Николай I и Пушкин: покровитель или палач?

Глава 1

Был ли Николай I заклятым врагом Пушкина, его невольным убийцей или единственным, кто по-настоящему позаботился о его семье? Надзор и покровительство, унижение и забота, ревность и расчет — на эти темы написаны тысячи страниц. Попытаюсь слегка разогнать туман.

31 декабря 1833 года Николай I пожаловал титулярному советнику Александру Пушкину звание камер-юнкера. Судя по всему, царь считал это щедрым жестом.

Звание камер-юнкера (от нем. Kammerjunker — «комнатный молодой дворянин») носили безусые юнцы 17–19 лет. Автор «Евгения Онегина», «Истории Пугачёвского бунта» был в два раза старше. 1 января 1834 года он записал в дневнике с нескрываемым раздражением: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры — что довольно неприлично моим летам. Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове». Приятель поэта, дипломат Николай Смирнов, вспоминал: «Это его взбесило, ибо сие звание точно было неприлично для человека 34 лет». К тому же новое звание само по себе влекло расходы: мундир, придворный гардероб жены, выезды на балы. Золотая клетка оказалась недешевой.

За три года до этого шеф жандармов Бенкендорф предлагал Пушкину куда более высокое звание камергера. Поэт тогда отказался, желая сохранить независимость.

Мнения историков расходятся. Возможно, царь искренне хотел улучшить материальное положение поэта и открыть ему доступ ко двору. К тому моменту Пушкин погряз в долгах из-за страсти к картам, светской жизни.

К началу 1834 года Пушкин был и богачом, и банкротом одновременно. За шесть лет он заработал литературой около 160 000 рублей. Этих денег могло хватить до конца жизни, но Пушкину не хватило и на год. Привожу примерную схему его расходов на текущую жизнь:

6 000 руб. — квартира (10–14 комнат в Петербурге),

4 000 руб. — лошади и экипаж,

4 800 руб. — кухня,

4 000 руб. — платья и театр,

12 000 руб. — разное.

То есть на текущую жизнь семье Пушкина требовалось около 25-30 тыс. рублей в год. Жалованье камер-юнкера составляло 5 000 рублей. Пушкин сам признавался в этом: «Государь, удостоив принять меня на службу, милостиво назначил мне 5000 жалованья. Эта сумма громадна, и однако ее не хватает для жизни в Петербурге».

Поэт был азартным, но крайне невезучим картежником. Он проигрывал астрономические суммы. Чтобы покрыть долги, он занимал у друзей, казны, закладывал имения и бриллианты. К смерти общий долг составил около 140 000 рублей, из них около 92,5 тыс. рублей частным лицам и 43,3 тыс. рублей казне.

Наталья Николаевна была первой красавицей Петербурга, а это требовало вложений. Туалеты, выезды, ложи в театре входили в обязательный минимум светской дамы ее уровня, которым она была обязана в том числе Пушкину. Стоимость одного платья дамы ее круга могла составить годовое жалованье чиновника. Само камер-юнкерство возникло во многом именно из-за неё: Николай I хотел видеть Наталью Николаевну на придворных балах, куда она не могла явиться без соответствующего звания мужа. Иными словами, государь устроил Пушкину назначение в том числе ради того, чтобы иметь возможность любоваться его женой. Пушкин это прекрасно понимал: «Двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове».

В чем же выгода камер-юнкерства, если исключить жалованье? Доступ к государственным архивам: придворный статус открывал документы, недоступные частному лицу. Ослабление цензуры. Государственные ссуды: Пушкин мог обратиться с прошением о деньгах к государю (известно, что он обращался и получал). Но за это поэту следовало платить собственным достоинством.

Выгоду признавал и сам поэт. В апреле 1834 года он написал Наталье Николаевне с горькой иронией: «Третий [царь] хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю — от добра добра не ищут». Бунтовал Александр Сергеевич, но за рамки приличий почти не выходил.

Полгода Пушкин терпел. 25 июня 1834 года он написал Бенкендорфу прошение об увольнении: «Семейные дела требуют присутствия в Москве и провинции». В том же письме поэт обратился с просьбой: «В качестве последней милости я просил бы, чтобы дозволение посещать архивы, которое соизволил мне даровать Его Величество, не было взято обратно».

Реакция Николая I оказалась жёсткой и немедленной: отставку принять, в архивы не пускать. Известно, что император счёл прошение личной неблагодарностью. Помогло вмешательство Жуковского, привыкшего улаживать пушкинские катастрофы.

6 июля 1834 года Василий Андреевич написал Пушкину: «Я, право, не понимаю, что с тобою сделалось; ты точно поглупел; надобно тебе или пожить в жёлтом доме, или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение». Он убеждал упрямца написать царю напрямую, признать ошибку, попросить прощения. Пушкин написал так, что Жуковский пришел в ужас. Он предупреждал друга, что письмо «может показаться государю новою неприличностию». В конце концов отставку удалось отозвать. Доступ к архивам сохранили. Пушкин остался на службе, которую ненавидел. История Петра Великого и долги перевесили желание личной свободы и скверный характер.

Вспыльчивый, саркастичный, острый на язык, Пушкин умел наживать врагов. По воспоминаниям современников, поэт мог расхохотаться в лицо собеседнику, которого считал дураком, с лёгкостью нагрубить влиятельному вельможе. Но камер-юнкерство стало редким случаем, когда Пушкин сдержался. Почти. Его сдержанность производила впечатление скандала. Он не поблагодарил царя, демонстративно нарушил этикет на балу у Бобринских. Он не умел быть лояльным. Так, он мог написать верноподданническое письмо монарху и вечером за ужином зло высмеять его политику, зная, что его слова передадут императору. Что это — стремление к свободе или саморазрушение?

В начале мая 1834 года московская почта вскрыла письмо Пушкина к жене. Он писал Наталье Николаевне о церемонии присяги великого князя «слогом не официальным». Почта донесла полиции, полиция государю. Николай I рассердился. И снова положение спас Жуковский.

10 мая 1834 года Пушкин написал в дневнике: «Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать Царю — человеку благовоспитанному и честному — и Царь не стыдится в том признаться и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть Самодержавным».

После этого случая письма к Наталье Николаевне резко изменились. 30 июня 1834 года Пушкин закончил письмо к ней так: «Пожалуйста, не требуй от меня нежных, любовных писем. Мысль, что мои распечатываются и прочитываются на почте, в полиции и так далее — охлаждает меня, и я поневоле сух и скучен. Погоди, в отставку выйду, тогда переписка нужна не будет».

Чтобы понять, что происходило при дворе, нужно вернуться к тому, как вообще возник этот странный брак. Союз Пушкина и Гончаровой всегда был загадкой для меня. Понимаю, как вспыхнул влюбчивый поэт, когда впервые увидел шестнадцатилетнюю Наташу Гончарову. Он писал, что «впервые был робок», но робость прошла быстро, а сватовство затянулось на два года.

Мать Натальи смущали карточные долги жениха, репутация вольнодумца и неопределённость положения. Пушкин писал другу Нащокину: «Взять жену без состояния — я в состоянии, но входить в долги для её тряпок — я не в состоянии. Но я упрям и должен был настоять на свадьбе». Это явно не лирика и романтическая любовь. Да и не была Наталья Николаевна пылко влюблена в поэта. Не понимаю, почему ее мать согласилась.

Марина Цветаева написала о ней: «Была в ней одна вещь — красота. Только красота, просто красота, без корректива ума, души, сердца, дара. Голая красота, разящая, как меч. И — сразила». Цветаева была безжалостно несправедлива. Опубликованные позднее письма Натальи Николаевны показали женщину умную, тонкую и куда более сложную, чем красивый манекен.

Пушкину понадобились годы, чтобы завоевать её привязанность. Он ревновал её так, словно сам был образцом верности. Известен его «донжуанский список», в который входило более тридцати имен. Он называл Гончарову своей «113-й любовью». Даже после женитьбы, по некоторым свидетельствам, у Пушкина были серьезные увлечения, в том числе Александриной — сестрой жены.

Знакомство императора с Натальей Николаевной состоялось в Царском Селе (1831). Говорят, Николай I был поражён. Цепочка последующих событий выглядела именно как доказательство этого: в ноябре 1831 года Пушкина восстанавливают на службе, в декабре 1833 года жалуют званием камер-юнкера. Весь Петербург истолковал монаршие милости однозначно: царь хочет видеть Натали при дворе.

Слухи об особой близости Николая I и первой красавицы Петербурга ходили и при жизни поэта. В пользу этой версии говорил, например, такой факт: в карманных часах государя был миниатюрный портрет Натальи Николаевны. Однако прямых доказательств их близости нет. Так же как нет и доказательств благосклонного отношения Гончаровой к Дантесу. Интересно, что в 1844 году Наталья Николаевна отказала Николаю I в просьбе быть посаженным отцом на ее второй свадьбе.

Пушкин умел очаровывать дам, прекрасно понимал устройство двора и последствия регулярного присутствия на балах под взглядом государя-«ценителя». Ревнивцем Пушкин был убеждённым, последовательным и при этом нелогичным. Он ревновал жену к царю, кавалерам на балах, воздуху Петербурга. При этом сам он открыто ухаживал за замужними дамами на тех же самых вечерах. Графиня Фикельмон записала в дневнике: «Физиономии мужа и жены не предсказывают ни спокойствия, ни тихой радости в будущем. У Пушкина видны все порывы страстей, у жены — вся меланхолия отречения от себя».

Ревность Пушкина сохранилась в его письмах. «Не кокетничай с царём», — написал он ей. Наталья Николаевна явно рассказывала поэту о внимании императора, но было ли это простодушием, не знаю. Есть еще одно письмо Наталье Николаевне, более резкое и неприличное: «Ты кажется не путем искокетничалась. Смотри: не даром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе…; есть чему радоваться! Не только тебе, но и Парасковье Петровне (дочери П. А. Вяземского) легко за собою приучить бегать холостых шарамыжников; стоит только разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут. К чему тебе принимать мужчин, которые за тобою ухаживают? не знаешь, на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова о Фоме и Кузьме. Фома накормил Кузьму икрой и селедкой. Кузьма стал просить пить, а Фома не дал. Кузьма и прибил Фому как каналью. Из этого поэт выводит следующее нравоучение: Красавицы! не кормите селедкой, если не хотите пить давать; не то можете наскочить на Кузьму. Видишь ли? Прошу, чтоб у меня не было этих академических завтраков». В письме к Нащокину он жаловался на конкретных соперников, на положение вещей и невозможность просто удалиться от этого.

Наталья Николаевна ревновала своего мужа не меньше его самого. Это подтверждала и жена приятеля Пушкина Смирнова, и рассказ Пушкина Вяземскому (со слов последнего), как Наталья Николаевна уехала с бала, на котором ей показалось, муж ухаживал за Крюденер. Не найдя жену, он вернулся домой, в ответ на свое недоумение получил пощечину. Смеясь, Пушкин сообщил Вяземскому: «У моей мадонны рука тяжеленька».

Владислав Ходасевич сформулировал отношения между супругами, дуэль и ее исход так: «Пушкин был очень ревнив, но его последняя драма отнюдь не была драмой ревности. Ярость, с которой он обрушился на Дантеса, вовсе не была яростью обманутого мужа. Целью всех его действий было доказать, что измены не было, что жена его оклеветана». Поэт погиб, защищая честь жены, которую терзал ревностью всю совместную жизнь.

29 января 1837 года Пушкин умер. 30 января Жуковский написал Николаю I ходатайство об опеке. Государь согласился взять на себя заботу о семье погибшего поэта.

К моменту гибели долг Пушкина составлял около 139 тыс. рублей (в пересчёте на современные деньги более 270 миллионов рублей). Николай I списал долг казне целиком, выплатил все частные обязательства. Также он выделил на неотложные нужды 10 тыс. рублей, назначил вдове 5 тыс. рублей в год пожизненной пенсии (до нового замужества), каждому из детей по 1,5 тыс. рублей, зачислил сыновей в Пажеский корпус на казенный счет. Николай I выкупил все проданные поэтом доли и передал имения сыновьям поэта: Болдино — Александру, Михайловское — Григорию. Дополнительно было выделено 50 тыс. рублей на издание собрания сочинений Пушкина за государственный счёт. Весь доход от продажи шёл семье.

И снова поворот. Тело поэта ночью тайно перенесли из квартиры в Конюшенную церковь под охраной жандармов. Пушкина отпели в спешке, гроб засмолили, спустили в подвал. 3 февраля ночью гроб на телеге под рогожей и соломой тайно вывезли из Петербурга в сопровождении жандармов. Современница, случайно увидевшая кортеж на постоялом дворе, спросила крестьянина: «Что везут?». «А бог знает что. Вишь, какой-то Пушкин убит — его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости господи, как собаку».

Николай I не без оснований боялся народных волнений: в дни агонии поэта к его квартире на Мойке стекались толпы, Лермонтов уже написал «Погиб поэт — невольник чести», жандармы читали стихотворение как антиправительственный манифест.

Один и тот же человек читал вскрытые письма, держал под надзором и не предотвратил дуэль, а после смерти поэта стал единственным, кто по-настоящему позаботился о семье: выплатил долги, оплатил содержание, дал образование сыновьям, издал книги. Наверное, это и есть формула их отношений: не злой умысел и не искренняя любовь, но особое сочетание восхищения и страха, когда невозможно ни приручить, ни отпустить. Пушкин это чувствовал. Он написал: «Мудрено быть Самодержавным». Как будто допускал: у государя тоже не было выбора.