизлечим.
Я тяжко болен
стихотворством.
С тупым, бессмысленным
упорством
Живу я им.
И только им.
(Гарольд Регистан)
Я сед.
С усами.
Я красив.
Я демоничен по натуре,
Но как над камнем тем
Сизиф,
Так я тружусь
в литературе.
Я болен.
Я буквально псих.
Рифмую, на судьбу пеняя.
И наползает стих на стих,
Стихи стихами погоняя.
Пишу –
Как будто бы дышу.
Пусть говорят,
что это глупо.
А я неизлечим. Пишу.
Бессмысленно.
Упрямо.
Тупо.
Можете начинать возмущаться: грубо, дескать, неинтеллигентно, где-то даже больно. Но… помните, как говорил Женя Лукашин? «Да, я хирург. Мне часто приходится делать людям больно, чтобы потом им жилось хорошо». А нынешний «пациент» у пародиста явно не избежал «рецидивов» самобичевания. Вот, например:
Я трачу целый день
на пустяки
И, видно потому ночной порою
Мне снятся
гениальные стихи,
Под утро
забываемые мною.
Их не поймать, как не поймать Луну,
По озеру скользящую неспешно.
И, все-таки, я руки к ним тяну,
И, все-таки, зову их безуспешно.
И, все-таки, я жду ночной поры,
Чтоб строчки сердце обожгли, как уголь…
А годы не на гору, а с горы...
А силы не на прибыль, а на убыль…
Явно же — человека спасать надо! Утонет в пучине недовольства собой! И пародист спешит на помощь, предлагая свою пародию-рецепт под названием «Усни и пой»:
Я трачу целый день
на пустяки,
И, видно, потому ночной порою
Мне снятся
гениальные стихи,
Под утро
Забываемые мною…
(Гарольд Регистан)
Который год я творчеством живу,
В дыму табачном постигая счастье,
Я много написал, но – наяву,
При свете дня,
и в этом все несчастье!
Я убеждён: во сне мне равных нет!
Как избежать дневных никчёмных бдений?
Во сне я – удивительный поэт,
Я – светоч,
даже, извиняюсь, гений!
Вот, как-то вдруг ко мне ночной порой
Врываются друзья, и – чуть не матом:
– Ты ничего не знаешь? Ну, герой!
Ты ж Нобелевским стал лауреатом!
Скажи спасибо, что друзья нашлись,
Нас, – говорят, – послали с порученьем:
Ты только, ради бога, не проснись
И быстро дуй в Стокгольм за полученьем!
Поэты! Не отчаивайтесь! Ваши проблемы — решаемы! Обращайтесь без стеснения (вы знаете, куда!) — и вам обязательно помогут.
* * *
Статьи о поэте, имя которого хочется вспомнить напоследок, не откладывая на потом, в вики не нашлось. Что несколько непонятно. Поэт-фронтовик, офицер-артиллерист, больше того — бывший разведчик-нелегал, больше года находившийся с заданием во вражеском тылу под видом немецкого офицера. А ещё он считается первым в СССР автором-исполнителем собственных песен. Знакомьтесь — Игорь Ринк ( h t t p s : / / x f i l e . r u / x — f i l e s / l i f e _ o f _ g r e a t _ p e o p l e / d v e _ t a y n y _ p o e t a _ i g o r y a _ r i n k a / ? y s c l i d = m b h n 0 c i 4 n r 6 6 6 5 7 8 5 6 0 ), ( h t t p s : / / о к ц ю в а о . р ф / r i n k _ i a ).
Судить, конечно, вам, читатели, но мне лично кажется, что человек «со стороны», «непричастный» никогда не смог бы написать, например, вот это:
Я помню мрак полуподвала
И пьяный гитлеровский сброд.
Там пара немок танцевала
Эпилептический фокстрот.
И просто можно было фрейлен,
Как кружку пива заказать,
И к пьяным крикам -
"Кельнер, цайлен!" -
Официант летел опять.
И, в дружбе мне клянясь до гроба -
А в гроб давно ему пора, -
Сидит штабной пехотный оберст
Со мною рядом до утра.
Но мы ещё не рассчитались
За это пиво и вино,
За ваше "Дойчланд юбер аллес",
За всё, что помнить нам дано.
Ты пьёшь, ты под одною крышей
Со мной встречаешь Новый год.
И только завтра я услышу
Твоё последнее "Майн готт!"
А послезавтра в этой яме
Я буду петь фашистский гимн
И пить с твоими же друзьями -
Справлять поминки по другим.
И не узнают до рассвета,
Что их окончены пути.
Что пробил час,
Что песня спета,
Что им от пули не уйти.
Что пробует курок взведённый
На парабеллуме рука,
Что мне фашистские погоны
Даны
приказом
РККА!
Следующие строки Игоря Ринка в сети получается обнаружить только в связи с написанной Александром Ивановым на их основе пародии. Я даже не берусь с уверенностью утверждать, что они взяты из одного стихотворения. Источник печатной публикации удалось обнаружить лишь один — «Литературная газета», № 6 1971 года. Поэты — они все такие поэты… Ничто человеческое им не чуждо. На иностранных языках поговорить, на собственную «выдающесть» намекнуть. Или — не намекнуть?.. Созданную с целью лучшего понимания их природы пародию даже пришлось назвать соответствующе — «Ауфвидерзеен!»:
И я, не выдержав, сказал
На языке команд:
«Вир реден дойч фюр дизес маль*,
Герр обер-лейтенант!»
…
Не знаю, что и думать, право,
Но говорят со всех сторон,
Что мне на днях звонила слава.
Да занят был мой телефон.
(Игорь Ринк)
* на этот раз мы говорим по-немецки
Узнав, что слава мне звонила,
Я дрожь священную унял,
Побрился, вымыл руки с мылом
И трубку телефона снял.
Спеша, набрал заветный номер,
Услышал голос дорогой.
Я от волненья чуть не помер
И щелкнул об ногу ногой.
Друзья по стойке «смирно» встали,
Застыла кошка на бегу.
– Вы мне звонили. Не застали.
Пардон. Я Ринк. Так чем могу?..
Она ответила сердито,
Не подавляя тяжкий вздох:
– Майн герр, энтшульдиген зи, битте,
Я не туда попала. Хох!*
* Сударь, извините, пожалуйста. Привет!
* * *
Вот теперь, пожалуй, действительно настало время прервать повествование, дабы не растягивать очередную повесть в ущерб последующим. Оно — повествование — получается рваным, виляющим, подпрыгивающим на кочках понимания. Пора, пора сделать паузу на этом пути, отдохнуть слегка, осмотреться по сторонам, вспомнить, куда же мы шли, понять, пришли ли мы, куда собирались, стоит ли этот путь продолжать в выбранном направлении, есть ли возможности и силы для его продолжения…
Хотя… кого я пытаюсь обмануть?!! Изменить что-то, вильнуть в сторону, ускориться-замедлиться — да, но бросить всё, сойти с дистанции в середине пути, когда впереди ещё множество интересного и просто любопытного, когда чуть только приоткрылась дверца, чуть рассеялся сумрак, слегка отступил туман, открывая всё больше нового, неожиданного, неизвестного ранее — ни за что!
Поэтому — не прощаюсь. Не обещаю скорой новой встречи, но — надеюсь и верю. Надеюсь — на интерес к творчеству Александра Иванова и на то, что не разочаровал моих читателей. В которых и верю.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге