Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального.

От автора

Олег Кашин

НИЧЕГО ХОРОШЕГО.

От начала войны

до похорон Навального

Bibliografische Information der Deutschen Nationalbibliothek:

Die Deutsche Nationalbibliothek verzeichnet diese Publikation in der Deutschen Nationalbibliografie;

detaillierte bibliografische Daten sind im Internet über http://dnb.dnb.de abrufbar.

ISIA Media Verlag, Leipzig 2024

Coverdesign Обложка и иллюстрации: Александр Петриков

Верстка: ORDEN COMPANY Ltd, Praha/Inna Barabash und Layout: ORDEN COMPANY LTD, Praha/Inna Barabash

Alle Rechte vorbehalten

© Олег Кашин, 2024

© ISIA Media Verlag, 2024

ISBN 978-3-68959-002-4

Газетную публицистику у нас не любят, и я сам не люблю – общество в России в какой-то момент стало слишком партийным, и привязанные к своим (далеко не равным между собой, но какая разница) партиям авторы чаще всего не выходят за пределы агитационно-пропагандистских заданий – ориентируясь в именах, ты легко угадаешь, к какому выводу придет тот или другой комментатор, а если так, то зачем вообще их читать?

Считая такой подход заведомо губительным для публициста, я с самого начала выбрал для себя сознательно избегать партийного или, что в наших тогдашних условиях более верно, тусовочного резонерства; наверное, поначалу это было не более чем техническим приемом, не Бог весть каким хитрым – чем повторять то, что все и так знают, мне больше нравилось находить хорошее во врагах, а своим указывать на самые слабые места в их слове и деле. Игра интересная, но опасная – не раз она приводила меня в противоположный лагерь, и не застрять в нем всегда оказывалось сложнее, чем придрейфовать к нему. С годами, мне кажется, я этому научился – критикуя своих, и чужим давать понять, что я им не союзник, – и готов уверенно сказать, что это привело меня к большим успехам в публицистическом жанре, непредсказуемость для любого автора – важное преимущество. Но есть и издержки – к третьему десятилетию своей карьеры я пришел, имея в ненаписанном резюме проклятия и от тех, и от этих; с началом украинской войны, когда в моду вошли списки врагов, я оказался чемпионом по включению в них – российское государство за антивоенную позицию объявило меня иноагентом, а сторонники Алексея Навального, с которыми я разругался еще в мирное время, записали меня в разжигатели войны.

Думаю, и в этих записях, которые я веду с первых военных дней, что-то недопустимо возмутительное найдет и «проукраинский» читатель, и его «пророссийский оппонент» – не уравнивая их между собой, я тем не менее терпеливо жду, когда каждый из них отойдет от своего радикализма и обнаружит, что, какой бы половинчатой во многом ни была моя позиция, право на жизнь у нее – более законное, чем у любой пропагандистской трескотни, которая, между нами говоря, и так давно устарела что у тех, что у этих. Когда-то я писал, что к какому-то подобию согласия только и могут прийти разочарованные с обеих сторон, и хотя до этого еще далеко, я все чаще радуюсь, встречая мои выводы годичной или двухгодичной давности то у украинцев, то у россиян – у тех, кто год или два назад и подумать не мог, что согласится со мной.

Но эта книга – не только о войне. Скорее она о человеке, который прожил жизнь в понятной системе координат, а 24 февраля 2022 года увидел, как она рушится, и старается, прикрывая, по крайней мере, голову, не погибнуть и не сойти с ума под ее обломками. И да, это русская книга. Те «цели СВО», которые так и не смог сформулировать Путин, для меня – не только в руинах украинских городов, но и в российском тылу, который теперь так не похож на ту прежнюю довоенную Россию, из которой я когда-то уезжал. То, что было нормой, оказывается под запретом, складывается новая норма – в культуре, в человеческих отношениях, в экономике. И то будущее, которое никогда не казалось безоблачным, но было, по крайней мере, несомненным, сегодня вызывает вопросы уже на совсем другом уровне – наступит ли оно вообще, и стоит ли ждать катастрофы, если она уже случилась?

Я пытаюсь отвечать на эти вопросы. Я могу ошибаться и не стесняюсь ошибок. Но даже с ошибками я свое авторское преимущество вижу сейчас в непринадлежности к противостоящим группам. А еще – верю, что не одинок, и что среди читателей этой книги окажутся те, кому мои сомнения ближе, чем давно обесценившаяся уверенность.

Оформив книгу как дневник, я приглашаю вас прожить со мной эти два года заново – ничего более страшного и интересного с нами до сих пор не происходило.

25 февраля 2022

Когда в понедельник Владимир Путин в своей исторической лекции воспроизвел практически все базовые положения «Спутника и погрома» за десять лет, некоторые шутили, что в Путина вселился Егор Просвирнин (покончивший с собой в декабре 2021 основатель националистического сайта, – О.К.). События четверга делают эту шутку более мрачной – Просвирнин в Путина вселился, но не времен «Спутника и погрома», а тот, в последний день жизни, в момент рокового шага.

Людей, которые до последней минуты не верили в реальное наступление, можно утешить тем, что это неверие было не столько наивностью, сколько естественной неспособностью воспринять суицидальную или людоедскую, но в любом случае ненормальную и нечеловеческую логику, которая привела Россию туда, где она находится теперь. Новым взглядом можно посмотреть и на понедельничный путинский совбез – те его участники, которые казались самыми невменяемыми, выглядят теперь реалистами, для которых единственным доступным протестом оказалась публичная имитация дебильности. До первых ударов по Украине можно было даже говорить о некотором моральном преимуществе российской стороны – обвинение в намерении всегда неубедительно и малодоказуемо, а тревожная обстановка, если уж на то пошло, располагает к любым переговорам, на которых Россия, по крайней мере, настаивала вслух. Признание республик, голосование в Совете Федерации об использовании войск за рубежом, даже просьбы глав ДНР и ЛНР о военной помощи – ничто из этого не выходило за пределы виртуального взвинчивания ставок, и в альтернативной реальности все бы закончилось, как в Карибском кризисе – созвонились и выдохнули. Но, оказывается, на нынешнем фоне и Хрущев может выглядеть верхом благоразумия и ответственности.

Слова, которые произносились в эти дни по поводу желательного для Москвы будущего Украины – «демилитаризация», «внеблоковый статус», даже «денацификация» и «декоммунизация», – иногда в качестве их синонима используют романтическое «финляндизация»,

Но из людей, которые объяснят, чем плоха война, и так можно составить город. Голос, которого сегодня критически не хватает в России – тот, который, осуждая войну, не желал бы при этом поражения страны. Даже в первой чеченской войне, которую тогдашнее общество (по крайней мере, до Буденновска) воспринимало как грязную и несправедливую, и тогдашним медиа и интеллигенции нынешние патриоты до сих пор припоминают их лояльность Дудаеву, а то и Басаеву – даже тогда был Шевчук, который пел в Ханкале, был Бодров, который еще до первого «Брата» интервьюировал во «Взгляде» российских солдат совсем не как врагов, и был, в общем, консенсус, что наши, свои в этой войне – совсем не бойцы Ичкерии, а на Рохлине или на Майкопской бригаде нет ответственности за преступные решения Ельцина и Грачева. Сегодня пацифистское «не стреляй» готовы произнести все, но совсем некому сказать «не стреляй в спину своим», и это, как бы ни ужасала война, все-таки ненормально. Своим в спину стрелять нельзя. Желая удачи военному противнику, ты желаешь смерти своему какому-нибудь знакомому, про которого в горячке событий даже не вспомнишь, что он военный (а их же очень много вокруг на самом деле) – но именно в этих людей упирается любая умозрительная конструкция «про войну», и, разумно противопоставляя власть и общество, стоит помнить, что сосед-контрактник или одноклассник-танкист однозначно принадлежит к обществу, а не к номенклатуре.

Шок первого дня путинской операции чуть отодвинул на второй план главную риторическую фигуру последних недель, когда в ответ на разговоры о возможной войне самые последовательные наши голуби, говорящие на том же языке, что и их ястребы, возражали, что об угрозе войны говорить нельзя, потому что на самом деле война идет восемь лет, с 2014 года. Сейчас, когда Путин развязал войну, куда делась та, восьмилетняя – она закончилась, отменилась? Океания не воевала с Остазией? А если воевала, что началось сейчас? Именно сейчас очевидна несостоятельность этой мифологии про восемь лет войны – но кому до этого есть дело? Лозунги, какими бы справедливыми они ни были, позволяют прятаться за ними от более неудобных вопросов, которых за восемь лет скопилось гораздо больше, чем с той же Чечней в 1994 году, и декларируемое антипутинским мейнстримом «стыдно за Россию» часто оказывается не более чем новым названием зоны комфорта, когда заявленный стыд – такой же партийный аксессуар, как когда-то белая лента на митинге, и упрощенная система взглядов позволяет не думать о том, какой Россия выйдет из этой войны. Любые надежды на позитивные перемены, которые были бы сопряжены с поражением в войне – сделка с дьяволом.

28 февраля 2022

На переговоры к украинцам Путин отправил Мединского, возглавляющего, как известно, Российское военно-историческое общество – может быть, он и «ту самую» речь для Путина писал или помогал писать, в конце концов, кому еще это делать. Есть повод отрефлексировать российскую государственную политику памяти последних лет, точнее, главный ее конфликт, о котором в эти годы старались не говорить прямо, но и не скрывали его, он бросался в глаза – уничтожали «Мемориал», снимали таблички «Последнего адреса», язвили о «миллионах, расстрелянных лично Сталиным» с тех трибун, на которых всегда понятно, о чем можно, о чем нельзя, задвигали Солженицына в нишевые авторы. Исключительное значение 1945 года в официальной российской системе ценностей, превращенное в какой-то момент в полноценную государственную религию (и как раз Мединский один из главных ее жрецов), во-первых, не допускало конкуренции с какими-то другими масштабными национальными трагедиями, а во-вторых – когда работаешь в жанре массового мифа, буквально лубка, очень трудно соединить святость Победы и мрак тридцать седьмого года, когда и там, и там один и тот же Сталин, да и не один Сталин, все одно и то же, и чтобы Победа сияла ярче, тридцать седьмого года должно быть меньше – логика циничная, но понятная, а если ее недостаточно, то любой специалист из того же РВИО объяснит вам, что со всеми перегибами террор и лагеря внесли свой вклад в Победу, а если и не внесли, то Победа как более важная, абсолютная ценность, перевешивает то, что было до нее. Литературный чиновник Ставский, отправивший Мандельштама в лагерь, погиб в бою за Великие Луки, и табличку с «Последним адресом» лучше не вешать на улице Ставского – официальный нарратив подразумевает, что подвиг перечеркивает прежнюю подлость, и позволяет о ней не думать.

Очевидно, так или примерно так конфликт 1937 и 1941 года решают для себя и Путин, и Мединский и много еще кто вплоть до жильцов тех подъездов, которые сами требуют избавить их от табличек. Что ж, наверное, именно на этом примере и стоит описать случившееся в эти дни с Украиной. Их тридцать седьмой – тот, в котором скакали на майдане против москаляки, стреляли по Горловке и не только по ней в рамках АТО, фашиствовали в «Азове», сжигали одесский Дом профсоюзов, но нынешнее «где вы были восемь лет» звучит так же жалобно, как голос российского либерала, борющегося с «Бессмертным полком» с помощью «Бессмертного барака». Либерал кое в чем, конечно, прав, но «Бессмертного полка» ему не одолеть, и отведенная ему роль у обочины бесконечной колонны с портретами – разве что символизировать врага, который бессильно злобствует. Логика, конечно, очень советская, но у нас все советское, и Украина тоже, как верно отметил Владимир Путин. И у Украины теперь сорок первый год, отменяющий тридцать седьмой – как сказал бы классик, «потому что все Твои заветы нарушает Путин чаще нас». Дом профсоюзов – преступление и трагедия, но нет такого уголовного кодекса или нравственного закона, который позволял бы делать Дом профсоюзов из всей Украины. Путин-2022 оказался хуже «Азова», и это не то что как-то оправдывает «Азов», но совершенно точно сводит на нет наше право проклинать украинских нацистов – оно осталось там, в прошлой жизни, закончившейся 24 февраля 2022 года.

Наше право проклинать – чье? Судя по

Обе позиции, как можно заметить, вполне гармоничны внутри себя и не подразумевают никакого внутреннего конфликта. Если вы следуете набору классических демшизовых ценностей вплоть до ненашего Крыма, если вы давно поняли, что от Путина не избавиться иначе чем через большой и болезненный катаклизм – вам сейчас хорошо, даже если вы (зачем-то) пишете и говорите, что вам плохо и стыдно. Вот уж боль, вот уж стыд – немного подождать, и на обломках начинать прекрасную Россию будущего и смотреть, как раскаивающиеся путинисты, толкаясь, занимают очередь в будущее за вами, бывшими аутсайдерами путинской двадцатилетки. Не менее гармонично все и у тех, для кого Кадыров с Лукашенко красавчики, а слово «катастрофа» не ругательство – если вы любите полковника Кусюка, а в разговоре о фсиновских швабрах вспоминаете Гуантанамо, любая катастрофа для вас – только шаг к идеальному порядку, а руины – приемлемый пейзаж, тем более что вы знаете, кого заставить их потом разгребать в порядке принудительного труда. Такое, в общем, новое издание общественного раскола, а в пропасть, разделяющую две существующие партии, летим, стоит повторить это местоимение, мы – те, кто любит Булгакова с «Белой гвардией» и Бродского с сами понимаете чем; кто, по крайней мере, в главном согласен с балабановским киногероем, и даже кто хотел бы перезахоронить Лимонова в Харькове – но не превратив для этого Харьков в Гернику; кто видел разницу между бескровным и, как на него ни смотри, абсолютно естественным присоединением Крыма, и даже котлами первого военного лета, ставшими первым приветом из нынешнего ада.

Нас – любящих Россию, не любящих Украину, но при этом не желавших этой войны, – очевидно, меньше, чем остальных, и, если повезет, в новой реальности мы оформимся как духовная оппозиция, будем друг другу читать своего Георгия Иванова, наблюдая, как торжествуют победители, но имея в виду, что правда за нами, и что между «Азовом» и Кадыровым выбирать не надо никого. Нет ничего русофобского в том, чтобы восхититься сегодня мужеством и силой Владимира Зеленского, про которого до последней предзалповой минуты нам было непонятно, играет он, или по настоящему – но и нет ничего людоедского в том, чтобы желать своему даже самосжегшемуся Отечеству возрождения в каком-то более славном виде, чем чаемое многими «платить и каяться».

Про самосожжение России, наверное, нельзя впроброс – да, оно случилось. Уже случилось. И, собственно, поэтому уже сошла на нет невыносимость первых суток – это как с пулей; знающие люди рассказывают, что если она просвистела, то это уже все, пролетела мимо, можно выдохнуть. Вот и у нас все уже случилось, и значит, бояться уже нечего. Странно, что не все понимают, кому в прошлый четверг Путин объявил войну, а объявил он ее Российской Федерации и, как видим, вполне успешно уничтожает ее на наших глазах (этот текст пишется в ночь на 28 февраля, и нужную иллюстрацию читатель сам подберет утром). Украина на наших глазах завершает свой нацбилдинг, а про другую сторону конфликта с каждой минутой все менее понятно, кто и что воюет с Украиной.

На всякий пацифистский вздох с давних времен есть «есть вещи поважнее (нужное вписать)» – но тут устанешь вписывать. В новую жизнь мы заходим налегке – без самолетов «Аэрофлота», без вакцины «Спутник», без микропроцессора «Эльбрус», без похорошевшей Москвы, без олимпийских побед и без футболистов в еврокубках, без денег, в конце концов; разными могут быть представления об общественном договоре, существовавшем до сих пор, но, каким бы он ни был в деталях, Путин нарушил его во всем. Чечня, с которой у него все началось, стала вдруг единственным его публичным союзником – какой-нибудь армейский офицер за сорок, который помнит, как был «федералом» – понятно ведь, какими глазами он смотрит на тех, кого так и не перестал называть «чехами», а какими – на харьковчан, которых он видит в прицел. Может, это уже третья чеченская? Нет, серьезно – посмотрите на происходящее так, как будто это уже она.

Довоенные политологи листают теперь через VPN сайты с пролетарскими вакансиями – всех их уделал один профессор Соловей, и тот, кто хотел бы понять, что происходит, учится теперь у профессора, разглядывая мимику Путина и движения его рук – не парализован ли, что со зрачками, как держит голову. Уже не маргинальное, уже всеобщее, особенно после приказа про силы сдерживания – ну понятно, сошел с ума. Но, если вдуматься, возможное клиническое безумие – самая оптимистичная разгадка, решающая проблему простейшей госпитализацией и последующим возвращением если не в прошлую неделю, то поближе к ней. Собственно, поэтому повторяемое многими «сошел с ума» кажется выдачей желаемого за действительное, потому что – а если нет? В пользу его рациональности и приверженности здравому расчету, даже несмотря на все чудачества – двадцать лет стабильного удержания власти. Может, и теперь все по-прежнему, и он знает, чего хочет – вот именно этого, осажденного концлагеря, поддерживаемого Китаем, и разрушенную Украину как внутренний санитарный кордон, отделяющий от Европы надежнее, чем любой железный занавес?

Но это нам уже тот же Соловей объяснит, он теперь заслуживает доверия, он лучше всех понимает российскую власть, а нам – подождем худшего, то есть того, что назовут победой те или эти.

2 марта 2022

Книжный магазин русских националистов назвали «Листва» с отсылкой к «Опавшим листьям», и куда уж логичнее – национальных мыслителей

«Русь слиняла в два дня». Исторические амбиции Украины были чрезмерны – невозможно создать крупнейшее в Европе государство, объединяющее такие разные земли под началом, говоря откровенно, этнического меньшинства. И тут пришла помощь с востока, да такая, что это Украина теперь сильный сосед, рядом с которым Россия смотрится не просто неубедительно – несуществующе.

Когда или если Путину удастся взять Киев, символом победы станет, наверное, прогулка делегации чеченского МВД по Лавре, самое уже естественное, чего можно ждать в логике денацификации с помощью обстрелов Бабьего Яра. Ценностный крах (по крайней мере, сейчас, пока нет еще хлебных очередей) производит гораздо более удручающее впечатление, чем экономический. Разговариваю с товарищем, движущимся в обозе за российскими войсками у Мариуполя. «Мы начали вести себя по-пацански, и все удивились, что лох из 8 класса вдруг дал в лицо главному задире в школе», – другой риторики, кажется, уже нет, дальше только про рай и про смерть. Спрашиваю про настроения местных – «на обывателя плевать, привыкнет». Такие войны проигрываются в момент их начала, и нет уже смысла гадать, кто и в каком Хасавюрте подпишет мир, и что и когда станет с Путиным. Превращение русских, которых надо было спасать, в «обывателей, на которых плевать» – поражение, не зависящее ни от скорости продвижения войск, ни от курса рубля. И без того невеликий свой моральный капитал Россия сожгла в огне первого же дня этой войны.

В эти дни говорят о стыде, но нет ничего стыдного ни в любви к России и русским, ни даже, о ужас, в нелюбви к Украине – да, Лия Меджидовна, девяносто первый год был трагедией, и быть разделенным народом это большая беда. Но это уже разговор из прошлой жизни, из той, в которой можно было кивать, соглашаясь с путинским «крупнейшая геополитическая катастрофа» – сейчас рекорд 1991 года уже побит, и крупнейшая катастрофа происходит в реальном времени. Нет больше разделенного народа – уравняв русскость с подданством себе, Путин закончил тридцатилетний полураспад народа, но совсем не так, как об этом можно было мечтать еще неделю назад.

Все прежние естественные чувства и надежды он израсходовал в одночасье, как будто проверяя, есть ли величие там, где нет добра, простоты и правды – сатанинский эксперимент удался. Даже не скажешь, что Путин обнулил национальную историю – нулевой отметкой станет его уход, а пока мы отброшены на отрицательные значения, и все, чем раньше можно было дорожить и гордиться, теперь не в нашу пользу. Будущее у России, очевидно, есть, но, как в семнадцатом году, страна наша в этом будущем представляется теперь пространством для самого радикального социального эксперимента, который в XXI веке каким может быть – диктатурой соевого пролетариата, огромной квир-коммуной, трудармией кающихся на одном колене?

Нам – думать уже об этом. Инерция мирной жизни сбивает пока с толку, но это вопрос дней; из последнего – новости о льготах для айтишников в виде отсрочки от призыва однозначно читаются как анонс всеобщей мобилизации, а предостережения Собянина о недопустимости массового протеста выглядят как приглашение к нему. И то, и другое, и какое-нибудь третье – странный переходный период, когда еще как будто можно разговаривать на старом языке, но черной музыки Блока уже не слышно, подступает тишина, в которой одинаково нелепо звучат и правильные, и неправильные слова. Ходить на работу и сидеть перед выключенным станком – ну да, северный скучный народ, которому осталось стать еще более северным и скучным, более несчастным и более травмированным – и как-то жить заново. Национальный позор всегда оказывается самым сильным испытанием для национального чувства, и если кому-то кажется, что он его выдержал, это тоже, скорее всего, инерция.

Украины в нашей реальности уже нет, это государство сложилось, выстроилось и обеспечило себя памятью, гневом, силой на эпоху вперед. Мы – Россия, и хотя это звучит совсем не так славно, как хотелось читателю довоенной «Листвы», никем другим нам не быть, и эта бесспорность в равной мере пугает и обнадеживает. Кто нас не любил, тот не полюбит, кто не помог, тот не поможет, с кем простились, те не вернутся, а при своем не останется никто.

7 марта 2022

Предательство, совершенное Владимиром Путиным по отношению к России и ее народу, теперь единственный фактор внутрироссийской политики. Нет больше ни транзита, ни башен Кремля, ни оппозиции, ни общественного мнения, есть только один поступок, отменяющий и обесценивающий всю и без того нехитрую политическую сложность прежней системы. Нет больше и достижений путинской двадцатилетки – все они догорают где-то под Харьковом, и странно теперь вспоминать и о сочинской Олимпиаде, и о похорошевшей Москве, и о футболе 2018 года, и о Крымском мосте, и о самом Крыме; весну 2014 года отменяет весна 2022-го, и итоги даже не путинского правления, а всех тридцати постсоветских лет подводятся прямо сейчас, в реальном времени, которое теперь как будто замедлилось, и одиннадцать дней так называемой операции тянутся как годы, а сколько их еще будет – наверное, общество еще вздрогнет от первой смертной казни (расстреляют какого-нибудь ужасного педофила, так будет проще начать), потом – от стрельбы боевыми при разгоне какого-нибудь митинга (очевидно, в провинции), потом – да что загадывать, и так ясно, что потом будет еще много всего.

Представим себе человека, который всегда ненавидел Россию – как таковую, просто за то, что она есть. Типажно – да кто угодно, иностранец, постсоветский человек, украинец-ультрапатриот, наш либерал-неошестидесятник или распространенный с некоторых пор типаж «бывшего русского». Мы поднимались с колен, махали флагом, кричали по какому-нибудь поводу «Россия, Россия», – а он стоял где-то сбоку и бубнил, что будьте вы прокляты, и что от нас все зло, и что все еще пожалеют, что не отгородились от нас, не наказали, не отменили. Эти голоса звучали всегда, когда-то даже громко, в какой-то момент они раздражали, в какой-то смешили, однажды стали фоном – «ведущий специалист по России соросовского университета с лекцией о вековом рабстве и об агрессивной империи». И вот у

Это ложная, конечно, правота, правота остановившихся часов, но сейчас с ней ничего не поделаешь, и наползающая на нас коллективная ответственность за путинскую подлость еще не раз заставит даже тех, кто всегда посмеивался над русофобами-алармистами, вздохнуть, что они были правы, и что иначе с нами нельзя и, видимо, всего этого заслуживаем. В самоотрицании нам, как и много в чем еще, равных нет, и те, кто доказывал нам, какое мы дерьмо, еще до того, как это стало модно, получили сейчас некоторую историческую и моральную фору – зная их способности, можно утешить себя тем, что они ее быстро и бесцельно растратят, но, пока Путин идет на Киев, пока в ОВД «Братеево» (и едва ли в нем одном) пытают задержанных, и пока уехавшие в эти дни из России люди принимают на себя весь первый удар не прочувствованных пока оставшимися санкций – в это мрачное время очень легко поверить, что ненавидевшие нас, проклинавшие нас и клеветавшие на нас оказались пророками. И вот этого стоит как-то избежать. Если ты попал в беду, это не значит, что кликуша, грозившая бедой каждый день, была в чем-то права. Кликуши в этом сюжете нет вообще, и вот уж кто заслуживает отмены – те, которые сейчас приняли позу «я же говорил».

Национальная катастрофа уже случилась, выход из нее – бесконечно долгий, чреватый новыми бедами, потерями, травмами, но начинается он уже сейчас. Будет и уже есть немало поводов говорить о русофобии, но важно не забывать, что главные русофобы превращают сейчас Украину в Чечню, а Россию – в Белоруссию, и именно то, что Путин и его друзья впервые всерьез бросили вызов всей национальной истории, обрекает российскую правящую группу на самый позорный и самый бесславный финал. Не стоит гадать, каким он будет, но задача, стоящая перед обществом сегодня – не погибнуть под обломками и не поверить, что мы действительно заслуживаем чего-то плохого.

Именно сейчас важнее всего не разлюбить Россию и не поверить, что ее справедливая судьба – или сносить то наказание, которое теперь устроил ей Путин, или ждать будущего наказания от кого-то другого. Великая страна и великий народ ввергнуты в ненужное испытание, обусловленное только амбицией правящего психопата, и это историческая аномалия, а не свойство нашего национального характера, нашей культуры или нашей истории. Воссоздать Россию из нынешних руин, вернуть ее себе, сделать ее снова великой смогут только те, для кого она – любимое Отечество, а не объект ненависти или предмет торга.

9 марта 2022

Бывший американский посол в России Майкл Макфол спрашивает меня, как остановить Путина. Качество экспертизы – это в том числе и оперативность, поэтому имеет значение, что вопрос Макфола прозвучал только на тринадцатый день войны и, между прочим, спустя более чем сутки после более уверенного и категоричного высказывания того же Макфола, – «Россияне, вы будете жить в полной изоляции от остального мира всю оставшуюся жизнь».

Придавленный обломками разрушенного им же самим собственного государства, деморализованный своим захлебнувшимся наступлением на Украину, Владимир Путин именно к таким голосам с Запада прислушивается со все более возрастающей надеждой. Путин пошел ва-банк и проиграл, но именно давление Запада, – давление не столько на самого Путина, сколько на российское общество, – дает Путину шанс отыграться. Его политические перспективы привязаны теперь не к возможным успехам на украинском фронте, а к политике Запада, очевидно решившего распространить принцип коллективной ответственности на всех россиян. «Ваш отпуск будет в Тегеране и Цхинвали. У вас не будет больше иномарок, телефонов или импортной техники. Никто больше не пригласит вас на конференции», – пишет Макфол, не замечая, что эти слова бросают спасательный круг тонущему Путину, который, разрушив сложившийся в России общественный договор, нуждается теперь в новых источниках легитимности. Таким источником для него становится западное давление. Да, Путин все обвалил и разломал, но уже не в мифологическом пространстве пропаганды, а во вполне объективной реальности, на практике рождается новый, довольно отвратительный выбор для России. Да, с Путиным она останется нищей, изолированной, запуганной, но живой; русофил Макфол должен помнить песню Высоцкого с рефреном «Скажи еще спасибо, что живой» – в спокойное время эти слова звучат иронично, но чем трагичнее реальность, тем осмысленнее это «спасибо», на которое Путин сам, без западной помощи, российское общество вывести не сумел бы.

Коллективная ответственность сама по себе – крайне аморальна и бесчеловечна, но вряд ли эти слова могут кого-то испугать в мире реальной политики. Здесь существеннее, что коллективная ответственность неэффективна и вредна с рациональной, практической точки зрения. Когда в России вместе с войной началась новая волна политических репрессий и давления, сопровождающаяся слухами о скором закрытии границ и всеобщей мобилизации, из страны хлынул поток – тут спотыкаешься о слово «беженцев», кажущееся не очень уместным; да, наверное, это не беженцы, разумнее говорить о политических эмигрантах, людях, не лояльных режиму, не согласных с войной и осознающих грозящие им риски в условиях нового тоталитаризма. В первые дни войны они брали приступом немногочисленные самолеты на редких доступных сегодня для полетов из России направлениях, новая волна эмиграции оседает там, где на ее пути нет шенгенских виз и европейских требований вакцинации, и даже никогда не бывшая популярным для российских туристов направлением союзная России Армения превратилась теперь в один из ключевых хабов для новых эмигрантов – армяне их оттуда не гонят, но в этой ситуации уже мало что зависит от армян. Один поход к банкомату, и эмигрант обнаруживает себя нищим по воле западной банковской системы, лишающей его доступа к его собственным деньгам. День, два, неделю еще можно перекантоваться, а потом встанет вопрос о вынужденном возвращении – кому-то в тюрьму, кому-то в безработную нищету, кому-то – под начало уцелевшего работодателя, вынужденного для сохранения бизнеса лепить на подчиненных логотип Z и заставлять их делать вид, что они за войну, давая в том числе и Западу понять, что санкционное давление на Россию только укрепляет путинское государство, продлевая в том числе и войну, на остановке которой Запад вроде бы настаивает – но кто сказал, что люди всегда

За несколько дней до войны Владимир Путин устроил публичную акцию засвидетельствования лояльности ему со стороны людей из его ближайшего окружения – силовые министры, спикеры палат парламента, ключевые государственные чиновники были вынуждены перед телекамерами заявлять о согласии с его решением (на тот момент) признать государственность пророссийских республик Донбасса. Дрожь в голосе и кислые лица к делу не подошьешь – можно догадываться, что никто из окружающих Путина людей не испытывал энтузиазма по поводу войны, но формально все они едины. Едины в том числе и потому, что никто из них не видит для себя другой защиты – возможно, защиты в самом прямом, физическом смысле, – кроме покровительствующего им Путина. Возможно, есть какой-то секрет, гарантирующий их лояльность (страшный компромат? угроза родным и близким? оккультные ритуалы?), но, какой бы ни была тайна их круговой поруки, одна из ее составляющих бесспорна и ни для кого не является секретом – она заключается в том, что никакого другого языка, кроме «Русский, сдавайся», у Запада для них нет.

Отсылки к опыту Второй мировой войны давно заезжены и опошлены, но что поделать, если нет ничего, нагляднее и убедительнее их. Символом губительного компромисса и умиротворения агрессора цинично-наивным Западом стали в свое время Мюнхенские договоренности, ошибочность и опасность которых доказала спустя всего несколько месяцев начавшаяся война. Если смотреть на происходящее сегодня через призму давнего трагического опыта, можно разглядеть черты Мюнхена и в происходящем, только не стоит спешить ставить на место нацистской Германии нынешнюю Россию. События этих двух недель во многом лишили ее субъектности, превратили в разменную монету, как Чехословакию в 1938 году, а в роли потенциально опасного субъекта, чей аппетит как будто можно удовлетворить, отдав ему Россию, выступает теперь коммунистический Китай. По крайней мере, поведение Запада, спешно выстраивающего (не вокруг России, а только с одной ее стороны) новый железный занавес, трудно интерпретировать иначе как выталкивание России в вассалы Китая, и люди, которые это делают, явно не понимают, что тем самым они только отсрочивают будущее выяснение отношений с Китаем, который к тому времени будет усилен российскими ресурсами. Безальтернативность этого пути кажется надуманной и навязанной. Очевидно, она обусловлена гневом, который вызван тем, что Путин сделал с Украиной, но в макфоловском крике души есть и такие нотки, которые трудно увязать с Путиным – Макфол пишет об отпусках, конференциях и потреблении, и это читается так, что и безотносительно Путина русские на конференциях, в университетах или просто в туристических местах давно надоели и раздражают, а тут такой повод избавиться сразу от всех них, не вызывая подозрений в расизме и человеконенавистничестве.

Если, спрашивая о том, как остановить Путина, Майкл Макфол действительно имеет в виду намерение остановить, а не загнать вместе со всей Россией в вассалы Китая, ответ на заданный вопрос кажется очевидным. Российские элиты, хоть и руководствуются скорее практическими, а не общечеловеческими соображениями, совсем не так единодушны в желании воевать и пропадать за железным занавесом. Бенефициарами этой войны не могут быть ни те, кого Путин заставлял сказать «да» на том самом заседании Совбеза перед телекамерами, ни государственные олигархи, ни губернаторы, ни тем более все российское общество. Ни даже военные, которые, как можно заметить, вообще лишены энтузиазма в связи с получаемыми ими приказами. Фактически в войне и изоляции заинтересована только часть силового сословия, рассчитывающая поживиться брошенными активами и заодно удовлетворить свои садистские мечты – мы видели, с какой радостью именно это среднее силовое звено избивает на митингах и в полицейских участках тех, кто против войны, и тех (еще раз: это одни и те же люди), по кому сильнее всего ударила западная санкционная машина. Когда хозяевами изолированной России станут те тюремщики со швабрами, о которых в последний год столько писали в газетах, ответственность за это будет в том числе и на Западе.

Даже люди, окружающие Путина, многих из которых тот же Макфол знает лично, нуждаются в гуманитарном коридоре, позволяющем им выйти из войны, не уничтожая при этом собственную страну. Без своего рода амнистии для них и тем более для всех русских – моральной, экономической, политической, – из этого тупика выйти не получится. Человек, который решится перепрыгнуть через знаменитый длинный стол и остановить Путина в самом буквальном смысле, должен знать, что, беря на себя ответственность за происходящее в стране, он не станет для Запада таким же врагом, как нынешний Путин, а Западу стоит понимать, что послевоенной России будет нужен не Хамид Карзай, а Хирохито; чем больше у элит и у российского общества уверенности, что без Путина им придет конец, тем меньше шансов на сколько-нибудь благоприятную развязку этой драмы. Может ли Запад гарантировать России, что без Путина она не будет уничтожена? – отвечу я Макфолу вопросом на вопрос.

14 марта 2022

В разрушительной пляске этих дней трудно разглядеть созидательную составляющую, но она, безусловно, есть. Разрушив Россию и разрушая Украину (именно в таком порядке – у украинцев, в отличие от нас, шанс сохранить свою страну вполне ощутимый), Путин заново выстраивает для себя новую страну и новый народ, который, может быть, однажды заслужит от него какой-нибудь тост «за терпение». Возможно, на старте так называемой операции и были планы устроить на Украине что-нибудь вроде донбасских народных республик, но спустя две недели становится ясно, что и такой план оказался несколько самонадеянным – военная победа над Украиной, судя по всему, не предполагает ничего сверх обращения ее в руины (разгребать которые, вероятно, сам Путин и уступит нынешним «нацистам и наркоманам»), а новый порядок с новыми «батями», посадками «на подвал», наследниками Шамиля Басаева с росгвардейскими погонами – это все уже отведено России, той, которая пока не соотносит происходящее со своими собственными перспективами.

Общественный раскол, который бросается в глаза сейчас, говоря откровенно, бросался в глаза и восемь, и десять лет назад, и каким бы впечатляющим ни было зарево новой реальности, ничего принципиально нового в межпартийных отношениях внутри страны не произошло. Люди, которым сегодня стыдно быть русскими, заявляли о своем стыде и ранее не раз – среди тех, кто сегодня в ужасе от случившегося на Украине, кажется, нет никого, кто прежде бы носил георгиевскую ленту (а тем более погоны), заверял бы Путина в верности или радовался бы российскому Крыму – антивоенная и антипутинская часть общества остается неизменной в сравнении с довоенными временами, и люди, которых полиция вяжет

Но финальное переформатирование общества – оно все же именно сейчас, и сам общественный раскол, который в течение как минимум десяти лет бросался в глаза и был важным политическим фактором, заслуживает переосмысления – уж сейчас-то пора признать, что средний фейсбучный либерал или пикетчик с очередным «Свободу» оппонировали не рабочему «Уралвагонзавода», который и в лучшие годы был выдуманной сущностью, а всего лишь более умеренному интеллигенту, который, будучи неотличимо таким же, фейсбуку и пикету предпочел как бы малые, но в масштабе – вполне даже огромные дела в диапазоне от собянинских велодорожек до грефовской метавселенной или от первоканального шоу до чего-нибудь в Яндексе. «Коллективный Шендерович» все эти годы противостоял не какому-нибудь глубинному Ивану Иванычу, а конкретному «коллективному Урганту», он же коллективный Волож, коллективный Красильщик, коллективный Венедиктов – расправа над последним стала одной из одиозных примет нового времени, и жаль, что почтение к тридцатилетней мифологизированной истории свободы слова мешает многим заметить, что в этом конкретном случае Путин топчет своей кирзой не столько свободу, с которой, в общем, давно разобрались, а именно компромисс – и электронное голосование, и общественные палаты, и казенную правозащиту, и вообще все, что имело значение до войны и не имеет значения сейчас.

Двадцать лет Кремль уводил за пределы легального поля нелояльную интеллигенцию. В эти две недели общество зачищают от интеллигенции как таковой – вспомните, как недоумевала публика от сверхбыстрого крушения новой масштабной культурной институции в ГЭС-2, а теперь государственного современного искусства нет в принципе, как нет театра, кино, медиа, интернета, и те люди, которые месяц назад еще были нужны хотя бы Собянину, Грефу и, возможно, Кириенко, проходят теперь по той же категории, что и былые иноагенты с экстремистами; Ксения Собчак могла свысока поглядывать на Любовь Соболь, теперь, кажется, обе не понимают, что равны в своем (не только, разумеется, географическом) изгнании. Новое общество строится без них, и освободившиеся позиции в нем занимают типажи, среди которых сыровар Сирота или пранкер Лексус кажутся наиболее приличными.

Возможно, именно многолетний и хронический характер противостояния не позволяет среднестатистическому Ивану Ивановичу сочувственно взглянуть на коллективного Урганта, уже потерявшегося где-то между Собчак и Соболь, а Иван Иванович остался наедине с телевизором, который, пусть и неуклюже, но вполне эффективно, если иметь в виду естественную потребность Ивана Ивановича в своей правде, строит приемлемую для нового общества реальность, которая уже оставляет за пределами поля зрения и позорную военную мотивацию первых дней, и любые потенциально печальные новости. Война против «биолабораторий НАТО» (и не только их – в конце концов, даже захлебнувшееся российское наступление оказалось возможно продать как гуманизм по отношению к «мирняку», удерживаемому в заложниках «отрядами националистов» – не смотрите на достоверность этой формулы, здесь важнее, на чьей стороне в таком изложении правота) вполне может восприниматься как неизбежность, а Z-образная свастика, почему нет, становится легитимным символом борьбы за мир. На фоне же внешнего давления (а весь, даже будущий, экономический ад пока ложится именно в это, внешнее определение) и сама война отступает куда-то на задний план – мало ли кто там в кого стреляет, на этот счет есть разные точки зрения, а вот падение рубля, товарный дефицит и безработицу можно считать прямым следствием западных санкций, то есть русофобии – маски сброшены, бежать некуда, остается только вставать с колен, повторяя экономический (и эмоциональный, это не менее важно) подъем, как после 1998-го, и сплачиваться вокруг понятно кого – вариантов-то нет.

Когда нынешнюю войну сравнивают с первой чеченской, стоит помнить, что в ней был не только новогодний штурм Грозного, общенациональный шок и цинковые гробы, но и, всего спустя полгода после первых выстрелов, Буденновск, обессмысливший все рефлексии по поводу того, стоило ли наступать в декабре, или можно было договориться миром – прежние эмоции вытеснил приобретенный ужас по отношению к безжалостному врагу, с которым дальше только на уничтожение вне зависимости от того, кто был прав на старте. Анекдот про «а нас-то за что» на самом деле описывает вполне серьезное свойство человеческого характера – даже если первый удар нанесен тобой и даже если он заведомо несправедлив, сильный ответный удар компенсирует исходную нехватку правоты. Цинковые гробы у нас конвертируются не в антивоенное движение, а в консенсус по поводу того, что нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим – чем дольше война, тем неочевиднее ее неприятие, а либералы, проклинающие российского солдата, становятся ситуативными союзниками Путина, реально заинтересованного в том, чтобы антивоенная дорожка вела куда-нибудь, как сказал бы патриарх Кирилл, на гей-парад и никуда больше.

Социальный ресурс массовой фашизации конечен и исчерпаем, но, когда счет идет на дни, этого ресурса будет вполне достаточно. Победой Путина будет не взятый Киев, а новая внутрироссийская реальность – изоляция, массовая бедность и озлобленность, и в отличие от ситуации на фронте, эти цели уже достигнуты.

18 марта 2022

«Люди шли, шли, шли, они только что узнали, что, может быть, начнется война, и у них был праздник. У них масленица, пасха, новый год, день победы. Я не хочу, чтобы мои слова выглядели оправданием возможных будущих жертв, но люди, которые шли по Севастополю к площади Нахимова, ждали этого дня много-много лет. Может быть, потом они об этом дне пожалеют, но сейчас у них праздник», – писал я восемь лет назад из Севастополя. Восемь лет озвучивал фильм, но это было немое кино. Весенний праздник 2014 года закончится сегодня – запланированы торжества, уже традиционные и привычные, массовку бюджетников и певца Майданова по случаю крымской годовщины организуют каждый год, все привыкли, но в этом году, когда более уместен был бы траур хотя бы по погибшим солдатам, концерт в Лужниках из стандартной казенщины превращается в стандартный же государственный сатанизм, а на вопрос, какую годовщину будут отмечать, самый точный ответ будет – последнюю.

История российского Крыма в том виде, в котором она началась в 2014 году, как можно было догадаться, оказалась конечна, и хватило ее на восемь лет – возможно, это даже много,

Произнося восемь лет назад первую версию своей бесконечной украинской лекции, Владимир Путин возложил ответственность за геополитическую катастрофу ХХ века на большевиков – «Бог им судья». Сейчас, воспроизводя самые лютые большевистские практики на украинском фронте и внутри своей страны, Путин застревает в им же самим выстроенной ловушке – обещал декоммунизацию, а получилось черт знает что. Разрушение прежней системы координат («крымский консенсус», наверное, ушел несколькими годами раньше, но эта проблема сейчас кажется решаемой – по крайней мере, уже проанонсировано выстраивание нового консенсуса посредством репрессивного террора) изменило и место Крыма на исторической карте России. История российского Крыма теперь – это восьмилетний интербеллум, жестокая игра, в которой «масленица, пасха, новый год, день победы» оказались всего лишь проводами на войну, и кто и в каком виде с нее вернется – вопрос открытый.

В антипутинском нарративе 2022 год – прямое продолжение 2014-го, но это очень грубое упрощение. Даже если мы говорим о преступниках – романтический разбойник не боится наказания, отморозок-рецидивист не боится пойти на преступление; один перешагивает всего лишь через Уголовный кодекс, другой – через все человеческие и божеские нормы. Философия и практика «русской весны» восьмилетней давности подразумевала реальный пророссийский энтузиазм местных и опору на них, имея историческим образцом чуть ли не воссоединение Германии (про которое даже у нас не принято говорить, что на самом деле это было довольно жесткое поглощение одного германского государства другим, а вовсе не слияние двух прежних сущностей в одну новую), теперь же, как принято считать, Путин ошибся, рассчитывая на встречи с цветами и хлебом-солью и переход украинской армии на российскую сторону – но если бы план был таким, были бы хоть какие-то его материальные следы, хоть один человек на той стороне, который сказал бы, что ждет российских освободителей – нет, более реалистичным кажется теперь именно такой исходный план разрушения ради разрушения и убийства ради убийства, в лучшем случае чтобы что-то кому-то доказать, а скорее – просто из садистского удовольствия.

И также не в пользу прямой параллели между 2022 и 2014 – прежнее отношение антипутинской публики к статусу Крыма, которое сейчас уже все забыли, но история помнит – многие из тех, для кого нынешняя война бесспорно преступная, в том числе Навальный и Ходорковский, восемь лет назад соглашались, что речи о пересмотре российской принадлежности Крыма быть уже не может. Знаменитое «не бутерброд» – тоже ведь часть той, уничтоженной Путиным, прежней комфортной непризнанности, когда ссылки на международное право применительно к Крыму звучали не слишком весомо с учетом реальности. Сейчас реальность сломана, и Россия впервые платит за Крым всем, что у нее есть – и жизнями, и деньгами. Новый референдум, о котором говорили умеренные критики «крымского консенсуса», уже начался.

21 марта 2022

Известный одесский журналист Юрий Ткачев арестован на месяц по, скорее всего, сфабрикованному уголовному делу. До 24 февраля Ткачева можно было назвать умеренно пророссийским журналистом, теперь эта приемлемая когда-то формулировка звучит зловеще и нуждается в уточнениях – нет, как и многие из тех, кто не был лоялен украинскому правительству после 2014 года, Ткачев, тем не менее, никогда не давал повода подозревать его в том, что он хотел бы российского вторжения на Украину, убийств, разрушений, оккупации; строго говоря, из тех, кого месяц назад называли пророссийскими, сегодня едва ли наберется десяток украинских граждан, готовых приветствовать наступающие российские войска или желать Украине поражения в этой войне. Политики и медийщики в диапазоне от Шария до Добкина и от Бойко до одессита Димитриева либо в ужасе молчат, либо, чаще, встают на сторону своего Отечества, которое они даже если и презирали с головы до ног, им досадно, если Рамзан Кадыров разделяет с ними это чувство. Телеграм-канал Ткачева в последние три недели – сухая летопись российских ударов по разным городам, хроника катастрофы, не оставляющей никому на Украине возможности даже мысленно, тайно ощущать себя пророссийским. В Россию можно было верить, можно было, наверное, уважать ее в сравнении с бестолковым и неустойчивым украинским государством – но это уже прошлое; все доверие и уважение к себе российское государство растратило 24 февраля, и если сегодня кому-то в России придет в голову, изобретая задним числом убедительный повод для нападения, сказать, что фабрикуемые СБУ политические дела это достаточный повод ехать на танках освобождать украинских политзаключенных, сами эти политзаключенные и лично Ткачев взвоют – нет уж, лучше тюрьма.

Все поводы возмущаться поведением украинского государства и его официальных лиц теперь

И, кстати, может быть, это слово и дает разгадку. Классическая военная агрессия – это все-таки акт хищничества, межвидовая борьба. Волк, тигр или крокодил нападает на зайчика, ну или, если зайчик кажется слишком симпатичным, чтобы сравнивать его, скажем, с Саддамом Хусейном, на какого-нибудь хорька – тоже хищника, но послабее, чем крокодил. Путинская агрессия – редкий, если не уникальный случай пожирания себе подобных, борьба внутривидовая. Сейчас об этом трудно говорить, но все же – можно ведь представить себе украинца, каков он и чем от нас отличается, вот прямо в рамках стереотипа – человек в вышиванке, говорит на мове, типаж, наверное, Вакарчука, который, конечно, по-русски может, но нет сомнений, что думает он по-украински. И попробуйте поместить этот типаж в мариупольскую или волновахинскую пятиэтажку – нет там места Вакарчуку, нет места и человеку в вышиванке, и украинская речь звучит там не более естественно, чем любой другой чужой язык. Сколько раз было сказано, что эти южные города неотличимы от наших Ростова и Таганрога, и что люди в них – точно такие же, как по российскую сторону границы, это русские люди, русский, извините, мир. Владимир Путин принес смерть и разрушение в русский мир русским людям, русский, а не какой-то другой народ принял на себя удар российских вооруженных сил, и насилие по отношению к русскому народу на украинской территории остается насилием по отношению к русскому народу как таковому, в том числе и к основной его части – той, которая живет в России. Вне зависимости от того, что станет с Украиной, у русских в России уже начался опыт сосуществования с агрессором, напавшим именно на русский народ, опыт пребывания в плену, и сам Путин явно что-то такое чувствует – он сознательно отказался от объективно выгодной ему в Z-кампании «прорусской» риторики, он не говорит уже ни о русском мире, ни даже о защите русскоязычных, он кривляется на тему «я лакец», буквально выписываясь из русских, он публично благословляет Кадырова с его боевиками, которые, что тоже очень бросается в глаза и вызывает недоумение даже у лояльной публики, к третьей неделе войны монополизировали медийный образ российской стороны. Путин не оставил себе иной модели взаимодействия с русским народом, кроме той, которую в нашей традиции называют игом, и весь дальнейший характер его отношений с нашим народом не сможет быть ничем, кроме прямого противостояния.

26 марта 2022

Не Бог весть какая заметная перемена на общем фоне, но все же – качественное изменение российской внутренней политики после 24 февраля. Новые, непредставимые ранее сюжеты, новая, непредставимая ранее их форма.

История про Сергея Шойгу – захватывающая, увлекательная, важная и при этом никак не проверяемая. Куда делся и делся ли – во времена коронавируса из новостей так же исчезал после чрезмерного мелькания повсюду Сергей Собянин, и прежняя логика политического восприятия позволяла находить объяснения – может быть, рейтинг, может быть, слишком приблизился к Путину, и аппаратные оппоненты его оттирают. Даже про болезнь слухов, кажется, не было, хотя именно тогда они логичнее всего и напрашивались.

Теперь – исчезает Шойгу, и предположение о нездоровье, утекшее в прессу (прессу, между прочим, «нежелательную» и «иноагентскую» – но Дмитрий Песков, полемизируя с ней вслух, признает ее легитимность), существует в публичном пространстве наравне с версиями, бывшими в прошлой жизни заведомо нереспектабельными – от тайного ареста за военные провалы до сорванной попытки дворцового заговора. Спустя буквально минуты после официального объяснения насчет того, что министру в нынешних условиях не до медийности, нам спешно показывают Шойгу на селекторе у Путина, и последующие гадания насчет того, что консервные кадры с министром могли быть вмонтированы в общую картинку в рамках противодействия слухам, звучат не безумно, как прежде, а вполне естественно – в самом деле, почему бы в нынешнем событийном беспределе кому-нибудь не заняться дипфейком в рамках защиты от неприятных слухов уже даже не отдельного министра, а всей власти.

То же и с Жириновским. Слухи о смерти пожилого нездорового политика, которого никто не видел живым несколько месяцев, вообще-то естественны, и первые сообщения о том, что он умер, выглядят так же, как это было бы в мирное время – сначала телеграм-каналы, потом таблоид, потом знающий человек с именем, сенатор. Но после неполного часа, в который все, кто привык высказываться по этим поводам, успели проститься с эпохой, новость уперлась в Вячеслава Володина, который вдруг стал биться за право Жириновского на жизнь так яростно, как если бы речь шла о слухах о смерти самого Володина – сенатору, принесшему дурную весть, он предложил сложить полномочия, потом так же оперативно подключился Минздрав, и только потом – партийные товарищи, которые, следуя законам спецоперации, требуют теперь у прокуратуры запретить Mash, и в принципе можно допустить, что и добьются, время сейчас безумное, ждать можно чего угодно. Сам Жириновский при этом остается «предположительно живым» – доказательств его существования чуть меньше, чем у Шойгу, который после слухов об исчезновении вроде бы звонит армянским и азербайджанским коллегам; ситуацию спасло бы видео или фото живого Жириновского, но речи о нем не идет – нам предлагают поверить на слово тем же людям (во главе с Володиным), которые за месяц и так наговорили слишком много, чтобы верить им безоговорочно.

Сюда же стоит отнести и новости об эмиграции Чубайса, которая, в отличие от новостей о Шойгу и Жириновском, уже стала бесспорным фактом, несмотря на то, что она не подтверждена вообще ничем, кроме неизвестно когда сделанной фотографии у турецкого банкомата, которая вообще-то может

Сюда же – и беспрецедентное даже в сравнении с временами его премьерства оживление Дмитрия Медведева, который в мирное время существовал не просто в тени, а скорее в глубинах небытия, и последние два года никакого Медведева не было в принципе. Теперь он есть, теперь он по медийной активности – второй после Кадырова, он завел телеграм-канал и яростно выступает в нем каждый день по всем поводам, а теперь еще и дал программное интервью РИА «Новостям». У Медведева странная судьба, он, очевидно, сам по себе и не переставал на что-то претендовать, но довоенная система кремлевского медиапланирования просто не давала ему права заходить в публичное поле, конкурируя с деятелями уровня даже не Мишустина, а того же Шойгу или Собянина – даже делая громкие и нетривиальные заявления, как в годовщину Кронштадского восстания, Медведев не мог вырваться из тени, его активность не доходила до федерального телевидения и больших СМИ, подконтрольных Кремлю. Теперь Медведева много, но выглядит это не как повышение его аппаратного веса, а скорее как слом прежнего порядка – как будто за пультом управления никого не осталось, и амбициозный «железный Димон» хулиганит, тестируя новые возможности системы.

Заметными публичными лицами власти стали вдруг и традиционно второплановые Владимир Мединский и Дмитрий Рогозин – у первого хотя бы есть новый формальный статус переговорщика с Украиной, а у главы «Роскосмоса» формально вообще ничего не поменялось, при этом оба регулярно выступают теперь и по непрофильным поводам, и слово их, каким бы странным оно ни было, звучит как отражение консервативного поворота всей системы, даже если назавтра Песков уточняет, что это было не более чем частное мнение. При этом и Песков в новой ситуации заметно обесценился – когда он говорит о чем-то, что это не вопрос Кремля, раньше это могло звучать как сознательная игра в загадочность, теперь же – как признак всеобщей рассогласованности и неуверенности.

Исчез Шойгу – но ведь исчез и Вайно, у которого в первые дни была уважительная причина в виде умершего дедушки, но невозможно посвятить трауру весь месяц военной страды. Был Громов, ответственный за пропаганду – он есть или бежал после демарша Овсянниковой? Военкоры ВГТРК, уже не заботясь о прежнем политесе, то и дело срываются на немецко-фашистскую риторику, и некому их одернуть. Ответственным за внутреннюю политику числится Кириенко, но нет уже и тени прежней, заложенной еще Сурковым и Волошиным, сложносочиненной политической архитектуры, основанной на интригах и симулякрах – может, и Кириенко уже снимает лиры в стамбульском аэропорту? Собянина выволокли на триумф воли в Лужниках, но ни до, ни после никакого Собянина нет в принципе – не с Шойгу ли он прорывается в Туву? Где вообще все? Министерство по чрезвычайным ситуациям – Зиничев сорвался со скалы 8 сентября, больше чем полгода назад, не пора ли зафиксировать, что этот старый путинский охранник стал последним министром МЧС, и никто новый никогда больше не возглавит министерство? Или даже жестче – Зиничев до сих пор министр, Путин подхватил логику лимоновской «партии мертвых», и возглавлять ее ему комфортнее, чем прежнюю живую команду. Вся довоенная политика ушла в архив, не осталось вообще ничего. Вместо прежней управляемой сложности – разрозненные вспышки, электрические разряды в пустоте. В лавке никого не осталось, но проверить и рассказать остальным некому. Летим, ковыляя, во мгле.

27 марта 2022

В перестроечных городских легендах было такое про Карабах – когда в самом начале противостояния в 1988 году то ли в Баку, то ли в Ереван приехал кто-то из политбюро и, встречаясь с трудящимися, посетовал – что же вы, мол, поделить не можете, два братских мусульманских народа. Фраза из разряда тех, которые, даже если их не было, заслуживают быть придуманными – ну в самом деле, как еще можно описать неадекватность Москвы в оценке происходящего? «Два мусульманских народа».

Сейчас много поводов вспоминать Карабах и проводить параллели с происходящим между Россией и Украиной, но самое начало теряется, а между тем стоит вспомнить, что вооруженное противостояние Армянской и Азербайджанской ССР было первым и единственным случаем прямого военного столкновения между союзными республиками в СССР. Общая партия, общее московское начальство, общий КГБ, красные флаги с серпом и молотом – и при этом стрельба, этнические чистки, рождение собственных армий, и это можно было бы назвать чем-то вроде шизофрении, если бы вся тогдашняя реальность во многом не была шизофренической. Союз распадался, поднимались прибалты, Молдавия переходила на латиницу, обнаруживая в своих невеликих границах потенциально кровавый раскол по Днестру, демонстрантов в Тбилиси десантники били саперными лопатками, а с трибуны первого Съезда народных депутатов СССР наш выдающийся писатель Валентин Распутин, отвечая на упреки республиканских сепаратистов в адрес русских, как бы в шутку сказал, что тогда уж логично самой России выйти из состава СССР, если вы все ее так не любите, а закончил – и было это даже по позднесоветским меркам невероятно, – цитатой из Столыпина. Но – не дословной, перефразированной. «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая страна». Сказать «великая Россия» язык не повернулся даже у знаменитого писателя-почвенника, потому что двусмысленность здесь была очевидная: по состоянию на 1989 год страна – это Советский союз со всеми Молдавиями и Киргизиями, а Россия – это РСФСР, крупнейшая и даже по формальным признакам (много раз вспоминали – без своей компартии, без академии наук, без телевидения и всего прочего) бесправнейшая советская провинция, и знака равенства между Россией и страной быть не может.

Показательно, кстати, что первым и до поры единственным заговорившим о России в СССР вслух был именно писатель. У РСФСР действительно не было ни ЦК, ни академии наук, но от хрущевских экспериментов остался непонятно зачем придуманный республиканский союз писателей – единственная эрэсэфэсэровская структура, ставшая еще в семидесятые точкой притяжения именно советских русских правых, не имевших влияния в большом писательском союзе, но в альянсе с неосталинистами забравших себе российский под крылом, между прочим, советского дворянина Сергея Михалкова. В мирное доперестроечное время если кто-то и пытался институционально спасать Россию, то только они – и в том самом, конечно, неприличном лозунговом варианте, и в

Речь шла о том, что полуживая РСФСР оказалась вдруг альтернативным антигорбачевским центром силы. Летом 1990 года в республике к власти пришел Борис Ельцин с соратниками по Межрегиональной группе, и в стране установилось двоевластие, которое закончится в августе 1991 года победой группы Ельцина.

Сейчас, когда пришло время разматывать клубок отечественной истории, это кажется имеющим значение. Несмотря на то, что при разделе союзного наследия формальным правопреемником СССР (долги, загрансобственность, место в совбезе ООН) стала Российская Федерация, сама она не перестала быть той прежней переименованной РСФСР, ведущей свою родословную от советской провинции, у которой не было ни субъектности, ни институтов. Важный термин из той эпохи – «Нечерноземная зона РСФСР», собственно историческая Русь, к семидесятым годам достигшая такой опустошенности, что это потребовало чрезвычайных экономических мер, так, впрочем, и не сработавших – мертвых оживлять трудно.

Государство, история которого началась 12 июня 1990 года с принятия Декларации о государственном суверенитете РСФСР первым Съездом народных депутатов РСФСР, который через три года будет распущен незаконным указом и расстрелян из танков. Наследование исторической России, основанное прежде всего на том, что никаких других претендентов на наследство не нашлось. Все четырнадцать остальных республик были состоявшимися национальными государствами, и только одна, наша, вышла в самостоятельную историю, не имея вообще ничего, кроме безнациональной номенклатуры и набора символически важной недвижимости, включая Кремль, который, собственно, и есть единственное осязаемое свидетельство этого спорного родства между бывшей РСФСР и тем, что было до нее.

Было тридцать лет, чтобы задуматься, в какой мере наш нелепый обломок СССР состоятелен исторически и государственно – никому не было до этого дела. Чтобы понять, насколько устойчива бывшая РСФСР, потребовалось прямое столкновение с бывшей УССР, чье национальное и государственное строительство после 1991 года только продолжило семидесятилетний советский цикл, в котором была и довоенная украинизация, и членство в ООН, и много всего еще, в том числе не в последнюю очередь мощный антисоветский национальный миф с голодомором и вооруженным сопротивлением ОУН. Ничего подобного у РСФСР не было. У нее вообще ничего не было, а если вспомнить украинскую составляющую в общесоюзной системе управления (посмотрите на криворожанина Зеленского, приведенного к власти днепропетровским олигархом Коломойским, как на наследника днепропетровской группы, правившей Советским союзом), нападение одной бывшей советской республики на другую выглядит как атака нашей провинции на бывшую метрополию. Провинция с самоощущением империи – что может быть грустнее.

Путинское поколение эрэсэфэсэровской номенклатуры лишено национального чувства и едва ли сможет заметить саму проблему. То же касается и нашего пацифистского мейнстрима, наследующего советской антинациональной интеллигенции. Мрачные перспективы России не привязаны к ходу «спецоперации» (там-то понятно, ничего хорошего с самого начала) – исторический тупик, в котором оказалась страна, достигнут задолго и до 24 февраля, и даже до 2014 года. Она, строго говоря, всегда находилась в нем, просто до войны это не очень бросалось в глаза.

30 марта 2022

События вторника назвали «стамбульским казусом», но это географически неточно – стоит заметить, что ни Сергей Шойгу, тем же утром внезапно назвавший «освобождение Донбасса» конечной целью военной кампании, ни Валентина Матвиенко, заговорившая об окончании войны, в Стамбуле не были. Можно было бы связать (да и связывают – Соловьев орал по телевизору) случившееся с именем Мединского, но для этого нужно игнорировать минобороновского заместителя Фомина, высказавшегося об итогах переговоров в Стамбуле в том же духе, что и Мединский. Вообще очень многое нужно игнорировать, чтобы свести события вторника к частному случаю косноязычия Мединского, и все позднейшие попытки доказать, что ничего не было, выглядят как часть той же самой большой интриги, в которой участвуют и Мединский, и Шойгу, и даже Абрамович, впервые публично показавший себя в качестве участника переговорного процесса.

К этому же сюжету можно отнести отчасти искреннюю, отчасти (по крайней мере, потоки комментариев в соцсетях иногда выглядят как продукция ботоферм, да и среди неботов слишком много комментаторов, известных высказываниями «по методичке») срежиссированную общественную реакцию в первые часы, когда реальное впечатление нового Хасавюрта и создали, по большому счету, паника и растерянность умеренных лоялистов и гнев и ярость радикальных патриотов. При этом единственным официальным лицом, выступившим с тех же (не сдаваться, идти на Киев) позиций оказался Рамзан Кадыров, что, с одной стороны, фиксирует его фактический статус как лидера «партии войны», а с другой вызывает некоторое недоумение – звать на Киев вслух никто, кроме Кадырова, не готов. Имея чеченского вождя в качестве эталонного ястреба, мы видим, что этому эталону во власти не соответствует вообще никто, даже Шойгу больше похож пусть и на неявного, но все же бесспорного активиста партии мира.

Какой бы ни была погрешность этого моментального социологического исследования (и все равно ведь нет ничего более точного), самый впечатляющий его итог – всеобщая готовность и всеобщее ожидание капитуляции. Не имеет значения, радуются люди возможному окончанию войны или пугаются – и пацифист, и людоед одинаково высоко оценивают вероятность, что однажды утром выйдет Мединский или еще кто-то и со специфической улыбочкой скажет, что договоренность достигнута, войска выводятся, братская помощь по восстановлению инфраструктуры (благозвучный синоним слову «репарации» создатели «хлопка» и «отрицательного роста» придумают без труда) будет оказана в надлежащем порядке, отрицание успеха спецоперации будем считать распространением фейков. Первая причина готовности к такому – исторический опыт; даже самые лояльные власти люди прекрасно понимают, что российская власть при необходимости всегда готова пренебречь любыми, в том числе и многократно ею же и продекларированными, национальными интересами. Всерьез биться за страну, за людей, за ценности она не станет. Но это только одна причина всеобщей готовности к капитуляции – причина первая и вечная, постоянная, давняя. Возможно, более важной

Капитуляции и отступления люди ждут прежде всего потому, что это единственная развязка, которую можно представить, вообразить и описать. Других вариантов не существует даже в виде самой смелой фантазии. Заявленная цель операции, состоящая из двух заведомо пустых выдуманных слов, если и может для чего-то годиться, то опять же только для оправдания отступления – накрыли какой-нибудь «штаб “Азова”» – вот вам и денацификация, подбили украинский танк – вот и демилитаризация. На более серьезном уровне эти слова не работают, и очевидно, именно в этом была причина лихорадочных, уже сильно позже начала войны поисков убедительного повода – от биолабораторий до пыток наших пленных. Между прочим, и не подтвердившаяся в итоге новость о поимке садистов из «того самого» видео выглядит как попытка объявить какую-то из целей достигнутой – мол, поймали злодеев, теперь можно и отступать. В любом другом виде победа, во имя которой все и происходит, не может быть сформулирована даже в виде лозунга – ну в самом деле, о чем идет речь, о взятии Киева и установлении в нем пророссийского (и что это вообще значит в нынешних украинских условиях?) правительства? О присоединении к России нескольких разрушенных (то есть нуждающихся в триллионных дотациях) областей с заведомо нелояльным населением? Об отвоевании прежних границ Донецкой и Луганской областей и присоединению новых районов к и без того несчастным Луганской и Донецкой республикам? Образа победы нет, а любая придуманная цель, – условно, чтобы Зеленский дал расписку о невступлении в НАТО или даже о признании Крыма, – выглядит неубедительно и стыдно.

О капитуляции же можно говорить гораздо более подробно, – отвод войск, обмен пленными и телами убитых, восстановление инфраструктуры, возможность снятия хотя бы самых неприятных санкций, – и способов оформить ее не как капитуляцию, а как нестыдный мир, существует множество – уж в искусстве манипуляций на уровне и формулировок, и идей, российской власти пожалуй что и нет равных. Чем реальнее цель, тем больше тех, кто готов выбрать ее – ясно уже, что у денацификации и демилитаризации как у выдуманных конструкций бенефициаров быть не может. Ситуация выглядит так, что есть безумный каприз Владимира Путина, не подкрепленный ни военной силой, ни экономическими возможностями, и есть буквально вся российская власть, которая как бы должна обеспечить выполнение этого каприза, но понимает, что это невозможно. Потребность в капитуляции таким образом становится всеобщей, и это такой философский камень российской номенклатуры – нужно придумать, как отступить, не огорчив при этом Владимира Путина.

4 апреля 2022

«Безыменное поле» Константина Симонова – одно из лучших и важнейших русских стихотворений Второй мировой войны. Лето 1942 года, великое отступление, масштабами превосходящее то, что было прошлым летом, вышел приказ номер 227 – «Ни шагу назад!» – и Сталин формирует заградотряды и штрафные роты, а мобилизованный популярный поэт, исполняя социальный заказ, рифмует название приказа с «безмолвными тенями солдат». Сильный художественный ход – у Симонова вслед за отступающими советскими частями уходят на восток, вставая из могил, все русские солдаты прошлых поколений:

В бело-зеленых мундирах,

Как при великом Петре,

Мертвые преображенцы

Строятся молча в каре.

И еще несколько строчек о брошенных собственным командованием трупах красноармейцев:

Не в честных солдатских могилах,

Лежат они прямо в пыли.

Но, мертвых отдав поруганью,

Зато мы живыми пришли.

Не правда ль, мы так и расскажем

Их вдовам и их матерям:

Мы бросили их на дороге,

Зарыть было некогда нам.

Собственно, вот оно и «можем повторить» – незахороненные российские солдаты под Киевом из украинской хроники первых дней апреля. Перегруппируясь, сосредотачиваясь, релоцируясь, и какие еще бывают синонимы слову «отступление», они, как и прадеды их, бросают в дорожной пыли своих мертвых, но если писать про них новое «Безы-менное поле», в нем не будет уже ни петровских преображенцев, ни суворовских чудо-богатырей. Традиция постсоветской российской государственности следом за потомками из армии, из Росгвардии, из МВД и ФСБ ведет совсем других предков. Незримо, тенями, тихим взглядом в спину за уходящими из Бучи, Ирпеня и Гостомеля парнями в российской форме движутся силовики предыдущих поколений. Офицеры ФСИН со швабрами. Боевики чеченского МВД. Вагнеровцы с кувалдой, которой забивали пленного в Сирии. Омоновцы с московских митингов. Бойцы внутренних войск с зачисток кавказских селений. Армейские – да, наверное, в хвосте, их место в российской силовой иерархии самое скромное, и они замыкают эту колонну – те, которые ровняли с землей Грозный в 1995-м и 2000-м. Те, которые били из танков по зданию парламента в Москве в 1993-м. Не Петра и не Суворова – наследники Грачева и Ерина, чье знамя освящено в «храме вооруженных сил» и благословлено в лучшем случае замполитом, а то и самим сатаной. Ни славы, ни чести, только разрушенные дома и такие же, как в Чечне двадцать лет назад, мертвые тела, разбросанные по дороге или прикопанные в песке.

Здесь, наверное, нужен чей-нибудь более сдержанный и рассудительный голос, который скажет, что для окончательных выводов о случившемся в Буче недостаточно заявлений украинских официальных лиц, публикаций западных медиа (и заодно первоапрельского «Интерфакса», который бодро рапортовал об окончании зачисток под Киевом) – не стоит торопиться, скажет этот голос, нужно во всем разобраться, и вот посмотрите, на этом видео кто-то шевелится, а на этом украинский мэр города говорит об отступлении россиян, а о трупах ничего не говорит – это ведь неспроста? Голос звучит успокаивающе и даже усыпляюще, но, по-хорошему, его можно и не слушать – да, дружище, ты вполне можешь быть прав, и ни один суд, скорее всего, не примет в качестве решающего доказательства те видео, но ни тебя, ни меня в присяжные никто уже не возьмет. Бучинская история осталась спорной только в том, прости за грубость, петушином углу, в который мы загнаны после 24 февраля, и да – пусть военкор Коц доказывает военкору Поддубному, что это не мы, наверняка они друг друга убедят и останутся довольны, но на втором месяце войны граница между людоедом и нелюдоедом проходит уже даже не по «верю/не верю», а «хочу верить/не хочу верить». И вот это «не хочу верить» – оно действительно пронизывает всю историю того криминального насилия, которое в России

Погрязнуть в войне – это не только зайти в тупик на фронте, или увязнуть в бездорожье, или захлебнуться слезами ежедневных похорон. Украинская война разбудила и поставила в монолитный строй всех разрозненных прежде государственных демонов; все, что ужасало в мирное время – ОВД «Дальний», убийство Немцова, арест Голунова, много чего еще – до 24 февраля можно было воспринимать как эксцессы разной степени ужасности, но в любом случае не как самые характерные черты государственного облика. Было ведь и хорошее, да? Сейчас на этот вопрос уже не ответишь. Вроде бы было, но нельзя сказать определенно. О чем плакали, вспомнить легко, чему улыбались и улыбались ли вообще – черт его знает. Кто-то из киногероев учил, что запоминается только последнее слово, ну вот, видимо, оно и сказано – Буча.

17 апреля 2022

Знаменитое стихотворение советского поэта Орлова про «победу девятого мая отпразднуют люди без слез» писалось и всегда читалось как романтическое и оптимистичное – мир, надежда, невоевавшее поколение, – а теперь зазвучало вдруг зловеще. Оказалось вдруг, что без слез – это не обязательно счастье и не обязательно мир, и незаплаканное лицо может быть и злым, и страшным. Новая годовщина Победы впервые приближается не как торжество, а как мрачная неизбежность. Каким бы ни было развитие событий на украинском фронте (сейчас в равной мере вероятными кажутся и торопливое замирение, обоснованное каким-нибудь символическим «освобождением Донбасса», и катастрофическая развязка вплоть до ядерного удара, и отсутствие любых серьезных новостей), праздник славного прошлого упирается теперь в военное настоящее.

Речи, в которых гитлеровскую Германию будут отождествлять с нынешней Украиной, уже пишутся, в сценарии парада уже добавлены и коробки подразделений, вернувшихся с фронта, и построения буквой Z, и, может быть, еще что-нибудь вроде бросания знамен «Азова» к подножию Мавзолея. Нет ясности по поводу «Бессмертного полка», но едва ли и у него получится остаться в стороне от украинской войны – по крайней мере, о том, что портреты погибших в 2022 году предполагается нести в колоннах «полка», уже говорят организаторы.

О путинском культе Победы спорили и в мирное время, но какой это был спор? Государство строило гражданскую религию, ему отказывало чувство меры и вкус, но нельзя при этом сказать, что ниспровержение культа подчинялось каким-то другим законам и сияло правдой и здравым смыслом. Та резервация вокруг мема про баварское пиво, куда с самого начала была открыта дорога критикам «победобесия», в действительности была запроектирована как законная часть парка «Патриот»; культу нужны иноверцы – чтобы отстраиваться от них, чтобы бороться с ними, одних уничтожая, других обращая в свою веру. Это ведь тоже была примета мирной жизни – когда детей в саду наряжают в гимнастерки, водитель клеит на машину стикер «Можем повторить», тиктокер жарит яичницу на вечном огне, мент его ловит, а интеллигент стоит на обочине дороги, по которой идет «Бессмертный полк» и, довольный собой, картинно ужасается.

Теперь закончилось и это. Мемориальный Т-34, возле которого когда-то принимали в пионеры, снят с постамента, отремонтирован и включен в состав народной милиции ДНР. Сувенирные гимнастерки с пилотками превратились в актуальное военное обмундирование. Объект поклонения переведен в категорию инструментов. Из слогана «Можем повторить» исчезло сослагательное наклонение. Военный культ на риторическом, символическом, пропагандистском уровне полностью интегрирован теперь в спецоперацию. Дело не в том, насколько уместно отождествление нынешней Украины с Германией (а сочувствующие Украине с еще большим жаром отождествляют нацистскую Германию с путинской Россией) – сама «антинацистская» риторика российского государства помещает 9 мая в спецоперационный контекст, ставя наше непредсказуемое прошлое в прямую зависимость от того, что происходит в военной современности.

Война 1941-45 гг. для путинской России – это не история, это идеологическая концепция, в которой историческая достоверность имеет еще меньше значения, чем это было в СССР, где военная история переписывалась неоднократно в зависимости от биографий вождей и внешнеполитической конъюнктуры, никак не касаясь при этом собственно народной памяти и мемориальной культуры – одни и те же люди сорок лет назад могли посмеиваться над «Малой землей», но плакать над «Белорусским вокзалом» и скорбно замирать у Могилы неизвестного солдата. Путинский культ взял за точку отсчета именно народную память, большую историю оставив как фон – сколько бы новых памятников ни ставилось и сколько бы фильмов ни снималось, за эти годы не было ни единой (если не считать анекдотический опыт Путина со статьей про Польшу и 1939 год) попытки сформулировать войну как связное повествование с 22 июня по 9 мая. Война в официальной российской версии – серия разрозненных и слабо связанных между собой советских мифов в сочетании с несколькими стихийно добавленными новыми (самым ярким стоит считать Ржев – когда-то замалчиваемый и оспариваемый, а два года назад увековеченный новым огромным памятником), а единственный политически приемлемый исследовательский метод – любые сомнения и спорные ситуации толковать в пользу СССР. В мирное время такой подход, каким бы наивным и уязвимым он ни был, в принципе

Конашенкову, другим российским официальным лицам вплоть до самого Путина не верят, как правило, даже те, кто мечтает о взятии Киева (почитайте хотя бы телеграм-канал Игоря Стрелкова). Не Бог весть какое открытие – но теперь-то вы понимаете, сколько вранья было в сводках Совинформбюро, и насколько омерзительно звучало в реальности сталинское «братья и сестры»? Нынешние российские военкоры, воспевающие и анонсирующие реальные военные преступления – они ведь и сами с гордостью считают себя наследниками тех военкоров, от которых мир когда-то узнал о панфиловцах и о Зое Космодемьянской. Телевизионный Соловьев не раз называл себя наследником советского радиоведущего Левитана – видимо, так и есть, но чем ужаснее происходящее сейчас, тем очевиднее, что сравнение Соловьева с Левитаном не комплимент для Соловьева, а приговор для Левитана. «Великий труженик наших времен Юрий Левитан», – он ведь не только про войну говорил по радио, он и смертные приговоры зачитывал, и много чего еще.

Война на Украине позволяет пристальнее рассмотреть войну 1941-45 гг.

Кому придет в голову истолковывать все сомнения в происходящем теперь в пользу Путина? И чем сильнее привязка военного культа к оправданию спецоперации, тем очевиднее, что и ВОВ (казенная аббревиатура тут уместна как никогда) заслуживает другого взгляда – вот буквально того, который в путинской России карается законом. Людоедский советский режим, оказавшийся в прямом столкновения с нацистской Германией, потратил двадцать семь или сколько там на самом деле миллионов жизней своих граждан-заложников исключительно для того, чтобы продлить существование установленной в 1917 году тирании. Ничего славного в этом нет, ничего героического в этом нет, все предметы для гордости могли выглядеть таковыми только вне общесоветского контекста. «Вечная слава героям» осталась под руинами сгоревшего Мариуполя, который – хотя бы как более близкий нам по времени, и как более наглядный, лучше задокументированный, – уже перевешивает и Ленинград, и Сталинград. Самой масштабной и болезненной ревизии прежнее представление о Второй мировой войне подверг не какой-нибудь сумасшедший историк (сколько их было, и какими неубедительными кажутся до сих пор их попытки), а лично Владимир Путин – у победного культа был шанс, но о нем уже и вспоминать не стоит. То, что называли великой Победой, похоронено в Буче, в Бородянке, в Мариуполе – уже навсегда.

18 апреля 2022

Что должно произойти, чтобы война остановилась немедленно, и чтобы ситуация и на украинском направлении, и в самой России изменилась сразу же, чтобы Россия отступила от края пропасти, и чтобы можно было начать хотя бы думать о том, что дальше, двигаться к послевоенной реальности, приходить в себя?

Ответ, неприличный и некрасивый, известен, в общем, всем. Даже регулярные ястребиные высказывания всех, по списку, путинских топов, включая тех, кого молва относит к «партии мира» (начнутся слухи о Нарышкине – тут же выступает Нарышкин, потеряется Шойгу – и тут же найдется; один из символов войны – Медведев как самый отмороженный радикал, который как будто пообещал искупить свою прежнюю почти либеральную репутацию), никак особенно не влияют на вполне консенсусное представление о том, что единственный реальный источник войны, единственное, на чем она по-настоящему держится – это личная обсессия одного Владимира Путина, и пока он жив, ничего не изменится. Но только пока он жив.

Системообразующее произведение той культуры, которую теперь модно называть колониальной и обсуждать ее отмену, начинается с откровенных размышлений героя о желательной смерти близкого родственника, и уж эта-то формула легко перекладывается на наши реалии – Владимир Путин производит впечатление человека, о котором слишком многие думают теперь «Когда же черт возьмет тебя». Если завтра его не станет, все изменится моментально, и это единственный реалистичный сценарий, о котором получается говорить в нынешнем тупике, других нет в принципе.

И это стыдный, нехороший сценарий. Люди, сами способные на что-нибудь в политике, смерть себе в союзники не зовут, и если кто-то думает сейчас о ней всерьез, нет более убедительной иллюстрации тому, что и общество, и элиты максимально беспомощны сейчас в своих возможностях повлиять на то, что происходит в стране. Смерть – она либо случится, либо нет, не от нас зависит, а беспомощность – реальна и бесспорна. Ожидая вмешательства такой внешней силы, человек теряет себя уже в тот момент, когда впервые о ней задумывается. С этой точки зрения легко описываются и довольно богатые отношения со смертью самой путинской власти – все, что нам известно об имеющихся в ее резюме политических убийствах и покушениях, можно истолковать именно так, что это ведь и есть неуверенность в себе, когда проблему Немцова или Никиты Исаева (вне зависимости от того, на каком уровне принималось решение) оказывается допустимо и эффективно решить даже не тюрьмой, а совсем хтоническими пулей или ядом. И развязанный 24 февраля фестиваль смерти на Украине – он ведь тоже об этом. Сам Владимир Путин обменял прежнюю сложность своей системы на самые линейные и простые отношения со смертью.

Когда она придет к нему, покажется, что все изменилось. Самая очевидная и банальная историческая параллель здесь уместна – не стоит забывать, что самым бесспорным и простым с точки зрения реализации последствием смерти Сталина оказалось в свое время урегулирование отношений с титовской Югославией, которая до 5 марта была Советскому союзу смертельным врагом, а потом моментально перестала; оказалось, что сталинское личное – не более чем личное, и ничего сверх персонального предубеждения в этом конфликте не было. Похожим образом принято смотреть и на внутриполитические последствия смерти Сталина – не стало его, и выпустили людей из лагерей, провели фестиваль молодежи и студентов, снесли памятники. Но это – пересказ, в котором стакан истории наполовину полон. Если считать, что он наполовину пуст, стоит помнить, что главным десталинизатором оказался сталинский же людоед Хрущев, все

У постсталинского СССР от постпутинской России есть, однако, и принципиальное отличие – Ленин. Наследники Сталина располагали символическим (а в тех условиях символическое было и политическим) ресурсом для десталинизации, чтобы выстраивать ее таким образом, будто частичный демонтаж системы на самом деле не демонтаж, а приведение ее к исходному, правильному облику. У путинской России никакого Ленина нет, не считать же Лениным Ельцина. Можно нафантазировать, конечно, что от Путина будут избавляться под путинскими же лозунгами – в конце концов, в этих 22 годах есть много того, по чему можно скучать. Постпутинская Россия, возникшая вследствие смерти Путина – это будет та же путинская Россия, лишенная только некоторых, основанных на его персональном характере свойств. Наверное, одним из этих персональных свойств стоит считать войну, и если люди, которые сейчас под бомбами, мечтают о смерти Путина, ни у кого нет права их одергивать. Но для тех, кто не под бомбами, то есть для всей России, образ беспутинского будущего войной не исчерпывается, а сам этот образ – в лучшем случае похож на довоенную путинскую Россию, только, наверное, беднее и безнадежнее. Выбор между одномоментным крушением и годами деградации – на самом деле это не выбор, плохо будет и так, и так.

Россия умершего Путина будет такой же мачехой для тех, кто уехал из нее этой весной, для тех, кто в той или иной мере (степень радикализма значения не имеет – один садился на 15 суток после митинга, другой ворчал в соцсетях, работая при этом в госкомпании, но велика ли разница?) был недоволен путинской реальностью. Никто из тех, кто чувствовал себя обкраденным и обделенным, бенефициаром такой России не будет. Опыт путинской двадцатилетки, впрочем, доказывает, что бенефицарское самоощущение – вопрос выбора; мы и сейчас наблюдаем правых или, скажем, нацболов, успешно убеждающих себя, что именно их мечты сейчас реализует Путин (а в нулевые в том же положении находились тогдашние либералы, среди которых было модно смотреть на Путина именно как на гаранта необратимости рыночных реформ; см. «Чубайс») – найдется кто-нибудь и в постпутинском будущем, и если таких окажется много, можно будет говорить о новой эпохе самообмана, но скорее – об очередном расцвете политических субкультур, когда новые радикальные мечтатели в специально отведенных местах будут тихо фантазировать о будущем реванше, реализовывать который через десятилетия станет какой-нибудь новый Путин. Но и тем субкультурам рождаться и развиваться – в той же реальности, которую оставит Путин. В реальности мента, в реальности вора, в реальности пропагандиста. Эта реальность с Путиным не умрет и не может умереть.

Смерть Путина – очевидно, желательна для украинцев, наверняка желательна и для путинского окружения, втянутого Путиным в преступную войну. Но и только. России и русским такая развязка ничего хорошего не принесет. Не старость и не болезнь, а прижизненно достигнутое и пережитое крушение путинщины, прижизненное наказание и покаяние – только оно по-настоящему может решить проблему Путина в том числе с точки зрения слома того знака равенства между ним и нами, который выгоден слишком многим и внутри системы, и вне ее. «Дедушка умер, а дело живет, лучше бы было наоборот», – именно, именно.

Ну и вообще заигрывать со смертью – последнее дело, не забывайте об этом.

19 апреля 2022

Российский антипутинский интеллигент смотрит на войну украинскими глазами. Новая Шульман – Арестович, новый Кац – Подоляк. Героический президент, не чета Путину. Живые человеческие истории в прессе. Лучший маршрут внутренней эмиграции из России – туда. В Украину (именно «в», давний спор теперь, очевидно, разрешен окончательно) – за правдой. Там правды в этой войне безусловно больше, чем по российскую сторону. На Украину напали, Украина выдержала самый страшный первый удар, Украина борется, Украина закаляется как сталь. Даже если Путин сровняет с землей всю ее до Львова, она все равно останется героической легендой и вечным немым укором и Путину персонально, и всем в России, включая тех, кто еще не родился. Иронии здесь нет, дело именно так и обстоит. Точку во всех спорах на украинскую тему поставило 24 февраля.

А новым спорам прорастать уже на обломках прежней реальности. Так ли безупречен Зеленский? Так ли мудр Арестович? Так ли верны украинские фронтовые сводки, не занижают ли украинцы цифры своих потерь, не преувеличивают ли победы, а даже в страшных, леденящих душу историях, передаваемых в том числе и российскими корреспондентами из освобожденных от российской армии украинских городов – все ли точно так, как там рассказывается? Ведь отвоеванный город в любом случае не территория свободы слова, и то, что мы читаем оттуда, наверняка сводится только к тому, что хотят нам показать украинские власти. А как там с политзаключенными? А с нераскрытыми убийствами?

На общевоенном фоне ада это, наверное, совсем мелкие и мало что значащие вопросы, но, соединяясь между собой, мелочи образуют нечто значительное, и это значительное уводит незлого, в общем, антипутинского блогера к злым мемам про корабль «Москва», а, скажем, Татьяну Лазареву – в студию «Квартала 95» шутить про мертвых русских солдат; могла ведь обойтись уж без такого, но почему-то не обошлась. Просто не учла, что на той стороне – не только правда и не только моральное преимущество, но еще и (бесспорно оправданная, но все же) ненависть, и неизбежная в такой обстановке манипулятивная пропаганда и много всего еще. Украинцам об этом рефлексировать после войны – возможно, сразу, возможно, через поколение, но именно им; наши, которые сегодня смотрят на войну украинскими глазами, украинцами все равно не станут, и при этом велик риск (если для них это, конечно, риск), что и в постпутинской России они будут такими же чужими, как в путинской, а хозяевами дискурса в конце концов будет новое поколение наших реваншистов, которое через десятилетия станет опять мечтать о Киеве или хотя бы о Крыме.

Удивительно, но такая, в общем, простая вещь не всем сегодня очевидна и нуждается в том, чтобы произнести ее вслух: чтобы понять, где правда в этой войне, чтобы ужаснуться происходящему, чтобы возненавидеть преступников – не нужен ни Арестович, ни «Квартал 95», и даже

Зачем вам Арестович, если сам Путин награждает почетным званием «гвардейская» мотострелковую бригаду, которая стояла в Буче? Зачем вам Подоляк, когда российские официальные лица рассказывают о шторме, затопившем «Москву»? Зачем телеграм-канал «Труха», если максимально государственный тележурналист Сладков еще в начале войны анонсировал «мангал» в Мариуполе, а когда город уничтожили, обещал такую же судьбу Киеву и Львову?

Зачем пояснения, когда детей в России выстраивают буквой Z – вам обязательно нужен резонер, который скажет, что это фашизм, без пояснений это не очевидно? Зачем инсайдерские сплетни, если в газете «Красная звезда», которая в нынешнем изводе для того и существовала, чтобы воспевать «генерала армии Сергея Шойгу» (если напишешь без звания, в редакцию позвонят и наорут), а теперь не упоминает его вовсе? Зачем злые мемы, если реальные официальные похоронки печатают на веселеньких бланках «Благодарственных писем»? Зачем споры о декоммунизации, если российские войска в занятых ими городах первым делом выволакивают на прежнее место снесенные когда-то украинцами памятники Ленину?

В том, что делают на Украине, – напоказ, не тайно, – российские власти и армия, и тем более в том, что они говорят, нет вообще ничего, что вызывало бы уважение к ним и доверие. Лучшего антипутинского агитатора зовут Игорь Конашенков, он голос и лицо этой войны, и он буквально таков, какова сама эта война, он даже не заботится о том, чтобы выглядеть и звучать как человек. Ему уже все равно.

Для убежденных патриотов и лоялистов поведение официальной России в этой войне должно быть наиболее невыносимым, это их физиономия Конашенкова, телеграм Сладкова и речи Путина должны ввергать в депрессию и тоску. Тем же, кто против этой войны, именно официальные российские голоса и лица могут служить источником хорошего (насколько это сейчас возможно, конечно) настроения и надежды на то, что у Путина ничего не выйдет. Не украинская пропаганда, а российская ежедневно и ежеминутно доказывает, что дело Путина неправое, и никакой победы быть не может, даже если Киев повторит судьбу Мариуполя. Ложь и двоемыслие российской власти самодостаточны – можно смотреть только на эту сторону и видеть, до какой степени она неправа. Критики только отвлекают и сбивают с толку, им необязательно верить, их необязательно слушать. Слушайте официальные российские голоса – именно по ним четче и яснее всего будет понятно, в какое дерьмо загнала Россию эта война.

20 апреля 2022

Путин и Российская Федерация исторически обречены вне зависимости от победы или поражения в нынешней войне – перспектива осажденного концлагеря не более соблазнительна, чем перспектива «выплаты репараций», будущее в любом случае мрачно и никакой надежды не внушает. Сейчас уже и классическое «если не Путин, то кто» звучит не как в лучшие годы, а вполне трагически – ставки радикально выросли, и «не Путин» стало и желательнее, и реалистичнее, при этом «то кто» осталось неизменным с довоенных времен – всех этих «то кто» мы знаем поименно; круг их сторонников и поклонников сложился еще до войны, речь тут не только о навальнистах и даже не только о других политических субкультурах – война резко повысила и перспективы, и значение всех прежних и политических, и этических, и культурных альтернатив путинизму. Не став ни лучше, ни хуже, они стали нашим завтра – не гарантированным, но очень вероятным.

Когда-то говорили о путинском большинстве, имея в виду, конечно, не только и не столько тех, кто заседал на мероприятиях «Единой России» или ходил на митинги по случаю присоединения Крыма. Путинское большинство – это когда на антипутинский митинг в десятимиллионном городе выходит сто тысяч, и оставшиеся дома миллионы по умолчанию оказываются лоялистами. В довоенном авторитаризме нелояльность была свойством именно меньшинства, потому что она подразумевала пусть минимальное, но все же действие и осознанный выбор. В новых условиях действия и выбора требует уже лояльность. Отмалчивающиеся мастера культуры и публичные персоны по умолчанию воспринимаются как противники войны (и значит, власти), а сторонников теперь можно считать – по буквам Z на машинах, фасадах или одеждах, по высказываниям, по любой активности. Теперь путинское – это меньшинство.

Некоторые (прежде всего Михаил Светов) упрекают оппонентов Путина в том, что они никак не пытаются взаимодействовать с массами, не обращаются к народу, не заявляют о защите его интересов. Это оправданный упрек, но и не удивительный – странно требовать смены привычек от людей, годами существовавших в отведенной им резвервации, и буквально работавших меньшинством. Можно предполагать, что они не изменятся в обозримом будущем, не научатся говорить с народом и думать о нем, но на их политические перспективы это не влияет вообще никак; секрет взаимодействия с массами – не в том, чтобы обращаясь к ним, в чем-то их убедить или переубедить, а в том, чтобы протянуть руку, когда созревший плод будет падать с дерева. Война делает оппонентов Путина нашим завтра сама, они на этот процесс не влияют, более того – вмешательство в него и для них самих и рискованно, и бесполезно. Алексей Навальный с началом войны снова стал самым перспективным политиком именно потому, что он в тюрьме, и эта уважительная причина позволяет и не действовать, и даже не высказываться (есть посты в инстаграме, но не все верят, что он их пишет сам, но вообще без постов было бы еще лучше – чем тише отсутствие, тем громче будет возвращение).

Те, кого сегодня обоснованно или безосновательно называют партией мира – и бизнесменов в диапазоне от Абрамовича до Тинькова, и тех путинских чиновников, которые с разной степенью успешности уклоняются от соучастия в военной авантюре, – на субъектность претендовать не могут в том числе потому, что никто из них не решается заявить о себе как об оппозиции прямо и вслух. Они могут саботировать инициативы Путина, могут им противодействовать, но когда встанет вопрос о постпутинском будущем, едва ли тот же Шойгу сможет доказать, что он не завоевал Украину сознательно как приверженец мира, а не как некомпетентный идиот. Любое непубличное, аппаратное сопротивление Путину работает на тех, кто готов вслух назвать себя его оппонентом и альтернативой ему, и если Абрамович или, скажем, Патрушев саботирует войну молча, то бенефициаром этого саботажа станет Леонид Волков или Владимир Милов, пусть даже они в своем оппозиционном деле не более компетентны, чем Шойгу в военном.

И постпутинскую Россию иначе и

А главная интрига – сколько лет или месяцев продлится тот период, который страна переживала и после 1917-го, и после 1991-го и даже после 1999 года, когда случайные и не заслужившие обрушившегося на них счастья бенефициары смены эпох отваливались, терялись и даже гибли – первое поколение большевиков, постперестроечные демократы, первые «люди Путина» (тут, понятно, исторический масштаб чуть не тот, но принцип ведь тот же – что стало с Черкесовым, с Виктором Ивановым, да даже с Сергеем Мироновым?). В моменты слома маятник в своих колебаниях раскачивается экстремально, а потом успокаивается, и случается даже не то чтобы термидор – скорее возвращение в состояние покоя, более пригодными для которого оказываются не бестолковые пассионарии, а неодиозные конформисты из прежних элит. Нет повода думать, что нынешний слом будет устроен как-то иначе, и каким бы отвратительным ни было приближающееся завтра, за ним придет более нормальное послезавтра, разглядеть которое можно уже сейчас, всматриваясь в тех, кто молчит.

22 апреля 2022

Рогозин читает «Скифов», врываясь в дискуссию о колониальной русской культуре на стороне тех, кто настаивает на ее отмене; именно так – потому что отменщикам как раз и не хватало такого яркого образа, чтобы одиозный босс «Роскосмоса» (и очевидный претендент на что-то большее в Z-вселенной), позируя на фоне милитаристского кино, с выражением обещал жарить мясо белых братьев и усмирять рабынь строптивых. Полюбить Россию рогозинское видео никого не заставит, возненавидеть – легко. Давайте запретим Блока, чтобы его поэзия не заставила новые поколения русских идти воевать на Украину или куда-нибудь еще.

До войны сама постановка вопроса была бы абсурдной, сейчас все всерьез. «По чужому городу идет потерянный человек. Пустота, как морской прилив, понемногу захлестывает его. Он не противится ей. Уходя, он бормочет про себя – Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?» – люди, разделяющие это настроение, после 24 февраля стали довольно массовой социальной группой, и прежней возможности пренебречь мнением левых радикалов уже не осталось; в конце концов, если в пропасть летит Россия, странно было бы, если бы с ней туда же не летела ее культура.

Собственно, Блок, мобилизованный Рогозиным для Z-нужд – едва ли не ключевой герой прошлого слома, когда стихи о прекрасной даме, никакого ада как будто не подразумевавшие, взорвались сначала савояровским гимном красным боевикам, а потом страшной тишиной – как это интерпретировать, как примерить на наше время? Ответственна ли прекрасная дама за палачей чеки? Может, и ответственна (в конце концов, ту же Ларису Рейснер помнят все), но достоверно установить это невозможно.

О достоверности, однако, речи и не идет. Культурный (а у нас – литературный прежде всего) канон – явление абсолютно политическое. Тот же Блок, признанный большевиками понятно по какой причине, стань он эмигрантом или погибни в соседней камере с Гумилевым, возвращался бы к читателю в восьмидесятые как «один из» и не более того; грубо говоря, в этом случае, если бы российский чиновник захотел прочитать на камеру что-нибудь антизападное, «Скифов» бы он не вспомнил, просто не знал бы.

Канон – продукт политический и, значит, будущее канона зависит от будущего политического устройства. В споре о влиянии нашей классической культуры на войну отчаянно не хватает Лимонова, прежде всего как человека, который да, во многом намечтал именно тот ад, который сейчас наступил, но при этом, мечтая, ненавидел именно «безопасную для власти» русскую классику, делая исключения только для Константина Леонтьева и «Тараса Бульбы» (последний, очевидно, рискует в послевоенной и построссийской реальности быть зафиксированным как украинская национальная классика с понятными новыми ассоциациями, неприятными прежде всего для русских). Тем, кто будет говорить, что Бучу и Мариуполь запрограммировали Достоевский с Толстым, можно будет цитировать Лимонова, по квалифицированному мнению которого, даже «шоколадный карлик Пушкин» слишком беззуб, чтобы быть полезным в захватнических войнах.

Очевидно при этом, что призывы пытать и вешать у классиков никто искать и не будет (и так знают, что ничего кровожадного и беспощадного там нет), логика отмены скорее другая – если народ сверх меры гордится своим художественным наследием, однажды он начнет убивать, даже если классики писали только о птичках и цветочках; чрезмерная гордость рождает шовинизм, шовинизм рождает ненависть. Отмена культуры в этом смысле мало чем отличается от изъятия ядерного оружия и даже, возможно, находится в том же пакете – и это не может не пугать; если путь к депутинизации лежит через декультуризацию, получается, что Пушкина и Толстого защищает полк имени Кадырова, а больше никто не защитит. Выбирай, дружок, что тебе больше нравится – чтобы твоя армия убивала мирных, чтобы горели города, чтобы по этапу уходили пацифисты по статье о фейках, или чтобы в бело-сине-белой России в Ясной Поляне устроили экспозицию, доказывающую, что Толстой был мразь и Пушкин заодно (во время немецкой оккупации в доме Толстого, говорят, была конюшня; пожалуй, конюшня не самое страшное, что можно там устроить). Можно надеяться, конечно, что наша классическая культура настолько велика, что выживет и под запретом, и в подполье, но тогда подполье будет бороться за реванш и за возвращение к путинским идеалам – и, получается, все по кругу, по кругу.

Стоит учесть, впрочем, что это удручающее противопоставление – либо путинщина, либо депушкинизация, – возникает именно потому, что разговор о культурной ревизии завели именно левые радикалы, и до войны ненавидевшие и Россию, и нас. Главный риск в том и состоит, что кроме радикалов, тема никому особенно не интересна, у всех есть заботы поважнее. Каждый раз (редко), когда хору ниспровергателей отвечает кто-нибудь из филологов-профессионалов, как было в недавних спорах о Бродском, это внушает надежду, даже если аргументы защитников нашего наследия покажутся абсурдными тем, кто не видит проблемы (например, один серьезный литературовед выбрал такую линию защиты, что все конвертируемые русские классики принадлежат не русской культуре, а какой-то наднациональной, они общие, поэтому нет нужды противопоставлять Пушкина Шевченко – Пушкин

Если или когда разговор об ответственности русского языка и написанных на нем текстов за все государственные злодеяния станет предметным, кто-то должен будет напомнить, что единственный поэт, которого публично цитировал Шойгу – это Михаил Круг. Путин читал вслух или цитировал Андрея Дементьева, Высоцкого и Бальмонта – с них и спрашивайте, если вам прямо надо.

25 апреля 2022

Слово «фейки» в военном новоязе исключительно важное, его употребляют даже в минобороновских пресс-релизах о рассекреченных документах времен ВОВ («немцы с помощью фейков обвиняли красную армию в военных преступлениях»). Фейком называют любую информацию, не соответствующую официальной версии, и все анекдотические задержания протестующих одиночек с плакатами типа «*** *****» или «Фашизм не пройдет» или «Не убий» основаны на законе о фейках. Впервые в постсоветской истории медийная составляющая войны институционализирована, загнана в жесткие рамки, ограниченные и полицейскими мерами, и прямой цензурой, и иноагентским поражением в правах, и это заслуживало бы какого-нибудь романтического вывода в том духе, что российская власть больше не скрывает, что она боится правды, но такое описание само по себе было бы фейком.

Проблемы правды для российского государства не существует. Свои отношения с ней оно выстроило задолго до войны, это устоявшиеся отношения, вполне комфортные для государства. Оно не претендует на то, чтобы нести людям истину – все пропагандистские усилия с давних пор тратятся на отрицание правды как сущности; речь никогда не идет о том, чтобы из множества версий того или иного события предъявить обществу ту, которая должна считаться достоверной. Задача и пропаганды, и официальных лиц – доказать, что истина в любом пересказе будет искажена, и что это искажение используют в своих интересах все стороны любого конфликта. Классической с этой точки зрения была, конечно, кампания по тиражированию версий сбития «боинга», которую уж восемь-то лет спустя можно назвать успешной – как бы ни продвигалось международное расследование, у российского общественного мнения уже нет потребности в четком ответе об обстоятельствах случившегося, достигнут консенсус по поводу того, что настоящей правды мы никогда не узнаем. И это вполне выгодный для власти консенсус.

Блокируя независимые СМИ, грозя ютубу, возбуждая дела по закону о фейках, российское государство ведет себя так, будто пытается оградить общество от нежелательной информации. Так ли это – можно выяснить с помощью небольшого эксперимента. Возьмите самую впечатляющую публикацию «Медузы», Би-би-си или «Новой газеты» и дайте ее прочитать человеку Z-взглядов – сможете ли вы заронить в его душу сомнение, заставить пересмотреть отношение к происходящему, убрать букву Z c аватарки? Скорее всего, нет. Каждый, кто участвовал в такого рода экспериментах, знает, что они, как правило, упираются в разговор о том, что Запад с помощью медиа пытается подыграть украинской стороне в информационной войне – вопроса правды здесь нет, и вопроса веры тоже. Наоборот, никто никому не верит (телевизору, вероятно, тоже; кто вообще придумал, что Соловьев и прочие кого-то в чем-то способны убедить?), и именно на этом неверии держится медийное взаимодействие власти и общества. Советское поколение, к которому принадлежит Путин, как и постсоветские поколения, при Путине воспитанные, знают, что правда находится за пределами пространства официальных высказываний. В лучшем случае ее расскажет по секрету некто осведомленный – так военные пенсионеры времен афганской войны безо всяких методичек успешно объясняли окружающим, что если бы не мы, в Афганистане высадились бы американцы. Можно спорить, в какой мере пространство слухов живет по законам стихии, а в какой управляется специалистами, но, скажем, циркулирующие по мессенджерам второй месяц истории о кастрации российских военных в украинском плену работают на Путина гораздо успешнее, чем любая программа «Время» (возвращаясь к нашему эксперименту – велика вероятность, что в ответ на статью об ужасах Бучи ваш Z-собеседник спросит вас, слышали ли вы, что в одном российском городе в госпиталь доставили несколько засекреченных кастрированных бойцов).

Зачем же тогда запреты и ограничения? Очевидно, что российское государство тратит самые серьезные усилия на то, чтобы заткнуть даже те рты, которые никакой угрозы ему не несут, а иногда даже невольно ему подыгрывают – та жа Татьяна Лазарева с шутками о погибших российских военных пришлась российской пропаганде очень кстати, и Киселев с удовольствием ее у себя показывал. Такой, получается, парадокс – нежелательной правды российское государство не опасается, но при этом оно очень чувствительно к слову как таковому. Объяснить этот парадокс можно, если не относиться к слову только как к информации – да, она важна, но есть еще и эмоция, и настроение, и даже, наверное, магическая составляющая – все, в конце концов, помнят вечный довоенный курьез с неназыванием по имени Навального, самый наглядный и практически доказанный (потому что других объяснений нет) эпизод государственного мистицизма в отношении к словам.

На Шендеровича, или на Дудя, или на репортеров «Медузы», или на пикетчиков с «*** *****» они смотрят не как на оппонентов, способных какой-нибудь правдой заронить в обществе сомнения, а как на шаманов, которые, если их не остановить, однажды подберут такую комбинацию звуков, которая все сотрясет и обрушит. Большой натяжки здесь нет – за годы наблюдений скопилось достаточно поводов видеть у путинской власти довольно цельную систему «поэтических воззрений на природу», сочетающую и искаженное православие, и суеверия, и религиозное отношение к победному культу, и много чего еще вплоть до чистого сатанизма, проявления которого давали о себе знать и в мирное

Слово, которому они противостоят и с которым борются, не всегда (скорее даже редко) бывает убедительным и веским, но, сравнивая стандартный антипутинский словарь «Эха», «Новой» или даже соцсетей с тем, что говорят официальные лица и пропаганда, можно заметить, что с государственной стороны звучит либо механический скрежет Конашенкова, либо, если они пытаются вести себя естественнее, какая-то полукриминальная бычка и больше ничего – никто не заметил, как российскую власть накрыла немота, и даже относительно себя самих из прошлого эти люди все начинают меняться – ярче всего эту метаморфозу переживает интеллигентный некогда Медведев, разоблачающий теперь упоротых украинцев у себя в телеграме, и сам Путин, умевший когда-то говорить, делается вдруг неотличим от диковатого Лукашенко. Сами публичные цели войны, заявленные Путиным на старте, были сформулированы в виде двух непроизносимых канцеляризмов.

Дело не в том, что их слово чем-то уступает чьему-то чужому – существеннее то, что своего слова у них нет. Они на глазах утрачивают саму способность речи, и показательно, что в этой войне голосом российской стороны стало гортанное «Ахмат сила» – другого боевого клича никто не придумал, вместо него только полторы латинские буквы и образ инфернальной женщины с советским флагом, мало отличимый от архетипического силуэта смерти с косой. Эту женщину Рогозин обещает нарисовать на ракете, создавая тем самым еще один повод заметить, что магические ритуалы значат для них гораздо больше, чем все привыкли думать.

26 апреля 2022

Такое не раз бывало в медиа – когда разгромленную редакцию покидают журналисты, и на не остывших еще рабочих местах заводятся новые формы жизни; в обновленных списках редакций – вперемешку какие-то имена из старого ЖЖ, активисты молодежных движений нулевых, а если журналисты, то те, которые были на слуху лет пятнадцать назад, потом пропали куда-то, чтобы найтись вновь уже в новом позорном статусе, как нашелся когда-то, например, в «Ведомостях» печально известный Шмаров, но сколько их таких – в «Ленте», в «Газете», в «Афише», в глянце, много где; люди, чьи карьерные успехи прямо зависят от репрессивной и цензурной активности государства. Прямо сейчас государственное радио «Спутник» осваивает частоту «Эха Москвы», и если кто-нибудь случайно, забыв обновить настройки приемника, нажмет на привычную кнопку, он услышит загробные голоса падальщиков и на минуту растеряется – кто это, зачем это, куда все делось?

В общем, медийщикам это давно знакомо, но жизнь, как говорится, не стоит на месте, и приходит время давнюю сорокинскую формулу «напихо червие» распространить и на смежные сферы. Кто следит за новостями, тот слышал, наверное, об отмене русской культуры – обычно этой формулой описывают какой-нибудь очередной грустный эпизод, когда польский оркестр отказывается играть Чайковского или французский книготорговец задвигает в угол прилавка томик Достоевского, протестуя тем самым против войны на Украине. Но это не та отмена – чужая, дальняя, часто выдуманная. В России отменяют не тех и не так. Знаменитая Елена Ямпольская, председатель комитета Госдумы по культуре, инспектирует книжные магазины и возмущается, встречая в них томики Акунина, Быкова, Глуховского, Парфенова – «Обещаю, что Комитет Госдумы по культуре в ближайшее время задаст нелицеприятные вопросы учредителям и владельцам книжных магазинов», и трудно сомневаться, задаст. Авторы, которые возмутили Ямпольскую, выступают против войны, и, значит, им в магазинах не место. Скоро их уберут и по стеллажам разложат что-нибудь политически правильное, государственно полезное.

Есть байка про ЦДЛ семидесятых – как к Юрию Трифонову однажды подсел Герой социалистического труда, лауреат Ленинской премии Михаил Алексеев, автор романа «Хлеб имя существительное», и завел странный разговор в том духе, что как интересно, Юра, у тебя ни наград, ни званий, а переводят и печатают тебя по всему миру, а меня почему-то нет – не научишь, как пробиться? И автор «Дома на набережной» грубо ему ответил, что тебе-то, Миша, пробиться проще простого – введи танки, и тебя начнут там печатать. Это казалось плоским советским анекдотом, не более, но в наше время именно самые плоские, самые прямолинейные анекдоты и сбываются. Группа «Земляне», воспетая еще Майком Науменко («Я не люблю «Землян», я люблю только любительские группы», – любителями тогда числислись Цой, Гребенщиков и прочие рок-клубовские звезды, а «Земляне» были чуть ли не единственным коллективом, играющим официальный рок – хаеры, хорошие инструменты, пиротехника на сцене и политически выверенный залитованный гражданский репертуар), теперь рекламируется как единственная «оставшаяся с народом» – так о ней, по крайней мере, говорит ее продюсер Киселев, несколько лет назад уже сумевший овладеть «Русским радио» в рамках принуждения эстрады к патриотизму. Киселев в российском шоу-бизнесе фигура анекдотическая, даже с русскорадийным мощным медиаресурсом он не справился, растратив его на продвижение своих поющих жены и сыновей; Елена Север, ЮрКисс и ВладиМир настоящими звездами так и не стали, но теперь, когда «все крупные рок-группы на сегодняшний день находятся в оппозиции официальной власти» – кому как не Киселеву заполнять образовавшиеся после запретов и отмен пустоты?

Он, конечно, преувеличивает насчет того, что только его артисты выступают сейчас с прогосударственных позиций. Уж в русском роке-то у государства все хорошо, то есть да, поколение Гребенщикова и Макаревича войну не поддержало, но музыканты, воспитанные «Нашим радио» нулевых (оно ведь и научило их ходить строем, подделываясь под жесткий формат, чтобы понравиться тогдашнему руководителю станции Михаилу Козыреву, для которого дальнейшая судьба открытых им групп, очевидно, до конца жизни будет большой личной драмой), едва ли не все состоят при политотделе ДНР еще с 2014 года. Заменят ли Чичерина и Джанго тех, кого ждет отмена в России? Ответ напрямую зависит от того, многих ли артистов коснутся запреты. Чем больше музыкантов будут лишены возможности выступать в России, публиковать свои альбомы в отечественных (а других уже совсем и не осталось) стриминговых сервисах и звучать в эфире радиостанций, тем больше возможностей у тех, кто во времена относительно свободной конкуренции не имел никаких шансов ни на что. Много ли живых поклонников у той же певицы Чичериной? Сейчас кажется, что если кто-то и может стать бенефициаром войны, то прежде всего как раз вечно вторые из тех сфер, которые зачищают от первых. Пригожинский бард Аким Апачев вряд ли продаст столько же своих альбомов, сколько Моргенштерн, но выступать на день города

Когда зайдет речь о возвращении вечернего шоу на Первый канал, замену отмененному Урганту подберут где-нибудь среди отличившихся на Украине военкоров (в эфире шоу «Вечерний Коц»!), новогодние концерты вместо Галкина станут вести да хоть бы и государственные пранкеры Вован и Лексус, в залах ГЭС-2 развесят работы Беляева-Гинтовта. Когда государство вступает в конфликт с культурой, тем хуже для культуры. Или все-таки для государства?

Это не настолько простой вопрос, как может показаться. Подпольный Акунин и запрещенная Хаматова не равны себе из прежнего мирного времени. Звезды сияют только в мейнстриме, если же их вытесняют в подполье, там их ждет новая жизнь – всем ясна разница между Галичем, который пел песни про молчальников и начальников, и Галичем, который писал сценарий для «Верных друзей», это два разных Галича. Улюлюкая вслед запрещаемым и уезжающим, лоялисты любят вспоминать о том, как когда-то проекты новых диссидентов получали государственное финансирование, а сами они не отказывались от званий и наград, агитировали за Путина и все такое. В какой мере упреки справедливы, каждый судит в меру своей толерантности, но не от судей, а от самих этих артистов, музыкантов и писателей зависит, сумеют ли они состояться вне привычного мейнстрима – как бы это ни звучало, но именно война показывает, не был ли ты переоценен до сих пор. Весь опыт трех волн эмиграции теперь в распоряжении нынешних, а уж как они им воспользуются, вопрос к ним, а не к тем, кто отменяет их – про отменщиков и так все ясно. Несоветский русский мир в двадцатом веке – это не сплошь Набоковы и Бродские. Внимания заслуживают и имена, выпадающие из ошибки выжившего – знаменитый сатириконец Аркадий Бухов, например, прогорел со своей эмигрантской газетой в Литве, вернулся в Россию, устроился в «Крокодил» и быстро стал осведомителем НКВД, поспособствовал гибели многих московских литераторов, но в конце концов оказался во рву в Коммунарке и сам; кто готов примерить такую судьбу на себя? Сейчас кажется, что никто, но в непредсказуемой обстановке разумнее ориентироваться на самую мрачную развязку, а не ждать своего торжества.

Что же касается государства, оставляющего себя без Быкова и Гребенщикова, но с Чичериной и Ямпольской – ну да, тут заведомо ничего хорошего, но для тех, кому хорошего и желать не стоит. Путинская эпоха, сам ее феномен – это ведь тоже производная от русской культуры первого постсоветского десятилетия, от Балабанова и рок-музыкантов старшего поколения, от Пелевина и Сорокина, Проханова и Лимонова. Постсоветская травма в сочетании с потребностью в новом «мы» задала условия задачи, решение которой обычно воспринимается как сугубо политическое, но был бы другим культурный контекст, был бы и другой преемник у Ельцина. Двигаясь к своему историческому финишу, путинская власть пытается сама влиять на культуру, но, избавляясь от того, что кажется ей ненужным, она, поскольку такие вещи невозможно сконструировать сверху, остается наедине с Чичериной, и ЮрКиссом – кроме них, новую эпоху воспеть уже некому, а когда они воспоют, Путина первого стошнит от услышанного. Но он именно этого хотел, даже если не думал об этом.

27 апреля 2022

Лозунг русского национального государства (РНГ) выглядит сейчас политически бесперспективным. Во внутрироссийской политической вселенной русских националистов можно назвать (пока) главными жертвами войны. Все остальные субкультуры никаких потрясений не пережили и остаются при своем – сильно ли изменилась после 24 февраля картина мира у либералов или у коммунистов? У всех все по-прежнему, одни только русские правые либо вынуждены уговаривать себя, что бабушка с красным флагом и кадыровские отряды и в самом деле воплощают их политическую мечту, те же (кажется, совсем немногие), кто воплощения мечты здесь не видит, фрустрированы и в лучшем случае осторожно взвешивают, какая из плохих развязок будет особенно плохой – победа Путина, поражение Путина с сохранением и укреплением репрессивного режима, или поражение Путина с падением режима и государства. Национальному романтизму в этих конструкциях места нет, в лучшем случае (убедить себя, что Кадыров тоже сможет реализовать для русских мечту покойного Крылова) речь может идти о цинизме, парадоксально основанном на самых наивных надеждах, предел которых – повторение в каком-то виде пресловутого тоста за русский народ. Нас еще ждут, безусловно, всевозможные риторические упражнения и сверху (что-нибудь скажут по телевизору), и снизу (условный Холмогоров напишет), но вряд ли это будет иметь отношение к реальности – возможности всерьез сочетать путинскую государственность с интересами русских, как не раз было доказано практикой, не существует. Кто надеется на что-то другое – надейтесь, конечно, но сами понимаете.

Стоит ли говорить, что исторические перспективы и надежды русских находятся вообще вне зоны видимости той (пока малой) части общества, которая выбрала себе бело-сине-белый флаг и рассчитывает на постпутинскую «денацификацию и демилитаризацию» России. Все, что говорится и пишется сейчас антипутинским антивоенным мейнстримом, сводит наши будущие права и обязанности к покаянию и ответственности на поколения вперед. Собственно, только те, кто мечтает о будущем наказании русских, и наделяют нас хоть какой-то субъектностью – пока сам Путин работает лакцем, антипутинская среда пользуется его же риторикой про 666 народов (обратите внимание на проекты типа «Буряты против войны»), оставляя нас, государствообразующих, наедине с будущей ответственностью. К чему это приведет при благоприятном для бело-сине-белых развитии событий, понять несложно – постверсальская логика знакома нам по 1991 году, и странно даже, что люди, для которых идеальная Россия – та, которая платит и кается, сами не боятся, что в глубинах ее однажды вызреет еще более суровый, чем в наше время, исторический реванш, который и их самих сметет, и следующие поколения поведет по хорошо знакомому нам кругу, а новые поколения русоненавистников будут вздыхать, что вот ведь неугомонные – не могут жить в мире, не могут довольствоваться отведенной им ролью.

На самом деле именно сейчас, пока прежние носители русской мечты пытаются разглядеть черты своего национального вождя в складках бороды Героя России Адама Делимханова, и пока идея РНГ остается, по большому счету, брошенной, поиск исторических альтернатив имперскому государственному проекту, кроме консенсусного в среде идиотов «платить и каяться», выглядит самой насущной проблемой для всех заинтересованных сторон, не только для нас самих. Если речь действительно идет о том, чтобы разорвать порочный круг, в котором у русских есть два возможных состояния (первое – когда едет на танке в очередную Прагу, второе – когда

Не раз говорилось, что пристальный взгляд друг на друга через прицел во многих случаях оказывается единственной возможностью взгляда вообще – к сожалению, так устроен человек, которому в мирное время хватает стереотипов и самых смутных представлений. Нынешние украинцы постепенно открывают для себя то, о чем еще в советские годы кричала тогдашняя «русская партия» – оказывается, у русских в СССР не было таких государственных институтов, которые были у украинцев, белорусов и прочих. Ни компартии, ни гимна, ничего вообще, и именно поэтому русские жили иллюзией, что их родина – большой СССР, а не какая-то там Россия (отсюда и ощущение потери территорий, вообще не понятное тому, кто не из РСФСР). Стоит напомнить, как российские официальные лица и пропаганда подавали сам роспуск союза в 1991 году – пока украинцы радовались обретенной независимости, нам объясняли, что вместо СССР мы живем теперь в СНГ, просто новое название большой страны, ничего особенно не изменилось. А ведь, может, и этой войны бы не было, если бы тогдашней власти хватило ответственности вместе с обществом сразу же отрефлексировать рождение нового государства, возникшую разделенность русского народа, да даже и территориальные споры, которые сами по себе ничем не ужасны и уж словесного обсуждения заслуживают вполне. Как известно, ничего этого в 1991 году не произошло, Россия стеснялась своей независимости, и собственной субъектности предпочла борьбу (в которой она одна и участвовала, поэтому так все вышло легко) за советское наследство в виде загрансобственности и места в ООН. То есть цена нынешней войны – буквально вот этот набор посольских зданий по всему миру, сколько они совокупно стоят, миллионов десять, сто, да даже если и миллиард – в сравнении с тем, что тратится сейчас на войну и что будет потрачено после, в любом случае копейки. Символическое и практически бесполезное формальное наследование СССР для постсоветской России оказалось важнее национального строительства. Очевидно, что с точки зрения тогдашней текущей политики поведение Ельцина и его людей было вполне оправданным – ставить общество перед фактом, что Киев и Крым теперь заграница, было бы еще одной шоковой терапией наравне с гайдаровской, а, скажем, создавать с нуля новую армию, полицию и спецслужбы наверняка гарантировало бы силовой переворот с участием прежних советских (в реальности, как мы помним, Россия оказалась единственной постсоветской страной, где советским солдатам и офицерам разрешили даже не переприсягать – не дай Бог заподозрят, что Отечество у них уже новое). Но уж с высоты 2022 года кто мешает оценить тактические и стратегические ошибки тридцатилетней давности? Если, заботясь об удержании власти, тогдашние российские правители запрограммировали страну на будущую катастрофу, то это вообще-то самый наглядный урок новым поколениям – не пытаться пересобрать страну по советским чертежам, не воссоздавать хороший ЦК и хорошее НКВД. Столицу – хотя бы в Петербург, государственные институты – создавать, а не реставрировать, национально-государственное устройство – не в расчете на новую Беловежскую пущу, а на основе реального федерализма (в 1994 году Солженицын выступал в Госдуме о земствах, Госдума смеялась, а надо было слушать). Чтобы не было альтернативы «Путин или Бабченко на Абрамсе». Мирная, не несущая угроз соседям и остальному человечеству, свободная Россия невозможна, если строить ее на национальном унижении русских под ущербным флагом.

28 апреля 2022

Советский союз первой половины 1991 года – не лучшее место для жизни, но захватывающе интересное. Экономика коллапсирует, в январе в стране провели конфискационную денежную реформу с обменом купюр, в апреле (народное хозяйство еще плановое) правительство резко повысило цены в государственной торговле, но проблему дефицита это не решило, страна на грани голода. Бастуют шахтеры. Горбачев вводит танки в сепаратистскую Литву, в Латвии местной власти противостоит лояльный Москве ОМОН. В Карабахе война, в Узбекистане погромы, российская власть во главе с Борисом Ельциным заявляет о себе как об альтернативе Горбачеву, а силовики из его окружения готовят государственный переворот. Пять минут до распада страны, время крайне суровое.

Но даже на таком суровом фоне не остается незамеченным большой пожар в Ленинграде 23 февраля. Горит одноименная городу гостиница на Пироговской набережной. Предварительная версия – возгорание телевизора в одном из номеров (советские цветные телевизоры того поколения часто взрывались и горели). Огонь по всему фасаду, лестницы пожарных машин не достают до верхних этажей девятиэтажного здания, и постояльцы спускаются на улицу по связанным простыням, падают, разбиваются насмерть. В отеле живет вдова Высоцкого актриса Марина Влади, ее выводят с горящего этажа. В огне погибает журналист «Огонька» Марк Григорьев, и ходят слухи, что именно ради его убийства все и подстроено – у Григорьева пробита голова, но судмедэксперты считают, что череп мог лопнуть от высокой температуры в горящем номере. Всесоюзная сенсация, общенациональное потрясение, первые полосы газет, экстренные выпуски новостей. На крейсере «Аврора» в тот день должны были пройти торжества по случаю Дня советской армии, все отменили, конечно. Большое ЧП.

День пожара в Петербурге помнят до сих пор. 23 февраля, когда горел «Ленинград» – официальная городская памятная дата, день памяти пожарных всех поколений, памятные мероприятия проводятся и в наше время. Город помнит.

Шестнадцать человек погибло в гостинице «Ленинград». Девять пожарных, семеро штатских. Такими цифрами мериться нехорошо, но просто для понимания масштаба – когда в пожаре погибло 16 человек, это потрясло даже Советский союз 1991 года, когда сама жизнь в нем была непрерывным потрясением, а сейчас в Твери сгорел военный НИИ, там двадцать погибших (скорее даже двадцать три – пишут, что троих еще не нашли), но кто назовет случившееся общенациональным ЧП? Провинциальная хроника происшествий, не более.

Уместен ли вывод, что общество очерствело, а жизнь обесценилась – да черт его знает. Более существенным может быть, что именно в наше время официальные структуры и медиа научились подавать даже самую большую беду (вспомним «Зимнюю вишню») по частям, как в песне про прекрасную маркизу. Годы «хлопков» и «задымлений» даром не прошли, никто никогда не спешит подсчитывать погибших, да погибших в мире хлопков, в общем, и не бывает – есть пострадавшие, слово совсем не пугающее, особенно если количество пострадавших растет медленно, доходя до тревожных значений только к ночи, когда уже закончилась программа «Время», а с Тверью подсчет растянули на несколько суток – загорелось 21 апреля, о двадцати погибших объявили 27-го; неделя – более чем достаточный срок, чтобы забыть

Минимизирование негативных эмоций у массовой аудитории новостей, вот эти «хлопки» – уже довольно давняя государственная политика, почти публичная; о ней много писали, и журналистам даже удавалось выяснить, что «режим информационного благоприятствования» и «установка на занижение ущерба» призваны «делать акцент на хороших новостях», чтобы общество не паниковало. Сама эта терминология звучит сейчас как милое довоенное ретро – были времена, когда власть поклонялась рейтингам, готовилась к электоральным циклам, вела хитрую информационную политику, ориентированную на поддержание полусонного общественного состояния. Теперь все в прошлом. Идет война, на фронте счет погибшим уже на тысячи, а теперь первые похоронки получают уже родные солдат, погибших по российскую сторону границы. Новости типа «над Белгородом работает ПВО» звучат уже рутинно, не заставляют вздрагивать. Вздрагивать не заставляют, но на контекст влияют, и история со сгоревшим в Твери Центральным НИИ воздушно-космической обороны – часть этого контекста вне зависимости от того, насколько верна официальная версия с замыканием изношенной проводки. Когда во время войны оказывается уничтоженным военный объект, первая версия по умолчанию – военная. Да и не только военных объектов это касается. Горит торговый центр в сибирском Ишиме – он просто так горит, или подожгли? На даче губернатора Воробьева рядом с замком министра Шойгу был пожар – вдруг и он связан с войной? Загадочные смерти топ-финансистов из газовой отрасли с семьями – это чистый криминал, или опосредованно военная история? Столкновение двух вертолетов в Саратовской области – это просто столкновение, или?

Зловещий военный информационный фон естественным образом разрастается, пожирая все прежние, даже мирные сферы. Прежняя государственная политика сокрытия плохих новостей, когда-то ориентированная на рейтинги, теперь стала частью войны – нет разницы, какие именно потери скрывают, потери на пожаре или на войне – технология одна и та же, принцип один и тот же, «спецоперация» родная сестра «хлопка». Грань между смертью на войне и смертью во время войны неразличимо тонкая. Профессор Валерий Кретинин и солдат Никита Кошелев ложатся в одну и ту же землю в один и тот же день. Сокрытие, бывшее вчера политтехнологией, сегодня становится подлостью, а вопросы, оставленные без ответа, пополняют коллективный опыт не сытого равнодушия, а случившейся беды, равнодушие к которой уже неотличимо от соучастия. Общенациональная травма – она уже здесь, и чем дольше ее не замечать, тем более тяжелой она будет.

29 апреля 2022

Пацифизм, как всякая риторическая система, подразумевает некоторое пространство для маневра; мир можно защищать и отстаивать как минимум двумя способами, делая акцент либо на правоте обороняющейся стороны, либо на бессмысленности бойни, забирающей жизни солдат. Неприятие вьетнамской войны американским обществом было основано не на симпатиях к Хо Ши Мину и его людям, а на том, что молодые американцы гибнут непонятно где и непонятно за что, сжигая при этом ни в чем не виноватую деревню Сонгми. Для советского общества афганская война – это цинковые гробы и молодые калеки (которым тетка в военкомате говорит, что она их туда не посылала), а не Ахмад Шах Масуд, которого в советском общественном мнении не существовало в принципе – о нем вообще не думали, не симпатизировали ему и не ненавидели его. Советский обыватель не видел обложку «Тайма» с афганской девочкой, осиротевшей по вине советских солдат, он не смотрел по телевизору фильмов, воспевающих моджахедов, но чтобы быть недовольным войной, ему хватало и собственной оптики. В советском языке восьмидесятых годов было слово «душман», обозначающее обезличенного врага, плохое вообще-то слово, дегуманизирующее, пришедшее буквально от замполитов «из-за речки», которым надо было как-то объяснять солдатам, что они там делают – это плохое слово никак, однако, не мешало консенсусному ощущению ненужной и бессмысленной войны, в которой вывод войск и генерал Громов на мосту – не поражение, а долгожданный конец кошмара, заведомо более приемлемый, чем любая (даже вполне понятная тогдашнему обществу) «геополитика», требующая оплаты жизнями.

Гибридный пацифизм, когда в равной мере жалеешь тех, на кого напали, и тех, кого погнали на войну – во время Чехословакии 1968 года было стихотворение Евтушенко, сочувственное к чехам, но при этом – «танки идут по солдатам, сидящим внутри этих танков». Но войной чехословацкие события для советского общества не были, классическая карательная экспедиция, спорная с точки зрения политики и морали, но не впечатляющая с точки зрения буквального ада – деревни Согнми под Прагой, слава Богу, не было, и для гражданского выбора достаточно было давней формулы про нашу и вашу свободу – кто дорожит оттепельными ценностями, тот за чехов, у кого товарища Сталина на вас нет – тот за танки, все довольно просто. Реальный дебют гибридного пацифизма в России – первая чеченская война, когда афганский опыт (сочувствие необстрелянным срочникам, погибающим или попадающим в плен, материнское движение, цинковые гробы в тылу) лег на «нашу и вашу» (через три года после распада СССР Москва решила остановить движение к независимости народа, пережившего сталинскую депортацию и Ермолова – а какого, собственно, черта? Если уж украинцы отделились, то зачем удерживать чеченцев – еще не бородатых и не исламизированных, советских интеллигентных, искренне любящих свою землю и, как можно было убедиться в предвоенные месяцы, не желавших войны) ровно в той пропорции, которая кажется сейчас идеальной.

Антивоенный российский интеллигент 1994 года – человек, буквально вчера (1991 и 1993) сделавший свой гражданский выбор, лояльный государству и уверенный, что даже военная ошибка – повод прежде всего для политической дискуссии, а не для присоединения к отрядам повстанцев и какому-нибудь «режь русню». Этот баланс быстро и неизбежно нарушится – возможно, как раз потому, что иллюзии по поводу государства окажутся самыми хрупкими. И первая чеченская после, наверное, Буденновска, и особенно вторая – все меньше «афганская» составляющая (плакать по солдатам уже не модно), все больше – «пражская» (ну вот как Бабицкий, ярче и выпуклее всех выбравший сторону). По мере того, как лицом войны с той стороны вместо прежних советских офицеров Дудаева и Масхадова становился полевой командир «Тракторист», на камеру отрезавший головы нашим пленным, или тот же Басаев, или его неудачливый эпигон Радуев, антивоенная прочеченская позиция с русской точки зрения выглядела даже не

Нынешний российский пацифистский мейнстрим сложился задолго до 24 февраля («где вы были восемь лет?» – условный активист партии «Яблоко» легко ответит на этот вопрос, но ответ не понравится носителю Z-ценностей) и основан на «нашей и вашей свободе», а не на этике солдатских матерей – акцент на сочувствии к жертве агрессии, а не к солдату, которого погнали на бойню. Желать Украине военных успехов (а на войне бывают бескровные успехи?) – общее место российской антивоенной системы взглядов, она вообще очень киевоцентрична, это видно, например, по несопоставимости реакций на гибель мирных людей на украинской стороне и в Донецке (так-то разница между Донецком и Киевом понятна, но вообще-то мирный человек всегда мирный, и едва ли он виноват в том, что погиб в неправильном с точки зрения нарратива месте), российская армия в этой картине мира – буквально «душманы», обезличенная опасная масса, и тем удивительнее, когда повествователь вдруг спотыкается и ненадолго переходит на «цинковую» оптику, описывая с ужасом уже трагические судьбы российских солдат, массово погибающих на бессмысленной войне.

Первый раз это бросилось в глаза, когда «Медуза» рассказывала о солдатах из Дагестана под заголовком «Вам, русским, не о чем беспокоиться. Кавказцы все сделают». Сейчас солдатские похороны идут в Бурятии, и об этом тоже пишут с тем же противопоставлением – оплакиваемый солдат в цинковом гробу это не просто солдат, а бурят (заметим, что в медузовском тексте вскользь упомянуто – «Из 102 погибших 55 – русские по национальности. Буряты вообще составляют только 30% населения республики»), и хотя и про Дагестан, и про Бурятию понятно, что это не только этнократические, но и сверхдепрессивные регионы, в которых военная служба, как правило, единственный шанс для молодого человека вырваться из привычной нищеты, сам акцент на военную беду национальных регионов сдвигает их в пацифистской картине мира куда-то ближе к Украине – на этническом материале пацифизм вдруг становится гибридным, и буряты с дагестанцами оказываются вдруг такими же жертвами, как украинцы; в самом деле, велика ли разница, нападает ли империя на твой народ или бросает его в топку войны.

О дефектах официальной многонациональности у нас исторически говорили прежде всего русские националисты, а теперь наоборот. В пацифистской картине мира Путин убивает украинцев, на убой гонит бурятов и дагестанцев, а русские – ходят с буквой Z, одобряют войну, а если и идут воевать, то с удовольствием. Во всем виноваты.

Позитивная черепомерка – все равно черепомерка. Наверняка, и среди тех русских, которым не нравится война, найдутся такие, которые будут готовы предполагать, что все зверства и прочие военные преступления вплоть до похищения унитазов – это нацмены, для которых русские и украинцы на одно лицо, и, убивая украинского солдата или обывателя, азиат-буддист репетирует давно желаемое убийство русского колонизатора. Уместна ли такая логика? Наверное, до тех пор, пока украинская сторона не выложит список подозреваемых по Буче, где только русские фамилии, и стороннику черепомерки после этого придется доказывать, что или список ненастоящий, или ладно, вот тут русские, но уж в Бородянке-то точно буряты. Некрасивая игра, да и смысла в ней никакого – разве что доказать, что мы не только агрессоры, но еще и расисты.

Все спекуляции на национальную тему в этой войне подгоняют решение задачи под давно имеющийся ответ. Люди, в чьей картине мира русский – угнетатель и колонизатор, с удовольствием запишут всех, кроме русских, в жертвы войны – при будущем обустройстве России и ее руин это может пригодиться, Кострому заставят платить репарации и Бурятии тоже. Можно и наоборот, искать корни войны в тувинстве Шойгу, только в этом случае надо иметь в виду, что, глядя на Шойгу как на тувинца, вы и на Путина будете вынуждены смотреть как на русского. На самом же деле эта война – самый наглядный повод вспомнить об антинациональном характере советско-российской номенклатуры, в которой и Шойгу не тувинец, и Путин не русский, да и, страшно сказать, Кадыров тот еще чеченец (контрольный вопрос – несут ли условные Янгулбаевы, если их кто-то еще помнит, ответственность за Делимханова в Мариуполе?). И противостояние этой номенклатуры с народом идет, не прекращаясь, которое уже десятилетие – и кто сказал, что эта война заслуживает какого-то другого взгляда?

2 мая 2022

Война заходит на территорию России и не застает Россию на месте. Взрывающиеся мосты, нефтебазы, военные склады – это не отечественная военная история, а региональная хроника происшествий. Они никак между собой не связаны – Конашенков, ведущий официальную российскую летопись войны, и губернаторы, отчитывающиеся об ударах по российской территории. Белгородский Гладков, курский Старовойт, брянский Богомаз – каждый сам себе Конашенков, существующий в собственной реальности, не пересекающейся с остальными параллельными. Во вселенной Богомаза нет Старовойта, во вселенной Старовойта нет Гладкова, и каждая вселенная – почти мирная. Один обрушившийся мост не создает впечатления войны. Один взорванный склад не шокирует. Одна сгоревшая нефтебаза не потрясает воображения. Наверное, будучи соединенными в один общий сюжет, разрозненные ЧП местного значения выглядели бы иначе, но кто их соединит?

В такую федерализацию Россия уже играла два года назад на заре ковида, когда вдруг оказалось, что последнее слово в вопросе о карантинных мерах – не за Путиным и не за правительством, а за губернаторами. Их наделили дополнительными полномочиями, центральная власть отошла в тень, уступив главам регионов не столько свободу действий, сколько имиджевые и рейтинговые риски. О Владимире Путине всегда говорили, что он очень чувствителен к соприкосновению с плохими новостями, боится ассоциироваться у народа с неприятностями, и раздача антиковидных полномочий, как можно было догадаться, была именно политтехнологическим жестом – централизованное московское государство оставило себе перспективы триумфальной победы над печенегами и половцами, а само противостояние ушло на уровень феодально раздробленных княжеств. Вероятно, хитрость себя оправдала – иначе зачем бы ее сейчас механически переносить на военную реальность. Конашенков отчитывается о разбитых украинских частях и объектах инфраструктуры. О военных ударах по российской земле рапортуют крепкие хозяйственники.

Они добивались своих должностей, интриговали, карабкались по головам, имея, в общем, самые очевидные и понятные цели – аппаратные, коррупционные, бизнесовые. В губернаторской системе координат равное и важное значение имело и привлечение инвестиций в регион, и собственное обогащение,

Теперь те люди, чьей работой было не огорчать Москву, осваиваются в роли практически народных лидеров, вынужденных противостоять военной угрозе, избегая при этом военных акцентов и сохраняя стандартную губернаторскую модель поведения, даже если каждую ночь над городом работает ПВО. Военная федерализация, какой бы фиктивной она ни была, распыляет военную реальность, превращая ее в набор плюс-минус привычных региональных фрагментов – и речь тут не только о ЧП в приграничных областях, и даже не только о ЧП в областях тыловых (Тверь от Украины далеко, но пожар в военном НИИ воспринимается как часть общего тревожного контекста), но и, скажем, о похоронах солдат – похороны ведь тоже региональные, местные. Не Россия хоронит своих солдат, а каждый раз конкретная область, край, республика. Общефедеральное вертикальное единство перестает быть ценностью и оказывается дестабилизирующим фактором – даже сами новости о ЧП или о похоронах соединять в общий сюжет приходит в голову только нелояльным, иноагентским СМИ, государство же в общей картине не просто не заинтересовано, оно избегает ее, предпочитая, чтобы каждый новый удар принимал отдельный Старовойт или отдельный Богомаз, и никогда не Путин.

Слухи о мобилизации, циркулирующие с первой недели войны и достигшие максимального распространения сейчас, накануне 9 мая, можно соединить с военно-медийной федерализацией – представить себе, что Путин с трибуны парада обращается ко всем мужчинам призывного возраста, что хватит сидеть по домам, давайте-ка все на войну – такое представить до сих пор невозможно, но если с похожей речью выступит Гладков или Богомаз, его слова прозвучат вполне естественно. Регион, уже принявший на себя удар, встает на смертный бой, всем явиться в военкомат. И в соседнем регионе то же самое. И в еще одном. И дальше вплоть до Приморья (губернатор которого, как мы видели, уже ездит с автоматом по Донбассу). Всероссийская мобилизация страшит, региональную можно подать не как мобилизацию, а как что-то вроде битвы за урожай, и чем невозмутимее будет лицо главы региона в момент объявления, тем менее трагичным будет средневзвешенное ощущение в обществе. Общественные настроения вообще кажутся сейчас довольно загадочными – интуитивно можно догадаться, что в Белгороде и, скажем, в Челябинске на войну смотрят по-разному, но насколько по-разному – это уже пространство проклятой неопределенности, точно никто не знает.

Можно ли разглядеть в размазывании войны по регионам признаки будущего распада страны – наверное, сейчас это еще звучит слишком спекулятивно. Люди, расставленные по губернаторским должностям в порядке укрепления вертикали, остаются подчиненными Москвы, даже если Москва делает вид, что ее в этом сюжете нет. Губернаторы нынешнего поколения на уровне заводских настроек лишены каких бы то ни было амбиций сверх отведенных им полномочий. Но сбой настроек всегда будет внезапным – когда или если в Москве что-то сломается всерьез, а не как сейчас, выяснится, что власть Богомаза и прочих – более настоящая, чем у тех, кто заседает в Совбезе в Москве. Губернаторы действительно уже сейчас могут объявить мобилизацию – смогут однажды подписать и мир, почему нет. Да и не только мир. Искать новую российскую Беловежскую пущу на карте РФ пока рано, но если понадобится, она найдется очень легко.

6 мая 2022

Как можно назвать участников абсолютно любой войны?

Будущие ветераны.

Дальше уже тонкости. Папанов и Леонов, подпевающие Нине Ургант в «Белорусском вокзале». Или Клинт Иствуд в «Гран Торино», или братки на Котляковском кладбище за минуту до того, как взорвется могила их старшего с характерной фамилией Лиходей, или Данила Багров, или тот дядька у Пелевина, который «под Кандагаром было круче», или, скажем, карабахские командиры, тридцать лет правившие Арменией – образов много, и, глядя на происходящее сегодня, уже пора, наверное, примерять известные нам модели сосуществования с ветеранами на послевоенное (постъядерное?) послезавтра. Реальный итог войны – это не водруженный флаг, а дальнейшая жизнь солдата, который, воюя, еще не знает, ему дальше с медалями на парад ходить или отводить взгляд, когда спросят, где был и что делал.

Стоит учесть, что имеющийся у России опыт скорее сбивает с толку, и в принципе нет оснований считать, что по итогам войны возникнет новая социальная группа со своими характерными чертами, имеющими значение для всего общества – когда при слове «афганец» современник вспоминает полукриминального бизнесмена, конвертировавшего положенные льготы в какой-нибудь хитрый беспошлинный бизнес, стоит подумать, какую в реальности долю от общего количества воевавших составил коллективный Лиходей – не очень большую. Не факт также, что типичными афганскими ветеранами были калеки в камуфляже, собиравшие милостыню в девяносто каком-нибудь году – у тогдашней прессы общим местом в тематических расследованиях было писать, что на самом деле тот безногий дядька когда-то попал под трамвай, а «за речкой» не был, а даже если был – не нужно все-таки думать, что афганская кампания была таким уж безотказным конвейером, превращавшим молодых и здоровых мужчин в инвалидов. Вернувшиеся живыми и здоровыми срочники и офицеры восьмидесятых растворились в позднесоветском и постсоветском обществе – призвали в 1986-м из института, отвоевал, выжил, вернулся, закончил, устроился на хорошую работу, вышел на пенсию в нулевые, и даже знакомым никогда не приходило в голову называть его афганцем. И даже, вспоминая самых медийных героев Афганистана, состоявшихся в послевоенной политике и общественной жизни – Руцкой, Аушев, Дудаев, Лебедь – может быть, только о Борисе Громове можно сказать, что афганский период биографии определил его дальнейшую судьбу (в громовском Подмосковье ветеранское «Боевое братство» было влиятельнейшей организацией, по сути напрямую управлявшей регионом), а остальные – ну, сомнительно, что Дудаев не стал бы президентом Чечни, если бы не служил в Афганистане, тем более что он и не афишировал афганский опыт, больше гордился службой в Эстонии.

Ветераны ВОВ, какими их помнит ныне живущее поколение – социальное порождение брежневского времени и, в общем, единственный в нашей истории удачный эксперимент такого рода, когда в точке А – «Белорусский вокзал», пятидесятилетние неприкаянные фронтовики скользят к самоощущению ремарковских героев, а спустя десять лет они же, постаревшие, радостно плачут в

Нет повода ждать, что в российской политике или в бизнесе появятся новые влиятельные группы, объединенные украинским боевым опытом. В путинской России они едва ли вообще смогут претендовать на что-нибудь (в лучшем случае – бороться за льготы, «в Улан-Удэ прошел митинг бывших участников спецоперации»), в постпутинской, которая так или иначе будет антипутинской, украинским опытом гордиться захотят не все («Да не был я в Буче, только снабжение подвозил»). Что проще представить – какие-нибудь картинки, иллюстрирующие новое восприятие агрессии и ненависти, условно – росгвардеец, вернувшийся из-под Харькова, калечит задержанного пикетчика, видя в нем не просто московского очкарика, но побратима тех бандеровцев, которых не удалось добить, или наоборот – эйчарщик послевоенного «Яндекса» заворачивает резюме десантника из Гостомеля, потому что даже охранником брать – мало ли что, мы только от санкций избавились, лучше не рисковать.

Неполные три месяца – понятно, слишком мало для выводов, но в отличие даже от Чечни эта война не произвела вообще ни одного образа, который мог бы претендовать на какое-то послевоенное значение. Общество не видит ни мудрого батяню-комбата, экономящего солдатские жизни, нет и героев типа того же Руцкого – частный героизм как будто намеренно сушится неживыми пресс-релизами, пародирующими Совинформбюро – и пресс-релизы чаще о покойниках , так надежнее. Так и не появился (и, очевидно, не появится) тип медийного знаменитого генерала – нет ни Рохлина, ни Шаманова, ни Лебедя, где-то на периферии мелькнул несимпатичный сирийский Дворников и тут же исчез; типичным генералом сейчас выглядит герой анекдота Лапин, наградивший своего сына за победу во время отступления – но и о Лапине знает только аудитория Би-би-си, не вся страна. Возможно, есть какая-нибудь инструкция АП не пиарить никого, чтобы не рисковать появлением будущих народных героев, но трудно представить, чтобы такая война сама по себе могла произвести героя – заблюренные лица награждаемых в этом смысле лучшая метафора. Две России, воевавшая и не воевавшая, никогда не посмотрят друг другу в глаза, потому что у воевавшей просто нет лиц. Но только лиц – так-то люди с военным опытом никуда не денутся.

Если лозунг «не забудем, не простим» чаще используют протестные активисты, это не значит, что у них монополия на незабвение или непрощение – даже без сформулированных лозунгов проблема, связанная с готовностью и способностью забывать и прощать, может быть только всеобщей. Война удесятерила взаимные счеты всех ко всем внутри российского общества, и конфигурация в каждом конкретном случае может быть какой угодно – и те, кто в соцсетях, прессе или на антивоенных акциях «стреляли в спину нашим ребятам», и те, в ком тыловой пацифист готов видеть прежде всего Бучу, и те, кто «я вас туда не посылал», и наоборот, те, кто посылал – довоенный (тоже, в общем, не самый высокий на свете) уровень общественной терпимости невозможен так же, как и довоенный уровень жизни. Коля Герасимов на своей машине времени из 1984 года, если бы попал в собянинскую Москву 2020-го, удивился бы прежде всего не плитке или курьерам, а спокойным голосам на улице, в транспорте, в магазинах – даже мое поколение помнит, как орали все на всех в конце восьмидесятых. Сейчас Россия учится орать заново, завтра заорет; «хули ты лезешь без очереди».

Стоит ждать и новых мутантных типажей, некоторые уже здесь – невоевавшие домашние ботаники в камуфляже, обвешанные значками «За Донбасс», бывшие десантники на эмигрантских пацифистских митингах под бело-сине-белым флагом (первый такой произведет сенсацию, потом все привыкнут), осиротевшие сорокалетние родители, меняющие обычную жизнь на самую отчаянную правозащиту, женщины с опытом военно-полевых жен или жены трофейные. Заметными станут какие-нибудь бывшие пророссийские украинцы, ролевой моделью для которых некому стать, кроме Натальи Поклонской, драму которой все видели – при идеальных стартовых возможностях так и не смогла стать настоящей «дорогой россиянкой», но и украинкой, очевидно, заново никогда не станет. В политике, когда придется заново изобретать патриотическую риторику, окажется, что она теперь беспрецедентно уязвима с моральной точки зрения, потому что одним не хватит сил и мозгов отделить родину от грязной войны, а другим, наоборот, хватит, манипулируя и прямо обманывая, поставить жирный знак равенства между любовью к России и ответственностью за Бучу и Мариуполь – 282 статью УК ждет блистательное послевоенное возрождение, и это тоже никак не зависит от развязки – без посадок не обойдется ни путинская, ни антипутинская Россия.

А лет через сорок можно будет вернуться к разговору о льготах.

9 мая 2022

Новость такого рода, когда можно не читать дальше заголовка (а кто прочитает, тот и не узнает ничего – так в России устроены, в общем, все официальные пресс-релизы). Когда в город приезжает верховный реноватор, цель его приезда может быть только одна, а уж когда он приезжает в город, полностью разрушенный войной – сами понимаете.

Над мертвым Мариуполем встает солнце российской фараонской стройки. Спор татар между собою – Ринат Ахметов лишился своих ключевых активов, зато Марат Хуснуллин убедился, что, дословно, «работы очень много». Сейчас начнут составлять сметы, готовить проектную документацию, нагружать социальной ответственностью богатые компании – процесс никак не привязан к реальной обстановке на фронте и к реальным перспективам Мариуполя, и финальная точка – какой-нибудь небоскреб в центре города или хотя

Умеренные Z-сторонники часто высказываются в том духе, что начинать войну, может быть, и не стоило бы, но уж теперь-то нужно побеждать, потому что иначе – платить и каяться, репарации и все такое прочее. Уязвимость этой позиции очевидна именно потому, что Хуснуллин в Мариуполе буквально репарации и символизирует – вне зависимости от того, сможет ли Путин назвать себя победителем, вообще при любой из возможных развязок, все будущие работы по восстановлению украинской инфраструктуры не могут быть оплачены никем, кроме России, а как уж это будет оформлено – унизительными репарациями или гордым федеральным бюджетом, не имеет даже символического значения, вообще никакого не имеет. Люди, которые боятся «платить и каяться», как-то ведь пережили превращение Грозного в сверкающий эмират, и едва ли кого-нибудь всерьез утешит, что фактическое ограбление России во имя кадыровских мечетей и небоскребов не было сопровождено какими-то одиозными символами военного поражения – небоскреб сам по себе убедительнее любых слов.

Между Мариуполем и Грозным разница вроде бы понятна. В отличие от Чечни, украинская война пока не произвела того субъекта, с которым, как с Кадыровым, можно было бы расплачиваться, компенсируя ему и (в некотором смысле) его народу военный ущерб – Пушилин не Кадыров, и денег от Аллаха он не заслужил, там вообще нет никого, кто бы их заслужил – такие люди есть в Москве, и Марат Хуснуллин сейчас оформляет заявку на освоение будущих миллиардов. Лозунга «Хватит кормить Донбасс» тоже пока никто не выдвинул, да и выдвинет вряд ли – компромиссная советская риторика, судя по первым месяцам войны, оказалась приемлема и для националистического мейнстрима, если уж бабушку с флагом приняли, то уж восстановление города для русских людей оспаривать не станет никто, и будущее затягивание поясов (в том числе даже и сворачивание реновации в Москве и России – многие ведь об этом даже мечтали) обосновать будет легче, чем многие другие траты. Стройку можно начинать, не дожидаясь даже и развязки драмы «Азовстали» – в том же Грозном примерно так же и было, причем не только в конце второй войны, но и после Хасавюрта, когда Ельцин, принимая в Кремле Масхадова, разводил руками, недоумевая, куда делись деньги на восстановение Грозного – наверное, да, их украли, но гораздо более сенсационно выглядело, что они тогда вообще выделялись – не Хуснуллину или кто тогда был вместо него (Ресин?), а буквально ичкерийским сепаратистам – а с кем они делились в Москве, никто толком не знает до сих пор.

Если не ждать молниеносного развития событий – ядерного удара, смерти Путина, внезапного мира, – то война, вероятно, затянется – так, как теперь, воевать можно очень долго, и, по мере увязания России на украинских фронтах, восстановление Мариуполя (и Волновахи; Хуснуллин ездил еще в Волноваху, которая выглядит не лучше Мариуполя) может стать узловым пунктом всей кризисной экономики – кого-то растущая безработица погонит шабашить к Азовскому морю, кого-то – добровольно-принудительная традиция в составе каких-нибудь студенческих отрядов. Это уже не только вопрос осваиваемых миллиардов, это вопрос социальный – стройками Мариуполя будут грозить задерживаемым по политическим статьям, украинским пленным, да даже и проштрафившимся чиновникам. Двусмысленный статус региона (а с точки зрения официальной Москвы Мариуполь и прилегающие районы, отвоеванные в последние недели – это ДНР, дружественное, но при этом иностранное государство) позволит обходить любые правовые нормы, и не только налоговые, но и уголовно-процессуальные – почему бы не допустить, что «отбыл на стройки Мариуполя» станет эвфемизмом бессудной смертной казни; человек уехал работать за границу и пропал, бывает. А какие концлагеря возможны в осваиваемом Россией пространстве – одним из символов межвоенного Донецка стала пыточная тюрьма «Изоляция», и трудно представить, что реноваторы Мариуполя сумеют избежать соблазна устроить что-нибудь такое и там. В конце концов, что такое великая стройка в советской традиции – именно лагерь, даже сам возводимый объект скорее вторичен.

Пытаясь представить, как будет выглядеть Мариуполь, восстанавливаемый российскими строителями, гоните от себя образы похорошевшей Москвы, олимпийского Сочи или кадыровского Грозного. Город, которому, скорее всего, на годы вперед предстоит быть предметом вооруженной российско-украинской борьбы или (в оптимистической версии) объектом изнурительного дипломатического торга, городом-садом стать не может. Судьба такого трофея – быть источником коррупционного обогащения и полем для полицейских экспериментов. Жизнь, изгнанная из Мариуполя российской армией, не вернется с российскими строителями. В нашем зазеркалье и восстановление больше похоже на разрушение.

Кому не хватало доказательств, что Россия проиграла эту войну, как только начала ее – следите за «мирными» новостями из Мариуполя. Вот уже и до репараций дело дошло, а что получать их пока будет Хуснуллин, значения не имеет. Странно было бы, если бы с будущим в огне войны не сгорали и деньги – вот они и сгорают.

10 мая 2022

Премьер Михаил Мишустин, поздравляя ветеранов с Днем победы, ни словом не упомянул о происходящем на Украине – не сказал об идейных наследниках нацистов, не намекнул на враждебность Запада, не призвал сплотиться вокруг Владимира Путина; просто поздравил с праздником и все, как-то смог избежать обязательных в эти дни слов. Возможно, перед нами не антивоенный демарш, а санкционированная самим Путиным диверсификация высшей номенклатуры, в рамках которой премьеру позволено быть в стороне от военного мейнстрима, имея в виду, скажем, какие-нибудь будущие переговоры – очевидно, их будет проще вести человеку, не отягощенному соучастием в спецоперации. Но даже если у Мишустина есть какой-нибудь такого рода секрет, едва ли он поделился им со всеми вниз по вертикали, и люди несколькими этажами ниже его видят то же, что и мы – власть марширует в Z-колонне, а премьер не марширует, и, значит, позиция молчания и неучастия в принципе возможна, и, пусть и в понятных пределах, но система допускает возможность выбора. Когда приморский губернатор Кожемяко, переодевшись в камуфляж, уезжает путешествовать по Донбассу с автоматом, это бросается в глаза, кого-то Кожемяко с автоматом возмущает, кого-то восхищает, но и те, и другие не замечают главного – если автомат берет в руки один губернатор, значит, несколько десятков остальных сидят в своих кабинетах без оружия, занимаются своими крепкохозяйственными делами и, возможно, надеются, что им никто не позвонит и не попросит следовать примеру приморского коллеги.

А может быть, им всем как раз звонят. Может быть,

Российские официальные лица, чей голос после 24 февраля слышнее всего – их, во-первых, можно пересчитать по пальцам, во-вторых – список их не совпадает ни с одной из известных околопутинских иерархий. Медведев, Кадыров, Рогозин, Турчак, Володин, немного Патрушев, немного Нарышкин, немного Кириенко – а больше ведь и никого. Те, кого в эти недели стало больше в официальных новостях – они, может быть, и пытаются своей чрезмерной активностью нарастить себе аппаратное влияние (тот же Рогозин – не премьером ли он хочет стать?), но еще – возможно, сами того не желая, – прикрывают собой тех, кто предпочитает ничего не говорить и дистанцироваться от буквы Z. Медведев с Рогозиным, может быть, потому так оглушительно и орут, что иначе будет заметна та повисшая над государством тишина, какой государство еще не знало. Делись куда-то и некоторые министры, и медийно активные до войны депутаты, и многие губернаторы, и главы госкорпораций – замолчал и исчез даже Сечин; думал ли кто-нибудь, что можно будет скучать по Сечину? Ну, не скучать, конечно, но и его молчание, и молчание многих других выглядит, конечно, крайне интригующе. Оно совсем не кажется грозным, это молчание. Возможно, растерянным, но скорее – отчаянным и тяжелым. Уж на уровне пусть не министра, но относительно скромного депутата-единоросса, любившего до войны выступать по телевизору, а теперь не отвечающего на звонки – можно представить себе, какое давление он выдерживает и сколько сил прикладывает, чтобы не открывать памятник бабушке, чтобы не надевать на себя букву Z, чтобы не произносить какую-нибудь ястребиную речь.

За эти неполные три месяца было полтора случая, когда не первого ряда официальные лица высказывали почти антивоенную позицию – был Мединский в Стамбуле, был Песков, на обоих бросалась Z-пресса и активисты, обоих обзывали партией мира и чуть ли не национал-предателями. Но это вопрос мерки, с которой лучше подходить к российской номенклатуре. Если считать эталонными ястребами Медведева и Рогозина (а они ведь и в самом деле эталонные), можно увидеть, что военный энтузиазм для российской элиты крайне нетипичен, второго Рогозина в ней вы не найдете, нет его. Элита насупилась и молчит, никто не знает, чего она хочет, но если бы хотела воевать – сказала бы. А она не говорит.

Почти нулевой военный энтузиазм российской номенклатуры – лучший показатель перспектив и войны, и самой системы. Круг бенефициаров войны нечеток и в любом случае мал – гораздо больше тех, кто рискует или теряет – то, за чем шел во власть (в том числе, конечно, коррупционные возможности; ну и что?), привычную жизнь, да и саму почву под ногами. К борьбе за мир принято относиться как к традиционной гражданской активности – всякие митинги, высказывания, песни протеста, – но внутрисистемный саботаж и самоустранение, очевидно, более эффективны с точки зрения мира. Владимир Путин не справился не только с обстановкой на фронте. Он продавал войну обществу как предмет ценностной борьбы, даже как нечто мистическое на стыке псевдорелигиозного победного культа и политических суеверий – любой рациональный расчет будет убедительнее лозунгов про бабушку и нацистов. Социология здесь большого значения не имеет – очевидно, у того же Сечина совсем другое отношение к реальности, чем у среднего телезрителя, и если Сечин молчит про войну третий месяц, можно предположить, что он понимает ее иначе, чем положено в рамках казенного патриотизма. Не резонерам-оппозиционерам, для которых война не более чем продолжение прежнего многолетнего противостояния, эмоционально острого, но ни к чему, в общем, не обязывающего – не им, а примолкшим номенклатурщикам суждено добиваться выхода России из войны и последующего воссоздания мира. Монополии на антивоенные настроения нет ни у кого, и черты будущего нужно искать за кадром, в тишине – если, конечно, у России вообще есть будущее.

13 мая 2022

«Медуза» пишет о разнарядке из администрации президента – регионам рекомендовано называть улицы именами Александра Захарченко и Владимира Жоги, два имени, о которых даже не скажешь, что они символизируют непосредственно «спецоперацию» – первый глава ДНР погиб задолго до 2022 года, а кто такой Жога, вообще нужно объяснять специально – собственно, медийной фигурой в России он стал посмерт-но, писать о нем у нас стали после его гибели в самом начале войны, когда Владимир Путин сделал его Героем России (до сих пор донбасских полевых командиров российскими наградами не поощряли), и публика узнала, что у знаменитого Моторолы в его батальоне «Спарта» был преемник со странной фамилией (Жога – это не позывной, а именно фамилия; позывной у него был Воха), отсылающей к афишам концертов звезд шансона.

Где вы были восемь лет – популярный вопрос из методичек первых недель войны можно адресовать не только проукраинским либералам, но и всем заинтересованным лицам, включая медийных дел мастеров на службе российского государства. У них было достаточно времени, чтобы придумать для российской публики полноценную мифологию сражающегося Донбасса или хотя бы понятную систему образов, которая бы объясняла, о ком и о чем идет речь, но серая зона на географичес-кой карте осталась и серой зоной в медиа – по телевизору показывали только Захарченко и потом Пушилина (у которого, даже если не знать о МММ-бэкграунде, на лице написано что угодно, но только не героическая харизма), Моторолу звездой сделала вторая лига пропаганды, прежде всего таблоиды и лично Семен Пегов, а больше никого и ничего и нет. Если верна утечка в «Медузу», что улицы Захарченко и Жоги должны готовить общественное мнение к присоединению ДНР и ЛНР, то можно представить, насколько эффективной будет такая игра – о, я живу на улице Жоги и

Года полтора назад всероссийской сенсацией стала инициатива городских властей Тарусы избавиться от советского наследия в местной топонимике и вернуть исторические русские названия тем улицам, которые теперь носят имена старых большевиков. Мелкая муниципальная реформа в небольшом городке вызвала кучу споров в федеральной прессе и была в конце концов остановлена какими-то вышестоящими инстанциями, увидевшими в отказе от советской символики угрозу нынешним порядкам – государственная политика памяти в путинской России даже не консервативна, а скорее суеверна, российскую власть в равной мере страшит и декоммунизация даже на провинциальном уровне (нельзя отказываться от улицы Ленина, это же наша история, ветераны не поймут), и советский же реваншизм (к тому же памятнику Дзержинскому на Лубянке сколько уже было подходов – и все никак, как будто невидимый барьер – видно, что мечтают вернуть памятник, но чего-то при этом жутко боятся). Самым очевидным объяснением такой непоследовательности стоит, вероятно, назвать их общую, идущую лично от Путина неуверенность в собственном праве на историю. Даже сам новейший период, над пересказом которого в принципе давно работают и пропаганда (сколько сняли фильмов о Путине), и школьная индустрия (после 24 февраля опять переписываются учебники), так и не сложился в цельное повествование, которое продолжило бы тысячелетнюю летопись – нет четкого и общепринятого взгляда на советский период (кроме войны, которая, впрочем, тоже зафиксирована в самом общем виде), тем более нет и девяностых (отсюда, вероятно, и болезненное отношение к Ельцин-центру, у которого все четко, но не так, как нравится путинскому мейнстриму; а как ему нравится – неизвестно, особенно если учесть, кому Путин приходится преемником), а путинское двадцатилетие состоит из не очень хорошо связанных между собой разрозненных эпизодов, ранжированных по непонятному принципу – в агиографических фильмах о Путине подробно говорят о том, как однажды в Дагестане он не стал пить водку, «выпьем после победы», потом Мюнхенская речь, потом спор с Дерипаской про Пикалево, а даже главные трагические вехи – «Курск», «Норд-ост», Беслан, – идут фоном или вообще уводятся далеко за кадр. На уровне символов – понятно какая эклектика, гвардейцы в киверах стоят караулом во время вручения модернизированных звезд Героя соцтруда, ФСИН ведет свою родословную от тюремного ведомства Российской империи, а ФСБ и армия – от ВЧК и РККА соответственно. У Путина и его государства нет представления и о собственном месте в истории, поэтому, когда они пытаются думать о чьем-то чужом, получается или памятник бабушке из композитного материала, или улица Жоги в новом микрорайоне, бесконечный «проектируемый проезд». Фирменная черта именно этой эпохи – всевозможные памятники киноактерам в соответствующих ролях. Возле Минобороны поставили не условного Жукова, а героев фильма «Офицеры» (и сам Лановой, пока был жив, работал главным ветераном, почти героем войны), на Петровке, 38 – Жеглова и Шарапова, и даже у английского посольства – Холмса и Ватсона из советского кино. Самый удачный путинский памятник – мемориал в Ржеве, – тоже, в общем, постмодернистское высказывание, изваянная песня «Журавли», также укладывающаяся в логику исторического карнавала, устроенного не столько для сбережения памяти, сколько для заполнения пустот.

Путинское государство существует в зазоре между своей патологической закрытостью и тем, что показывают по телевизору или формулируют в речах, и чему даже и не нужно верить (ровно так и была устроена основополагающая для этих восьми лет концепция «их там нет», подразумевавшая консенсус по поводу того, что правда, пусть и общеизвестная, не должна произноситься, чтобы не повредить высшим интересам), и обе части реальности, настоящая и выдуманная, не годятся для того, чтобы быть историей, она из них не складывается. И если ты сам в истории посторонний, временщик, самозванец – то права вести в историю Жогу или еще кого-нибудь у тебя нет. Новые таблички в проектируемом проезде не приживутся, улица через год станет Абрикосовой или Виноградной, памятники бабушке расползутся по частным коллекциям, а Лановой с Фрунзенской набережной уедет в «Музеон».

16 мая 2022

Законодательный запрет на разговоры о перспективах территориальной целостности России установили еще в сугубо мирное время, когда и разговоров таких, по большому счету, не было. Фактически государство само, как часто у него бывает, декларировало одно из своих слабых мест, и сейчас самое время об этом вспомнить.

Сейчас – это не только во время войны. Российская Федерация в том виде, в каком ее создали в 1990-93 годах, именно сейчас столк-нулась с первым серьезным тестом на свою историческую состоятельность, и, судя по всему, уже не прошла его – представить себе какое угодно хорошее будущее для государства уже невозможно, выбор между годами (или десятилетиями) почти тоталитарной деградации или единовременным крушением, предполагающим, вероятно, какое-то посткатастрофическое возрождение, заведомо долгое и болезненное. Современный нам аналог советских статистических календарей с 1913 годом в виде точки отсчета (до самого конца с 1913-м соотносили все советские достижения от выплавки чугуна до потребления мяса, и приходилось стараться и немножко обманывать, чтобы доказать, что уровень достигнут и превзойден) уже составлен – в качестве недосягаемой вершины в нем разумнее обозначить не довоенный 2021, а допандемийный 2019-й, хоть пандемия теперь и кажется эпизодом прежней мирной жизни – как в ХХ веке за 1913 годом шли не только первая мировая война, но и все события после 1917-го, так и нам еще предстоит поместить украинскую войну через запятую с теми катаклизмами, которые, прямо или косвенно, станут следствием этой войны. Трудно представить, чтобы однажды испытанию не подверглась территориальная целостность России.

Исторический опыт территориального кризиса есть у всех ныне живущих россиян, 1991 год был практически вчера в масштабах истории, и в какой мере он остается для России травмой, можно видеть прямо сейчас, когда эту травму прорабатывает Владимир Путин, уже навсегда дискредитировавший идею собирания земель, а отсюда и до споров о целостности рукой подать. Прямо сейчас в зоне риска Крым. Когда между воюющими Россией и Украиной еще были переговоры, тема Крыма всплывала на них в базовом основном списке неурегулированных вопросов, и трудно представить себе, что должно произойти, чтобы Крыма в этом списке не стало. Саму нынешнюю войну, пусть и с некоторым преувеличением, можно назвать крымской – теоретически можно представить, что уничтоженная ядерным ударом Украина не будет требовать вернуть ей Крым, но только уничтоженная; в любом другом случае разговор о полуострове еще предстоит, и позиции России в таком разговоре уже сейчас значительно слабее, чем даже в 2014 году.

Но Крым именно как

В России еще с давних пор (как минимум с первой половины нулевых, если не раньше) есть две особые этнические сюжетные линии, исключительно болезненные для федерального центра, который занимался ими и по линии «репрессивной профилактики», и внешнеполитически. У венгерских, финских и эстонских дипломатов еще в нулевые была традиция инспектировать глухие села на Урале и в Поволжье, проверяя, не препятствует ли российская власть сохранению национальных культур и языков братских финно-угорских народов – соответствующие гарантии неоднократно давал сам Владимир Путин, устраивались и большие этнические фестивали с участием первых лиц финно-угорских государств, и, как говорили, в Кремле всерьез опасаются, что евросоюзовская опека рано или поздно приведет к поддерживаемому извне сепаратизму в самом ценном для России регионе – Ханты-Мансийском округе, на нефтегазовых запасах которого держится едва ли не все российское благополучие, и если мы рассуждаем о том, как в случае большого кризиса изменятся границы России, будущее Югры именно как экономически ценной местности стоит считать наиболее интересным и интригующим.

Через запятую с финно-уграми для Кремля всегда шли адыги – там та же история, страх сепаратизма в сочетании с признаваемой внешней поддержкой, в том числе ближневосточной и даже американской. То же самое – ввиду остроты темы государство и давило экстремистов, и поощряло местную культуру и традиции (в предвоенных новостях было – адыгские активисты добились демонтажа памятника героям Кавказской войны), только вместо Югры здесь – Сочи. Представить себе на очередном витке нашу нынешнюю южную столицу как точку национального возрождения адыгов, вытесненных из тех краев еще при Николае II, вообще несложно, а дальше можно спорить – вся Кубань станет территорией адыгского возрождения или только причерноморская часть края.

Наверное, стоит думать и о перспективах резни в каких-нибудь неочевидных этнически неоднородных регионах. Проще всего (бедность и люди злые) представить что-то нехорошее в Туве, но тем, если совсем грубо, некого резать, и проще представить себе, если дойдет до сепаратизма, самый мирный его извод – условно, даже не заявляя о выходе из состава России, тувинские власти по мере ослабления Москвы, которая ничего и не заметит, начнут выстраивать собственную внешнюю и оборонную политику, и однажды окажется, что Тува в России как бы и есть, а как бы и нет. Для драматичных столкновений стоит искать другое поле – можно подумать о бурятах, переживающих сейчас вообще-то исторического масштаба национальную драму в связи с массовыми потерями на чужой для бурятского народа войне. Потенциально нестабильной в этом смысле кажется и Якутия. Насколько спокойно может обойтись в Татарстане – возможно, это зависит от его (бесспорного сейчас) экономического благополучия, которое в сочетании с особым значением республики для нынешней России и с загадочным (хотя почему загадочным) молчанием Казани на Z-тему вполне может привести к тому, что сохранение государственного единства с Татарстаном на фоне драматических событий в других регионах, включая кавказские, станет ключевой задачей для любой постпутинской власти, и, учитывая и силу Казани, и ее принадлежность к опекаемому Эрдоганом «тюркскому миру», все придет к тому, что счастливой для Москвы развязкой станет создание какой-нибудь «Конфедерации России и Татарстана» (которую потом уточнят до «и Башкортостана»), и это будет совсем новая глава российской истории – с двуязычием, религиозным паритетом и прочим.

Понятно, что такое описание сугубо умозрительное и дилетантское, и на самом деле все будет по-другому. Но что бы ни случилось – в перечислении потенциально кризисных территорий едва ли найдется место для средней полосы. Там нет ни опыта постсоветского нацбилдинга, ни местных самостоятельных институтов, ни народной пассионарности. Что бы ни случилось с Россией, именно русским областям уже сейчас стоит быть готовыми, что их и спросят о чем угодно в последнюю очередь, и ресурсами обделят, и ответственность за что угодно возложат. Россия от Смоленска до Владимира с чрезмерным мегаполисом посреди ее – потенциальный бедный кровоточащий обрубок, которому нет места ни в Европе, ни на Востоке, который никому не нужен и ни к чему не пригоден. Но все плачевные его перспективы – едва ли не в первую очередь от того, что сейчас никто не думает ни о нем, ни о разных, в том числе самых мрачных, вариантах будущего России.

Или думают? Возможно, это издержки сложившихся в путинские годы стереотипов, но кто поручится, что при ослаблении федерального центра и появлении амбициозных сильных игроков

18 мая 2022

Еще один одиозный признак ползучего ренессанса советских обычаев и нравов – слухи о воссоздании пионерской организации. 19 мая в СССР отмечали праздник пионеров, теперь на этот день, как говорят, намечено то ли принятие закона об «общероссийском движении детей и молодежи», то ли соответствующий указ президента. О законе, ссыла-ясь на источники, пишет РБК, об указе говорил Геннадий Зюганов, он же назвал две версии имени для будущего движения – «жуковцы» или «гагаринцы», но вряд ли кто-то удивится, если и слово «пионер» окажется реабилитировано и возвращено в актуальный школьный и чиновничий язык.

В самом общем виде новость заслуживает комментария в том духе, что все логично – пионерские галстуки были, может быть, самой узнаваемой чертой советской реальности, и чем сильнее Россию тянут в ту реальность сейчас, тем естественнее будет выглядеть возрождение пионерских структур в школах, в которые и так уже вернулась казенная идеология, патриотические ритуалы и прочая мертвечина. Пионеры на таком фоне не будут смотреться чем-то неестественным, если уж начали игру в совочек, то играть нужно до конца. Другое дело, что, наверное, и сам Зюганов не вполне отдает себе отчет, как устроена игра и что она предусматривает.

«Пионеры юные, головы чугунные, сами оловянные, черти окаянные», – кричал героям сериала «Кортик» (в советском детстве его показывали на каждых летних каникулах) какой-то мелкобуржуазный хулиган, и в какой-то мере та ругань была для пионеров на старте движения системообразующей, ради нее все и делалось – организация и создавалась в рамках общественного конфликта, бывшего для большевиков источником и политической энергии, и, если такое слово здесь уместно, легитимности, сам политический процесс в первые, довоенные два десятилетия советской власти был приравнен к классовой борьбе, и втягивание в нее «малых сих» (в формате, частично одолженном у скаутского движения) было самым естественным политическим ходом. Но это, говоря совсем грубо, эпоха Павлика Морозова – другая жизнь, другие нравы, другое общественное устройство, современники которого давно вымерли физически, ничего даже не завещав последующим поколениям.

Эволюция советских институтов от двадцатых к семидесятым – понятно, как она выглядела и что подразумевала. Вместо чахоточных большевиков с опытом царской каторги и фракционной борьбы – чиновничество с понятными ценностями и традициями «нового класса»; вместо чекистов-маньяков в кожаных комбинезонах – кагэбэшники с глазами-сверлами, типажно как наш Патрушев; вместо красных командиров, в горячке хватающихся за шашку – унылые советские офицеры, закончившие унылые училища; вместо комсомольцев-добровольцев (про таких была книга «Как закалялась сталь», но если кто сомневается в достоверности образа, почитайте «Луну с правой стороны» Малашкина, это 1925 год, там именно комсомол – а также секс вплоть до групповых оргий, наркотики и дискуссии о Троцком) – циники, пьянствующие в банях. Как описать такую эволюцию у пионеров? В точке А – «дети рабочих» и всяческие приключения в стиле того же «Кортика», в точке Б – классическая и неизменная до сих пор социальная группа «дети», которую родители провожают в школу, заворачивая с собой яблоко, ну и понятно устроенная школьная жизнь, «был голос робок, мел в руке дрожал, но ты домой с победою бежал».

Иными словами, все советские институты развивались строго в одном и самом естественном направлении, от революции к нормальности. Полевые командиры эволюционировали в военных, фанатики-сектанты – в чиновников, палачи-садисты – в спецслужбистов, а малолетние штурмовики – просто в детей. Именно в этом принципиальное отличие пионерской истории от любой другой. Бюрократический аппарат, армия, спецслужбы – это институты, дети – не институт и даже не сословие. Пионерское движение мирных советских десятилетий – это и не движение вовсе. Даже структура Всесоюзной пионерской организации имени Ленина в отличие и от КПСС, и от комсомола, никогда структурой не была – были в комсомольских учреждениях люди, ответственные за взаимодействие с детьми, а так-то – старшее поколение помнит. «Отряд» – псевдоним класса, «дружина» – псевдоним школы, «вожатый» – учитель без портфеля, без класса (в девяностые школьных вожатых массово переименовывали в психологов). Идеология – в учебниках и на уроках. Пионерлагеря – такой же массовый сервис, как и система санаториев, только ориентированный на детей, сбор макулатуры и металлолома как наиболее распространенный вид пионерской активности – не более чем легальная практика детского труда. Что еще – ну да, галстуки, такой предмет школьной формы. Видимо, их и намерены возродить, потому что больше на самом деле возрождать нечего.

(И в скобках напомним о главном нематериальном – о клятве, «к борьбе за дело коммунистической партии». Первая публичная клятва, которую давали дети Советского союза, первая же клятва, которую они нарушали. Такая прививка цинизма, наверное – или наоборот, первое и необходимое знакомство с «не клянитесь вовсе»).

Из всех советских институтов пионерское движение – наименее реальное. Пионерами в детстве были все, и значит, никто. Нет и не может быть (в отличие от даже комсомола, до сих пор представленного в российской власти Валентиной Матвиенко и Сергеем Кириенко; о госбезопасности и не говорим) групп влияния, объединенных пионерским опытом, нет и не может быть ветеранов пионерского движения, нет вообще никаких пионерских признаков сверх школы, и даже «Артек» не был ничем кроме формы поощрения школьников – никого ведь не объединяет опыт отпуска в одном отеле. Из постсоветских политических явлений ближе всего к пионерскому движению – партия «Единая Россия», устроенная почти так же, формально институт, на самом деле нет, просто символическое объединение для тех, кто и так объединен совсем другими реальными признаками, принадлежностью к российскому чиновничеству или обслуживающему его персоналу.

Если верны слухи о том, что основу нового всероссийского движения

20 мая 2022

«Хороший русский» – первым ассоциацию с «хорошим немцем» (а исторически – «хорошим индейцем») уловил Аркадий Бабченко, в присущей ему манере предложивший считать хорошими только мертвых русских, и эту точку зрения стоит зафиксировать как дальнюю границу пространства, обустройство которого на наших глазах превращается в главную задачу антипутинской части общества или, что уже более верно, антипутинской диаспоры – как бы ни разнились цифры эмигрантской статистики, понятно, что место действия активного протеста уже переехало за пределы Российской Федерации, и типичное антипутинское мероприятие теперь – не «несанкционированный митинг» в Москве или другом российском городе, а вполне легальный антивоенный марш в европейской столице, или конференция наподобие той, которая сейчас идет в Вильнюсе; бывший «форум свободной России» теперь называется «антивоенный форум», но сменилось не только название – до войны эмигрантские посиделки были глухой периферией российского протеста, теперь они – самый его центр. Белорусизация – это не только про избиения дубинками с последующими извинениями на камеру, но и Тихановская как не просто лидер в изгнании, но и лидер изгнания, предводитель тех, кто сумел вырваться из рук диктатуры и пытается пересидеть (или осесть; слова однокоренные, но смысл чуть разный, а как правильно, никто пока не знает, это зависит от того, чем кончится у Лукашенко) вне зоны действия репрессий.

И самый пока яркий и спорный эпизод обустройства диаспоры – инициатива «антивоенного комитета» с паспортами «хороших русских». Предлагается, грубо говоря, перепись протестного населения с последующим наделением его некоторыми недоступными сейчас правами (один из авторов инициативы Дмитрий Гудков, перечисляя эти права, трогательно упоминает возможность вызова такси), которых гражданам России в изгнании сейчас объективно не хватает, но менее спорной инициатива от этого не становится, и недаром с первых ее минут о ней с удовольствием рассказывают пропагандистские каналы – тут и ассоциация с аусвайсами, и всегда комичная претензия на раздачу этих аусвайсов, то есть на власть, и общий давно (во времена как раз «форумов свободной России») сложившийся несерьезный имидж эмигрантских инициатив, но все напрашивающиеся шутки основаны на довоенной оптике, потому что реальность сейчас и в этом смысле тоже новая, и чем шутить, лучше посмотреть на ту же Тихановскую, которая уже третий год довольно успешно заполняет в Европе дипломатическую пустоту, возникшую после бойкота Лукашенко – речь здесь и о политическом лидерстве в диаспоре, и в представлении интересов тех белорусов, которые в этом объективно нуждаются. Место Тихановской на границе белорусской и европейской политики вполне понятно, и можно предположить, что и применительно к российским делам такая же роль, персональная или коллегиальная, должна быть кем-то отыграна, чтобы и нынешние проблемы можно было решить, и к будущему как-то подготовиться.

Но здесь начинаются неразрешимые противоречия и та разница между нами и белорусами, которая сегодня имеет значение. Тихановская – пусть и случайный, но все же общенациональный лидер, продукт массового всенародного протеста, победитель (скорее всего) президентских выборов. В ее системе координат белорусы как таковые не равны лукашенковскому режиму, они находятся у него в плену и заслуживают освобождения. Российская политическая диаспора, напротив, от основного народа принципиально отстраивается – собственно, и паспорта «хороших русских» прежде всего предполагают существование «плохих», то есть отделяться нужно не от режима, а именно от народа, формируя альтернативу именно ему, а не власти. Сюжет не имеет отношения ни к войне, ни к каким-то еще актуальным событиям – конфликт меньшинства с большинством, спроектированный еще старой администрацией президента в начале десятых (и «86 процентов», лояльные любому действию власти – это оттуда, из давних уже довоенных времен), как условие игры оказался востребован и значительной частью протестной среды и интеллигенции, которые, в общем, никогда толком и не претендовали на общенациональное лидерство и не видели ничего плохого в том, чтобы обустраивать свое жизненное пространство не в масштабах страны, а очагами на чужой и враждебной территории – это относится не только к политикам эпохи Болотной, но и к более конформистской художественной, медийной или какой-то еще креативной среде, уже породившей после 24 февраля заметное количество ярких антипутинских неофитов, среди которых есть даже знаковая для довоенных времен Чулпан Хаматова.

Если меньшинство претендует на то, чтобы быть хорошими русскими, а большинство остается плохими русскими, можно сократить лишние слова по обе стороны неравенства и упростить его до противопоставления одних русских – которые, не возражая Путину, активно или пассивно поддерживают его в войне, – другим, которых для простоты (плохих ведь больше, значит, и звание русских остается за ними) можно назвать нерусскими. Возможно, по мере разрастания эта группа приобретет какое-то нейтральное имя, которым в конце концов станут называть вообще всех нынешних граждан России – есть ведь успешный опыт проникновения в язык мертвого еще сорок лет назад слова «россияне». В любом случае перед нами заявка именно на отделение от народа, а не на его спасение и реабилитацию.

Продолжая следовать за словами, обратим внимание и на слово «оппозиция», которое по старой памяти еще используют применительно к диаспоре, хотя очевидно, что оно (и раньше не очень-то адекватно описывавшее явление – недаром официальный язык уточнял термин эпитетом «несистемная»; просто «оппозицией» в нем были КПРФ и ЛДПР) здесь не очень уместно – возможна ли вообще оппозиция в пространстве международной политики? Вильнюсский форум обещает в перспективе выстроить систему «посольств свободной России», и это можно было бы считать в какой-то мере заявкой на власть (снова уместна ссылка на Тихановскую – она же в некотором смысле подменяет в Европе само белорусское государство), но тут уже имеет значение вопрос легитимного лидерства в антипутинской среде. Даже не говоря и не думая ничего плохого (как бы непросто это ни было) о Каспарове, Гудкове, Чичваркине и прочих лицах вильнюсского «паспортного стола», нетрудно обнаружить

Все, за что было принято ругать оппонентов российской власти, до войны было выгодно прежде всего самому Кремлю – когда тебе противостоят вечно конфликтующие между собой сектанты, можно не беспокоиться о том, что однажды они смогут взять власть. Теперь та же закономерность выходит на международный уровень. У нас есть время до конца войны, чтобы Запад познакомился со всеми слабыми местами «хороших русских» и перестал связывать с ними свои планы относительно будущего России.

23 мая 2022

Если вы не радуетесь успехам российской армии, если вы верите в ее военные преступления, если вас не убеждают аргументы про НАТО и про «нам не оставили выбора» – правила игры как будто сами собой уводят вас на сторону украинской армии, и вы следите за событиями на фронте, сопереживая украинским бойцам, плачете, когда из «Азовстали» выходит «Азов», начинаете без перевода понимать вечерние обращения Зеленского, а фразу «русский военный корабль» спокойно подхватываете, не стесняясь мата. Переживаемая антипутинской частью общества украинизация была, конечно, отрепетирована в 2014-м, но тогда это было не очень трагично – «Гиркин», «поребрик», для самых радикальных – «вата горит» (про Одессу). Больших новостей именно с фронта не было, и российское общественное мнение вспоминало о войне именно как о войне, только когда она приносила какое-то количество цинковых гробов, как летом 2014-го, когда хоронили псковских десантников, возвращая к памяти чеченский и афганский опыт, в котором сам факт потерь был антивоенным аргументом без уточнений о правоте другой воюющей стороны – чтобы ужасаться сцене с женихом из «Груза-200», не нужно симпатизировать Масуду, цинковый гроб сам по себе ужасен, сущности множить незачем.

Сейчас уже так не получается. На нынешней войне хорошо видно обе стороны линии фронта, и неприятие Z-агрессии понятным и даже естест-
венным образом ведет вас туда, откуда матерят русский корабль, и где местная бабушка (не та, которая с флагом, а наоборот) угощает русского солдата семечками, имея в виду, что он, как она надеется, погибнет, и в украинской земле из него прорастет подсолнух. Обобщения всегда рискованны, но в принципе нет ничего, что опровергало бы такое представление – в этой войне нелояльный Путину русский болеет за Украину и не морщится даже (а очень многие и радуются вслух), когда очередной успех украинцев исчисляется в мертвых русских телах. Первая на нашей памяти война, в которой до такой степени минимизирована эмпатия к своим, да и само слово «свои» звучит едва ли не как одобрение всего, что делает Путин, и, значит, если вы не одобряете агрессию, то и свои для вас – не призванный «на учения» соседский сын, а «Азов» и прочие.

И – многие ли вообще видят в этом проблему? Многие ли рефлексируют по поводу того, что, болея за Украину, им приходится ходить ногами по свежим российским могилам, пропускать мимо глаз и ушей свидетельства нарушения «традиций и обычаев» той стороной, а часто и радоваться тому, когда погибают пусть в большинстве случаев и незнакомые, но все же русские. Стреляют по курской деревне Теткино, и московский комментатор злорадствует теми же словами, какими злорадствует и киевский. Но киевского хотя бы бомбили, то есть московскому просто (и именно просто, ничего сложного для него) приходится выбирать, кто ему ближе и симпатичнее – тетка из Теткина или дядька из Киева. Выбирают дядьку.

Затонул бы сейчас «Курск» – плакали бы по нему так же, как в 2000-м? Опыт «Москвы» подсказывает, что не плакали бы. «Москва» – она известно куда идет, а о том, что между «Москвой» и «Курском» общего больше, чем хочется думать, не скажет вообще никто. Казенная пропаганда гибель корабля проводит по категории «хлопков» и «возгораний», а те, кто казенную пропаганду не принимает, следуют украинскому нарративу, в котором гибель «Москвы» – действительно серьезный военный успех, победа, а русского воспринимаешь как врага, даже если ты сам русский.

Даже если ты сам русский. Есть, конечно (и немало таких – см. «Тодар Бактемир»), которые или еще до войны, будучи идеологически мотивированными, или сейчас, осваиваясь в военной реальности, ищут у себя в соответствии с наивным советским расизмом какую-нибудь «кровь», самодерусифицируются, изобретают новых себя. Но это, даже если их много, случаи частные, а типична в русской антивоенной среде все же самая простая и неотрефлексированная солидарность, уводящая в неизведанное, во тьму. Где-то там в конце пути тебя ждет, наверное, Аркадий Бабченко, но, может, и не ждет – чтоб добраться до него, нужно будет пройти через строй, в котором уже не будут даже спрашивать, чей Крым или где ты был в четырнадцатом году, время вопросов кончилось, и, даже если формально коллективная ответственность остается предметом спора, вряд ли есть какая-то столь же вероятная альтернатива ей.

Есть довольно известный немецкий художник, классик политического плаката и фотомонтажа Джон Хартфилд – наверняка все видели картинку с Гитлером, который, выступая на трибуне, заносит в своем фирменном жесте (не зига, а именно гитлеровский ответ на нее) поднятую руку себе за затылок,

В этой войне украинцы заслуживают и сочувствия как жертвы, и уважения как храбрые солдаты, но из уважения и сочувствия не следует отождествление с ними. О том, что у русских нет права на это отождествление, много говорят, чаще грубо, и украинцы, но даже если бы не говорили – как будто с русской точки зрения это выглядит иначе. Чем бы ни кончилась война, последствия ее нам преодолевать не вместе, военный опыт у русских и у украинцев принципиально разный вне зависимости от того, как тот или другой русский смотрит на войну и на солдат. Военные разрушения – это не только обугленные дома и свежие могилы. Довоенная Россия уже сейчас, пока бомбят только Теткино и аналогичные села, разрушена в каком-то смысле гораздо сильнее, чем Украина, давний общественный раскол, терпимый в довоенное время, уже закровоточил и рано или поздно приведет к такому противостоянию, что и окружающий пейзаж обуглится как будто сам собой. Кому сейчас кажется, что безболезненный выход из войны доступен по паролю «Слава Украине», для того будущие неизбежные потрясения окажутся максимально шокирующими, если не фатальными. Выживет тот, кто отдает себе отчет, что ему некем быть кроме как русским, а задача, поставленная реальностью еще в конце февраля – минимизировать собственные потери. Надо учиться не дерусифицироваться, а де-Z-фицироваться – это и честнее, и рационально надежнее.

25 мая 2022

Первая волна была – после революции, после падения врангелевского Крыма и еще сколько-то лет, пока советская власть изготавливала замок для границы (многие из тех, кого мы заслуженно относим к эмигрантам первой волны, отпрашивались уже у большевиков, ходили за справками в ГПУ и оформляли командировку в советских учреждениях – но все равно «белогвардейцы», кумиры будущих булкохрустов). Первая волна – самая любимая, самая воспетая, признанная и оцененная метрополией еще задолго до крушения советской власти. Первая волна – это перезахороненный в СССР на излете застойных лет Шаляпин, это официальный литературный классик Бунин, это Набоков, с которым себя привыкли соотносить даже уезжающие за границу в отпуск – кричишь в отеле «Тагил», а сам думаешь о России – «Отвяжись, я тебя умоляю».

Вторая волна – в войну, остарбайтеры, пленные и те, кто, сотрудничая с немцами, смог потом уйти с ними. Самая народная, самая пролетарская, самая бессловесная. Те, кого и до сих пор чаще назовут власовцами, даже если они вообще никак не соприкасались с РОА. Те немногие, чьи голоса оказались услышанными в России – Осипова с «Дневником коллаборантки», Иванов-Разумник. Те, кого разыскивает Игорь «Лабас» Петров, герои исследований Кирилла Александрова. Те, кого не вспоминают, не знают, кем не гордятся.

Третья волна – позднесоветская, по израильской визе или по настоятельной просьбе органов, реже невозвращенцы из престижных командировок. Советские люди, чаще благополучные, а если и не очень благополучные, то образованные, а если без степени, то с деньгами. Сюда же беглецы, Слава Курилов, прыгнувший с советского круизного лайнера и вплавь преодолевающий океан навстречу свободе. Поэт Бродский, танцор Годунов, художник Шемякин, актер Крамаров. Ветеран «Литературной газеты» Вагрич Бахчанян подсказывает новоприбывшему Эдуарду Савенко эффектный псевдоним. Довлатов и его герои. Наши современники, а часто и знакомые. В те же годы, которые считались «концом истории», у нас случился и конец эмиграции, потому что если граница открыта, и можно ездить туда-сюда, сама философия отъезда перестает быть актуальна, и тот, кому Россия снится в Париже, отличается от приехавшего в гости только тем, что у одного есть обратный билет, а другой не захотел его покупать – просто не захотел.

Пусть символом трех волн будет Борис Коверда. Уехавший с родителями гимназист, застреливший на варшавском вокзале большевистского эмиссара Войкова, потом – офицер дивизии «Руссланд», и наконец, наборщик в нью-йоркской типографии, нападающий с молотком на Эдуарда Лимонова – хорошо, что не убил, но хорошо также, что напал, потому что только благодаря этому мы и знаем, что он дожил до восьмидесятых, став в конце концов тихим американцем.

Уже были попытки назвать четвертой волной новые, постсоветские эпизоды массового отъезда, и вполне может быть, что настоящая четвертая волна еще впереди, но, по крайней мере, сейчас кажется, что именно нынешнее – это и есть четвертая волна. Социальная группа «айтишники» как самая подвижная и вроде бы массовая, журналисты, оппозиционные активисты, просто мужчины призывного возраста, опасающиеся мобилизации, и некоторое количество знаменитостей, первая из которых – Алла Пугачева, которая пусть и молчит, но сама собой символизирует значимость момента. Пугачева для четвертой волны – буквальный аналог Шаляпина для первой (даже формально – Шаляпин был первым народным артистом советской России, Пугачева – предпоследняя народная артистка СССР), столп национальной культуры, с которым власть не готова ссориться и после эмиграции, имя, которое не вытрешь из памяти, и которое при жизни или после, но обязательно вернется, а имена нынешних хозяев страны не будут значить вообще ничего.

Буниным, бесспорным и состоявшимся классиком, политизированным вопреки его воле, оказывается БГ, и когда он бросается на недоноска из «Известий», пытающегося троллить его вопросами о родине, напрасно удивляются те, кто привык видеть в Гребенщикове просто певца – та, оформившаяся еще во времена «Радио сайленс» принадлежность к миру, которой он безусловно дорожил и которая, в общем, и была источником всего его творчества, закончилась, обернулась ролью невозвращенца, в любом случае трагической и никогда для него не желательной. Россия, которая есть теперь – это Россия без Гребенщикова, и это такая, в общем, очень понятная характеристика, вообще не нуждающаяся ни в каких пояснениях.

Уже изменилась (и как будто навсегда) география русской Европы, контурную карту приходится разрисовывать заново, и нет больше на ней, например, Парижа, бывшего сто лет назад безусловной столицей нашего рассеяния, и сползли на периферию любимая молодежью нулевых Барселона, обязательная

Ждать ли от нее высокой культуры – лучше не надо; от второй волны почти ничего не осталось, вот на нее и надо ориентироваться, лучше занижать ожидания, чем завышать. Но сам разговор о культуре – он ведь из ошибки выжившего, все помнят Бунина и Рахманинова или Довлатова и Бродского, но на каждое имя приходятся сотни и тысячи безымянных, навсегда потерявшихся и либо трагически пропавших, либо в благополучном случае положивших начало новым французским и каким-нибудь еще семьям, о которых у нас в этом контексте и не помнит никто.

Думая об уехавших сейчас, естественно ожидать, что они напишут «Другие берега», или убьют Войкова, или вступят в какой-нибудь будущий легион, но нет же – типичными будут браки с местными, новые трудоустройства и, возможно, новые же конфигурации европейского криминала, новые анклавы типа Брайтон-бич, новые русские магазины, часто под видом украинских. Об этом думать скучнее, чем о политике, но, с другой стороны, чем это не политика? Даже с той точки зрения, что пройдет сколько-то лет, и натурализованные избиратели русского происхождения или их дети в той же Литве окажут решающее влияние на какой-нибудь правый или левый поворот.

А что до политики в буквальном смысле – понятно, что она и будет, и уже есть, и форумы будут, и конкуренция, и лидерство, и даже тема с паспортами хороших русских наверняка никуда не уйдет. Но чем оформленнее и устойчивее эмигрантские структуры, тем укорененнее они в местах пребывания, а чужое поле притяжения неизбежно делает их не имеющими значения для метрополии (на каждое успешное «правительство в изгнании» история знает с десяток неуспешных). Потребность в альтернативе при этом есть и будет, но поиски ее и конструирование станут или даже уже стали, если считать, что они начались, внутрироссийским вопросом – там, под глыбами, среди карликовых берез в тундре, в глубинах номенклатуры и путинского истеблишмента. Как было сказано в главном довоенном новогоднем фильме – «за расставаньем будет встреча», и, думая о будущей встрече уехавших и оставшихся, стоит помнить, что последнее слово останется именно за теми, кто переживет конец путинского времени в России. В программу внеклассного чтения для четвертой волны эмиграции стоит внести незаслуженно забытый манифест третьей – открытое письмо «Пусть Горбачев представит нам доказательства», в котором лидеры советской эмиграции высказывали свои сомнения по поводу перестройки. Сейчас понятно, что сомнения оказались вполне обоснованными, но перестройку письмо не отменило и даже не уточнило, а большая часть подписантов – Любимов, Зиновьев, Аксенов, Неизвестный, – в итоге примет правила игры и встроится в постсоветскую российскую реальность, спроектированную не ими (не встроятся Буковский и Максимов, но их и победителями никто не назовет – при этом у обоих будут попытки противостоять постсоветским порядкам, у Максимова в 1993, у Буковского в 2007). Как видите, господа, и эмиграция не дает весомых поводов для надежды.

27 мая 2022

Битву за Донбасс анонсировали заранее, ждали несколько недель, и вот она уже идет – российская армия взяла Лиман, от Лимана дорога на Славянск, ожидается штурм Северодонецка, и будь сейчас начало марта, происходящее воспринималось бы как часть общей апокалиптической картины, когда сообщения с фронта шли вперемешку с новостями о санкциях, внутрироссийском закручивании гаек, антипутинской консолидации западных стран – ну, помните, когда сегодня отключают «Эхо Москвы», завтра отключают SWIFT, послезавтра отменяют концерт Гергиева, и непрерывно – обстрелы Харькова, обстрелы Киева; непрерывный и сверх меры плотный поток самых плохих и непредставимых ранее новостей, когда не хочется просыпаться утром, потому что понятно, что ничего хорошего не будет вообще.

Потом все чуть замедляется, новостей с фронта делается меньше, и они перестают быть фоном, только если происходит что-то из ряда вон – Буча или гибель «Москвы». Долгая битва за Мариуполь. Российские новости – о том, как из страны уходят знаковые для потребительского рынка компании. В политических делах – запоздалый бенефис профессора Соловья. Болен ли Путин, что стало с Шойгу, кто будет преемником. Слухи о мобилизации. Феномен бабушки с флагом.

И теперь – очередная смена и ритма, и настроения. По Мариуполю ездят автозаки с телевизионными экранами. Завоеванные регионы переходят на рубли и на телефонный код +7. Хуснуллин в Мариуполе и Херсоне. В Мелитополе улица Судоплатова. Национализированы завод «Москвич» и «Макдоналдс», все говорят, что новости похожи на «Панораму», как будто это плохо, хотя «Панорама» как жанр – это смешные новости, а не страшные. И не скажешь при этом, что нет страшных новостей, война остается войной, и битва за Донбасс идет, но от февральско-мартовского шока уже ничего не осталось.

Был момент, когда российская сторона чуть ли не открытым текстом грозила миру ядерной бомбой, было ощущение неизбежности, но неизбежность растаяла в воздухе, вместо нее теперь – угрозы зернового эмбарго, есть повод ждать голода, но в сочетании с исчезнувшим ядерным ожиданием ожидание голода выглядит гораздо менее страшным, и дело даже не в том, что перебои с едой воспринимаются менее апокалиптично, чем превращение в ядерный пепел – просто если угроза пепла сошла на нет сама собой, то и угрозу голода трудно воспринимать на той же трагической ноте. Чем больше угроз, тем меньше угроз.

Бесконечного шока не бывает, адреналин выветривается, жизнь продолжается. Формула про трагедию и фарс на самом деле довольно жестокая – когда машины с телеэкранами заедут в разрушенный Северодонецк, а по улицам

Кто ждал конца света, тот ничего не дождался. Видимо, единственный конец света, который мы заслужили – это каждый раз новая нормальность. Прошлый раз такое было при пандемии, когда сначала можно было ужасаться, а потом – ну да, маска, прививка, QR-код, но по мере привыкания даже смерти окружающих переставали быть частью катастрофы – люди ведь и раньше умирали, то есть особость ситуации – она именно в масках, а не в смертях. Так и с войной – когда в ленте подряд новость про массовое захоронение в Мариуполе и про возвращение «Макдоналдса», более сенсационной кажется вторая, потому что братские могилы уже были, а «Макдоналдс» под новым именем открывается впервые.

Перемены, которые когда-то воспринимались бы как невероятные (вообразите ну хотя бы закрытие «Эха Москвы» в 2021 году), вроде бы и соединяются в один общий военный фон, но ключевым все равно оказывается слово «фон», а не «военный». Эпизоды разрушения прежнего порядка теряются между привычными вещами – в ГЭС-2 новый директор, у Путина очередное совещание, обстрелы приграничных сел даже не тянут на «хлопок», это тоже теперь скучная повседневность вне зависимости от того, есть ли погибшие. Чем дальше, тем меньше сомнений, что за летом придет осень, а зимой будет отопительный сезон, в том числе в тех странах, которые, скорее всего, так и будут закупать российские энергоносители, пусть и за рубли. В 2014 году был сайт «Русский дзен», на котором высвечивался обваливающийся курс рубля – он, между прочим, жив и теперь, и нестрашные цифры на нем смотрятся не менее инфернально, чем страшные восемь лет назад, просто сама инфернальность перестала влиять на эмоции – думали, у тумблера есть два положения, «хорошо» и «плохо», а оказалось, их три, и еще есть самое устойчивое – «никак».

24 февраля оказались посрамлены оптимисты, сейчас – алармисты. Было в конце февраля чувство, что самые радикальные шизы оказались правы, но теперь ушло и оно. Над профессором Соловьем опять получается смеяться. Каспаров и его друзья придумывают «паспорт хорошего русского». Навальный опять произнес в суде последнее слово – кажется, седьмое с момента ареста.

Кто пережил эти три месяца, тот оглядывается по сторонам и видит такую же жизнь, как была, только чуть хуже – наверное, так устроен любой катаклизм. Жизнь продолжается – за понятными исключениями, которые теряются где-то в общем ящике с трагической памятью. Она продолжается именно в том виде и состоянии, которые, в общем, и привели к катаклизму, потеряны только поводы для оптимизма, а все поводы для мрачных ожиданий на месте, никуда не делись, но вместо шторма ряска смыкается над головой, который уже раз.

Жизнь продолжается – оказывается, это может быть самой плохой новостью.

30 мая 2022

Чего нет (нет – пока, но все-таки четвертый месяц, уж для промежуточных-то выводов время нормальное):

– Нет всплеска преступности. Потока нелегальных стволов через продырявленную границу, и людей, готовых пользоваться теми стволами в быту. Нет ветеранов, которым некуда себя деть по возвращении с войны. Нет и лихих контрабандистов, готовых взять в свои руки объявленный уже правительством «параллельный импорт». То есть, может быть, уже и обозначились какие-то группы интересов, но, видимо, прежние хранители порядка, доминирующее на протяжении всей путинской двадцатилетки силовое сословие, не пускает пока посторонних ни на улицу, ни к границе. Нет даже свидетельств про нищих попрошаек в камуфляже, которые – «да я ж под Мариуполем кишки с асфальта собирал». Наверняка скоро будут, но пока – нет.

– Нет и большого политического репрессивного потрясения. Нелояльную часть общества за три с лишним месяца так и не построили в бесконечный этап ни в сталинском, ни даже в лукашенковском формате. Административок и уголовок, конечно, больше, чем в мирное время, но не настолько, чтобы жизнь была, как в автобусе («половина сидит, половина трясется»). Протестную номенклатуру технично выдавили в эмиграцию, минюстовские («иноагент») и полицейские («розыск по уголовному делу») угрозы звучат чаще всего в спину, когда руки коротки – как будто нарочно. Единственный заметный из новых политзаключенных – Владимир Кара-Мурза – выглядит на общем фоне настолько неестественно, что о нем проще не вспоминать; просто забейте словосочетание «Кара-Мурза» в поиске телеграма или фейсбука и удивитесь.

– Нет и шокирующего ренессанса государственного насилия. Прошлогодние утечки gulagu.net про швабру – сам Осечкин никуда не исчез и делится чаще инсайдами в стиле профессора Соловья, а представить себе новый массив хотя бы такого же, как тогда, задокументированного фсиновского безумия – ну, наверное, патриоты выскажутся (да и высказывались уже) в том духе, что надеются увидеть на швабре бойцов «Азова». За три с лишним месяца не появилось новых свидетельств всплеска насилия со стороны людей в погонах – нет сведений о садизме внутри тюрем, нет и новых историй про «русскую эболу» в полицейских участках. Возможно, мы могли бы увидеть более жестокий, чем в прошлые годы, омоновский разгон уличных митингов, но новых митингов не было – здесь имеет значение и опыт ковидного тоталитаризма, и успешное с точки зрения властей подавление выступлений навальнистов прошлой зимой, то есть, может быть, и есть в Росгвардии какой-нибудь контуженный под Херсоном полковник, готовый ломать колени московской молодежи, но повода дать о себе знать у этого полковника не было, и с точки зрения полицейского террора Россия сейчас – та же, что и была до 24 февраля. Наверняка здесь тоже уместно осторожное «пока», но даже пока – та же, ничего не изменилось.

А что изменилось, что есть:

– Есть беспрецедентное в сравнении даже с девяностыми чувство временности нынешнего порядка. Ожидание развязки, той или другой, неважно – чем бы там на войне все ни кончилось, в тылу отзовется непредставимыми переменами. Будет ли это концлагерь для всех вообще, или будут бои местного значения под Курском, Белгородом, а однажды и под Москвой – в любом случае

– Есть и социальный слом, пусть и не такой масштабный, как можно было бояться в конце февраля, но уже сейчас ни с чем не сравнимый. Сотрудники (в том числе рабочие) ушедших с рынка западных компаний, военные, которым вместо парадов и путевок в Крым достались теперь командировки, очень вероятно, в один конец. Благополучные работники благополучных компаний в диапазоне от «Яндекса» до «Аэрофлота» – одним теперь заботиться о «релокации в Израиль», другим – сидеть, уткнувшись в выключенный станок (скорее компьютер, конечно), ожидая сокращений. Те раздражающие неравнодушных праздничные толпы на Патриарших – они ведь не от хорошей жизни прячутся в своем угаре, и следующей гулянки может просто не быть, пожалейте их.

– У уехавших – который месяц в пути, второй, третий? Арендованная квартира в Батуми или Тель-Авиве так и остается приветом из знакомого прежнего мира, затянувшийся отпуск и не более. Тут тоже временность, которая черт ее знает, чем потом прорвется.

– Кому война, кому мать родна. Заезженная такая поговорка, ну и легко ее проиллюстрировать лоснящимся тыловиком, чиновником, снабженцем, политработником. Кто у нас бенефициар войны, кроме Путина? Типажей не так много, но из менее очевидных – вот, скажем, Марка Фейгина вы в довоенной жизни когда последний раз вспоминали? Дело Pussy Riot в 2012, а еще? Вот именно, смайл.

– Озлобленность – даже не та, которая в соцсетях (хотя и в них – для невнимательных создали целый телеграм-канал Дмитрия Медведева; хорошо знакомый нынешнему поколению бывший президент как будто сверх меры наглядно бьется в злобной и отвратительной истерике, каждый пост – как предсмертная записка), а которая вообще. Поводов быть спокойным не осталось, не осталось и поводов быть добрым. Потряхивает так или иначе абсолютно всех. Довоенные моды предстают в новом жутковатом виде – если в мирное время люди мучились депрессиями, пили таблеточки, ходили к аналитику, то теперь-то их круг пополняется каждый день теми, кто и к врачу не пойдет никогда, и лекарств пить не станет, а те, кому полгода назад хватало назначенных рецептов, сползут теперь в клиническое безумие, не будучи остановленными никем. Новая нормальность орет на ближних и размахивает кулаками. Часто до сих пор говорят, что всему виной персональное безумие Путина – скорей всего, так и есть, но если его, всесильного, не удержали верные доктора и адьютанты – кто вас удержит, или ваших суицидальных знакомых, или ту истеричку из фейсбука – где та таблеточка, где та смирительная рубашка? Общенациональный стресс и общенациональное сползание в депрессию – чем и как оно выстрелит, и кто его вылечит, если и ваш, и той истерички аналитик два месяца как уехал в Ереван и пишет оттуда антивоенные (и тоже, скажем прямо, скорее нездоровые по интонации) посты в фейсбуке?

Как в самолетах говорили про кислородную маску – сначала на себя, потом на ребенка (то есть на всех остальных; даже ребенок – это тоже все остальные, потому что никто его не спасет, если не спасешься ты сам). Наверняка у каждого есть ответ, какая развязка ему кажется желательной и лучшей, но ложно понятая эмпатия ставит собственное «я» на последнее место. Люди болеют за других, переживают за других, о себе не думают совсем. Приемлемой ли будет цена победы (победа – что бы это ни значило), если ты сам ее встретишь ментальным и моральным инвалидом, поломанным даже не войной, не льсти себе, если ты не в Мариуполе и не в Северодонецке, а новостями, потребляемыми в сотнях или тысячах километрах от нее. Ты против войны – вот и не участвуй в ней, не привязывай себя к тем, кто ведет ее, очерти собственной линией фронта лично себя. Война не кончится, пока так много людей добровольно превращают себя в точки на штабной карте, впускают ее в себя, пересчитывают собственное будущее на разрушенные чужие жизни. А что если мир от войны только и можно спасти, спасая прежде всего себя?

1 июня 2022

Довоенная Россия еще не вызывает всеобщих и бесспорных ностальгических чувств, но список потерь, понесенных обществом в тылу, уже впечатляет, уходит прежний жизненный уклад с ресторанами, театрами, Никольской 2018 года и что там еще было в той России, уходит сама прежняя жизнь, и если искать какое-то главное слово, которое много значило раньше и ничего не значит теперь – наверняка о таком слове можно спорить, но давайте предположим, что это слово «успех».

Стремление к успеху – самое естественное человеческое свойство, каждый хочет добиться успеха в своем деле, даже если само дело маленькое и незначительное; успехов желают, поздравляя с днем рождения, к успеху шел тот пацан из мема, которому не фортануло, успех – всегда на горизонте, и само движение к нему, даже когда он оказывается недостижим, в каком-то смысле и есть жизнь. Конечно, не каждый, отвечая на вопрос о смысле жизни, ответит, что хочет успеха, но на такие вопросы можно и не отвечать – живем, движемся, и однажды повезет. В труде, в личной жизни, да в чем угодно.

Успех – явление социальное, и, достигая его, человек оставляет позади тех, кому, допустим, повезет когда-нибудь потом («потом» – это и «никогда», но категоричность в таких вещах точно не нужна). Успешные люди нулевых так или иначе были противопоставлены лузерам, неудачникам, но с годами общественное соревнование становилось все менее жестоким. Популярная формула про не вписавшихся в рынок – она как бы из девяностых, но в действительности как раз из нулевых, именно тогда ее заездили именно как свидетельство более жестких, но уже ушедших времен, эпохи новых русских и нищих бабушек у мусорных баков. Бабушки в рынок действительно не вписались, но современники старались об этом не думать, рефлексия пришла именно в более благополучное время, которое позволяло уже оглядываться на остальных, и по мере того, как жизнь становилась сложнее и многограннее, доступнее становился и успех. Последний всплеск острого противостояния успешных и неуспешных – тех же времен, лет пятнадцать назад, интеллигентская страшилка про эффективного менеджера, который чужд духовности, которому плевать на людей, и у которого «теперь здесь офис» – но к концу десятых и это стало нестрашным ретро; эффективная бездуховность, развиваясь и взрослея, как-то нашла общий язык с романтической духовностью, и хотя экстремальной формой успеха в конце концов можно было считать нечто совсем неприятное, условного Игоря Сечина, других разновидностей успеха становилось все больше –

Об остальных нечего и говорить. Все образы успешного «дорогого россиянина» – и персонифицированные, и просто типажи, – перестали существовать после 24 февраля. Где Ургант, где Серебренников. Много было в последние годы Анастасии Татуловой, владелицы кафе и неравнодушной женщины, сражавшейся с бюрократией и за собственный успех, и за успех таких, как она – на днях ушла с должности, из России уехала еще раньше. Те рестораторы, которых в прошлом году награждали мишленовскими звездами – что слышно про них, работают ли они, в Москве ли? Писатели мечтали о «Большой книге», нет теперь и «Большой книги». В кинотеатрах идут повторы старинных фильмов, сами кинотеатры постепенно закрываются, и уже тот школьник, для которого успехом было сходить в кино с ведерком попкорна, задумается, не пора ли учиться нюхать клей. Спортсмен, которого с младенчества готовили к международным соревнованиям, победит в лучшем случае белоруса, а то и абхаза – соревноваться больше не с кем. Молодой певец будет штурмовать хит-парады, и, если песня выстрелит, сможет поехать вместе с детьми Киселева из «Землян» выступать в Херсоне перед росгвардейцами. Студент престижного вуза, которому собственные оценки и родительские связи позволяли рассчитывать на место, скажем, в «Газпроме» – он, наверное, по инерции еще движется к запланированному успеху, но вот-вот поймет, что работа, бывшая еще вчера работой мечты, теперь исчерпывающе описывается общекорпоративными санкциями и ничего хорошего обещать не может. Журфаковский отличник, полгода назад всерьез думавший о Первом канале, листает теперь разделы вакансий в каком-нибудь пражском иновещании – но его, может быть, и возьмут, а представьте себе Константина Эрнста, тридцать лет строившего лучшее в мире телевидение и вдруг обнаружившего себя на украинской войне в роли безликого орудия, ничем не отличающегося даже не от других телеканалов, а от пригожинской шарашки – человеческая трагедия вообще-то.

Успешный человек сегодня в России – ходячая народная республика. Активный лоялист, соучастник войны, добровольный помощник государства в тех делах, которые чем дальше, тем более делаются мрачными. Кто сегодня живое воплощение успеха – Дмитрий Медведев, Дмитрий Рогозин, Антон Красовский, Тина Канделаки?

Гребенщиков хвастался в середине нулевых – «Я был на Ибице и я был в Кремле», и Кремль был одним из понятных и, в общем, нестыдных критериев тогдашнего успеха. Теперь – сам-то БГ понятно где, но сколько людей, которые в этом смысле не на слуху, то есть не уезжают и не выступают антивоенно и при этом сторонятся Кремля, берут больничный, когда их зовут на митинг в Лужники или на какое-нибудь награждение. Было время, Сокуров на заседаниях спорил с Путиным о Чечне или о своем фильме «Фауст» – сейчас такое совещание уже просто не соберешь, не явится ни Сокуров, ни другие многие, а от тех, кто готов явиться, Кремль сам еще шарахается – однажды перестанет, конечно, и возрожденную «Большую книгу» какой-нибудь чиновник вручит одной из рекламируемых Прилепиным звезд сайта «Стихи.ру». Новые иерархии неизбежно придут на смену тем, которые сломались 24 февраля, но пока иерархий нет никаких, и успеха, значит, тоже нет и не может быть в принципе.

В лоялистских соцсетях рекламируют Z-песню певицы Юты и клип, который для нее сняли лучшие операторы RT. Юта еще на козыревском, то есть лет двадцать назад, «Нашем радио» пела какие-то песни на стихи Евгения Ройзмана, но к успеху тогда не пришла. Получается, успех догнал ее сейчас? Но вообще-то нет – когда запрещен Шевчук, не может быть успеха у русского рок-музыканта, и тут даже не имеет значения, под буквой Z выступает эта Юта или без – она выступает на площадках, зачищенных от Шевчука (и много от кого еще), и этого достаточно, чтобы не уважать ее и не замечать.

Когда официальный успех делается вдруг позорным, логично ждать возникновения альтернативных, неподцензурных иерархий и пространств для достижения успеха. Что ж, об этом можно спросить, скажем, Антона Долина, в поисках свободы успевшего переодеться латышом и огребшего за это едва ли не сильнее, чем тот же Шевчук от российских ментов. Где-то рядом с Долиным те же унижения испытывает Марина Овсянникова – по довоенной логике, ее героический демарш в эфире программы «Время» должен был повлечь за собой давление российской репрессивной системы, но из ее жерновов Овсянникова выскользнула легко, немедленно оказавшись в других жерновах – тех, для которых она навсегда первоканальная путинская пропагандистка. И Долин, и Овсянникова – люди крайне успешные по довоенным меркам, а теперь им нужно добиваться уже другого успеха, более скромного – выдержать давление, которому они подвергаются на той стороне, банально выжить, не дать себя затоптать, и если им повезет, если они выживут – одного следующей весной пустят на Каннский фестиваль, другой разрешат выступить в Киеве. Время неамбициозных задач – наверное, так, но где-то у горизонта маячат и амбициозные. Пока неразличимые, непонятные, но они точно есть. Настоящего успеха добьется тот, кто первым увидит их, кто покажет, как они решаются.

6 июня 2022

Марина Овсянникова спрашивает, какая тюрьма ей подойдет больше, российская или украинская. Понятно, что это кокетство – пока еще кокетство, на остаточном адреналине от ее поступка, но вполне может быть, что вопрос о выборе между двумя тюрьмами однажды придется задать еще раз уже всерьез. По крайней мере, ее поступок, выход в эфир программы «Время» с плакатом, уже теряется под ворохом всех позднейших приключений бывшего первоканального продюсера, когда новости о присуждении очередной «премии Гавела» идут вперемешку с историями о том, как Овсянникову опять откуда-то выгнали украинцы, или как в комментариях в соцсети ей опять пожелали сдохнуть как ответственной за войну пропагандистке.

Тут повод удивиться. Антивоенные демарши в России за пределами той среды, которая с довоенных времен стоит в непрерывном одиночном пикете по неважно какому поводу – явление до сих пор штучное, и даже осторожные антивоенные высказывания (как, скажем, у Галкина) до сих производят сенсационное впечатление.

И даже если вы подозреваете в ее поступке какое-то двойное дно (Эрнст? ФСБ? Кремль?) – тут бремя доказательств на подозревающем; культура подозрений у нас давно сложилась, вопросы, которые можно задать Овсянниковой, в разное время задавали и акционистам от «Войны» до Павленского, и Навальному, и много кому еще; история про Люсю Штейн, счастливо избегнувшую тюрьмы, переодевшись курьером еды – не более ли она морозная, чем история про сотрудницу Первого канала, шагнувшую с рабочего места в кадр с плакатом? Но и за Люсей Штейн не стоит бегать с криками о провокации; будет что обсудить, заходите, а пока нет, соблюдайте презумпцию. О Марине Овсянниковой мы знаем, что она вышла с плакатом. О том, что ее с плакатом кто-то нарочно выпустил, мы не знаем ничего, и хотя бы поэтому ей стоит верить.

Небольшое воспоминание из нулевых, уже совсем забытый эпизод, но чем-то похожий. 2003 год, времена в сравнении с нашими сугубо вегетарианские (это важно), и вот 7 ноября, когда огромная колонна демонстрации КПРФ сворачивает с Тверской на Охотный ряд, со здания Госдумы слетает государственный флаг РФ, и какой-то человек, стоя на крыше, поднимает над Москвой красное знамя (к которому в те времена путинское государство никаких сентиментальных чувств не питало, и даже культа победы в нынешнем виде еще не было). Эмоционально сильный момент, впечатляющая протестная акция.

Когда спустя неделю или больше я навещу того парня с флагом в больнице – переломанного, неходячего, – он расскажет, что, пока он, стоя у флагштока, махал с крыши проходящим внизу демонстрантам, вне поля их зрения уже встала группа бойцов ФСО, которые шипели ему, что он еще пожалеет о сделанном – сейчас, пока его видно с крыши, его, конечно, никто бить не будет, но когда толпа пройдет… Конечно, фэсэошники сдержали слово. Избитого Бениаминова (так была его фамилия; в Госдуму он мог входить, будучи помощником какого-то депутата) к подогнанному автозаку волокли за ноги вниз по железной пожарной лестнице двенадцать, кажется, этажей – от такого, наверное, не погибают, но представьте, как выглядит человек, которого так тащили. Плохо выглядит.

Эту историю легко примерить на Овсянникову. Останкинский телецентр – объект режимный, полиции там больше, чем любых ведущих или продюсеров. Кто и как утаскивал ее из кадра, мы не видели, и куда ее волокли – в ту ночь, когда адвокаты не могли ее найти в останкинских отделах полиции, можно было додуматься до чего угодно нехорошего. Самое начало войны, еще никто толком не представляет, насколько ужесточились репрессивные практики, сколько теперь баллов по шкале Лукашенко – может, ее утром мертвую предъявят и скажут, что сердечный приступ. Это сейчас, в начале лета, мы понимаем, что дубину репрессивного хардкора власть пока бережет до лучших (худших) времен, и, по большому счету, именно кейс Овсянниковой стал первым и самым знаковым свидетельством сбережения дубины – девушку с плакатом легко могли посадить в тюрьму, но вместо этого ограничились символическим наказанием и, главное, позволили ей выехать из России – возможно, сознательно имея в виду, что остальное за наших ментов доделают украинские радикалы.

И вот они это дело доделывают, мы наблюдаем, ничего хорошего у Овсянниковой не происходит, и о каждой новой ее неприятности нам с удовольствием расскажет телеграм-канал «Жизнь насекомых», помогать ему не будем и украинских радикалов оставим за скобками. Жизнь после подвига – штука сложная, тут и рассеченную бровь Гагарина можно вспомнить (кто не читал Данилкина – это от того, что в санаторной палате, где Гагарин занимался сексом с какой-то прохожей, в дверь рвалась жена, и космонавт неудачно выпрыгнул в окно), и «Флаги наших отцов», когда знаменосцы Иводзимы ездят по Америке, раз за разом водружая свой уже потрепанный флаг то на бейсбольном матче, то на тираже государственного займа, ну и спиваются-деградируют. У семерых пикетчиков из 1968 года этой проблемы не было, ее за них решило советское государство, упаковав их в тюрьмы и психушки, путинское государство умнее и циничнее – в той части, которая зависит от него. А в той, которая зависит от героя, вопросы к герою.

Да даже и не вопросы и даже не к герою. Пятнадцать минут славы в антипутинской части общества – явление уже сложившееся, со своими законами и традициями. Даже без гугла, кто приходит в голову – допустим, майор Дымовский, честный мент, потрясший всех своим видеообращением к тогда еще Медведеву о злоупотреблениях в полиции. Казалось, новый герой, а то и лидер, но вместо этого – годы чуть ли не бродяжничества, какое-то оголтелое фриковство и странный арест со взрывчаткой. Учитель Фарбер, наш практически Бейлис, нескрываемая антисемитская линия в речах гособвинителя в сочетании с самим сюжетом – захотел уйти в народ, уехал работать в деревню, пришелся кому-то не ко двору и сел по надуманному обвинению. О таких людях потом снимают кино и пишут книги, но и с Фарбером что-то пошло не так – странный перфоманс на выходе из тюрьмы с хождением по звездочкам, потом еще какие-то скандалы, и наконец – сознался в поджоге военкоматов, причем даже не в знак протеста, а чтобы испытать себя. Была Чирикова, симпатичная успешная аполитичная женщина, недовольная вырубкой известного леса, ставшая лидером протестного движения в своем городе и добившаяся многих успехов в своей борьбе, к которой в какой-то момент подключились Шевчук и Боно. Что с ней стало потом? Сидит в Эстонии, критикует местное телевидение за «Свинку Пеппу» на русском языке, израсходовала свой экокредит, потерялась. В новом сезоне – Марина Овсянникова, за который мы стараниями той же «Жизни насекомых» пока следим, но только пока.

Через эти точки проходит недвусмысленная прямая – как же так получается, что весь моральный капитал новое поколение диссидентов тратит черт знает на что, и к моменту, как у Дымовского, «задержания со взрывчаткой» оказывается, что нет уже никого, кто даже был бы готов посочувствовать

Но нет рядом опытного чекиста. Есть остаточный адреналин и всероссийская беда, когда кривая картина мира основана в лучшем случае на «от противного», нет ни мечты, ни системы ценностей, ни вообще ничего, и даже когда в результате твоего же подвига мир падает к ногам, и выныривает золотая рыбка, ты не можешь попросить у нее ничего кроме «Запиши меня в украинцы». Это до сих пор колоссальное преимущество Путина, может быть, главный его секрет.

10 июня 2022

Русское приложение «Макдоналдса» для смартфонов переименовали в «Мой бургер», а новый логотип сети похож то ли на «Мариотт», то ли на что-то неприличное. Много неясного и с изменениями в меню, но уже совсем скоро рестораны откроются, тогда-то и увидим, пока же все обсуждают будущее превращение «Макдоналдса» в новую российскую сеть; идет война, а все обсуждают «Макдоналдс» – очередное, далеко уже не первое, свидетельство рутинизации войны, ухода ее в фоновый режим, война фон, а на фоне – нормальная жизнь.

Считается, что это большой политический успех власти. Общенациональный шок преодолен, невротизация общества переориентирована на какую-то совсем чепуху; в своей «петровской» речи Путин несколько раз упомянул консолидацию как ключевую внутриполитическую задачу – новый лозунг традиционно туманен, но можно догадаться, что речь идет о сплочении вокруг, собственно, Путина и, вероятно, о делегировании ему военных переживаний. Первое за время войны его интервью (Зарубину про зерно) – тоже, наверное, показатель перемены восприятия войны, до сих пор ведь почему-то избегал отвечать даже на вопросы лояльных собеседников, теперь не избегает – тоже, значит, рутинизация. Может, и «Прямая линия» в итоге все-таки будет.

Народная массовая поддержка войны как будто перестает быть насущной политической потребностью. Сергей Миронов жалуется на московскую мэрию, которая требует снять с офиса его партии транспарант с буквами Z и V, потому что они нарушают визуальный регламент – до сих пор не нарушали, а сейчас что-то изменилось. Украинскую войну уводят в тот уголок общественного внимания, в котором в свое время была сирийская – что-то происходит, но не настолько серьезное, чтобы думать об этом каждый день.

Часть общества, публично и вслух поддерживающая войну, так и не стала большинством, весной это очень бросалось в глаза, сегодня кажется возвращением к довоенной норме, когда основой устойчивости власти была не публичная массовая поддержка, а массовый нейтралитет, на фоне которого любое недовольство становилось свойством заведомого меньшинства. Единственным исключением из этого правила был «крымский консенсус» 2014 года, и весной можно было предполагать, что власть рассчитывает повторить его в более брутальной форме в виде Z-консенсуса, теперь же, пряча войну в потоке новостей о «Макдоналдсе» или, скажем, об освоении завоеванных территорий (слышали ли вы, что «военно-гражданская администрация» Запорожской области обещает после взятия Запорожья возобновить там производство известных автомобилей по аналогии с нашумевшим «Москвичом»?), власть и себе оставляет то пространство для маневра, которого у нее не было на эмоциональном пике Z-кампании.

Рутинизация войны, массовое успокоение по ее поводу обоснованно воспринимается как признак общественного нездоровья и моральная катастрофа, но в практическом смысле прекращение военного невроза – первый шаг к миру. Если общество не беспокоится о войне, вопрос ее прекращения перестает быть вопросом жизни и смерти и решается одним приказом, отданным без оглядки на то, что народ не поймет. Рутинизация войны максимально упрощает любые переговоры, публичные и непубличные, любой торг, любую, говоря по-украински, зраду. В конце концов, Песков же что-то имел в виду, говоря, что будущее Херсона будет решено с учетом позиций России и Украины? Позиция Украины при этом известна, а позиция России, которая не зависит ни от общественного мнения, ни от чьих-нибудь ожиданий, может оказаться какой угодно удивительной.

Активных сторонников войны, напомним, в публичном пространстве до сих пор очень мало, и самый влиятельный из них, как бы это ни звучало – Дмитрий Медведев (или кто – Турчак, что ли? Даже Кириенко, если разобраться, не такой уж и вояка; да, он усилился, но только как специалист по обустройству ДНР и ЛНР, то есть занял ту давнюю нишу, в которой предыдущие восемь лет просидел отошедший ныне в тень Козак), и хотя зависимость не такая прямая, но многие ли в российской номенклатуре захотят инвестировать в войну, понимая, что это делает их медведевцами со всеми известными по 2011 году рисками? Нет, рутинизация войны, какой бы выгодной она ни казалась ястребам, работает не на них, а именно на тех, кто хотел бы как можно скорее вернуть все, что было до 24 февраля, то есть на «партию мира». Украинское зерно, британские пленные, территории за пределами Донбасса – российская сторона собрала некоторое количество предметов, которыми в принципе можно заплатить за ослабление санкций и за приведение отношений с внешним миром к какому-то менее жесткому, чем сейчас, состоянию.

Они закончат войну, отпразднуют победу, начнут готовиться к выборам 2024 года (Путин пойдет на очередной срок) и укреплять просевшую экономику. Перестанут гибнуть люди, война снова перейдет в состояние угрозы, и это, видимо, максимальное «хорошо», на которое в этих условиях можно будет рассчитывать. Не случилось ядерной войны, не случилось разрушенного Киева, не случилось всемирного голода – вот такой набор хороших новостей, которым, откровенно говоря, действительно можно будет радоваться, хотя вот уж радость. Прозвучит не очень хорошо, но для многих радикально настроенных по отношению к Путину людей война стала некоторым источником надежд – мол, сейчас он все обрушит, ну и дальше начнется что-то новое. Возможно, именно с этой надеждой уже и пора проститься. Россия двадцатых и без войны не очень располагала к надеждам, и сейчас не должна располагать.

15 июня 2022

В довоенной России это был главный карнавал года – капитаны российского госкапитализма на несколько дней перевоплощались в настоящих акул и

Беглов с Пушилиным открывают форум выстрелом из петропавловской пушки. Вместо обязательной в прошлом Земфиры для участников форума поет семья Киселева из «Землян». Пленарное заседание с Путиным ведет не приглашенная иностранка, а отечественная Симоньян, а в зале обещаны военкоры – деловая пресса нового времени. Талибы, пранкеры, кукла Дуняша, башкирский стенд с говорящей пачкой соды и стенд РЖД с исполинским подстаканником. Много всего, над чем сейчас нервно смеются комментаторы, которые в прошлой жизни и сами вели бы неироничные трансляции с форума, умиляясь даже и пачке соды. Но все смешное и странное, чем богат форум 2022 года, можно описать серьезной и грустной формулой – на этом карнавале новая, рожденная 24 февраля Россия отплясывает на могиле России прежней, той, которую никто, в общем, не ценил, и по которой и теперь пока мало кто скучает.

В день открытия форума стало известно об уходе из России «Икеи», едва ли не более знакового, чем даже «Макдоналдс», флагмана постсоветского потребления. Тем же утром под арест попал топ-менеджер «Аэрофлота» Михаил Минаев, и оказалось, что ушла еще одна довоенная традиция – раньше в таких случаях всегда кто-нибудь (да практически все) возмущенно говорил, что такие новости во время форума негативно скажутся на инвестиционном климате, но теперь само это словосочетание, инвестиционный климат, звучит издевательски. РБК публикует программные выступления лидеров российского бизнеса, также больше похожие на издевательский троллинг – Эмин Агаларов рассуждает о перспективах развития никому больше не нужных пустых торговых центров (ярмарки матрешек? склады? теннисные корты в бывших кинозалах?), а Сергей Чемезов делает вид, что обижается на критиков самолета МС-21 – «что не так с нашим чувством гордости?». В новых условиях на этих людей возложена новая миссия, теперь они будут соревноваться в убедительности объяснений, почему у них ничего не получается, а надежда, которая может быть с этим связана – строго говоря, одна, переход количества неудач в качество, когда желание вернуть все, как было до войны, станет предметом не только игры на форуме, но и общеноменклатурного консенсуса.

Это и в самом деле может сейчас быть полезно – возможно, вообще впервые в истории Петербургских экономических форумов. Отвлечься от обрушившихся на каждого путинского воротилу военных забот, оторвать глаза от лихорадочно рисуемых четвертый месяц схем и планов, выйти из кабинета, съездить в Петербург, где еще год назад у каждого из них была возможность почти всерьез почувствовать себя хозяином мира. Свежим взглядом увидеть то пепелище, в которое все превратилось. Своими ушами услышать ЮрКисса, пожать руку бородатому талибу, увидеть безумие в зрачках военкора в зале пленарки, и наконец-то всерьез ужаснуться тому, во что все превратилось. Чем больше ада, чем больше позора, тем осмысленнее форум. Тот, кто настоял на его проведении несмотря ни на что – как сказал бы Роман Супер, это герой России. Отмена форума лишила бы российскую номенклатуру возможности взглянуть и на себя, и на среду своего обитания почти что со стороны, и это давало бы им шанс избежать ощущения уже свершившейся катастрофы. Именно в том виде, который вызывает сегодня нервный смех комментаторов, форум оказался самой наглядной антивоенной манифестацией.

20 июня 2022

В своем нашумевшем разговоре с Владимиром Путиным Касым-Жомарт Токаев обозначил себя как главного карбонария ОДКБ не только отказом от признания народных республик, но и напоминанием (прямо Путину в лицо) о том, что после свержения Назарбаева казахские власти создали комиссию, которая занимается изъятием собственности и активов у тех, кто завладел ими, «используя административный и политический ресурс». В стране, где конвертация власти в собственность на протяжении десятилетий была основой политической философии, а главный практик этого принципа – сам Владимир Путин, слова Токаева звучат буквально как если бы он в доме повешенного говорил о веревке, тем более что и зал петербургского форума, где выступали президенты, был заполнен прежде всего теми, кто и составляет основу путинской олигархии, то есть от слов Токаева должно было быть не по себе и им.

Но, с другой стороны, тут уместен и кладбищенский анекдот про «я когда жив был, тоже боялся». Наверное, если бы Токаев пугал их отъемом активов хотя бы полгода назад, им действительно было бы не по себе, но сейчас-то – сколько новых санкций, сколько арестованных яхт, сколько замороженных денег. Конвертировать власть в богатство – это что-то довоенное, теперь же богатство перемалывает война, на фоне которой думать о будущих рисках изъятия даже как-то глуповато. Что-то уже изъято, что-то обесценилось, что-то вне пределов доступа – нет, понятно, что путинские капиталисты еще далеки от ужасов нищеты, но ведь и то свое прежнее благополучие, ради которого, как считалось, все и делается, они тоже оставили где-то там, в феврале, который не вернется уже никогда.

Словом «коррупция» у нас исторически называют любое окологосударственное обогащение, даже если оно происходило не вопреки воле системы, а в ее интересах. Это не вполне точно, но раз уж привыкли, давайте пользоваться этим словом. На коррупции в России нулевых и десятых держалась вся политическая стабильность, а коррупционная круговая порука обеспечивала фантастическую по каким угодно меркам консолидацию номенклатурного класса. Система кормлений стирала грань между государством и миром больших денег. Министр или губернатор были устроены так же, как глава госкорпорации, а тот, в свою очередь – как частный бизнесмен. Все, что возмущало политически активных рассерженных горожан в последние годы – дворцы, виноградники, яхты, самолеты, – было и целью существования номенклатурного класса, и средством удержания власти. Опыт лишенных кормления и тем более севших в тюрьму задавал рамки лояльности, выход за которые принципиально противоречил интересам чиновников и менеджеров – следуя правилам, люди

И понятно, почему тут везде глаголы в прошедшем времени. Даже не в прошедшем – в довоенном. До войны все держалось на страхе потерять богатства, теперь этого страха нет – богатства теряются и так, в лучшем случае редуцируясь до обозначенного Путиным «дома надежнее» (и, как бы это ни звучало, он прав, пусть и не совсем это имеет в виду), которое, в свою очередь, гораздо более жестко привязано к политической лояльности и гораздо сильнее нагружено всевозможными ограничениями, которых по мере войны будет только больше – деньги в России, может быть, и застрахованы от западных конфискаций, но при этом они точно уязвимы с точки зрения необходимости делиться с государством – когда тебя попросят вложиться в реконструкцию Мариуполя, права отказать, конечно, не будет. Придется делиться и еще благодарить за это вслух.

Понятно, что это гораздо менее удобное богатство, чем то, которое было у них до войны. Двадцать лет Путин поощрял их обогащение, а теперь оказалось, что он откармливал их на убой, чтобы в назначенный день принести в жертву своим военно-историческим химерам. Иначе как предательством это не назовешь, и хотя, может быть, такое прозвучит комично, этим словом ситуация описывается довольно точно – Путин предал Абрамовича, Путин предал Авена с Фридманом, и даже верного Сечина Путин тоже предал, и всех своих государственных капиталистов. Ни один из них не может быть рад войне, ни один из них, даже лично обязанный Путину своим благополучием, не может теперь быть благодарен ему за то, что он сделал.

Привычки антипутинской среды уже много лет подразумевают недовольство прежде всего богатством государственных и окологосударственных людей, хотя, скорее всего, именно это богатство много лет и служило сдерживающим фактором от авантюр, подобных нынешней украинской. Люди, у которых виноградники в Тоскане, не хотят воевать – но этих людей, как мы помним, в свое время разоблачали, топтали и высмеивали, и никто не думал, что тем самым он приближает войну. Нынешний Медведев в роли карикатурного ястреба – он выглядит дико, но кому он мешал, будучи тосканским помещиком? То, что до войны называли коррупцией, обеспечивало России относительно спокойную мирную жизнь, которую никто не ценил. Но здесь тоже глаголы в довоенном времени – теперь-то чего. Некоррумпированные генералы штурмуют Северодонецк. Коррумпированные чиновники и менеджеры видят во сне свои яхты, которых у них больше нет.

Перед нами совершенно новая, невозможная до 24 февраля система отношений. Люди, на чьей лояльности строился прежний политический порядок, как минимум перестают быть надежными, а возможно, становятся и опасными. Каждый, кто свое пребывание во власти или около нее рассматривал прежде всего как путь к обогащению – потенциальный миротворец и, значит, скрытый противник Путина, и по всей логике, им уже пора как-то избавляться друг от друга – вопрос только, кому именно от кого именно. Проще, конечно, представить, как Путин кого-нибудь разжалует, лишает денежного потока или сажает, но сам по себе слом прежнего порядка, уже случившийся и уже необратимый, открывает перспективы для самой неожиданной развязки.

22 июня 2022

Когда в Москве узнали о намерении Литвы ограничить транзит грузов в Калининград – какая была реакция? Узким Совбезом собрались у Путина, мрачные все – о нет, только не блокада, какой кошмар, это невыносимо, – и дальше в режиме мозгового штурма набор оперативных мер по защите региона и его жителей – переброшенные с менее важных маршрутов и срочно заказанные новые грузовые паромы, воздушный мост, субсидирование перевозчиков, налоговые каникулы для предпринимателей, занимающихся поставками в Калининград, параллельно – по аварийным каналам переговоры с Вильнюсом и Брюсселем, да даже и в Вашингтон можно позвонить, беспрецедентная ситуация, надо подключать все имеющиеся возможности. Вероятно, достали из сейфа заранее (если не годы назад, то хотя бы в конце февраля) составленный профильными министерствами план экстренного преодоления логистических проблем Калининграда – догадывались ведь, что риск таких проблем ненулевой, готовились, думали. Так, наверное?

Чтобы понять, до какой степени не так – у нас есть верховный маразматик силового сословия Николай Платонович Патрушев. Срочно прибыл в регион, которому грозит катастрофа, и, как тот посланник политбюро в Карабахе («два мусульманских народа, что вы не поделили?»), высказался максимально ответственно и компетентно – будут приняты соответствующие меры, которые окажут серьезное негативное воздействие на население Литвы, подконтрольные Германии НКО продвигают идеи немецкой автономии в Калининграде, но такие попытки нейтрализованы, а также правоохранительным органам поручено пресекать деятельность, направленную на стимулирование протестных настроений в Калининграде. А с транзитом-то что, товарищ Патрушев? А он уже улетает, сопровождаемый истребителями. С транзитом было трудно, мил человек.

Собственно, ничего сверх меры необычного в происходящем нет. К российскому руководству можно относиться по-разному, но даже самый лояльный комментатор не заподозрит его в том, что оно как-то особенно переживает за бытовое благополучие граждан. Зависимость Калининграда от европейских логистических цепочек – да, она есть, и разрыв их чреват всевозможными неприятностями для региона, но в иерархии неприятностей, которые могут огорчить Москву, первые строчки занимают протестные настроения и «немецкая автономия», все остальные риски в виде перебоев с товарами и остановкой предприятий едва ли кого-то пугают, и более того – это ведь вообще не риски. Даже если исходить из того, что блокада Калининграда – плохая новость для российской власти, эта плохая новость немного уменьшает разрыв между реальностью и официальным представлением о ней; воюя на Украине со всем, как они это называют, коллективным Западом, они все же не так часто (за вычетом санкций) сталкиваются с прямыми и недвусмысленными проявлениями враждебности, и литовская угроза как доказательство самых злых намерений готова занять важное место в российской официальной системе координат. Так российская пропаганда радуется украинским обстрелам Донецка – не зря, мол, мы на них напали, видите, как они безжалостны к Донбассу, – так и тут. Видите, Литва хочет заморить калининградцев голодом. Какие еще нужны доказательства европейской враждебности?

Новая точка напряженности, ответственность за которую несет западная сторона – не надо делать вид, что российской стороне она не нужна. Нет оснований думать, что Путин или тот же Патрушев как-то переживают за калининградцев, напротив – будущие их страдания станут для Москвы поводом громко и яростно за них переживать и даже конструировать какие-нибудь невероятные и впечатляющие, как с Донбассом, программы помощи – закладка новых паромов, увеличение расходов на содержание Балтфлота, денежный сбор для детей

В девяностые и первой половине нулевых расхожим выражением у калининградских официальных лиц и прессы было «пилотный регион» – предполагалось, что калининградская свободная экономическая зона первой осваивает и новые формы хозяйствования, и новые способы взаимодействия с западными контрагентами. Превращение Калининграда в передовую антиевропейской враждебности вновь делает его пилотным регионом уже с точки зрения ДНР-изации всей России. Снижение уровня жизни до базовых биологических потребностей (как раз как в межвоенном Донецке), повышение, очевидно, милитаризации региона, которая и в лучшие годы была выше, чем в среднем по России, обязательность массового антизападничества, когда отмолчаться уже не получится. Любимая федеральной прессой история про автозавод «Автотор», который встал, но не бросил своих рабочих, выделив им участки под огороды – это ведь тоже передовой калининградский опыт, присмотреться к которому стоит и многим в материковой России. Были стихи советского поэта про Калининград – «и если здесь кончается Россия, отсюда начинается она». Вот именно – начинается.

24 июня 2022

Скандал с российскими активистами на варшавском прайде (нашим геям запретили идти колонной даже под бело-сине-белым флагом и вообще как угодно обозначать свою принадлежность к России или, что было компромиссным предложением, к русскому народу) – безусловно, отличный подарок российской официальной пропаганде, внимательно отслеживающей все случаи отмены чего-нибудь российского, но даже не мечтавшей о том, чтобы западная сторона стала отменять российских ЛГБТ-активистов, которые и в самой России давно преследуются по государственной линии. Ренат Давлетгильдеев, от которого стало известно о случившемся, называет решение польской стороны «игрой на стороне ровно тех людей, которые развязали войну в Украине, насилуют женщин в Буче и убивают геев в Грозном» – понятная риторическая фигура, и едва ли тут уместен виктимблейминг, но все же спросим осторожно – если с антипутинскими активистами точно так же, как путинская власть, ведут себя и другие, не связанные с Путиным центры силы – может быть, что-то не так с самими активистами? Речь не только о геях – похожую драму в реальном времени переживает Марина Овсянникова, да и ситуация с «паспортами хорошего русского» возникла, в общем, тоже как ответ на неготовность западных игроков разбираться в том, какие граждане России заслуживают коллективной ответственности, а каких можно считать исключением. Эпизоды накапливаются, соединяясь в единый сюжет, но до развязки еще далеко – в лучшем случае это пока стадия торга, когда предмет разговора состоит в том, что произошла чудовищная ошибка, которую можно исправить, и все будет хорошо.

Ошибки, конечно, нет, точнее – есть, но не там и не у тех. Первой ошибкой, наверное, и был тот бело-сине-белый флаг – не потому, что он визуально некрасив или геральдически неубедителен, но прежде всего потому, что это флаг, заявка на национальный символ. Символика – это ведь первый и обязательный элемент национального строительства, но, берясь за него, стоит думать и о том, где и в каком виде вы строите свою новую общность. Флаг изгнанников, флаг гостей, пребывающих на птичьих правах – вещь тоже, наверное, нужная, но нацбилдинг, начинающийся с изгнаннической символики, подразумевает и строительство в лучшем случае диаспоры, не имеющей права голоса даже в диалоге с польскими (а Польша ведь далеко не ЛГБТ-царство) ЛГБТ-функционерами.

Понятно, что никто из новых эмигрантов не имел в виду, что их коллективная судьба – быть новыми цыганами или хотя бы курдами, мыкающими свое горе по чужим территориям. Отношения между российской протестной общественностью и национальным вопросом описываются коротким словом «никак» – национальная идентичность всегда волновала обычных (в смысле не связанных с национализмом как партией) неравнодушных россиян в последнюю очередь. И средний неосоветский либерал-постшестидесятник, и молодой российский левый традиционно не соотносили себя с Россией и русским народом, само слово «народ» в нашем политическом языке исторически используется в основном в третьем лице, подразумевая некую стороннюю фигуру, с которой в лучшем случае можно взаимодействовать или вести диалог, но чаще – отстраиваться от нее или игнорировать. В довоенное время эта привычка обеспечивала неизменность власти, и война сама по себе ничего не изменила бы – если бы не массовый отъезд и не соприкосновение российских общечеловеков с теми мирами и обществами, в которых сама социальная роль безнационального общечеловека либо маргинальна, либо не существует вовсе.

Теперь реальность бьет их по морде, приговаривая – вы русские, русские. Они сами еще этого не понимают, но будем оптимистами – ну, еще десяток случаев, как в Варшаве, скандалы погромче, конфликты поострее, и, собирая выбитые зубы сломанными руками, очередной общечеловек, подобно сорокинскому герою, ударенному ледяным молотом по груди, выдохнет – «у меня есть сердце». На следующий прайд выйдет в кокошнике и с имперским знаменем, уже не спрашивая принимающую сторону, разрешает ли она ему идти колонной – на случай споров в кулаке Рената Давлетгильдеева будет кастет, а в голенище смазного сапога, наверное, и ножик. Если уж случилось так, что ты лишился родины – изучай опыт мафий, подпольных организаций, вот этого всего. Заискивающий взгляд и кочевнический флаг счастья не принесут.

Снова и снова реальность приводит русских в тупик, воспетый когда-то Володиным – Путин это Россия. Но нужно уточнить: Путин это Россия ровно в той мере, в какой Россией не хотите быть вы сами. Каждый получает именно то, чего он на самом деле хочет, и не вина Путина в том, что слишком многие его недовольные подданные хотели быть не свободной сильной нацией, а обезличенным и лишенным свойств фрагментом общемировой толпы. В толпе тебя затопчут, и концов никто не найдет. Сейчас, когда спорят о коллективной ответственности, иной русский жалобно спросит – но вот с белорусами же не так, их как-то умеют отделять от Лукашенко, почему же с нами иначе? Ответ на поверхности – белорусов от Лукашенко легко отделить даже не потому, что они митинговали против него всей страной (да и кто это может подсчитать точно), нет – просто белорусы, протестуя, начинали с того, что они

…В 2005 году Илью Яшина посадили на сколько-то суток в минский изолятор на Окрестина, условия были не очень, и опыта пребывания под стражей тоже тогда у российских активистов не было, и Яшин ругался с белорусскими охранниками, орал им – «Мы из ядерной державы, мы вам покажем». Наивно, даже глупо, но интуитивно – очень точно, практически бесспорно. Мы не из бело-сине-белого табора, мы из великого народа и великой страны. Вы обязаны пустить нас на свой прайд, пидорасы.

27 июня 2022

«Внутригородской поселок Ханкала» – Кадыров не просто так сделал этот топонимический акцент, внутригородским поселком Ханкалу не называли с 1995 года, когда во время первой чеченской войны федералы окопались в этом военном городке (именно в Ханкале перед российскими солдатами выступали Шевчук и другие музыканты; Шахрин пел вместо «мал-мала» – «У нас дома детей Ханкала»), вернулись в начале второй и остаются там до сих пор. Чечня менялась, кадыризировалась, а в Ханкале не действовали старинные чеченские обычаи, не было законом «Ахмат сила», не было боевым кличем «Аллаху акбар». Единственное, пусть и не имеющее особого практического значения завоевание двух чеченских войн – островок большой России посреди халифата, малая земля, но теперь – внутригородской поселок, потому что впервые за все годы федеральное минобороны согласилось с инициативой чеченских властей создать моноэтнические соединения «с внушительным контингентом личного состава». Четыре новых батальона – «Север-Ахмат», «Юг-Ахмат», «Запад-Ахмат» и «Восток-Ахмат», – войдут в состав российской армии и разместятся в Ханкале. Федеральный островок чеченизирован, Ханкала возвращается в родную гавань.

Учитывая, что федеральный военный городок (еще, конечно, федеральная ФСБ, но с ней пока сложнее) чем дальше, тем противоестественнее выглядел в условиях победившей вокруг него кадыровщины, проникновение Кадырова в Ханкалу выглядит недооцененной и очень важной символической победой, к которой чеченские власти шли много лет, но добились только теперь. А чем «теперь» отличается от «раньше» – тут большой загадки нет. Прямо сейчас помощник Кадырова по силовому блоку Апты Алаудинов по федеральному телевидению рапортует о взятии Северодонецка и скором взятии Лисичанска, и тут не имеет значения, в самом ли деле решающую роль в этих эпизодах сыграли кадыровские (формально относящиеся к российскому МВД и Росгвардии) отряды – можно сколько угодно шутить про тик-ток войска, нарываясь на риск публичных извинений, как когда-то Ходаковский, но в российской реальности кто рапортует о победе по телевизору, тот победитель и есть, и в этом смысле кадыровские «дорогие БРАТЬЯ» находятся вне конкуренции (нечеченские силы, как известно, даже имена своих командующих скрывали четыре месяца). В довоенные годы, когда необъяснимой выглядела страсть Путина к задабриванию кадыровских боевиков, знающие, да и незнающие тоже, люди объясняли, что Путин возлагает на чеченские отряды какие-то особые надежды – см. слухи времен Болотной о разгоне митингов силами кадыровцев. Сейчас, видимо, надежды оправдались, и то, что было невозможно еще полгода назад – чеченские нацбаты в составе российской армии, – выглядит теперь как плата Кадырову за Мариуполь и Северодонецк.

Об этой войне с самого начала говорят, что неясны ее реальные цели и не видна та точка, в которой войну можно будет считать выигранной. Это, разумеется, так, только неясность, о которой идет речь, ограничена нечеченской Россией. То есть это для нечеченской части России непонятно, за что она воюет и чего хочет. У кадыровской Чечни с целеполаганием все в порядке. На дальних подступах, вдали от собственной земли, не подвергая риску ее и ее людей, они ведут войну буквально за то же, за что воевали их отцы и, кто постарше, они сами, двадцать семь и двадцать лет назад. Зайдя в Северодонецк, они отвоевали себе Ханкалу. Возьмут еще что-нибудь, добьются и укомплектования местными кадрами УФСБ по Чечне, и вывода нечеченских вооруженных сил с территориии республики, и – а вот чего еще можно хотеть в этой ситуации?

Сейчас применительно к кадыровским боевикам в моде словосочетание «преторианская гвардия» – что ж, очевидно, это может быть одной из целей войны для чеченской стороны. Завоевывая дополнительное доверие и симпатии Путина, они смогут конвертировать их в политическое, силовое и финансовое влияние в нечеченской части страны. Преемнические амбиции Кадырова, когда о них заходила речь в довоенные времена, воспринимались как нечто заведомо несерьезное и невозможное, но сейчас все меняется – как и положено, постепенно и незаметно. Будет меняться и дальше. Если батальон «Юг-Ахмат» расположится в Ханкале, кто помешает разместить «Москва-Ахмат» в Кубинке, или «Урал-Ахмат» под Челябинском, или «Балтика-Ахмат» в Калининграде. Логично было бы и укрепить федеральное правительство каким-нибудь «дорогим БРАТОМ» в ранге вице-премьера. Может быть, при очередной ротации губернаторов зайдет речь о горизонтальном перемещении какого-нибудь Героя России из Грозного в какую-нибудь богатую область – почему бы, в самом деле Чеченской республике не взять шефство да хоть бы и над Ханты-Мансийским округом. Или над Петербургом – Беглова люди не любят, а тут будет назначенец с хорошим грозненским опытом, и мусор уберет, и к зиме подготовится. Война ведь должна производить новую элиту, а кроме чеченцев кандидатов ведь и нет – в медийной кампании, посвященной «героям СВО», фигурируют в основном убитые, никаких новых генералов в публичном поле нет, даже (давно всем известного) Суровикина рассекретили только что. В этом смысле чеченцы вне конкуренции – смело входили в чужие столицы и возвращались без страха в свою, то есть в нашу, в Москву.

Но это – понятное дело, программа-максимум. Успешная кадыризация России возможна только в случае военной победы на Украине, еще большего политического похолодания внутри России, существенного изменения внутриэлитных расстановок. Чтобы Кадыров стал президентом России, а его батальоны расположились у русских миллионников, должно еще много всякого произойти такого, что, может быть, и не произойдет никогда. А если не произойдет, и если прорыва на федеральный уровень не случится – всегда остается Чечня, которая уже сейчас, по итогам четырех военных месяцев, стала более сильной, более самостоятельной, более пригодной к разговору с Москвой на равных, а то и с позиции силы.

29 июня 2022

Уезжает воевать на Украину активист (у них это называется консул питерского домена; апдейт: уже бывший консул, сейчас просто активист) юнемановского «Общества будущее» Ярослав Лёвин. В твиттере у него пронзительная переписка с одиозным (Екатеринбург, незнакомка, закладка) либералом Литреевым, который его ожидаемо осуждает, а Лёвин в ответ описывает себя в,

Теперь свой Мурз впервые появляется у правых. Или не Мурз, а Яшин, у которого тоже нетипичная и при этом образцовая по меркам его среды судьба – единственный не стал уезжать, дождался ареста в Москве, проявил себя максимально смелым и последовательным, не имея при этом никакой сформулированной цели. Мурз в Яшина в свое время, между прочим, бросал помидоры, а сейчас понятно, что они гораздо более схожи, чем казалось раньше. И Лёвин из того же ряда, хоть ему это наверняка не понравится.

Петербургский юноша, которому оказалось недостаточно даже компромиссного (как у многих в этом кругу) «поеду в тыл с гуманитарной помощью или тепловизорами». Человек, ставящий смертельный эксперимент на себе самом и готовый проверить свои убеждения в боевой обстановке.

По соцсетям не очень понятно, куда и кем он записался – судя по тому, что он хвастается отсутствием минимальной боевой подготовки, вряд ли речь может идти об отправке контрактником через военкомат или по линии пригожинских бандитов, скорее каким-нибудь добровольцем в составе «союзных сил»; неясно также, уехал он уже или еще нет – судя по твиттеру, пока у него происходит что-то вроде перестроечного кинофильма «Облако-рай», когда парень из депрессивного общежития вообразил, что уезжает куда-то навсегда, и все его долго и натужно провожают. В любом случае стоит сказать, что есть еще надежда, что на плечо ему еще успеет лечь отцовская или сопоставимая с нею по весу рука, способная удержать его от заявленного шага, который, безотносительно произносимых слов, аморален в принципе уже даже с той точки зрения, что чайлд-гарольдовское испытание собственной воли само по себе основано на эгоизме, и чужой (он скажет, что там свои, но это значения не имеет, в экзистенциальных вопросах чужие все, кроме тебя самого) ад, чужая беда и чужие смерти не должны становиться аксессуарами и тренажерами для самоутверждения и самоиспытания. Конечно, звать других людей на войну, сидя на диване, еще подлее, но можно ведь и не ехать, и не звать – разве нет? Он скажет, что нет, и сошлется на убеждения, убеждения нужно уважать, наверное, и в порядке уважения к его убеждениям скажем, что смертельный риск, сопутствующий его решению, в некоторой степени его извиняет, и если не думать о тех людях, которых он сам может убить, формула «мое тело – мое дело» к Лёвину пожалуй что и применима, уж своей-то жизнью он волен распоряжаться как ему вздумается, и в сравнении со, скажем, Идовым, делегирующим свои убеждения украинской ракете, Лёвин выглядит гораздо лучше.

Другое дело, что хуже смерти – если его там сделают военкором. Имя уже на слуху, таких имен мало, и очень велик риск, что найдется кто-то, кто, согласовав со всеми инстанциями, устроит Лёвину там не то, что он себе воображает, а такое идеологизированное сафари в стиле «прилепинского батальона» или чеченских тик-ток войск, то есть смертельный риск уменьшат, а моральный доведут до максимума, и Лёвин к осени станет таким «Владленом Татарским», объясняющим на трупах, что России не оставили выбора. В этом случае военный опыт станет не извиняющим, а отягчающим обстоятельством.

Сам он, стоит отметить, мразью становиться не собирается и, хоть и не пишет об этом прямо, надеется быть героем, и если цинично – для молодого человека с уже обозначенными политическими амбициями славный военный опыт (тем более что сейчас модно рассуждать, как изменится общество в присутствии ветеранов этой войны) может стать важнейшей строчкой в резюме, а сам Лёвин – новым Руцким, Лебедем, Аушевым или вообще кем-то беспрецедентным, если учесть явное нежелание нынешнего российского начальства впускать в политическое и вообще в любое публичное пространство каких угодно героев этой войны. Как амбиции Лёвина смогут сочетаться с политическими обстоятельствами в России – об этом возможно думать только в контексте послепутинского переустройства общества, потому что до него ответ на этот вопрос будет простым и неприятным, и сам Лёвин, встретив на фронте какого-нибудь, скажем, (Александра Аверина?) опытного нацбола, сможет непосредственно у него узнать, как встречает Россия политически мотивированных ветеранов Донбасса, кого сажает, кого убивает на месте – и интересно, предусмотрел ли Лёвин этот риск для себя сейчас?

Смерть, моральная деградация, государственные репрессии – риски понятны, а есть ли оптимистичный вариант его военной судьбы? Кажется, есть, но всего один – честно отвоевав и демобилизовавшись, вернувшись поседевшим или просто с бездной в глазах, станет самым радикальным, не чета Литрееву, пацифистом и ненавистником войны, знаковой и системообразующей фигурой для всего поколения камрадствующих мальчиков, готовых смотреть на людей как на точки на геополитической карте. Человеком, способным на их языке и собственном опыте объяснить, какое это все на самом деле недопустимое дерьмо, а еще – найти способ, как из этого дерьма выбраться хотя бы им, для которых честная и искренняя любовь к России обернулась лояльностью авантюре Владимира Путина. Лёвин, конечно, не за этим туда едет, но тем ценнее будет (может быть) тот опыт, который он там найдет. Уже упомянутый здесь Лебедь, вошедший в российскую историю прежде всего непопулярным в наше время Хасавюртским миром, имел колоссальный по меркам наших невоевавших ястребов боевой опыт – собственно, потому и закончил войну. «Общество будущее» в нынешней российской политике – классические гадкие утята, а ведь именно из них, как все знают с детства, в конце концов и вырастают настоящие Лебеди.

4 июля 2022

Понятно, что это было вопросом времени; рутинизация войны – это в том числе когда новости из тыла производят больше впечатления, чем происходящее на фронте, и с такой точки зрения последняя неделя выглядит образцовой.

В ночь на субботу российские силовики хладнокровно и безжалостно убили ученого-физика Дмитрия Колкера, которого тремя днями ранее, несмотря на терминальную стадию рака, арестовали по сомнительному

В пятницу в Петербурге на выходе из ледовой арены в Купчине бойцы СОБРа и оперативники уголовного розыска (группа захвата состояла из десяти человек) задержали вратаря хоккейной сборной России Ивана Федотова, ранее подписавшего контракт с американским клубом «Филадельфия Флайерз». Сначала сообщали, что Федотову может грозить тюрьма за уклонение от военной службы, к вечеру воскресенья стало известно, что хоккеист уже доставлен в Североморск, где, как предполагается, он проведет ближайший год в качестве солдата-срочника (также писали, что Федотов, возможно, будет служить на Новой земле).

В четверг под домашний арест по обвинению в мошенничестве поместили одного из наиболее влиятельных российских ректоров Владимира Мау, возглавляющего РАНХиГС. Будучи максимально умеренным представителем сообщества «системных либералов», Мау ни разу публично не критиковал политику Кремля, в том числе войну на Украине, подписывал все необходимые коллективные письма лоялистов, но это не спасло его от уголовного дела.

Связывать эти три сюжета в один, очевидно, было бы спекуляцией – вряд ли кто-то в Кремле или на Лубянке сидел над календарем и планировал, что первые дни июля должны стать временем активизации репрессивных практик. Мау, скорее всего, задело давно существующим делом Шанинки, хоккеист вроде бы обидел хоккейный ЦСКА, принадлежащий влиятельной и опасной «Роснефти», с ученым тоже, наверное, что-то совпало как минимум в том смысле, что кто-то в новосибирском УФСБ давно с его помощью хотел заработать звездочек или орденов и ни с какими календарями не сверялся. Единого центра принятия решений не существует, все происходит само, заговоров нет – да, разумеется, но какая разница, на чем основано это манифестирование государственной бесчеловечности – в какой-то мере централизованное планирование даже выглядело бы менее жутко, чем эта явно несогласованная тройная серия автоматических рефлексов самых разных элементов системы. Тут никто ничего не имеет в виду и никто ничего не хочет сказать, государственные челюсти не нуждаются в сигналах из мозга и работают по собственной программе. Если искать какие-нибудь закономерности, можно (с огромной натяжкой, конечно) предположить, что трагические сюжеты с участием относительно благополучных граждан если почему-то и участились, то прежде всего потому, что традиционные, привычные группы риска после начала войны перестали существовать – не осталось ни активистов, ни журналистов, и даже «дела за репост» в нынешних условиях заводить сложнее, чем в прошлые годы, потому что никто уже ничего такого не репостит, люди стали умнее и осторожнее, и прямо сейчас возникают новые группы риска в диапазоне от лоялистов до хоккеистов. Но даже если такая натяжка укладывается в смысл происходящего, одной ею репрессивный уикенд объяснить невозможно. Война, даже если она стала для общества фоном остальной жизни, все равно определяет контекст, в котором происходит все в том числе в тылу. Как известно, даже большевики во время войны не то чтобы совсем притушили свой репрессивный фитилек, но ни «московских процессов», ни «ленинградских дел» в 1941-45 годах не происходило, а в сравнении с годами большого террора военную четырехлетку в советском тылу можно вполне серьезно назвать оттепельным периодом, что, в общем, естественно – чем уязвимее государство, тем нужнее ему доверие людей. Велик соблазн допустить, что избыточная свирепость российских силовиков в последние дни – на самом деле тоже такой неосознанный популизм, когда государство сигналит подданным, что пришло время разобраться с теми, кого у нас не любят – но если Мау и хоккеиста под эту гипотезу еще можно подтянуть, то уж издевательство над умирающим ученым даже по самым людоедским меркам оправданию не подлежит. Да ведь и в оправдании никто давно не нуждается – нынешний порядок общественных отношений построен на чем угодно, но точно не на иллюзиях, все друг про друга все понимают, и даже не скажешь, что убивая ученого и забирая в армию спортсмена, система прощупывает новые границы допустимого для себя; перефразируя патриотическую поговорку, можно сказать, что границы допустимого для российской власти не заканчиваются нигде и в прощупывании не нуждаются. Собственно, это уже сейчас важнейший итог войны, которая явочным порядком изменила прежний общественный договор и зафиксировала, что государство имеет право ставить общество вообще перед каким угодно фактом. Вряд ли это право было среди реальных целей войны, но именно оно оказалось завоевано, наверное, в первый ее день, и уж от него-то государство не намерено отказываться. Право насмерть замучить профессора в тюрьме, право поломать жизнь знаменитому спортсмену, право разрушить собственный важнейший университет (и без счета театров, но мы их сейчас даже не вспоминаем, потому что там хотя бы никого не посадили и не убили) – за эти свои ценности российское государство сражается отчаянно и самозабвенно. Казаки с кадыровцами в Лисичанске празднуют победу именно этих ценностей.

6 июля 2022

Нельзя сказать, что в девяностые никто ни с кем не ссорился «из-за политики» – было «Голосуй или проиграешь», была чеченская война, было и вообще переустройство общественной жизни, когда вдруг оказалось, что один прежний нонконформист готов петь на презентации в казино, а другой сидит с Лимоновым в бункере, – всякое бывало, но сейчас даже самые острые противоречия тех лет кажутся генеральной репетицией того, что происходит теперь, когда трагедия украинской войны наложилась на во многом новую традицию отмены, в наших условиях соединившую и западную новую этику, и отечественную культуру нерукопожатности. Анатолий Крупнов умер задолго до всего этого, двадцать пять лет назад. Он играл в супергруппе Гарика Сукачева «Неприкасаемые» и тогда же разрешил Сукачеву исполнять его, Крупнова, песни, включая классическую «Я остаюсь»:

Ты говоришь, что здесь достаточно зла,

И ты спешишь скорей отсюда уйти,

Ты говоришь, что мне неволя мила,

И свято веришь в правду другого пути.

Бежать и плыть, лететь, куда, все равно,

Лишь бы туда, где нет и не было нас.

Ты говоришь, здесь все погибло давно,

И слишком много чужих среди нас.

Сейчас уже вообще трудно установить, о чем на самом деле была эта песня в момент написания – о колбасной эмиграции, о евреях, или вообще ни о чем, сугубо под настроение, – но сейчас понятно какой контекст. На фоне протестного отъезда из России многих знаковых фигур отечественного масскульта, включая рок-музыкантов, оставшийся в России и поддерживающий Z-операцию Сукачев вместе с

Я здесь привык, я здесь как будто в строю,

Я вижу все, хоть здесь и мало огней.

И на ногах я здесь так твердо стою,

А чтоб стоять, я должен держаться корней,

– но то, что не бросалось в глаза в девяностые, кажется теперь существенным, вот та неуверенность в себе («и пусть я немного боюсь», «я здесь привык», «здесь мало огней» и т.п.), естественная для девяностых, звучит теперь отчаянно именно потому, что поется нарочито уверенным тоном и людьми, которые демонстративно ни о чем не рефлексируют, первый из которых даже не запевала Сукачев, а гораздо громче звучащий в этой записи Шнуров. С ними Маргулис, Сурганова, Шахрин, Скляр, Настя Полева, Галанин, Чиграков, Гаркуша – имена первого ряда, каждый из которых либо занимает «умеренно патриотическую» гражданскую позицию, либо молчит о войне; заведомых упырей в списке при этом нет. Будь там Чичерина или, скажем, Юта, было бы проще, но их не позвали – возможно, умышленно. И песня именно такая, не что-то из (отвратительных в нынешнем военном контексте) песен Великой отечественной и не из условного Акима Апачева («лето и арбалеты, ща вагнера́ подъедут») – честный и грустный Крупнов, больше тоски, чем оптимизма. С другими голосами и другой песней было бы проще – опять, мол, эти Z-шники пробили дно. А эти не пробили, и даже Шнуров в таком окружении и с такой песней выглядит совсем не как в своих же пригожинских частушках последних месяцев.

Общественный раскол был у нас, конечно, и раньше, но этой весной он дошел до предельных значений. Культура отмены и отмена культуры впервые за годы оказалась почти институционализирована – власть громит театры, поощряет изъятие из продажи книг, в телевизионные стоп-листы, состоявшие когда-то из политических оппозиционеров, попадают невозможные еще вчера имена вплоть до Максима Галкина. Можно, конечно, нарисовать лубок, в котором будут продажные мерзавцы, подпевающие Путину с внутренней стороны границы, и честные мастера, верные правде в своем изгнании – в этом лубке будет мечта, чтобы мастера вернулись, а мерзавцев чтобы прогнали. Чтобы Хаматова опять в «Современнике», БГ – в Кремле, Галкин – по телевизору, а Чичерина – в рехабе, Прилепин – в тюрьме, Апачев – в окраинном «Жилищнике» с метлой. Но повертите эту мечту в голове – Апачеву, положим, метлу вы дадите, но даже для Сукачева – сможете ли вы найти метлу, хватит ли вам сил и совести отменить такого заметного и важного артиста? Да и даже на Шнурова – хватит сил?

В прекрасной России будущего любопытный школьник найдет на помойке книгу без обложки – что-то интересное про Соловки, ни на Солженицына не похоже, ни на Шаламова, принесет домой, покажет родителям – смотрите, интересно, и написано хорошо – а родители отведут глаза и скажут, что не надо это читать. Почему? А просто не надо и все. Молодой режиссер станет снимать прогрессивное кино про Путина и придумает сцену, в которой некий генерал пьет с Путиным чай и вдруг хватает Путина за ворот и макает лицом в торт – снял, смонтировал, а немолодой продюсер крякнет – да это ж у Михалкова было. У кого? – режиссер непонимающе хлопает глазами.

Разрушая довоенную Россию, Путин и его люди зачистили отечественную культуру от многих важнейших имен и явлений, и невозможно спорить с тем, как это трагично, ужасно и несправедливо. Русская культура катастрофически обеднела без «Гоголь-центра», без Быкова, без Гребенщикова, без Хаматовой, без Пугачевой – но именно обеднела, это важно, потому что слишком велик соблазн посмотреть на нее так, что она просто переместилась в изгнание, подполье или просто в антипутинскую часть общества, но такой взгляд подразумевает ту же политическую монополию, которую навязывает Путин. Даже если лучшие отменены или изгнаны, это не значит, что они и есть вся культура. Изымать из русской культуры Быкова преступно, но и Прилепина изымать из нее нельзя – да, он наш Гамсун, да, он наш Горький в самом плохом смысле, но ведь и без Гамсуна с Горьким нет культуры, и уничтожить их ни у кого не получилось.

У патриотических блогеров и прессы популярная страшилка – что Ургант готовится к возвращению на телевидение. Они, чувствующие себя бенефициарами путинской революции сверху (революция, как известно – сто тысяч вакансий), боятся неизбежного реванша отмененных и правильно делают. Но реванш, в котором даже не Макаревич, а какой-нибудь Дима Спирин (экс-солист группы «Тараканы», сейчас эмигрант, на концерты в Цюрихе продал два билета, в Женеве ноль, и даже в Прибалтике похожая картина) будет пытаться заполнить собой пустоты, образовавшиеся после отмены Сукачева и Шнурова – такой реванш будет не менее омерзителен, чем нынешнее торжество Чичериной. Сейчас книги Акунина не пускают в магазины, в которых много Прилепина, и это чудовищно. Но точно ли вы хотите приоритетной выкладки Акунина или Быкова при условии изъятия из продажи «Обители» и «Саньки»? Быть разрешенным и поощряемым, когда других гонят и запрещают – стыдно по модулю, а не только когда запрещают кого-то хорошего. Сейчас «те» давят «этих», но глупо мечтать о том, чтобы «эти» когда-нибудь стали давить «тех» – это ведь будет точно так же, как сейчас, только, может быть, чуть в других декорациях. Мечтать лучше о том, чтобы места хватило всем, а уж чем вымощена дорога к этой мечте – ну да, наверное, «плохие» будут должны как-то исправиться и измениться, но этого не произойдет никогда, если «хорошие» останутся упоены своей правотой, из которой следует нетерпимость, из которой следует ненависть. Если мечта – это свобода, а не террор, то чем-то важным придется пожертвовать и тем, кто сегодня за мир.

Думать об этом весной было, кажется, невозможно. Если получается сейчас – наверное, еще один признак рутинизации. Наверное, это плохо. Наверное, стоит отложить мысли о будущем примирении до окончания войны или до окончания Путина. Но однажды об этом придется думать, то есть можно не думать и готовиться уже сейчас к будущей другой диктатуре, но лучше не надо, естественнее мечтать о свободе.

8 июля 2022

Об такие новости уже и не спотыкаешься, они давно идут сплошным ровным потоком. Сегодня, например, член СПЧ

Самые одиозные черты советской жизни входят в жизнь российскую без особых скандалов и сенсационного шума, в рабочем порядке, да ведь и не скажешь, что происходит нечто невероятное – действительно ведь с девяностых еще годов ностальгировали, скучали, а если объяснять, что скучали не совсем по этим вещам, то как будто специально на такой случай – история хоккеиста Федотова, который играл в свитере «СССР», явно тоже имея в виду ностальгию только по хорошим вещам, а в итоге вернулся в СССР по-плохому – через полицейское задержание, военкомат и дальний северный гарнизон.

Трудно сомневаться, что и высшая российская власть, – прежде всего Путин, но и не только он, а примерно все, – не отделяет себя от советской истории и искренне пытается наследовать советскому Кремлю, советской армии, советской Лубянке, советскому МИДу. Здесь тот же, наверное, принцип – когда ностальгируя по чему-то хорошему, получаешь плохое. Мечтаешь делить мир в Ялте, а получаешь отказ в коллективном фотографировании и ужине на саммите – Лавров ведь в этом смысле оказывается в том же положении, что и Федотов. Как и к хоккеисту, великая эпоха поворачивается совсем не тем боком, по которому он скучал – но в принципе, эту формулу можно и усилить. О хоккеисте ведь все говорят, что он прежде всего дурачок, и вряд ли его представление о советском прошлом выходит за пределы простенького «носили буквы СССР на своей форме и выигрывали». Но кто сказал, что у Путина, Лаврова и прочих представление об СССР более сложное?

Перед нами ведь поколение позднесоветских обывателей, у которых не было ни желания, ни времени думать на эти темы. Но если они хотя бы смотрели в детстве фильм «Старик Хоттабыч», то помнят, наверное, как джинн наколдовал в подарок Вольке телефон – красивый, мраморный, но совершенно пустой внутри. Как аппарат выглядит внешне, Хоттабыч мог понять, как устроен – это было за пределами его представлений о мире.

Нет, например, сомнений, что поколение Путина вполне искренне считает, что, не будучи частью «коллективного Запада» (тоже, кстати, новое, непредставимое в семидесятые выражение), Советский союз был самодостататочным экономически, технологически, культурно. Понимают ли они, что представление о Советском союзе как об осажденной крепости, внутри своих стен жившей какой-то интересной жизнью, к реальности отношения не имеет? Из семидесяти советских лет противостояние с «коллективным Западом» или, как тоже модно сейчас (не тогда!) называть – с «англосаксами», – занимало не больше двадцати, и эти двадцать были, возможно, худшими годами в советской истории – первые годы холодной войны до смерти Сталина и последние предперестроечные годы после ввода войск в Афганистан. На другой чаше весов – концессии двадцатых годов, американская индустриализация тридцатых, союзничество во Второй мировой войне, начатая Хрущевым и не прерванная до самых девяностых традиция импорта американского и канадского зерна, да и перестроечные шесть лет великой дружбы – это тоже ведь советская история. В лучшие годы своего существования Советский союз был максимально интегрирован в западный мир – разумеется, как неполноценная его часть, как периферия и, если угодно, криптоколония, но эти детали значения не имеют, важно то, что по-настоящему государство большевиков уверенно могло стоять на ногах только при условии хороших отношений с большим Западом. Претендуя на советскую реставрацию, российская власть не понимает, что реставрирует конкретный 1948 или 1983 год, которые сами по себе запрограммированы на оттепель и перестройку соответственно.

Тот же мраморный телефон – игры с идеологией, культурой, пионерией, однопартийностью. Смутно догадываясь, что нематериальная составляющая имеет значение, они не могут вспомнить или понять, какое именно, или даже, ориентируясь на те времена, которые застали сами (когда никто уже не верил в коммунизм, когда дремали на партсобраниях и называли Ильича Лукичом), нарочно воспроизводят заведомую мертвечину, видя именно в ней нечто магическое, что сможет обеспечить величие и силу. Насколько жизнеспособна такая логика? Будем считать, что ответа пока нет, хотя он, конечно, есть.

То же и с дружбой народов. Путинское «я лакец» нехорошо звучит и с точки зрения русского интереса (высшая форма пресловутой многонационалочки, попытка выдать Россию за альянс равных между собой 666 народов), и с точки зрения борцов с колониальным мышлением (как понадобилось мясо, так заговорил о лакцах), и, помимо прочего, демонстрирует его представление об устройстве империи, хотя советская модель, основанная на «дружбе народов», скорее антиимперская – задуманная Лениным как первый шаг к общемировому союзу социалистических государств, на практике она оказалась лабораторным экспериментом по ускоренному созданию будущих новых независимых государств. За семьдесят лет не было ни дня, чтобы 15 (или 16, как при позднем Сталине) республик жили общей жизнью или двигались в одном направлении. Все знают, что максимально несоветской даже в самые советские годы была Прибалтика, но что, моноэтническая Армения, основанная на трагедии геноцида и служившая точкой притяжения для всех армян мира (даже при Сталине не прерывалась репатриация, и первый постсоветский президент страны советский ученый-филолог Тер-Петросян – уроженец Сирии), или среднеазиатские республики хоть когда-нибудь производили впечатление успешно интегрированных в новую общность? Нет, советская история неумолима вела их к независимости, и сам Путин говорил об этом на примере Украины в своей знаменитой предвоенной лекции, но, видимо, в написанные кем-то для него слова он не вдумывался – а если вдумываться, то думать надо о том, что завтра будет с Татарстаном или Якутией, и сколько людей погибнет под обломками уже Российской Федерации, пытающейся механически воспроизводить советское национально-государственное устройство, не вникая в его особенности и механизмы.

Конечно, если бы Путин и его люди воссоздавали советскую систему грамотно, умно и тщательно, в этом тоже не было бы ничего хорошего. Но это был бы другой разговор – да и другой, принципиально другой Путин. То, что мы имеем сейчас – реконструкторская игра силами колхозных энтузиастов. Шанса на исторический успех у нее, слава Богу, нет в принципе.

11 июля 2022

Илью Красильщика объявили в России в розыск, комментаторы в соцсетях ему сочувствуют и пишут слова поддержки, и кажется, что никому не неловко, хотя стоило бы – понятно, что для

То есть, если кому не хватало документального, формального разграничения между теми, кто уехал, и теми, кто остался – вот оно, оно существует, оно понятное и наглядное, и странно было бы, если бы оно не касалось остальных сфер жизни. В России для тебя имеет значение дефицит картошки во «Вкусно и точка», новые прецеденты правоприменения по статье о фейках, ограничение на валютные операции и буква Z на школьном утреннике. За границей эти вещи не значат ничего и на жизнь не влияют никак, зато оказываются важны трудности с беженством или видами на жительство, бытовые конфликты с украинцами или местными («на меня наорал немец, а я не спросил, где воевал его дедушка», – такое реально встречается в фейсбуке), персональные санкции, трудности в оформлении сделок для обладателей российского паспорта. По обе стороны границы слишком много того бытия, которое определяет сознание, и хотя странно противопоставлять, как будто они равны друг другу, сотни тысяч по одну сторону и десятки миллионов по другую, не о массах же речь; есть ведь диспропорция в медиа, в протестной среде, в шоу-бизнесе, и если вспоминать тех, чей голос слышен, тех, до кого кому-то есть дело, лидеров, если совсем грубо, общественного мнения, то может оказаться, что тех, кто уехал, уже сейчас не меньше, чем тех, кто остался. Наверное, это оптический обман, и наверное, действие этого обмана ограничено во времени – если все затянется, одни сойдут на нет, другие возникнут пусть даже и из ниоткуда, а третьи вообще вернутся. У метрополии в таких вещах всегда есть ощутимая фора, но пока прошло слишком мало времени, довоенные контуры общественного раскола еще не разрушились, и антивоенно или антипутински настроенные люди «там» и «тут» еще не чувствуют отчуждения друг между другом, хотя уже пожалуй что и пора.

Откуда проще болеть за украинскую армию и новое поставленное ей западными союзниками оружие – из Москвы или из Берлина, из Белгорода или из Риги? Значение здесь имеет даже не перспектива быть наказанным «за фейки», если ты в России – нет, тут уже речь о самом прямом толковании войны. Разрушенный дом в России, убитые граждане России, военные на фронте или мирные под ракетным ударом, сожженная нефтебаза – пребывание в третьем месте, то есть вне и России, и Украины, равноудаляет тебя от обеих воюющих сторон, позволяя болеть за Украину в полную силу, о России при этом не думая иначе как о средоточии зла, заслуживающем любых кар. Уезжая из Москвы прежде всего от войны, антивоенный российский интеллигент по факту уезжает к новому окружению, новому контексту, новой точке наблюдения, и нельзя сказать, чтобы он, уехавший, был к этой перемене хорошо подготовлен – на форсмажорность внезапного отъезда накладываются особенности картины мира, приоритеты прежней общественной дискуссии, буквально – то обстоятельство, что в довоенной Москве в этой среде чаще спорили о гендерных делах или о расизме с колониализмом, а не о «судьбах родины», не о соотношении между властью, государством и Отечеством, да даже и не об Украине – она как вышла из моды в 2014-м, так вернулась только сейчас уже в статусе необсуждаемой и непогрешимой жертвы.

Каким бы фантастическим сейчас ни было падение Москвы, расставание с Россией в нынешних обстоятельствах делает допустимым и такой сценарий, и какой угодно вообще. Когда Дмитрий Муратов говорит Евгению Киселеву, что тот скоро сможет вернуться в Москву возрождать НТВ, он ведь что-то имеет в виду, правда же? Оформляясь в диаспору, наша политэмиграция не может не задумываться о своих перспективах, в том числе перспективах возвращения, которые в самом общем виде привязаны к «когда это все закончится». А как может закончиться это все? Кто закроет дело против того же Красильщика – одумавшийся Бастрыкин, или пожар городских боев, в котором сгорают и уголовные дела в том числе? При такой постановке вопроса бои в Москве и более реалистичны и, даже если пока страшно сознаваться в этом вслух, более допустимы. Если смотреть на Москву из-за границы.

А если смотреть изнутри – даже если война не нравится и Путина ненавидишь, вряд ли сам станешь желать себе пожара. Желаемая развязка – более умеренна, чем у эмигранта, и менее очевидна в деталях, зато периферийные, не связанные непосредственно с войной вещи начинают иметь большее значение. «Я против войны, но», – новая интонация у, по крайней мере, некоторых оставшихся. Думать, как в марте, только о войне, не получается уже ни у кого, а дальше начинается турбулентность.

Ты не знаешь, как именно должна закончиться война, но при этом у тебя уже есть четкое представление о том, чего ты уже лишился и можешь лишиться в ближайшем военном (если оно так и будет военным) будущем – довоенная обустроенность повседневности, нарушенная уже сейчас, пусть и не так сильно, как у украинцев, становится более понятной и важной целью, чем абстрактный «мир», а вопрос, кто виноват, уже не исчерпывается надоевшим ответом «Путин», и по мере того, как непосредственно война встает в один ряд с другими проблемами – калининградским транзитом, запрещенными артистами, неработающими лифтами, картошкой в «точке», да чем угодно еще, – рядом с Путиным в списке виноватых вполне естественно оказываются и лицемерный в своей обретенной вдруг бескомпромиссности Запад, и даже украинцы, а степень гражданской гибкости в таких координатах характеризуется, видимо, соотношением между теми, кого ты винишь в происходящем. Если Запад уже на первом месте, ты сдался и поплыл по волнам лояльности, если на первом месте все еще Путин – будем считать, что основные испытания впереди.

Вот, собственно, контур не заметного пока, но уже случившегося раскола недовольных войной. У уехавших мейнстрим – почти смердяковский, бабченковский. У оставшихся – формируется новая этика, в которой легитимным уровнем пацифизма оказывается по объективным (за высказывания сажают) причинам простое молчание и неучастие, а невоенная составляющая повестки основана на оппортунизме. Люди, которые «там», и люди, которые «здесь», неизбежно будут нравиться друг другу все меньше, и перспектива открытого конфликта между одними и другими

15 июля 2022

Послевоенная путинская Россия – то, о чем меньше всего хочется думать, хотя ничего более реалистичного за горизонтом нет. Договорились же по транзиту зерна, однажды и по прекращению огня договорятся. Обменяются последними пленными, отложат обсуждение спорных территорий, решат что-нибудь с газом и какими-нибудь самыми одиозными санкциями, доволен никто не будет, но, с другой стороны, мир, пусть и на время.

Меньше всего опасений вызывает именно то, что первым приходит в голову. Перспективы травмированного общества, роль вернувшихся ветеранов, массовый Z-реваншизм и общенациональный ПТСР – как-то по умолчанию все ждут чего-то такого, но, может быть, и не стоит ждать. Для посттравматического синдрома нужна травма, а само ее существование до сих пор под вопросом, и, за вычетом наиболее социально активных граждан любых взглядов, оснований относиться к войне как к общенациональному потрясению, возможно, и нет. Украинская кампания, конечно, отличается от сирийской и по масштабу, и по близости, нельзя забывать, что война уже неоднократно прорывалась на российскую территорию, но даже обстрелы Белгорода и приграничных сел с человеческими жертвами не стали (понятно, что прежде всего благодаря медийной подаче или даже неподаче) народной бедой, и сравнение с Сирией здесь хоть и кощунственно, но уместно – ну да, экспедиционный корпус отстаивает российские интересы где-то далеко, люди, у которых «такая профессия – родину защищать», делают свою работу, общество живет своей жизнью и, чем дольше воюют, тем меньше поводов о них вспоминать. Окончание войны, пусть даже и смазанное до «освобождения ДНР и ЛНР» или чего-то еще более невнятного, и не претендует на то, чтобы быть часом избавления или возвращения к «нормальной жизни» – колебания нормальности людям привычны (не забывайте, что войне предшествовали два ковидных года), и когда Путин объявит о выполнении поставленных перед армией задач, это будет просто новость в программе «Время», а не повод выбегать на улицу, обниматься и устраивать народные гуляния. Людей, которые сверх меры драматизируют происходящее, в любом случае меньше, чем тех, кто относится к не касающимся их напрямую событиям как к погоде, и последним никакую травму преодолевать не надо, и нет, здесь речь далеко не только о тех, кого с подачи Суркова несколько лет назад стали называть глубинным народом; грань между «простыми» и «непростыми» людьми гораздо менее четкая, чем принято думать, и на каждого пламенного гражданина с принципиальной позицией приходится не только тысяча Иванов Ивановичей, которые ходят на завод или копаются в огороде, ни во что не влезая и ни на что не претендуя, но и столько же Петров Петровичей, у которых или собственный бизнес, или престижная работа подразумевает более осознанную, чем у Ивана Ивановича, пассивную лояльность, включающую в себя как минимум молчание по тем поводам, по которым в политизированной среде принято орать, и точно такое же отношение к политике как к погоде – ну, как у тех рестораторов, которые всегда понимали, когда нужно закрыться, чтобы веранду не задело разгоном митинга (или подписать, что нужно, когда задержанных активистов прессуют не по политическим статьям, а по ущербу Мосгортрансу или тем же ресторанам). Иваны Ивановичи и Петры Петровичи не похожи друг на друга, но в главном едины, и это им предстоит, когда будет объявлено об окончании СВО, даже не начинать, а продолжать жить нормальной жизнью, как бы она ни отличалась от того, что есть сейчас и что было до войны.

Первая послевоенная задача, которая встанет перед властью – заполнение той политтехнологической и медийной пустоты, которая образуется после прекращения военной невротизации. Опыт показывает, что технологические умения и, что, пожалуй, даже и важнее, вера в их всесилие составляют основу поведения российской власти, и если, допустим, война заканчивается в четверг, то на следующий же день, в пятницу, общество окажется лицом к лицу с новой захватывающей проблемой, которая станет поводом и для ссор, и для надежд, и для гнева, и для злорадства – может быть, в первый послевоенный день мы, забыв об Украине, станем обсуждать громкую отставку или посадку, а может, в каком-нибудь регионе случится что-нибудь безотказно резонансное межнациональное, и военкоры из-под Славянска, не снимая бронежилетов, помчатся в очередную Кондопогу, которую Бастрыкин возьмет, конечно, под особый контроль – бывало же такое. Ретроспективный взгляд на довоенную историю путинской России подтвердит, что типичное ее состояние – калейдоскопическая смена ключевых пунктов повестки, и даже одни и те же люди (сейчас дуайеном этого корпуса бесспорно стал Дмитрий Медведев) могут, когда надо, быть либералами, а когда надо – ястребами, и никого это, по большому счету, не смущает.

Оттепели, наверное, ждать стоит – понятно, потешной, пародийной, имитационной, но если в послевоенной России перезапустится «Эхо Москвы» с Алексеем Венедиктовым, закроются несколько самых дурацких уголовных дел (прекратят, скажем, розыск Евгения Киселева), разблокируют соцсети компании Meta и отдадут вернувшимся из эмиграции артистам какой-нибудь малозначимый театр – это ведь тоже изменит Россию до неузнаваемости, и дальше можно будет спорить, в какой мере случившаяся оттепель достаточна, чтобы перестать смотреть на власть так же бескомпромиссно, как это было принято нынешней весной. Подточит бескомпромиссность, скорее всего, и снижение интереса к российско-украинским делам на Западе. Когда мы узнаем, что латвийский издательский концерн в новом сезоне режет косты и, в частности, закрывает «Новую газету. Европа» – у кого повернется язык в чем-нибудь обвинять возвращающихся в Москву журналистов, которые, пока Муратов передоговаривается с «Ростехом», устраиваются в ТАСС и РИА?

Открытым пока остается вопрос о новых границах общепризнанно допустимого насилия – вырастет ли преступность по мере возвращения домой ветеранов СВО и по мере миграции в не затронутые войной российские регионы жителей разрушенных городов Украины – в прошлом обычных обывателей, теперь в значительной мере деклассированных, подверженных всевозможным социальным рискам, в том числе криминальным. Наверное, грабить и убивать станут чаще, но не настолько, чтобы был повод говорить о невероятно резком росте преступности, тем более что и полиция (с Росгвардией) не станет сидеть сложа руки, будут приняты меры по усилению и обогащению, больше новых штатных единиц, больше нового оружия и спецтехники, больше денег – а новые кадры как раз с войны, с ними-то проблем не будет. Отдельно, наверное, стоит думать о новом сезоне политических убийств, и опыт зачисток заметных фигур «русской весны» после 2014 года располагает к тому, чтобы не удивляться, когда власть тихо избавится от какого-нибудь излишне активного позывного или, скажем, военкора, а уж говорить об

Конечно, может быть, что закончится все ядерной катастрофой, или распадом России, или падением Путина и последующим обустройством нового государства – но в списке потенциальных сценариев будущего вариант «как всегда» выглядит наиболее реалистичным и, как ключ к замку, подходит ко многим неясным моментам военной реальности – «все будет, как всегда, поэтому нет массового недовольства», «все будет, как всегда, поэтому нет и массовой поддержки войны», «все будет, как всегда, поэтому нет табакерки» и так далее. Несбывшиеся ожидания уравнивают тех, кто хотел брать Киев за три дня, и тех, кто ждал крушения режима.

18 июля 2022

На чьей стороне моральная правота в этой войне, уточнять, очевидно, не нужно, но людей, упоенных своей (да и в какой мере она своя, чаще делегированная) правотой, мы за эти пять месяцев тоже навидались, и нельзя сказать, что их всегда оправдывает происходящее на фронте или где-то еще – гибнут люди, рушится мир, но дурак не перестанет быть дураком, фанатик фанатиком, сноб снобом, и, откровенно говоря, еще вопрос, по какую сторону российского общественного противостояния кого больше (в процентном отношении, конечно). Другое дело, что «тех» с «этими» никто всерьез уже не сравнивает, и обе неравные части общества исходят из того, что жить им в дальнейшем так или иначе друг без друга, а это до сих пор похоже на утопию, и когда однажды все-таки придется разговаривать, тот, кто чувствовал себя абсолютно правым сейчас, обнаружит собственную уязвимость в, как он думал, самых защищенных местах своей системы ценностей.

Начать можно с многократно всеми высмеянного «где вы были восемь лет» – не стоит забывать, что смешным оно стало исключительно потому, что любители этого аргумента так высоко его ценили и так на него надеялись, что заездили его в первую же военную неделю, доведя до абсурда, а так-то – ну в самом деле, где вы были восемь лет? По умолчанию это вопрос об обстрелах Донецка, но даже оставив их за скобками – даже если до Донецка вам не было дела, может быть, в эти восемь лет в центре вашего, то есть антипутинской общественности, внимания было что-то другое на том направлении? Восемь лет назад Путин отрезал от Украины значительный кусок территории с людьми, установил там криминально-тоталитарную диктатуру с массовым террором, пытками, рабским трудом и прочим. Параллельно на этой территории погибали и попадали в плен российские солдаты и офицеры, и официальная Россия отрекалась от них, бросала их, забывала о них. Политика Кремля в Донецке и Луганске была беспрецедентной в сравнении с чем угодно, но ни независимая пресса, ни тем более антипутинские политические силы никогда не ставили донбасскую тему в центр своего внимания. Антипутинский мейнстрим митинговал против уточек Медведева, голосовал по спискам «умного голосования», самые продвинутые осваивали антиколониальный дискурс и гендер стадиз, и на этом фоне буквально единицы, несколько имен наперечет, продолжали следить за Украиной. Массовая гибель псковских десантников – до нее не было дела никому, кроме Шлосберга (партия «Яблоко», которую никто не любит), пленными и «боингом» занимался Каныгин из «Новой» (фу, чемезовская газета), об олигархах, захвативших предприятия Донбасса и эксплуатирующих местных рабочих-заложников, писала вообще прокремлевская «База», как и об убийстве Захарченко людьми из его собственного окружения. Не было в 2014-22 гг. ни одного момента, когда какая-либо из этих тем становилась главной для тех, кто был готов умирать во имя допуска Любови Соболь на выборы Мосгордумы, и когда сейчас наш неравнодушный фейсбук пытается освоить восьмилетний курс за пять месяцев – да, это выглядит так же фальшиво, как скорбь патриотических людоедов по жертвам очередного обстрела Донецка. Может быть, украинские радикалы не так уж неправы, когда очередного «хорошего русского» посылают к черту с порога?

Моральная правота подразумевает веру – в добро, правду, справедливость, то есть прежде всего в абстрактные категории. В военных условиях, когда со стороной агрессора логично ассоциируется все зло мира, так же логично отождествить добро с другой стороной, поставив всю свою систему ценностей на конкретные политические системы и конкретных людей-политиков. Казусы типа омбудсмена Денисовой, придумывавшей (уточним – зачем-то придумывавшей, так-то реальных и доказанных и без нее хватало) преступления российских военных, в кругу единомышленников можно игнорировать, но когда Z-оппонент скажет тебе «Денисова» – что ты ответишь? При этом – ладно, спишем Денисову на неизбежную погрешность, в воюющей стране среди политиков всегда найдутся и шарлатаны, и негодяи, правота жертвы сильнее таких казусов. Но именно правота жертвы, а жертва сейчас (пока?) одна – Украина. На Америку и Европу этот принцип не распространяется, и, соглашаясь с тем, что неправота России гарантирует правоту западных держав, вы остаетесь в дураках, когда Канада отгружает Германии запчасти для «Северного потока», или когда уходят в отставку главы правительств, обещавшие Украине всевозможную поддержку, или когда общественное мнение Германии начинает склоняться к тому, что прекращение войны и победа Украины – вещи все-таки разные. Когда отношение к поведению Запада как к предательству Украины станет распространенным – как будут чувствовать себя нынешние ультразападники, останется ли от них вообще что-нибудь, или ждать новой волны неофитского российского патриотизма и лояльности Путину, который, конечно, не подарок, но в сравнении с Байденом даже ничего?

Наконец, коллективная ответственность и вина – и ныне живущих русских, и базовых фигур национальной культуры (образцовым в этом смысле стоит считать манифест художницы Марголис против Бродского) – идеологическая дискуссия, сопутствующая войне, пока в основном не выходит за пределы тех рамок, которые задает украинский медийный и культурный мейнстрим, что в какой-то мере даже объяснимо, но все же нет повода быть уверенным, что солидарность с украинцами должна и может начинаться с солидарности с их радикальной риторикой – хочешь быть украинцем, посиди сначала в обстреливаемом Киеве, а потом возлагай ответственность на всех русских. То, что может быть оправданным в исполнении жертвы, будучи механически повторенным ее симпатизантом, превращается

Все эти уязвимости не имеют значения, когда ты окружен единомышленниками, но становятся критически важными, когда начинается прямой разговор с теми, кто за войну (вовсе не из соображений зла и жестокости – там ведь стройная многолетняя система ценностей с вот этим «своих не бросаем», с фашистами, с Западом и много с чем еще; можно одобрять войну, будучи уверенным, что ты на стороне добра), и оказывается, что кроме нескольких смутно запомненных лозунгов и полутора прочитанных репортажей за душой у антивоенного интеллигента (не каждого, конечно, но) нет вообще ничего.

20 июля 2022

Нельзя сказать, что о жителях Донбасса (а особенно о детях Донбасса) никто не вспоминает и не думает – их образ сопровождает нас всю войну, и о русских людях (а особенно – о детях), нуждающихся в защите и в спасении, каждый день говорят российские официальные лица и медиа, военкоры, непосредственные участники боевых действий, поэты-патриоты, рок-музыканты и патриотические рэперы, чеченские боевики, платные блогеры. Сочувствие жителям Донбасса и особенно детям – оно там, в базовом пакете образов и слов, сопровождающих войну с российской стороны, то есть где-то между «уничтожением нацистов», «сверхточными ударами» и «союзными силами», и как-то привычно уже воспринимается, что если человек говорит о людях Донбасса (и о детях, о детях особенно) – значит, перед тобой какая-то запредельная мразь и людоед, «Марина Ахмедова».

Речь между тем действительно идет о сотнях тысяч людей, находящихся в наиболее нечеловеческих условиях в сравнении с любым другим сообществом по ту или другую линию фронта. Украинцы – объект всемирного сочувствия и поддержки, они беженцы, они получатели помощи, они солдаты, воюющие за правое дело, и каким бы мрачным ни было их настоящее, луч надежды светит им в глаза, не позволяя относиться к жизни как к чему-то беспросветному, даже если дом сгорел, близкие погибли, а ночью снова будет прилет. О россиянах и говорить нечего – дискуссии о «Вкусно и точке» или об отмене культуры создают почти безоблачное впечатление – жизнь, как можно было не раз убедиться за эти пять месяцев, продолжается, видимых поводов думать о плохом почти нет. Где на этой схеме люди Донбасса – да, в общем, нигде, серая зона, пространство под радаром.

Поддавшиеся (вроде бы поддавшиеся, нет ведь точной социологии) коллективному искушению восемь лет назад и проклятые (вроде бы проклятые – на этот счет ведь тоже нет точных данных) за это остальной своей страной, для которой они с давних пор были самым слабым местом национального строительства – советские люди, плохо монтируемые с национальной ценностной системой, они довольно долго, чуть ли не до первого майдана, не испытывали никаких проблем со своей нечеткой идентичностью, да и гораздо существеннее до поры было их экономическое благополучие, позволявшее жить, не оглядываясь даже на Киев, но в какой-то момент это оказалось политтехнологически удобно – вот, есть в стране несколько миллионов таких вот людей, которых можно пугать Бандерой, и которыми можно пугать вестернизированных киевлян и тем более жителей западных регионов; сейчас думаешь – а вот выбери 18 лет назад Кучма себе преемника ну хотя бы из Полтавы, может быть, не пригодились бы те линии разделения, не стали бы Ахметов и прочие играть в это «услышьте голос Донбасса», а майданная публика как-то обошлась бы без плакатиков «не ссы в подъезде, ты же не из Донецка». Но как вышло, так вышло – к 2013 году несогласие с ценностями киевского мейнстрима стало основой региональной идентичности; слова «русский» в этом контексте пока не было. Шахтерский труд, пальма Мерцалова, ахметовский футбольный клуб, терриконовые ландшафты, да даже и мистер Юз, стоявший у истоков – льдинки, из которых Кай складывал слово «вечность», но однажды в пределах видимости его южные соотечественники сложили совсем другое слово из галечных пляжей, Ласточкина гнезда, славы русских моряков – и в сравнении с тем, что было в Киеве, или даже с тем, как выглядел Киев, если смотреть на него непосредственно из Донецка – крымский вариант показался соблазнительным, и никто не сказал, что на самом деле спрятано за бело-сине-красной витриной, и никто не сказал, что крымского счастья даже в теории не может хватить на всех.

Дыхание истории – принято думать, что оно величественное и завораживающее, но на практике – сначала нет ощущения, что все по-настоящему (на стадии захвата донецкой ОГА происходящее вполне укладывалось в понятную картину протестов в городе, причем даже не страшных протестов, не было ни разбитых витрин, ни перевернутых машин, ни даже трупов), но такие вещи ведь и не отследишь, начало АТО и не признанный даже Москвой референдум еще могли проходить по категории политических событий, а дальше – бегут лояльные Киеву обыватели, бегут олигархи, падает сбитый «боинг», рушится в ходе боев новый красивый аэропорт имени Сергея, между прочим, Прокофьева, гибнет в котлах украинская армия, пленка мотается вперед – скорбные колонны на похоронах Моторолы; кто эти люди – украинцы, находящиеся на временно оккупированной территории, орки, с которых совсем не тот спрос, что с людей (людин), или русские, у которых теперь нет и не может быть другого Отечества, кроме России? Вопрос повис в воздухе на восемь лет, и кажется, что адресовать его стоит и Киеву, и Москве – наверное, да, только стоит иметь в виду, что вопросы к Киеву о том периоде – заочные, дистанционные, касающиеся слов и мыслей, а вся практика и вся реальность – в зоне ответственности России, которая, конечно, никакого Крыма там делать и не собиралась, а вот устроила такую резервацию, целью существования которой, помимо банального грабежа все еще богатых местностей, было выяснение отношений с Киевом и Западом, и для такого выяснения как раз и нужен был не благополучный, но сознательно деклассированный и разоренный регион, балансирующий на грани гуманитарной катастрофы, на краешке ада ровно в той мере, чтобы

Донецкий фронт и донецкий тыл свою беду переживают по-разному, но и мобилизованные мужчины, и оставшиеся дома женщины-старики-дети одинаково беззащитны перед лицом того испытания, которое назначило им российское государство, ставшее для них даже не мачехой, а врагом и убийцей. В сочетании с сентиментальной риторикой (и о детях, особенно о детях) преступление Москвы перед людьми Донбасса выглядит максимально чудовищно даже в сравнении с теми вехами, которыми эта война размечена с точки зрения Киева. Восемь лет в заложниках и пять месяцев обреченности, за которой – только вечный мрак. Кто выжил, скажем, в Буче, тому до конца дней принимать сочувственные взгляды и вздохи, рассказывать, вспоминать. На школьный урок в Киеве 2072 года придет старый бучинец, и школьники преклонят перед ним колено. Старый дончанин или луганчанин не придет никуда. Ему, если не погибнет и если войну, что всего вероятнее, закончат вдруг, одномоментно, на существующих линиях разграничения – голодать, ездить на субботники в Мариуполь, смотреть Соловьева по телевизору, спускаться в шахту без требований техники безопасности, а если вдруг каким-нибудь чудом Донецк вновь достанется Украине – станут ли эти люди частью прежнего своего народа, какими глазами Донбасс и украинцы будут смотреть друг на друга? – а если это их личное внутреннее дело, можно и переформулировать вопрос и спросить, какими глазами на Донбасс и его людей будет смотреть Россия, вина которой перед этими людьми всегда будет больше, чем перед украинцами, потому что украинцы, по крайней мере, от России ничего не ждали и в нее не верили, а эти – верили и ждали, получив взамен сначала концлагерь «Изоляция», а потом и массовое убийство под видом мобилизации, и не скажешь уже даже, что кто-то должен услышать голос Донбасса – восемь республиканских лет лишили его голоса, лишили его лица, лишили даже права быть оплаканным. Перспективы отношений России с Украиной более-менее понятны – есть опыт армян и азербайджанцев, есть опыт сербов и хорватов, глухая послевоенная нелюбовь, угрюмые взгляды, бытовые драки – ну, можно себе представить. Чего представить нельзя и чему нет примеров – какими могут быть отношения между большой страной и теми ее жертвами, которых она губила, заверяя их в своей любви и сочувствии.

22 июля 2022

Спорят Евгений Баженов и Александр Роднянский, спорят публично, спорят долго, некрасиво и тяжело. Баженов только что сравнил российское и украинское военное кино, обнаружил и там, и там одинаковую пропаганду и непримиримость, осудил обе стороны, и за это его осудил уже Роднянский, киевлянин, защитник Украины, критик войны и Путина, и как бы понятно, кто прав, но в следующем раунде сильно ударил Баженов, напомнивший, что это Роднянский, а не он, осваивал российские государственные деньги, показывал свои фильмы Путину до премьеры, давал антиукраинские интервью – и что же, теперь этот конформист будет учить нас правде и справедливости? Дальше еще раз выступил Роднянский, но многословный ответ оказался содержательно пустым, Баженов более убедителен и прав.

Другой вопрос, что из его правоты должно следовать. Моральная уязвимость Роднянского не влечет за собой правоты Баженова по всем остальным вопросам и вообще не имеет отношения ни к чему из того, о чем принято спорить в эти военные месяцы. Спор Роднянского с Баженовым – продолжение довоенных еще дискуссий об «интеллигенции и коллаборации» или постскриптум к ним; двадцать четвертое февраля, как тогда казалось, обессмыслило и обнулило все прежние линии разлома и системы координат, но по мере рутинизации военных событий все, что обнулилось пять месяцев назад, начинает опять давать о себе знать, превращаясь в анкету с первым вопросом «где вы были восемь лет», который вдруг перестал быть, как весной, дежурной фигурой речи и неожиданно стал сущностным не столько с военной точки зрения, сколько как мера ответственности за все, что происходило в эти годы прежде всего в похорошевшем российском тылу.

Довоенный интеллигентский коллаборационизм – явление понятное, и если не изученное и не отрефлексированное, то легко поддающееся изучению и рефлексиям просто потому, что речь идет о совсем недавних временах и об ограниченном (тысячи, не более) круге людей, которые в разной степени активно и тесно взаимодействовали с российской властью или подконтрольными ей структурами – все эпизоды легко ищутся в открытых источниках, все было публично, все сопровождалось какими-то словами, а если слов не было, то они были и не нужны; если фильм везут Путину на дачу до премьеры, и так понятно, зачем нужен этот фильм и какова степень лояльности (или нелояльности) его создателей. Оставляя за скобками активное лоялистское меньшинство типа Прилепина или Боякова, мы вспоминаем сейчас прежде всего тех, кому было позволено принадлежать к системе со всеми даваемыми ею возможностями, не платя за это душой и репутацией. Типичный лояльный интеллигент десятых – это не Карен Шахназаров, орущий что-то грозное у Соловьева, а несопоставимо более умеренные художники типа Серебренникова или Хаматовой, или медийщики, оседавшие в те годы в Яндексе, или звезды Первого канала в той его части, которая проходит по развлекательной категории

Парадокс в том, что сам Роднянский не станет использовать такие аргументы для своей защиты, и на самом деле здесь и находится главная его уязвимость – проблема не в том, что он до войны сотрудничал с Путиным, проблема в том, что он не видит в этом проблемы, он искренне не помнит об этом. Он знает, что правда на его стороне, но не потому, что он против убийства людей и против войны, а просто потому, что в его системе координат правда, добро, вообще все хорошее – всегда там, где он. И именно поэтому, какими бы правильными ни были его слова, он выглядит так смешно и жалко даже на фоне «неоднозначника» Баженова, предъявляющего ему бесспорные претензии, на которые он не в состоянии ответить. Нельзя сказать даже, что Роднянский пренебрегает возможностью отрефлексировать довоенного себя – он не пренебрегает этой возможностью, он исключает ее в принципе, у него ее нет, нет того органа души, который за это отвечает, и свою правоту он чувствует прежде всего потому, что сама возможность собственной неправоты находится за пределами его духовного зрения. В том уравнении с Путиным Роднянский – действительно константа, он одинаково уверен в своей правоте и сейчас, проклиная российскую армию, и тогда, ругая майдан в «Комсомолке». Такой человек, вернее, такой тип – именно что стандартный для этой среды, сравните хоть с Серебренниковым, хоть с Гельманом, хоть с Красильщиком.

Именно в этом и заключается их системный дефект, и именно поэтому, даже когда они произносят какие-то совсем бесспорные вещи, хочется послать их к черту, даже если ты сам дословно готов повторить их выводы и лозунги.

В разговорах о вине, ответственности и отмене культуры это и есть самое отвратительное и невыносимое – да, естественно для человека искать в случившейся беде собственные ошибки, собственную вину, но когда над душой встает хорошо тебе знакомый аниматор, бывший первым учеником во всех взаимоисключающих исторических обстоятельствах, ты прервешь свои мрачные размышления, поднимешь на него глаза и рявкнешь – мол, ты-то куда лезешь, забыл свое «Движение вверх»? Если не уйдет, можно и камнем в него бросить, объективно же бесит, мерзавец.

А вот когда уйдет, тогда можно будет вернуться к мрачным размышлениям.

25 июля 2022

Внезапное увлечение российского государства поэзией – главная сенсация этой войны в категории «культура», самое неожиданное событие. Разгрома театров, запрета писателей и музыкантов ждали давно, это логично и понятно, а вот чтобы исторически нечувствительная к слову власть открыла вакансию поэта – такого до сих пор не было. Когда-нибудь из мемуаров или протоколов допросов узнаем, кто (Симоньян? Прилепин?) был тем человеком, который кому-то там (Кириенко? Патрушеву? Самому Путину?) объяснил, что родине нужен новый Симонов, а дальше уже заработали привычные механизмы навязывания – государственный шоу-бизнес, телевидение, сетки в соцсетях. Это уже не рубрика «культура», это рубрика «медиа» – в огне украинской войны родилась самая молодая и самая при этом архаичная отрасль пропаганды. Попытки описать явление с литературоведческой точки зрения (самую яркую и обстоятельную предпринял Эдуард Лукоянов) кажутся заведомо неточными, кто там что и как рифмует, дело все-таки десятое. Интереснее организационная составляющая, классическая и многократно опробованная в других сферах оптимизация, когда к политически важному проекту привлекаются ресурсы из какого-нибудь чемодана без ручки, в процессе чемодан переворачивается, последние становятся первыми, кто-то выбывает, всем весело и страшно. Вторжение пропагандного ведомства в мир поэзии меняет его, устанавливает новые порядки и новые критерии успеха, и Кремль как новый центр силы в литературном пространстве делит сообщество даже не по политическому признаку – поэт, пишущий «для Киселева», вне зависимости от того, что он пишет, становится в один ряд с героями Киселева, а не с другими поэтами.

Русская поэзия – наша бесспорная национальная гордость, но к вселенной Пушкина и Бродского (да даже и Симонова) эта история отношения не имеет. Жизнь русской поэзии в двадцать первом веке – постапокалиптическая, если не посмертная. Вековое соревнование придворных (или, мягче, легальных) голосов с подпольными закончилось вместе с Советским союзом, поэзия новейшего времени – это мир литературных премий, малотиражных академических альманахов, западных славистов. Даже относительно популярные герои этого мира, – скажем, Борис Рыжий, – существовали в той иерархии, где вместо аудитории – профессиональные литературоведы, вместо миллионов экземпляров – сотни, вместо памятников на площадях – посмертные научные исследования. Пространство тесное, душное, скучное, и те имена из него, которые теперь звучат в военно-пропагандистском контексте – не касаясь пока содержания их стихов, нетрудно представить, что, оказавшись перед выбором «премия Аполлона Григорьева или эфир у Дмитрия Киселева», условная Мария Ватутина, даже следуя исключительно рациональным соображениям, выбирала тот путь, на котором даже не имеет значения, что конкретно ее ждет – но, по крайней мере, эти приключения заведомо более увлекательны, чем жизнь в довоенном поэтическом гетто.

В новой пропагандистской отрасли прежние статусы значения не имеют, и «признанные» поэты оказываются в равных условиях со вторым поэтическим миром, который, пожалуй, к этой войне с самого начала более пригоден – самодеятельная, народная поэзия, «Стихи.ру» и «Одноклассники». Снобизм здесь неуместен – в этом пространстве, где репост картинки с четверостишием наследует столетней давности тетрадочкам с переписанными от руки понравившимися строчками, состоялись

То есть в принципе у игры российского государства в поэзию есть, помимо дежурных утилитарных конъюнктурных, и вполне объективные предпосылки, но почему же тогда от всех этих стихов веет такой мертвечиной и калом? Ответ – тоже не в литературоведении, а в политике и в этике. Те имена из 1941-45 гг., которые вдохновляют нынешнее начальство на навязчивое культивирование стихов как голоса воюющего государства, существовали в аномальном для советской традиции зазоре между казенным и человеческим – их же всех дрессировала советская власть, все они, ею воспитанные, начинали в тридцатые с коммунистической трескотни, наследуя если не Демьяну Бедному, то, по крайней мере, Маяковскому в его газетно-плакатной ипостаси, и именно по мере того, как эта трескотня оказывалась непригодна для военных условий, они уходили из идеологического в человеческое, находя там – кто Василия Теркина, кто актрису Серову, кто – в тесной печурке огонь. Их не назовешь антисоветскими, конечно, но все, чем оказалась ценна русская советская поэзия Второй мировой войны, писалось принципиально вопреки всем прежним политическим установкам. «Жди меня, и я вернусь» – это прежде всего неосознанный спор с казенными лозунгами, случайная ставка, сыгравшая в военной рулетке. А если бы их всех, всю секцию поэзии Союза советских писателей, вызвали в ЦК и сказали, что вот, товарищи, нам нужен новый Пушкин – ничего бы не вышло (как не вышло на закате сталинизма, когда партия натурально потребовала новых Гоголей и Салтыковых-Щедриных). Сейчас, когда политическая установка, спускаемая поэтам по линии нового их начальства, бесспорна, вместо поэзии получается рифмованное военкорство, оправдывающее то, что нельзя оправдывать, изображающее сочувствие там, где его нет и быть не может, зовущее туда, где сами поэты не хотят оказаться.

Провальный эксперимент при этом – тоже эксперимент, а стиль, так и не ставший большим – все равно стиль. Призванные и мобилизованные для Z-кампании поэты в реальном времени создают материал для послевоенных исследований – литературоведческих, социологических, политических. Их строчки удобрят почву для будущих стихов, которые обязательно будут написаны, если Россия будет жива.

27 июля 2022

У Лаврова африканское турне, там всякие местные ритуалы, которые для критиков российской власти стали тестом на расизм, и они его в основном не проходят – просыпается, видимо, в людях советский школьник, у которого негр это что-то заведомо смешное, и если негр надевает Лаврову на голову гирлянду, то смешным делается и Лавров. И пока одни смеются, а другие на них шикают, новости об экзотических церемониях застревают в ручейке скромных побед российской дипломатии – где-то (в Нигерии?) будут принимать карты «Мир», а кто-то (Конго?) намекает, что готов признать ДНР и ЛНР. Лавров сидит в дыму от воскурений и думает – «сначала вас не замечают, потом над вами смеются, потом вы побеждаете».

Российская официальная риторика на тему БРИКС, ШОС и прочих тому подобных структур – это прежде всего спор с теми, кто говорит, что весь мир против нас. «Против нас» только Запад, а человечество ведь Западом не исчерпывается, и население БРИКСа – более трех миллиардов, кто на нас с Иваном Ивановичем? Точнее, конечно, с Си Цзиньпиновичем, и давно понятны все слабые стороны прокитайских надежд в российской политике, но в сравнении с Западом Китай ведь действительно ведет себя с Россией почти как союзник, и Турция как партнер, и Иран как друг. Африканцы опять же новыми глазами смотрят на Лаврова, безусловно, понимая, что это не колонизатор приехал, а новосел третьего мира – особенный, конечно, но гораздо более интересный, чем в те времена, когда Россия обсуждала судьбы Африки на саммитах G8 в компании взрослых.

Это пока еще смешно и непривычно, но подгоняемый украинской войной и западным давлением цивилизационный выбор сделан, и никто не гарантирует, что есть обратная дорога. Закрывается трехсотлетний петровский проект, заколачивается окно в Европу, прочерчиваются новые маршруты, расставляются новые приоритеты. Напрасно говорили об изоляции, весь мир действительно не исчерпывается Западом. В изоляции живет КНДР, а у России – новая, просто другая глобализация. В экономике, в культуре, в политике. Оставшиеся без американского кино российские кинотеатры спасет Болливуд (зря все забыли культ индийского кино в СССР), российские отличники будут поступать в китайские университеты, об иранских беспилотниках для российской армии уже говорили, а есть

Здесь нет большого повода иронизировать. Политика и вообще человеческая жизнь так и устроены, что довольствоваться тем, что доступно – даже если это грустно, так лучше, чем сдаваться и ложиться умирать. Та же Африка – можно ведь на нее смотреть и так, что пригожинские землепроходцы опередили время, и шли туда тем же маршрутом, что и вся Россия – через Донецк.

Дипломатических талантов, денежных возможностей, да просто знаменитой смекалки – этого России обязательно хватит, чтобы найти себя в той части мира, куда ее пускают и где ей даже бывают рады. Да, наверное, будут фантомные боли, и тот же Лавров, очнувшись во время очередного визита (в Мьянму?), моргнет – куда, мол, я попал? – и коварство китайских контрагентов станет любимой темой разговоров и в элитах, и в народе (среди, допустим, параллельных импортеров aka челноки), и российские туристы, толпясь в ожидании вылета в каком-нибудь новом для себя аэропорту (тегеранском?) будут ворчать, что в Шарль де Голле дьюти-фри был побогаче – но это ведь быстро проходит, человек ко всему привыкает.

Новая жизнь в новой семье новых народов – как восточные европейцы чувствовали себя после Второй мировой войны, когда вдруг оказалось, что от Праги до Магадана гораздо ближе, чем до Вены, и что солнце заходит не просто на западе, но в тех местах, само существование которых не вполне доказано. Кто там был самым веселым бараком в соцлагере – венгры? Вот и России предстоит осваиваться с ролью единственного европейца в том пространстве, где европейцев нет. Герой Гостюхина в «Урге» Михалкова, поющий «На сопках Маньчжурии» в китайском кабаке – солдатский вальс колониальных войн в исполнении работяги, на которого теперь уже сами китайцы смотрят сквозь колониальную оптику, обнаруживая в нем примерно то же, что и доброжелательный европеец всегда любил видеть в экзотических народах – вековую мудрость, оригинальную культуру, нетрадиционную медицину («о, эти русские, они лечатся мирамистином и зеленкой») и Бог знает что еще. В современном «движении неприсоединения» роль, отведенная России – не лидерская, но и не у параши, роль в любом случае особая, подразумевающая самую длительную взаимную притирку, обмен историческим и культурным опытом и самые неожиданные открытия, какие только возможны. Война, которая сейчас идет – да, она безусловно ужасна, но разве не знало человечество войн. Что случалось гораздо реже – вот такие развороты заметных держав, вынужденные или добровольные, оказывающие в конечном счете влияние на все мироустройство.

29 июля 2022

О том, что на украинской войне кастрируют пленных, первым написал 2 апреля (стоит, наверное, уточнить, что в те же дни в мировое медийное пространство вползала Буча) военкор ВГТРК Евгений Поддубный – он ссылался на некий белгородский госпиталь, в котором «медсестры по трое суток не отдыхают, наплачутся, идут на перевязки». Спустя сорок минут после этого сообщения Поддубный процитировал источник в министерстве обороны, – «Полное вранье! Всех 86 проверили, ничего вообще!», – а еще через полчаса резюмировал – «Сообщения анонимных источников надо проверять. Зверства есть, о них известно. Будут и новые. Сути уже не меняет».

С тех пор сведения о том, что в очередной госпиталь после обмена пленными доставили очередного солдата с отрезанной мошонкой, поступают из разных российских регионов практически непрерывно. К концу апреля сюжет оформился в виде «потом его выписали, и он повесился». Люди статуса Поддубного (сотрудник ВГТРК – лицо официальное, почти федеральный чиновник) больше на такие темы не выступали, но на уровне «переписок в вотсапе» или закрытых коллективных чатов история про кастрацию существует в том же формате, что и статистика из сводок Конашенкова – если суммировать все упомянутые случаи, то из искалеченных таким изуверским способом солдат можно собрать, наверное, целый бессмертный полк. Поскольку ни убедительных (хотя бы вида «имя, должность, заявил под запись») свидетельских показаний, ни документов, ни фотовидеоматериалов на этот счет так и не появилось, можно говорить о городской легенде, вера в которую находится в прямой зависимости от отношения к войне «в целом» – люди, убежденные в том, что войну нужно вести до полного разгрома украинской стороны, упоминают кастрацию пленных среди аргументов (обычно не первым по значимости) в пользу своей правоты – вот, мол, с кем мы воюем. Для симметрии можно было бы сказать, что сторонники Украины яростно отрицают факты кастрации, но на самом деле никто ничего не отрицает – ничем не доказанное неубедительное обвинение, в общем, и не нуждается в опровержениях, и молчание украинской стороны даже не выглядит странно – грубо говоря, в те вотсаповские переписки, где рассказывают об очередном повесившемся оскопленном солдате, украинцы не заходят, да там их и не ждут, а в большом публичном пространстве со времен конфуза Евгения Поддубного темы тоже не существует, она осела в гаражах и играет, конечно, свою роль. В нашей традиции обществу вообще важно иметь некую консенсусную версию происходящего «на самом деле», основанную прежде всего на том, что власти по умолчанию скрывают правду или, по крайней мере, писать всю правду «в газетах» политически нецелесообразно; это, между прочим, довольно важное свойство, вероятно, именно отечественного массового сознания, когда не оппозиционность, а наоборот, лояльность власти подразумевает заведомое неверие исходящим от нее официальным версиям – не «они врут, ненавижу их», а «если врут, значит, так надо». Егор Холмогоров однажды сформулировал – «когда надо, врем всей страной». Вероятно, именно такая особенность общественного мнения способствует тому, что ощутимое количество людей искренне верит даже тем историям о зверствах украинцев, о которых ничего не говорят Конашенков и телевидение.

Это было краткое содержание предыдущих месяцев, а теперь эффектный сюжетный поворот – наконец-то появилось заслуживающее обсуждения свидетельство кастрации пленного, «анатомически достоверное» видео самой процедуры оскопления, позволяющее разглядеть даже лица мучителей. И лицо мучителя украинская сторона довольно быстро опознала – нашли российского военного с таким лицом, а жертва, кастрируемый пленный – украинец. Несколько месяцев российская сторона говорила о кастрации пленных, украинская сторона молчала, а тут – ну, давайте не будем говорить, что

Дальше срабатывают рефлексы российского медийного организма. Умеренные Z-комментаторы говорят о тщательно сработанной провокации ЦИПСО (ЦИПСО – это такая консенсусная страшилка-заклинание у российской стороны; среда, в которой лет еще десять назад было принято ездить работать на выборы на Украину, потому что в этой провинции нет профессиональных пиарщиков, теперь списывает все свои провалы на гениальность украинских манипуляторов массовым сознанием – после 24.02 почему-то не стыдно признавать, что в сравнении с украинскими пиар-волками российские – беспомощные котята), пишут даже, что переодетые в российскую форму украинцы кастрировали на камеру живого российского пленного. Но это умеренные. Хватает и таких голосов, которые в максимально развязном тоне заявляют, что да, мы кастрируем украинцев, а что такого, они же звери (и на конкретном этом видео – вообще некий педофил). Хорошо знакомый зрителям довоенного Царь.ТВ «Топаз», в частности, заявляет: «Так вот, украинские бляди, знайте, что головы ваших сынов уже украшают заборы некоторых домов на освобожденных территориях, их гениталии жрут бродячие собаки, а их сушеные уши уже украшают дембельские альбомы русских солдат», и – «Заранее отвечаю каждой скулящей собаке, которая будет скорбеть по кастрированной свинье и блеять о том, что русский солдат – это символ добра и нежности. Русский солдат – это жестокое, хладнокровное и эффективное оружие уничтожения и устрашения». Не будем уточнять, что на скулящую собаку в этом контексте похож как раз «Топаз», но отметим, что его взятие ответственности на себя в сочетании с отказом от ответственности со стороны менее радикальных Z-спикеров уводят сюжет с кастрацией в давно наезженную колею неоднозначности, в которой консенсус всегда будет сводиться к тому, что версий много, врут все, и настоящей правды мы не узнаем. Для людей, в реальности которых отрезанные гениталии еще с весны катаются по донецкой земле, очередной, пусть и лучше задокументированный случай, останется не более чем очередным случаем, уже привычным и не вызывающим тех эмоций, какие были после первого поста Поддубного, а для тех, чьи глаза остаются квадратными от ужаса (даже если с некоторым перекосом в сторону сочувствия Украине) с 24 февраля, эта небольшая порция ужаса-ужаса сразу же растворится в огромном массиве ужаса «обычного» – ну да, отрезанные яйца это слишком страшно, но тут вся война слишком страшная, ужасы уже не получается ранжировать. Это можно воспринимать и как рутинизацию и нормализацию кастрации – когда появится десятое видео, люди будут спокойно его пролистывать в лентах, даже если очередной случай будет зафиксирован где-то глубоко в тылу.

Да и что значит «будет» – вспомните патологоанатомические подробности убийства Тесака-Марцинкевича совсем не на фронте, а в зоне прямой ответственности российского государства. Человек был запытан до смерти путем в том числе и кастрации, и фрейдисты всех поколений, наивно верившие в кастрацию как в основополагающий мужской страх, оказались официально посрамлены, этот страх нуждается в уточнении – если тебя пытают до смерти садисты в погонах, нет большой разницы, что они тебе там отрезают, локальный фрейдовский страх растворяется в большом страхе, в случае Тесака тюремном, в нынешнем случае – военном. Для совсем ценителей можно вспомнить судьбу литовского Бандеры, одного из лидеров «лесных братьев» Адольфаса Раманаускаса, кастрированного в советском плену в 1957 году (ему еще выкололи глаза, а потом в таком состоянии расстреляли) – история довольно известная, но если вы слышите о ней впервые, то, получается, перед нами еще один случай, когда абсолютный ужас кастрации растворяется в каком-то другом сюжете.

Да и в конце концов – наступило утро после того жуткого видео, и какая у нас главная тема споров на украинскую тему? Удар по донецкой тюрьме. Есть, оказывается, вещи, способные перебить кастрацию. Такое интересное открытие.

И еще одно замечание. Мучитель на видео – сначала говорили, что бурят, потом – что калмык, в общем, человек характерной азиатской внешности, своим видом отсылающий к уже давно продолжающейся дискуссии с участием «Свободной Бурятии» и ей подобных структур (сегодня к дискуссии присоединился Аркадий Бабченко, между прочим) – и, не разделяя ничьего этношовинистского пафоса, заметим, что сама тема будущего, когда речь об ответственности зайдет уже всерьез и по-взрослому, взаимного перекладывания вины за самые знаковые зверства – там, мол, были буряты, а там чеченцы, а там тувинцы, – выглядит не только жуткой, но и перспективной как политически, так и социально. Сейчас «это не мы, это они» еще расходуется на украинском направлении, но после войны, когда его не станет, мы наверняка столкнемся с тем, что в разговорах о том, чего эта война заставляет стесняться и стыдиться, будет возникать новый образ Другого, которому (за то, что всех подставил или с кастрацией, или, скажем, в Буче) ветераны со славянскими фамилиями станут предъявлять претензии за 2022 год, и форма этих претензий на фоне (возможно, неизбежного) внутреннего кризиса в послевоенной России будет не менее жесткой, чем сейчас на Украине. Какая-нибудь «резня в Улан-Удэ» начнется, может быть, с того, что в местной рюмочной какой-нибудь ауешник в тельняшке спросит однорукого бурята, зачем тот резал русских людей в Ирпене – слово за слово, а там и массовая драка, и ножи, и первый выстрел. Можно такое представить? Да все можно на самом деле. Уже случившееся смещение границ допустимого – пока это главный итог украинской войны.

8 августа 2022

Томос, полученный после настоятельных просьб правительства, переход части епархий под начало Константинополя, возмущение Москвы вплоть до прекращения евхаристического общения со Вселенским патриархатом, болезненный раскол, споры о церковной недвижимости, создание автономной православной церкви, подчиняющейся Москве – кто следил за межвоенной Украиной, тот, конечно, хорошо помнит события трехлетней давности, но нет, это был уже второй раз на постсоветском пространстве, а первый – двадцать с лишним лет назад, все то же самое, но в Эстонии. Раскол, раздел, разрыв отношений – глядя на нынешнюю Украину, мы смотрим на порошенковский томос как на важный шаг по пути к войне, но Эстония конца девяностых доказывает, что из-за такого в наше время не воюют – ругались, скандалили, но провели переговоры, достигли компромисса, и сейчас в Эстонии две православные церкви, большая – подконтрольная Москве, и меньшая, константинопольская, приходы тоже поделили мирно, и как-то само собой вышло, что православные эстонцы (их в стране несколько тысяч, включая, например, первого постсоветского лидера страны Арнольда Рюйтеля) выбрали одну церковь, а русские – другую, и до сих пор сосуществуют спокойно; об эстонском расколе никто, в общем, и не вспоминает, и даже когда

И уж применительно к Эстонии нет вообще ничего загадочного в том, о какой именно вере идет речь. Что по-настоящему свято для русскоговорящих жителей страны, и что невыносимо для эстонцев. Прямо сейчас в преимущественно русском (80 процентов горожан, причем у 36 процентов – российские паспорта) городе Нарва разворачивается драма вокруг памятника советским солдатам второй мировой войны. Центральная власть во главе с президентом Аларом Карисом настаивает на срочном сносе памятника, но даже мэр Нарвы эстонка Катри Райк выступает против сноса, поскольку памятник, по ее словам (и она права, конечно) – часть идентичности местного русскоязычного населения. Горожане, ожидая сноса, дежурят возле памятника, были случаи, когда им удавалось отогнать от места строительную технику, уже вроде бы готовую памятник сносить, на самом памятнике постоянно сидят русские дети, выполняющие роль живого щита – попробуй снеси живых детей, эстонец!

Развязки пока не было, и никто не знает, какой она будет, но понятно уже, что речь идет о втором издании «бронзовой ночи», поставившей пятнадцать лет назад Эстонию на грань гражданской войны, и если рассуждать о разнице между тогдашними событиями и нынешними – ну да, тогда была столица и самый важный в стране советский памятник, сейчас – провинция, да и сам памятник не Бог весть какой – не братская могила с эксклюзивным изваянием, как в Таллинне, а типовой танк на пьедестале, каких в каждом райцентре по всем постсоветским странам тысячи, не меньше, чем Лениных (и в каждой локальной постсоветской войне, от Карабаха до Донбасса, обязательно есть история, как старую тридцатьчетверку сняли с постамента, подправили что-то в движке, и поехала она на фронт). Но при этом – понятно, чем 2007 год отличается от нашего времени, тогда времена были вегетарианские, и Россия на официальном уровне хоть и возмущалась (беспрецедентно сильно по тем временам), но ничем всерьез не угрожала, и на грань войны наши страны снос памятника все-таки не ставил, а сейчас война на Украине, и у России отношения в том числе с Эстонией – хуже некуда, и, наверное, уже нельзя исключать и вооруженного вмешательства России, если в Нарве начнется большая массовая драка между русским большинством и эстонской полицией. Ситуация, в общем, паршивая. Снесут – гарантировано побоище плюс ненулевой риск внешнего вторжения, не снесут – русские радикалы почувствуют силу и, чем черт не шутит, провозгласят народную республику.

Мудрее всего, наверное, было вообще не пытаться снести памятник, но «мудрее» – слово вообще сейчас неуместное. Украинская война и исторический минимум международного влияния России – откровенно говоря, это лучшее время, чтобы избавиться от советского монументального наследия, а избавляться от него, с эстонской точки зрения, нужно обязательно, да и не только с эстонской, объективно – советская мифология освобождения, ставящая знак равенства между изгнанием немцев и свободой как таковой, сама по себе довольно спорная, а применительно к прибалтийским странам еще и подлая, потому что, очистив Литву, Эстонию и Латвию от немецких войск, красная армия на этих территориях продолжила то, о чем Сталин договорился с немцами в 1939 году, и что советская власть успела там сделать до лета 1941 года – депортации, массовый террор, коллективизация и прочее. Нарвский танк, как и любой советский монумент, символизирует не избавление от немецкой неволи, а всего лишь замену ее на советскую, и эстонец, ненавидящий этот танк – разумеется, он в своем праве. Вся спорная составляющая сюжета касается наших, русских.

Те из них, кто постарше, могут еще помнить, как ходили мимо того танка тридцать пять и больше лет назад, не замечая его и точно не считая его святыней – ну, стоит, ну и ладно. Пили возле него, наверное, пиво, залезали на башню, выгуливали рядом собак – да что угодно. Особое сакральное значение таких монументов в странах Балтии – явление сугубо постсоветское, основанное прежде всего на остроте межнациональных противоречий в Эстонии и Латвии (в Литве с этим попроще – русских там и в советские годы было меньше, гражданство им давали на тех же основаниях, что и литовцам, и не поэтому ли за тридцать лет в Литве не было ни одного скандала с советскими памятниками, хотя там даже могилу генерала Черняховского раскопали и отправили его прах в Москву, а памятник – в Воронеж), на трудностях с гражданством и языком, на беспрецедентной для современной Европы официальной второсортности огромной диаспоры.

Постсоветский кризис русской идентичности – общая беда разделенного народа, переживаемая до сих пор в том числе и Россией, но прибалтийские русские – авангард этой беды, пионеры, первыми оказавшиеся в одночасье в ничем и никем не сдерживаемой враждебной среде и вынужденные наощупь и без внешней поддержки искать и политические, и моральные точки опоры, за много лет до путинского культа Победы обнаружив, что не культура, не религия и даже не язык, а только 1945 год может быть той точкой сборки, которая позволит чувствовать себя сплоченным единым сообществом и разговаривать с титульным народом с позиции если не силы, то, по крайней мере, моральной правоты.

Эта гражданская религия рождалась и складывалась там, на месте, без особой связи с Россией, которая в девяностые и начале нулевых еще не знала слова «победобесие», потому что и явления не было. Кто знает, как все сложилось бы, если бы у нас все осталось по-прежнему – в прежней матрице «праздника со слезами на глазах», без георгиевских лент, без «главного храма вооруженных сил» и без «можем повторить». Но вышло именно так, как вышло – метаморфозы политики памяти в Москве и, как кульминация, интегрирование победного культа в украинскую войну, сделали победный культ прибалтийских русских частью самого зловещего для Европы контекста, превратив по умолчанию даже самых спокойных и немаргинальных людей, которые привыкли возлагать на 9 мая цветы к памятникам в своих городах, в соучастников Z-операции и маркированных врагов государства. И, допустим, это мы с вами понимаем, что жесткая привязка русской идентичности в странах Балтии к победному культу – не вина местных русских,

С конкретным нарвским памятником (и с рижским; параллельно такая же история происходит в столице Латвии – там собрались уничтожать большой и относительно новый, восьмидесятых годов, главный памятник советским воинам) ситуация как-то разрешится – переставят куда-нибудь, отложат снос или даже рискнут беспорядками и успешно их подавят, не имеет значения, в любом случае это только симптом, а проблема не исчезнет, и в чем она заключается – по мере международной маргинализации путинской России неизбежна перемена статуса русских общин в Латвии и Эстонии. До украинской войны существовали красные линии – российское государство даже в девяностые и даже символически, но стояло за спинами местных русских, и как-то совсем откровенно их обижать – Рига и Таллинн понимали, что это однажды окажется чревато ну хотя бы блокадой импортно-экспортных операций, какими-то другими чувствительными мерами, с некоторых пор (да вот как раз с «бронзовой ночи») и прямым вмешательством. Теперь фактор Москвы исчезает, все прежние потенциальные риски вроде шпротного эмбарго (а было время, боялись и его!) уже как бы и не риски, все уже случилось, и оглядываться на Москву нет поводов. Русскоговорящие общины прибалтийских стран становятся серой зоной местных обществ, и что там дальше будет происходить в серой зоне, просто перестает быть важно – да хоть бы и погромы. До сих пор в Прибалтике существовали диаспоры, представляющие страну – ну, если не бедную, то, по крайней мере, жадную, равнодушную к своим заграничным соотечественникам и не умеющую о них думать и заботиться. Теперь эти диаспоры представляют страну принципиально враждебную государствам пребывания, официально опасную и токсичную. Это действительно новое положение, новый статус русских в Латвии и Эстонии – хотя правильнее говорить «в Евросоюзе». Проблема, о которой идет речь – уже сейчас общеевропейская, и вряд ли есть повод думать, что однажды Брюссель ее признает и начнет ее решать (А как? Расселяя прибалтийских русских по всей Европе? Утопия же) – и это тоже признак серой зоны. В пространстве, до которого никому нет дела, возможны самые ужасные варианты будущей развязки.

Украинская война скорректировала и претензии Путина на монопольное владение «русским миром», и сами границы русскости – людей, говорящих и думающих по-русски, но не желающих, чтобы Путин приходил их защищать, на постсоветском пространстве достаточно, но если на Украине такие люди теперь делают выбор в пользу местной идентичности – переходят на мову, украинизируют свои имена и даже фамилии, становятся украинцами, то в странах Балтии у русских такой возможности нет, и даже максимально лояльный своему эстонскому Отечеству Иван Иванов эстонцем не станет никогда, нет такой опции – разве что у внуков есть шанс. Но вот этот период до интеграции внуков – он критически сложный, возможно, фатальный, и никто не гарантирует этому Иванову, что завтра он не станет, в чем был, прорываться через мост к Ивангороду, спасаясь от этнической чистки.

И еще. Мария Захарова обвинила переехавший в Латвию «Дождь» в работе на местные спецслужбы. Журналисты это отрицают, и репутация Захаровой располагает к тому, чтобы верить «Дождю», а не ей. Но зачем вообще верить или не верить, если буквально завтра будет повод узнать достоверно – кажущиеся сейчас неизбежными столкновения в Нарве и Риге станут, помимо прочего, первым серьезным тестом для осевших в Европе российских медиа, которым придется делать гораздо более сложный выбор, чем «за Путина или за Украину».

9 августа 2022

Сейчас кажется, что это самое резонансное событие за все месяцы войны, резонанснее Бучи, крейсера «Москва», ударов по Виннице и тем более по Донецку – в интервью «Вашингтон пост» Зеленский сказал, что здорово было бы перестать пускать граждан России за границу, а тех, которые уже там, нужно вернуть обратно. Антивоенная часть российского общества шокирована и возмущена, эмоции самые сильные у всех, при этом прямой зависимости между масштабом угрозы и масштабом этих эмоций, очевидно, нет. Случайная фраза в дежурном интервью не стоит такого гнева и боли. За эти полгода было множество поводов убедиться в том, что Зеленский много чего просит у Запада, а Запад идет ему навстречу далеко не в каждом случае, и уж беспрецедентная в историческом масштабе массовая депортация по национальному признаку – ну как вы это себе представляете? Даже со всеми оговорками («пока», «сейчас», «вы находитесь здесь») нельзя не видеть, что не произошло вообще ничего, что могло бы пугать и расстраивать. А люди при этом испуганы и расстроены.

Дело тут, скорее всего, не в угрозе, а в разочаровании, или как это правильно назвать – когда ты за кого-то болеешь, сопереживаешь, отождествляешься с ним, а он вдруг смотрит на тебя и, глядя в глаза, говорит – «Сиди, мудак, ты шизофреник», – ну, обидно. Собственно, и у тех, кто уже проклинает Зеленского, и у тех (таких прямо много), кто, выплакавшись, повторяет заученно – «Но, конечно, президент обороняющейся страны имеет право на эмоции», и у тех, кто готов, если так надо, отправиться домой в товарном вагоне – у всех мотивация читается очень легко, и это именно та самая обида. «Я хотел быть с вами, а вы меня гоните».

И, говоря откровенно, здесь трудно удержаться от некоторого злорадства, потому что как раз те, которые хотели быть с кем-то (с Зеленским, с Западом и т.п.) – едва ли не самое неприятное внутрироссийское открытие этих месяцев. Люди, которые с началом войны, не стесняясь и не прячась, засуетились, буквально как поэты-военкоры, но с обратным знаком – увидели «сто тысяч вакансий» и решили, что эти вакансии для них. Выглядывать из-за спины иностранного игрока, бросать в лицо другим русским, что те какие-то неправильные, выдавать паспорта «хороших», составлять списки, распределять деньги, да даже просто морально авторитетствовать с соответствующим выражением лица («Мы провалились как нация» – это как гаишник, говорящий «Нарушаем?» – понятно, что он не имеет в виду, что они вместе с водителем нарушают, просто фигура речи такая, ментовская, античеловеческая) – мы видели людей, которые примеряли на себя эти роли, мечтали об этих ролях, мечтали поглядывать свысока на остальных русских – тех, которые не вписались в этот рынок. И после выступления Зеленского оказались посрамлены именно эти мечтатели, только они, эти несколько сотен товарищей, вознамерившихся стать антипутинской номенклатурой. Наверное, стоит сказать

Им или нам? – а это зависит от того, кто задает себе этот вопрос и кем он сам хочет себя видеть. Давайте все-таки исходить из того, что на каждого потенциального комиссара на «абрамсе» приходится сотня или тысяча честных антивоенно настроенных людей, которые или помогают беженцам, или как-то волонтерят, или антивоенно выступают в социальных сетях, или даже не делают ничего, но и это немало, потому что «ничего» подразумевает и «ничего плохого». Таких людей ведь тоже задели слова Зеленского – уехавших, оставшихся, собирающихся уезжать, решивших остаться. Для таких людей обижаться на Зеленского или нет, вопрос выбора, и этот выбор сделать несложно. Есть маленький секрет – если вы не сформулируете свою позицию даже по такому важному вопросу, с вами не случится ничего ни хорошего, ни плохого. Вы не обязаны иметь позицию, вы не партиец и не солдат, да и на самом деле никто и не спрашивает вашего/нашего мнения. Когда речь заходит о каком-то неопределенном множестве людей, не стоит по умолчанию относить себя к этому множеству; именно сейчас российское общество находится в таком состоянии, что любых «мы» стоит избегать, иначе обязательно получится «мы с Кадыровым» (как у Z-патриотов) или «мы с Леонидом Волковым» (как у антивоенного актива). Это можно считать отступлением, наверняка это оно и есть, но сегодня для честного русского человека линия обороны проходит не по «мы», а по «я», и есть подозрение, что по итогу войны каждое «я не стал мразью» будет несопоставимо весомее и важнее любого «мы победили» или «мы проиграли».

Не время для мегаломании. «Мы с Зеленским» – оставьте это украинцам. Вам Зеленский не друг, и это наверняка грустно, но нужны ли вам сегодня друзья, особенно воображаемые? Мастеримаргаритовский комплекс, родовая травма советской интеллигенции – ждать Воланда, который придет и всем отомстит, не замечая, как ты сам при этом теряешь себя – и когда ждешь, и (особенно) когда торжествуешь мщение. Такое отношение к реальности вредит и в мирное время, но когда война, все удесятеряется, и интеллектуальная беспомощность интеллигентских лидеров выглядит не более чем отражением вечной всеобщей привычки к простым ответам и формулам, воспитанной в том числе и внутриполитической практикой последних десятилетий – когда этика безвыигрышного и во многом имитационного политического процесса (Болотная, навальнизм и прочее) оказывается механически перенесена на военную, то есть заведомо серьезную и страшную реальность, обнажается пустота, которая еще не раз даст о себе знать – прошлые войны порождали потерянные поколения, а как быть, если поколение потерялось еще до войны?

Беда, переживаемая сегодня Россией, выходит далеко за пределы боевых действий на украинской территории. Есть жестокий и бессовестный репрессивный политический режим, перспективы которого не очень крепко привязаны к войне – даже когда войска отведут, сажать и убивать в России не перестанут. Архаизация и деградация дают о себе знать во всех сферах национального бытия – в экономике, в культуре, в праве, в отношениях между людьми, и серьезных поводов для оптимизма нет. Понятно, что романтически и героически было бы здорово преодолеть беду, победить чудовище, но реализм всегда уместнее, а неамбициозные и при этом посильные задачи решать, очевидно, разумнее, чем заведомо самоубийственные. Кто в России – уехать или хотя бы не сесть, кто не в России – постараться не быть высланным обратно и вообще не пропасть, общее – не сойти с ума, не одичать, не отупеть и не одеревенеть. Мало? Так и начинать надо с малого; сейчас не видно, чтобы кто-то из заметных людей справился с этим уровнем и был готов к следующему. Если Зеленский вас не любит – полюбите себя сами, сейчас этого достаточно.

11 августа 2022

Консолидация элит вокруг очень спорной политики Владимира Путина – главная политическая загадка этих месяцев. Путин все поломал и обрушил, Путин поставил крест даже на самых скромных человеческих планах высшей номенклатуры (ну чтобы как Сергей Иванов – пристроить сына, самому выйти на пенсию и фотографироваться с Памелой Андерсон), Путин взял в заложники всех, кто вокруг него, а они и рады, ни слова поперек, ни одного публичного протеста, ни одной отставки.

На слове «отставка» запнемся – в отставку ведь можно уйти, а можно быть отправленным, и допустим, уходить по собственной инициативе они боятся (что там на выходе – тюрьма, компромат?), а если не боятся (были такие слухи про Набиуллину, якобы она просилась уйти), то Путин их не отпускает. Допустим. Но бывают же и другие отставки – когда тебя выгоняют, ставят перед фактом. Утрата доверия, не справился с обязанностями, выйди вон – логичное и легитимное явление кадровой политики, в том числе путинской. И, подводя итоги первых месяцев войны, стоит заметить, что по такой категории своей должности за это время лишился один человек – Рогозин из «Роскосмоса», сам по себе скорее случайная фигура в этой обойме, человек, построивший когда-то собственную политическую карьеру до Путина и без Путина, посторонний, которого не жалко. Вот его этим летом куда-то задвинули, теоретически можно ждать какого-нибудь нового назначения – на какую-то незаметную должность без права публичных выступлений, как Поклонскую. Но Рогозин, повторим, единственный, все остальные на месте.

На месте полководец Шойгу, фанерный маршал, тувинский генералиссимус, мастер саморекламы и показухи, Ворошилов двадцать первого века, сумевший быстро и бесспорно, как и оригинал, продемонстрировать свою полководческую несостоятельность. Человек, персонально ответственный за захлебнувшиеся наступления, избыточные потери, проваленные операции – как можно заметить, никаких карьерных рисков его военные неудачи за собой не повлекли. Недавняя урбанистическая церемония в Кронштадте, когда Путин лично ходил по новым общественным пространствам с Шойгу и его дочкой, в отечественной аппаратной традиции доказывает, что у Шойгу все в порядке, опалы нет, бояться нечего.

На месте и госбезопасность во всех проявлениях. Шеф разведки Нарышкин, коррумпированный Годом Нисановым и помешавшийся теперь на воображаемом захвате западной Украины Польшей – это ведь он должен был собирать и анализировать донесения о том, что никто на Украине российских освободителей не ждет, все пророссийские силы существуют только на бумаге, а Зеленский и его государство серьезно и ответственно готовятся к войне – и судя по тому, как заходили российские силы на украинскую территорию (сгоревшие автозаки Росгвардии все видели), ничего подобного в досье Нарышкина не было, он халтурил и врал, но при этом его профессиональные качества никак не сказались на его аппаратном положении, Нарышкин где был, там и

Клуб семидесятилетних, все более неадекватных престарелых номенклатурщиков – самый невменяемый, вероятно, Бастрыкин, но далеко ли от него ушли Патрушев, Матвиенко, Лавров – появляясь на людях, генерируют неловкость, видно, что им уже трудно вникать в то, чем они должны заниматься, и каждый, наверное, был бы уже рад оставить дела, но нет, им, вероятно, до самой смерти там сидеть, распадаясь в личностном плане на наших глазах. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья.

Есть и Собянин, годами покровительствовавший фрондерскому креативному классу и сейчас, как нетрудно заметить, не проявляющий вообще никакого Z-энтузиазма. Есть Мишустин, налоговик и финтеховец, премьер мирного времени, явно не в своей тарелке чувствующий себя с февраля – военная логика должна подсказывать, что оба теперь не на своем месте, и стоило бы заменить их на каких-нибудь бодрых ястребов, но никто не меняет, никто не трогает, да и сама «военная логика», если она вообще существует, кажется в этом сюжете лишней.

Да и есть ли сам сюжет? Традиционная довоенная политология-кремленология кажется старомодной и неуместной. Группа Школова не усиливается и не ослабевает, чьи угодно акции не падают и не растут – заморожены. Представить себе сегодня чью угодно громкую отставку, наверное, невозможно в принципе – ну что, отправишь Шойгу на пенсию и приставишь к нему дополнительную охрану, чтоб не убежал, и чтоб не писал мемуары, и просто чтоб не болтал – так, что ли? Разумнее не трогать, даже если знаешь ему цену и не уважаешь его. Фактор круговой поруки, фактор повязанности кровью – да, очевидно, вся война, начиная с «того самого» публичного заседания Совбеза, подразумевала общее участие всего высшего начальства во всех самых спорных и самых грязных делах, чтобы ни у кого не возникло ни желания, ни возможности отползти в тень. Но дальше начинается охотничий анекдот про медведя, которого ты вроде бы поймал, но тащить не можешь – не пускает. Кто с кем повязан – они с Путиным, или Путин с ними? Может ли он в действительности избавиться хоть от кого-нибудь из этих неудачников и дураков, или война уже сделала зависимость обоюдной? И даже с учетом всеобщего знания о нравах и порядках внутри российской номенклатуры – хорошо, наверное, есть вариант, когда от кого-нибудь особенно одиозного можно избавиться, не отпуская его на пенсию. Но не изменилось ли уже что-нибудь и в этом смысле? Грубо говоря, Путин звонит Бортникову – надо бы отравить Шойгу, а Бортников думает – ага, сегодня он Шойгу травит, а завтра меня, нет уж. И даже если Бортников ничего такого не подумает, достаточно того, что сам Путин будет готов допустить несогласие и предпочтет не рисковать – лучше уж никого не трогать, так надежнее.

Кровавая военная круговая порука сочетается здесь с довоенным фактором коллективного старения и, как это называли при пережившем ту же проблему Брежневе, стабильности кадров. Когда средний руководящий возраст приближается к семидесяти, гораздо труднее становится перетасовывать людей и должности, и даже психологически проще оставить все как есть, а фактор войны скрепляет кровью этот (прямо скажем, принципиально деградантский) кадровый принцип. Война заморозила путинское политбюро в том виде, в каком оно собралось на совбезе 21 февраля. Именно этому составу управлять страной до смерти Путина, именно этому составу хоронить Путина и решать, что будет со страной после него. Конституционный переворот января 2020-го был, как теперь ясно, последней «транзитной» политической комбинацией, дальше – чистое «навсегда, пока не кончится».

15 августа 2022

Фотография Игоря Стрелкова без усов рядом с то ли автозаком, то ли просто машиной с бело-сине-белой маркировкой – видно же было, что фотожаба, но это никому не помешало поверить, новость о задержании Стрелкова при попытке пробраться на фронт, обрастая подробностями и деталями (паспорт на имя Сергея Рунова!), распространялась почти сутки до того момента, пока сам Стрелков не написал, что это неправда; можно было бы сказать «опроверг», но такое слово по нашим временам уже слишком громкое – совсем недавно собственное задержание публично опровергал запорожский пророссийский деятель Селиванов, про которого до сих пор непонятно, куда он делся и жив ли вообще. Первое правило посадки на подвал – не подтверждай посадку на подвал, а первое правило достоверности – да нет никакого правила. Как пишут в серьезных СМИ, в условиях войны оперативно проверить информацию невозможно, а единственное, что из этого следует – можно верить и не верить исключительно в то, что тебе нравится, в то, во что ты хочешь поверить.

Сюжет с украинским ударом по штабу «Вагнера» в Попасной эксплуатирует этот принцип с присущим структурам Пригожина изяществом. Главное действующее лицо – «военкор Среда» (вы слышали о Среде до случая в Попасной?), который неделю назад сфотографировал Пригожина возле здания, на котором разве что таблички с адресом не было – смотрите, мол, вот наш секретный штаб. Теперь объявили об ударе, и поначалу писали даже, что погиб сам Пригожин (предыдущая его гибель случилась прошлой осенью, когда он разбился на самолете в Конго; любит человек погибать, бывает), а дальше сюжет усложнился сразу в нескольких направлениях – на выбор предлагается несколько развязок от «военкор Среда оказался украинским шпионом» до «это мы так заставили украинцев демаскировать свои HIMARS», каждая из которых всем хороша кроме избыточной опереточности, а чему вся история учит – да тому же: эта война предлагает каждому именно ту картину реальности, которая нравится, которую хочется. Это касается не только военных новостей – вот нынешние споры о визах (и частный случай этого спора – драма «Дождя» в Латвии), они разве не на этом же основаны? Люди хотели верить, что на Западе им будут рады, и довольно долго смотрели на происходящее именно так, чтобы видеть только то, что укладывается в их ожидания.

Феномен информационных пузырей и того, что было модно называть постправдой, всем хорошо знаком еще по мирному времени. Среднему потребителю информации давно хватает возможностей и инструментов, чтобы выстроить свою эксклюзивную систему наблюдения за реальностью – ту, которая позволяет оставаться в гармонии с собственной картиной мира и в каждый конкретный момент находить доказательство своей правоты по какому угодно вопросу. Но такая модель потребления информации – можно сказать, элитная,

Ключевые открытия последних лет в этом направлении связаны с украинской войной – знаковым эпизодом, очевидно, стоит считать сбитие «боинга», для российского общественного мнения ставшее образцовым загадочным эпизодом, реальная правда о котором останется нераскрытой, даже если та сторона предъявит официальное заключение следователей и решение нидерландского суда. Столь же успешным стал феномен «их там нет», на который не повлияли даже задокументированные случаи гибели и пленения российских военных на Украине в 2014 году и после – никакой войны для общества в эти годы не существовало. Сюда же стоит отнести и невоенные эпизоды, в которых официальное «все не так однозначно» пересиливало любую конкретику – отравление Навального и весь большой сюжет с применением «новичка» против разных людей, загадочные то ли теракты, то ли непонятно что в Магнитогорске (взрыв в доме), Воронеже (взрыв автобуса), Москве (арбуз прошлым летом). Суммарно это все теперь производит впечатление общенациональной воспитательной кампании, призванной не столько решить пропагандистские и пиаровские задачи в каждом конкретном случае, сколько привить всему обществу новый рефлекс восприятия информации, основанный на том, что никакой правды нет и не может быть в принципе, и любая конкретика не доказывает достоверность, а наоборот, ее опровергает – если общий фон предельно мутный, любой четкий предмет в поле зрения будет выглядеть ненастоящим. Лучшая страховка от любой страшной или шокирующей правды – вывести правду как таковую за пределы стандартного восприятия.

Было ли это с самого начала подготовкой именно к войне – даже если считать, что не было, война в любом случае тестирует новый подход к реальности, и сейчас, к концу шестого месяца боевых действий, эксперимент производит впечатление крайне успешного. Российское общественное мнение переживает войну точно так же, как переживало любую спорную довоенную историю – недоверчивое спокойствие вместо гнева и боли, равнодушие и к тому, что бесспорно для той стороны, и к тому, что положено считать трагедией в российском официальном нарративе. Антивоенная активная часть общества маргинальна, но разве те, кто рассылают по вотсаппу истории про кастрацию пленных и плачут вслух о детях Донбасса – разве они мейнстрим? Коллективный Прилепин маргинален так же, как коллективный Шендерович, а если описывать общее мейнстримное настроение, то кроме мутного фона, там и нет ничего.

Война расколола общество на экзальтированных и деморализованных, истеричных и апатичных. Можно было бы поспорить, кто лучше и симпатичнее, но тут существеннее, кого больше, причем на порядок. Люди, которые ни во что не верят, победят тех, которые верят в то, что им нравится – или даже уже победили.

17 августа 2022

Крым пока еще нельзя назвать полноценной зоной боевых действий – взрывы на полуострове, безусловно, впечатляют, но диверсия на то и диверсия, чтобы происходить в тылу. Наверное, поворотной точкой можно будет считать уничтожение Крымского моста (о том, что оно невозможно, и что мост хорошо защищен, российская сторона говорит так навязчиво, что давно понятно – рано или поздно украинцы его разбомбят), но даже в этом случае батальные картины формата «взятие Перекопа» или «битва за Севастополь» выглядят слишком утопичными. Крым это тыл, а еще Крым – это символ, тот трофей, за который, если так подумать, война и идет – украинская сторона говорит об этом открыто, российская (если не считать давний пост Медведева про «судный день») старается делать вид, что Крыма в военном сюжете нет вообще, но фоном ко всему происходящему он остается с самого 2014 года, когда бескровное завоевание его «вежливыми людьми» стало для Украины фактическим началом той большой войны, в которой и путинская СВО – не более чем просто горячая фаза, так-то война идет девятый год, и началась она с Крыма. Российская версия той же истории выглядит совсем иначе – массовые антимайданные протесты, угроза «поездов дружбы» и формирование местного ополчения, сепаратистский порыв местного (вполне легитимного и с украинской точки зрения) парламента и последующий референдум, адекватно отразивший народные настроения на полуострове. Такое описание – конечно, максимально завиральное, и даже по поводу «того самого» ночного заседания крымского верховного совета (когда премьером республики избрали Аксенова) есть сомнения, что такое заседание вообще было, да и мартовский референдум – кто всерьез в него верит? Но если врет Москва, значит ли это, что Киев говорит правду?

Что случилось с Крымом в феврале 2014 года? Украинское государство и армия сдали его российской стороне по причине, которая не известна до сих пор. Тайная договоренность, подкуп, какой-то взаимозачет, основанный на бизнес-интересах тогдашней украинской элиты в России? Непубличная составляющая случившегося до сих пор остается зоной умолчания для всех сторон, включая Запад, позиция которого по поводу Крыма также была максимально спокойной и пассивной – да, понятно, что Россия начала 2014 года имела совсем другую, чем даже летом того же года (и тем более теперь) репутацию, до превращения Путина в «безумного Влада» было очень далеко, но уже через полгода, после санкций за «боинг» ретроспективной дистанции было достаточно, чтобы понять, до какой степени безболезненно России дался именно Крым, и здесь снова вопрос об умолчании – как и кого из своих западных партнеров Владимир Путин информировал о своих крымских намерениях, каким был ответ, как и где были проведены красные линии в той ситуации – никто ничего об этом не знает. Даже бескомпромиссный Владимир Зеленский за эти годы не решился задать прямой вопрос Бараку Обаме и европейским лидерам того периода, хотя с украинской точки зрения сдачу Крыма вполне можно описать, как новое издание Мюнхена 1938 года.

И ладно Обаму – никто ведь не спрашивает о крымских событиях ни тогдашнего главу украинского государства Александра Турчинова, ни премьера Арсения Яценюка. Люди, персонально ответственные за то, что Украина одномоментно лишилась целого региона, от ответственности ушли – видимо, всем удобнее считать, что и за армию, не оказавшую даже символического сопротивления (да кому – формально не российским вооруженным силам, а анонимам без опознавательных знаков), и за тот же верховный совет АРК, перешедший на российскую сторону, и за практически всю крымскую вертикаль власти, поснимавшую желто-синие флаги – за все отвечает Россия. Это первое большое умолчание, первая большая ложь восьмилетней драмы – и разве не странно, что эта ложь до сих пор не подвергается вообще никакой ревизии?

Если считать Донбасс ценой, в которую России обошелся Крым на самом деле – да, это, безусловно, стыд и срам, цинизм и подлость. Относительное благополучие Крыма обеспечивалось за чужой счет – за счет Украины и прежде всего за счет людей Донбасса, которым России намекала, что и их может ждать судьба Крыма, но вместо этого они получили войну, прозябание и криминальную диктатуру с элементами настоящего рабства. Понятно, что вечно так продолжаться не могло, но понятно также, что развязка 24 февраля – и не лучшее, чем все могло бы закончиться, и не единственное.

Если бы не было войны, у России и Крыма осталось бы еще несколько (а сколько – десять, двадцать, больше?) путинских лет, в течение которых Крым для Украины становился бы все более фантомным воспоминанием, а для России – все более неотъемлемой частью, настолько неотъемлемой, что даже антипутинская будущая власть не решилась бы даже заикаться о возможном отказе от Крыма – торгуясь, договариваясь, выстраивая все более сложные схемы взаимного интереса с Украиной (а там бы уже и Зеленский проиграл очередные выборы какому-нибудь, может быть, еще более умеренному, чем сам он в 2019 году, политику) и Западом, играя на рациональном цинизме контрагентов, добиться признания ими российского Крыма хотя бы де-факто, как Прибалтику в СССР, выкладывая на стол хоть Сирию, хоть Донбасс, хоть нефть с газом. До 24 февраля это была решаемая проблема, и если верна догадка, что подвешенное состояние Донбасса обеспечивало в эти восемь лет спокойствие Крыма, то стоит ее уточнить – столкнув Донбасс в пропасть военного катаклизма, Путин, помимо прочего, и с Крыма снял единственную его защиту. Если бы не было этой войны, Крым с очень высокой вероятностью остался бы российским навсегда. Но это если бы не было войны, а она есть.

Представить себе реальные бои на полуострове до сих пор невозможно, но невозможно и представить реальное окончание войны (не «прекращение огня», а чтобы по-настоящему, со снятием всех взаимных претензий и переворачиванием страницы во всех смыслах и для всех игроков, включая Запад и даже Турцию) без нового обсуждения статуса Крыма, и голос России в этом обсуждении вряд ли будет решающим. 24 февраля Путин слишком многое поломал и испортил, и среди прочего – да, он свел, может быть, вообще к нулю саму возможность сохранения Крыма в составе России.

21 августа 2022

У сенатора Исакова дочка дала скандальное антивоенное интервью, и сенатор, от которого, кажется, никто и не ждал каких-то особенных объяснений, вдруг поспешил выступить – трусливо, гадко, подло, – отрекся от дочки, наговорил о ней даже то, о чем в контексте военного несогласия никто и не думал – лесбиянка, суицидальные попытки, черт знает что еще. Путинская Россия живет в сталинистской матрице, там на скрижалях написано, что сын за отца не отвечает, и никто с этим никогда не спорил, а тут вдруг (он не просто сенатор, он профессиональный спортсмен, то есть человек, который, говоря деликатно, живет инстинктами, а не разумом) человек засуетился, счел нужным отречься, почувствовал, значит, что архаика теперь сильнее писаных правил, и ему за дочку, видимо, отвечать, ну и ответил, выставив себя подонком. Первый такой случай, веха. Было это в пятницу.

А в субботу убили Дарью Дугину-Платонову, и какими бы разными ни были два сюжета, срифмовать их несложно, да и рифмуют – слова «дочь» в разговорах о случившемся заметно больше, чем любых других определений, то есть, как и с Исаковой, обнаружился вдруг консенсус, что дочь за отца отвечает, и хотя с этим хочется спорить – в конце концов, Дарья Платонова действительно была довольно заметным интеллектуальным лидером Z-молодежи, – разделить их с отцом не получается, да и фотография его, схватившегося по-мунковски за голову перед сгоревшей машиной – она уже в истории, лицо войны, лицо страха, лицо угрозы, которая с первой секунды случившегося уже стала всеобщей и сама по себе неизбежно станет определять всеобщее настроение, границы допустимого и ожидаемого, пределы ужаса, которых, кажется, уже просто нет.

Свое «это не мы» украинский спикер Подоляк произнес на следующее утро, но опоздал – в таких сюжетах консенсус складывается в первые часы, если не минуты, и взрыв у Больших Вязем идеально лег в общий событийный контекст этих дней, когда на фронте ничего, зато ПВО работает над всем Крымом, солдаты умирают от подозрительного ботулизма, и украинского дня независимости, который в среду, ждут с той тревогой, которая присуща именно диверсионной войне, то есть вероятность взятия какого-нибудь города любой из сторон объективно невелика, но что где-нибудь что-нибудь должно рвануть, сомневаться сложно, оно и рвануло – в Москве (на самом деле не в Москве, а в Подмосковье, и хотя это такое Подмосковье, которая ближе к сердцу России, чем условная Капотня, – Одинцовский район, путинское Ново-Огарево в пешей досягаемости, но стоит пока зафиксировать – в том городе, в котором веранды Патриарших и почти нет Z-агитации на улицах, и цинковых гробов тоже нет – в этом городе ничего не случилось, даже формально). Из общевоенного контекста смерть Дугиной уже не выдернешь, и коллективная уверенность, по крайней мере, Z-стороны в украинской диверсии оказывается сильнее любого Подоляка – в наших условиях Дарья Дугина будет считаться убитой украинцами, пока не доказано обратное,

Стоит при этом помнить, что последний раз, когда в громком убийстве обвиняли (часто те же люди, которые на слуху теперь) украинских диверсантов – это было убийство Бориса Немцова, в котором довольно быстро обнаружился совсем другой след. Версия причастности каких-нибудь российских игроков, и прежде всего спецслужб, тоже обречена на популярность, но убедительности в ней – столько же, сколько в заезженном именно на этой войне «сами себя обстреляли»; умение множить сущности у нас давно привязано к самой наивной вере, и вряд ли убийство Дугиной окажется в этом смысле исключением. Что еще – может, отмороженные энтузиасты, у которых ни начальства, ни кураторов, а только гнев и ненависть, которыми эта война наделила, в общем, всех. Ульрику Майнхоф в первые часы тоже, конечно, вспомнили.

Громкое убийство – потому и громкое, что вызывает самые громкие слова, которые любую точку зрения делают весомее и убедительнее, хотя все при этом остаются при своем – и те, кто зовет сегодня к мести (как будто они вчера не звали к ней же, пусть и по другим поводам), и те, кто пляшет на разорванных останках (как будто первый раз), и те, кто злится на последних (как будто они разочарованы в Люсе Штейн, которую как будто уважали до субботнего вечера). Дугину убили ровно во вторую годовщину отравления Навального, и те, кто сегодня зовет кары на головы радующихся убийству, стоит помнить свое двухлетней давности улюлюканье про рафаэлку и самогон в селе Кафтанчиково – помнить и понимать, насколько они на самом деле одинаковы, Симоньян и Штейн, знакомый опера Медведев и адвокат Новиков. Мечтать, чтоб они сожрали друг друга – бесчеловечно? Наверное. Но важнее то, что о таком и мечтать нет смысла, друг друга-то они на самом деле не сожрут, и сделают хуже только тем, до кого дотянутся – как, собственно, и бомбист с прилепинского фестиваля, до кого дотянулся, того и взорвал.

Что в случившемся представляется бесспорным – не будь этой войны, не сделай Путин 24 февраля то, что он сделал, все остались бы живы, и в понедельник Дарья Платонова снова бы выступила в передаче «Время покажет». Логику мести здесь обессмысливает именно хронология, а логику злорадства – сам факт смерти, впущенной в дом, и сама двусмысленность убийства (кого убить хотели – Дугина, ее, обоих?), и личность жертвы, больше все-таки похожей на сестру Лизавету, чем на несравнимо более бесспорную старуху, должна ведь все-таки дать понять, что смерть не станет разбирать, кого она настигнет, и случившееся с Дугиной просто повышает вероятность будущих убийств в принципе – риск равномерно размазан и по тем, кто шутит про «мою девчонку» или про «это геополитика, деточки», и по тем, кто снова блажит про центры принятия решений. Всем должно быть неуютно и страшно, без исключений.

Убийство Дугиной не оправдывает войну, не делает ее справедливой, не делает дело правым. Искать свою правоту в обгоревшем мертвом теле – и безнравственно, и глупо, вы и правоты там не найдете, и сами сгорите. Жертва войны – всегда аргумент против войны.

Еще стоит обратить внимание на споры об истинном влиянии и весе Александра Дугина – насколько адекватна им его популярность у западной прессы, в какой мере он действительно близок к Путину или хотя бы его советникам, в какой мере Путин воспримет убийство Дарьи Дугиной как вызов персонально ему со всеми вытекающими – видели же мы Путина, буквально убитого горем после смерти Зиничева, которая спустя несколько месяцев стала выглядеть как один из зловещих знаков предвоенного сгущения атмосферы. Трудно представить Путина скорбящим по любимому философу, тем более трудно представить, что у него вообще может быть любимый философ, зато стоит помнить, что Путин – отец как минимум трех (включая Луизу) дочерей, и если что-то его и затронет в случившемся – это как раз то, что у кого-то убили дочь. В этой логике ответный ход – не «центры принятия решений» и вообще не фронт, а внутренняя паранойя, репрессии, террор. В зловонной яме, куда полгода назад рухнула Россия, снова дноуглубительные работы, а выбираться наружу все сложнее.

25 августа 2022

Уже не декоммунизация, а дерусификация – мэр Кличко говорит об этом прямо, да и говорить необязательно, и так ясно. Коммунистические топонимы с карты Киева поубирали давно, теперь дошла очередь до аполитичных (Байкальская, Ставропольская и даже Питерская) и военно-победных (маршал Малиновский, маршал Говоров, маршал Конев) имен. И если, когда они убирали с карты своих городов неприятных и нам Кировых, Калининых и Дзержинских, можно было вздыхать – когда, мол, и у нас такое будет (да и понятно было, что никогда, и именно потому, что «как на Украине» в наших условиях – аргумент не в пользу), теперь, если и вздохнешь, то совсем с другим чувством.

И знаете с каким?

Десоветизация, в том числе топонимическая, для России так и остается мечтой, несбыточным пока желанием, политической программой на будущее. В этом смысле ничего не изменилось и не изменится. А дерусификация вызывает совсем другие чувства не только потому, что мы русские, и она нам неприятна, но и потому, что, в отличие от декоммунизации, она у нас уже была, и происходящее на Украине взывает к нашему не только гневу, но и к опыту, который, может быть, и интереснее гнева.

В Киеве переименовали улицу Малиновского, Римского-Корсакова, Псковскую и Кисловодскую – мы однажды когда-то лишились Твери и Самары, Нижнего Новгорода и Екатеринбурга, на какое-то время даже и Гатчины с Павловском. Не было Тверской улицы, не было Якиманки, не было обеих Дмитровок в Москве, Ильинки не было, Варварки. Не было и в Петербурге, пусть и не так долго, ни Невского проспекта, ни Литейного, ни Дворцовой площади, да и самого Петербурга, как известно, не было. И знаете, ничего. Мы это пережили, это нас не погубило, мы живы (а те, кто менял русские имена на свои поганые клички на нашей карте – от них как раз ничего не осталось, а останется еще меньше).

Хорошо звучит? Конечно, плохо. Унизительно и омерзительно. Тот страшный период нашей истории, когда нас дерусифицировали – да, он оставил, возможно, вечный, нестираемый след, да, лучше бы его не было вообще, да, нам эту травму еще лечить и лечить, и никто не знает, вылечим ли когда-нибудь.

Очевидно, война поставила точку в разговоре об «одном народе». Русские Украины в большинстве своем выбор сделали – они воюют за свое украинское Отечество, они стреляют в солдат Российской Федерации и умирают, когда российские солдаты стреляют в них. Одним народом мы и они не будем уже никогда. Для нас – это, наверное, повод грустить, для них – а вот в самом деле, что будет с ними? Тот русскоязычный и русскодумающий, русский, который воюет с Российской Федерацией – кто его выпишет из русских, Кличко, Кадыров, Зеленский, Симоньян? А что если – никто его не дерусифицирует, даже он сам?

И мы здесь не про кровь и не про гены, мы люди приличные и не расисты – реалисты. Тот дядя Ваня из «Азова», поседевший и обгоревший, собственными руками убивший тысячу граждан Российской Федерации – вот дембельнется он, поедет в отпуск во Львов, как он себя там почувствует – среди своих, среди родных? Точно?

Он будет стараться, он уже почти выучил мову, он любит «Океан Эльзи» и даст в морду тому, кто назовет его русским. Давайте, может быть, подразним его и скажем – Ваня, как ни старайся, ничего у тебя не выйдет. Галичанам ты своим не станешь, а сам, допустим, выпив горилки, потеряешь над собой контроль и начнешь приплясывать под старый альбом «Любэ» – «Любэ», дядя Ваня! Ты точно не русский?

Русская составляющая в этой войне на украинской стороне – фигура умолчания. Поверим в консенсус среди людей русской культуры и русских привычек – допустим, они действительно русскими быть не хотят, даже без «больше» – многие ведь и не хотели никогда, не интересовались. Но хотеть и мочь – вещи всегда разные. Кто докажет, что это не русский солдат (мифологизированный, никогда в таком виде на самом деле не существовавший, но воспетый Толстым и Верещагиным, канонизированный советским победным мифом, хорошо знакомый всему миру в том числе и как положительный герой) – кто докажет, что это не он самоотверженно бьется за свою землю против российских захватчиков? Русский характер, русская душа, русское чувство родины – какими бы умозрительными ни были эти вещи, кто поверит, что их на украинской стороне в этой войне меньше, чем украинской души из песен Вакарчука? Тот, кто на Змеином посылал матом крейсер «Москва» – он что, не русский?

Российская пропаганда могла бы, наверное, за это ухватиться, могла бы продолжить педалирование «одного народа», но нет, это ведь слишком для нее проигрышно, потому что по российскую линию фронта русской души меньше – значение имеет и «Аллаху акбар», и товарно-денежный подход к мобилизации живой силы, и «группа Центр», и вообще много всего, что не идет ни в какое сравнение с силой русского солдата, бьющегося за Родину. Российская Федерация – страна-изгой, Украина – строго наоборот, и, какой бы яркой ни была желто-синяя расцветка происходящего, сейчас именно с украинским паспортом и под украинским флагом в западную жизнь проникает не что-то экзотическое восточноевропейское от Карпат, но безошибочно узнаваемое русское – и душа, и характер, и много всего вплоть до русских женщин и русской мафии.

Русские в реальности, наверное, не такие великие, как хотелось бы думать. Русские не ломаются, но неплохо гнутся. Семидесятилетний опыт под глыбами даром не проходит. На удивление мирно, без «бронзовых ночей» прошли демонтажи считавшихся русскими святынями памятников в Нарве и Риге – что это значит, русские одумались, дерусифицировались? Да нет же. Насколько взвинчены ставки, все понимают, и, отступив, прибалтийские русские – да наверное, испугались крови, тюрьмы, изгнания. В этом совсем ничего нет героического, но вопрос ведь в другом – они там, в Нарве и Риге – разве перестали быть русскими? Нет.

Дальше будет, конечно, какая-то трансформация, у русских – меньше России, больше Европы. Европейские, украинские и уехавшие из России «хорошие» русские, думая и говоря на одном языке (не только в лингвистическом смысле, конечно – поведение, привычки, ценности, в том числе коллективно меняющиеся), будут, даже не держась друг друга, следовать друг за другом, перегруппировываться, сопротивляться. Сейчас, читая о мелких пока стычках между русскими и украинскими патриотами Украины в тылу или на фронте, можно представить себе, какими будут противоречия между ними в послевоенной реальности – а будут же, ведь даже, согласившись с «Бандерой», одессит не перестанет критически отличаться от львовянина, а русский рижанин – от латыша. «Русский мир» – не только путинский лозунг, это ведь и почти нейтральное определение той колоссальной трансграничной общины, с которой что угодно делай, но она никуда не денется. Интересно, кто о ней и ее будущем сейчас думает – и где, в какой стране.

Было кино в конце девяностых – Америка начала двадцатого века, военный лагерь, и сержант требует у солдата сказать гадость про Моцарта, которого солдат любит. Солдат отказывается, и, по условиям спора, много дней ходит в противогазе, пока сержант не сдается и не соглашается с тем, что Моцарт великий композитор. Почему солдат такой стойкий и упрямый? А это его мама, американская авантюристка, прижила его в путешествии по России от местного парня, он русский, это многое объясняет. Сюжет – слишком сложный, надуманный, натужный, публика почувствовала фальшь и этот фильм так и не полюбила несмотря на то, что это было по тем временам самое дорогое российское кино, ради съемок даже на Кремле выключали свет рубиновых звезд – впервые со времен войны, никогда такого не было. Провал большого и богатого патриотического кино о том, чем русский лучше американца, рифмуется с потрясающим успехом гораздо более бюджетного и скромного фильма на ту же тему год спустя от мастера петербургского артхауса – идея жила своей жизнью, и первый провал поэтому мог быть и был только ступенькой к неизбежному триумфу. Сейчас об этом стоит думать и надеяться на это – если Путин оказался Михалковым, это значит, что наш Балабанов ждет нас где-то впереди, а эта

29 августа 2022

Валерий Меладзе, уехавший из России весной и тогда же публично выступивший против войны, появился вдруг в Москве – дал маленький концерт на музыкальном фестивале в клубе около главного офиса Следственного комитета. Напрашивается слово «возвращение» (а накануне стало известно и о возвращении в Россию Аллы Пугачевой), но мы ведь не знаем, что там у него на самом деле – может, приехал дачу продать, или завещание оформить у нотариуса, или закрыть счет в Сбербанке, а на сцену вышел, потому что он без нее не может, а когда еще такая возможность выпадет. Думал ли он когда-нибудь, что его московский концерт однажды станет политической сенсацией? Очевидно, нет, и более того – вообще никак не получается встроить нынешнее появление Валерия Меладзе в Москве в его прежнюю биографию и в прежнюю историю отечественного шоу-бизнеса – она закончилась 24 февраля, и Меладзе, по какой бы причине он ни приехал, выглядит гостем ну, не с того света, конечно, но точно из другой реальности, и в нынешней Москве (тут Z-патриоты правы, хотя совсем не это имеют в виду) его быть не должно.

Это не вопрос отъезда или неотъезда. Вячеслав Бутусов никуда не уезжал, но его выпотрошенное чучело, исполняющее «Скованных одной цепью» на еще одном фестивале, выглядит так же нелепо и странно, как тайный (его не анонсировали, «секретный гость») концерт Меладзе. Довоенный голос сохранить не получается, контекст всегда сильнее, и даже самое нейтральное высказывание или жест будет актом или соучастия, или протеста, или измены, и если ты сам не понимаешь, на чьей ты стороне, это тебе объяснят другие. Прежний контекст разорван, и его уже не восстановить.

Россия в ХХ веке дважды переживала крушение государственности, и имеющийся опыт логично привязывает оба известных нам исторических потрясения именно к судьбе государства, но сейчас, как мы видим, Российская Федерация на месте, Путин тоже, но само потрясение выглядит более впечатляющим, чем 1991 год, и оказывается ближе к 1917-му; не Бог весть какое открытие, но оказывается, культура важнее флагов и границ – в 1991 году рухнуло государство, но в «Голубом огоньке» после несчастья – та же Пугачева, на 9 мая – у вечных огней те же ветераны с гвоздичками, а в школе те же, что и при советской власти, пестики и тычинки. «Что ж вы лжете, будто нету у меня страны». Теперь же оборвано именно непрерывное тридцатилетнее культурное развитие, не только в минкультовском значении слова «культура» – поломалось множество даже потребительских привычек, исчез заграничный туризм, исчезло кино, да много чего исчезло. В предвоенной России писком корпоративной моды были экосистемы, от которых теперь тоже ничего не осталось, и тут стоит иметь в виду, что модным определением слишком многие злоупотребляли – объединил одним брендом кинотеатр и службу доставки, вот тебе и экосистема, – но как раз теперь само слово кажется ключевой метафорой случившегося, потому что 24 февраля уничтожило в России именно экосистему, складывавшуюся десятилетиями, в которую входило все – и политика, и поп-культура, и образование, и медиа, и бизнес, и потребление, а теперь в опустевшем храме разводят свой костер бомжи из телепередачи «Свои» – и кто бы к ним ни зашел, Меладзе или Бутусов, выглядеть он будет одинаково странно. Черт возьми, да даже Соловьев в телевизоре, который и в лучшие годы выглядел понятно как, теперь стал уродливой тенью прежнего себя – он кривляется как раньше, но проигрывает даже тому дегенерату, который читал стихи про член Зеленского.

Все любят присказку про английский газон, ну и правильно – свой газон России стригла тридцать лет, и это было как будто мало, а сейчас, когда газон перепахан, и уже новым поколениям предстоит его даже не стричь, а разминировать – сейчас кажется, что эти несчастные тридцать лет были по нашим меркам невероятно долгим периодом непрерывного поступательного развития, временем спокойной эволюции, столыпинскими годами покоя. Те годы уже никогда не станут золотым веком именно потому, что так нелепо и бессмысленно оборвались. На фоне войны это вообще не бросается в глаза, но может быть, для России это уже главный итог случившегося – тридцать постсоветских лет уже навсегда вычеркнуты из истории, они ни для чего больше не пригодятся, они прожиты зря.

И начавшаяся 24 февраля новая жизнь – новая во всех смыслах, а не только в утилитарном военном и политическом. С начала войны идет отсчет и новой культуры, и новых отношений внутри общества, и в проигрыше уже те, кто пытается быть верным прежним привычкам и порядкам. Биографий, которые закончились 24 февраля, сейчас несопоставимо больше, чем тех, которые тогда же начались. Прав тот, кто переизобретает себя, а обречен – тот, кто живет в бесконечном двадцать третьем февраля. Это не формула моральной индульгенции или амнистии по довоенным эпизодам, напротив – военная обстановка для всех открывает бесконечные возможности по превращению в подлецов, людоедов или, скажем, трусов. Но избежание этих возможностей, кажущееся сейчас наиболее морально оправданной задачей, будет максимально сложным именно для того, кто смотрит на окружающую действительность и на себя довоенными глазами – такой взгляд неизбежно приводит к формулированию мечты в формате «чтобы было как раньше», а она заведомо проигрышная, обреченная, и как раз опыт 1917 года здесь исключительно уместен – того, кто хочет все вернуть, гарантированно победит тот, кто хочет строить концлагерь. Разумеется, неучастие в его строительстве само по себе благородная (и во многом трудная) задача, но степень ее неамбициозности справедливо может казаться унизительной, осталось понять, что из этого должно следовать – возможно, и ничего.

2 сентября 2022

«На Лужкова с его юбилеем я кладу 850 раз», – двадцать пять лет спустя актуальная по прежним временам шутка нуждается в пояснениях. 1997 год – первый (и, как потом окажется, предпоследний) год ельцинской стабильности; прошлым летом российский вождь пережил электоральное противостояние с коммунистами и сразу же слег с болезнями, тем самым моментально изменив страну – риска вернуться во вчера уже нет, зато есть надежда шагнуть в завтра, тем более близкое, чем реже встает Ельцин с кровати. Время амбиций – и в первом ряду амбициозных номенклатурщиков естественным образом оказывается любимый москвичами и популярный в остальной стране московский мэр Юрий «крепкий хозяйственник» Лужков, которому, между прочим, везет с

Того шага, как мы понимаем, сделать так и не дали, эпоха началась совсем иначе и оказалась совсем другой, и первые десять лет российского двадцать первого века, когда страна, как тогда говорили, вставала с колен, были примечательны и вот этим довольно невыносимым сосуществованием – не отсюда ли путинская нелюбовь к Кремлю, бывшему в том десятилетии окруженным лужковской Москвой, лишившейся жанмишельжарровского очарования, старомодной, неуютной, с башенками новых зданий, рекламными растяжками над улицами, руинами центральных гостиниц и, важнее всего, бессмысленностью, потому что в 1997-м все держалось на федеральных амбициях Лужкова, а когда амбиций не стало – что вместо них? Только воровство и разрушение, упадок. Замена мэра в 2010-м действительно назрела, и стоит вспомнить московские настроения конца нулевых, когда урбанисты и модные архитекторы типа Сергея Кузнецова, архитектурный критик Ревзин, Абрамович с Дашей Жуковой, Мамут, «Афиша» и будущий институт «Стрелка» еще при Лужкове уже вымечтали себе, полностью придумали идеальный город, появление которого на месте Москвы было не более чем вопросом времени, привязанным исключительно к судьбе мэра Москвы, и когда мэр сменился и началась новая жизнь, описать ее можно двумя способами, хотя они друг другу вообще никак не противоречат – Сергей Собянин, получив в свое распоряжение город, начал приводить его к общепутинскому федеральному знаменателю (при нем День города стали праздновать на Красной площади – у Лужкова торжества проходили на Тверской перед мэрией, и не имеет значения, сам ли он не хотел идти к стенам Кремля, или ФСО не пускала, а вот Собянин не мог не захотеть, да и вопроса, пускать или нет, с этим мэром уже не было) политически и корпоративно, а внешний облик Москвы менялся по той же волшебной формуле, на которую мы ссылаемся, говоря о Дугине (или Лимонове) и торжестве его идей при Путине – как маргиналы девяностых в какой-то момент оказались единственными, кто не ленился мечтать о другой России, так и пришельцу-чужаку Собянину вместе с городом досталась и чужая (и очень на самом деле поверхностная, как раз про внешнее) мечта о нем – мечта либеральных москвичей в образе не имперской столицы, но открытого космополитичного города, глобального мегаполиса, от которого ближе до Нью-Йорка и Лондона, чем до Твери и Костромы. И хотя на выходе получилось все равно нечто гибридное и во многом азиатское в дубайско-сингапурском смысле, Москва футбольной Никольской, Патриарших и «Гоголь-центра», Москва «Глины номер 4» и фетишизированных велодорожек старалась быть и была частью мира и конкретно Запада, и даже доставшиеся ей от Лужкова горские купцы вынуждены были мимикрировать под вестернизированный стандарт – понятна ведь разница между рынком «Садовод» и фудкортом «Депо».

А насколько естественным было это превращение – об этом старался никто не думать. Только когда давала о себе знать протестная традиция Москвы, и в ответ ей омоновцы опять кого-нибудь хватали на центральных улицах, размахивали дубинками, паковали в автозаки, на город получалось посмотреть как на оккупированный, хотя странно думать, что «мирное» время чем-то отличалось от таких дней – сама концепция авторитарной модернизации города, поразумевавшая и навязчивое благоустройство без спроса, и агрессивную т.н. реновацию (на самом деле – массовый снос жилья), и уничтожение т.н. самостроев (на самом деле – вполне законных сооружений лужковского периода), и комендантский час ковидного периода, – эта концепция по своему духу противоречила самой идее свободного мегаполиса, и странно думать, что нежелание видеть эту проблему, свойственное московской интеллигенции десятых, могло привести к чему-то хорошему. Порчу на город навела не война, а десятилетней давности компромисс, повторивший классический путинский размен свободы на бытовое благополучие, но уже в столичной концентрации, когда и колбасы несопоставимо больше, и свободы несопоставимо меньше. У русского Гонконга не было шансов не стать Сянганом.

Лужков праздновал 850-летие на пике своих амбиций, Собянину с его 875-летием не повезло – очередной промежуточный юбилей Москвы оказался на самом деле вехой, обозначающей закрытие собянинского столичного проекта. Черты глобального мегаполиса Москва пока не растеряла, да и вряд ли когда-нибудь растеряет, но, оказавшись ненужными, именно они и делают ее новый образ по-настоящему жутким – стадионы без международных матчей, бизнес-центры без офисов транснациональных компаний, модные театральные здания без модных спектаклей, торговые центры без обязательных для любого молла в любой стране вывесок, кинотеатры без фильмов. Кто-то из военно-промышленных капитанов вроде бы даже не в шутку предложил размещать на освободившихся торговых площадях производственные линии для отечественных беспилотников, и вообще-то да, это идея, потому что городская среда не может не соответствовать общественной атмосфере – Лужков свою ларечно-башенную цивилизацию созидал на руинах огромного промышленного города (с самым большим в Европе прокатным станом в 10 минутах езды от Кремля), а кому-то, и не факт, что Собянину, придется строить новый Тегеран или новый Луганск на обломках той Москвы, которая принимала ЧМ-2018.

5 сентября 2022

Рубрика «забытые страницы недавнего прошлого» – поздно вечером 20 августа в Подмосковье убили Дарью Дугину. Адресные теракты против известных людей – явление для России редкое и непривычное, и тем удивительнее, как скоро гибель Дугиной ушла из центра общественного внимания. В равной мере посрамлены и те, кто взывал к отмщению, писал имя покойной на снарядах, грозил «центрам принятия решений», и те, кто сравнивал Дарью Дугину с убитым Кировым, ожидая волны репрессий и террора под видом мести за погибшую. Спустя две недели после смерти никакой Дарьи Дугиной нет ни на знаменах, ни на снарядах, ни в речах гособвинителя на очередном политическом процессе, ни на первых полосах газет.

Устройство общественного мнения в России не позволяет считать сверхбыстрое забвение громкого убийства продуктом действия стихии – эту стихию все знают по именам, и если бы было надо, Салават Щербаков ваял бы сейчас Дарью Дугину для Красной площади, на школьных уроках патриотизма дети учили бы стихи ее памяти, а на фестивале «Спасская башня» детский оркестр из Луганска играл бы сонату «Дарья». Ничего этого нет, государственная политика памяти не сделала

Еще загадочнее – с расследованием. О нем не скажешь, что его нет, напротив – оно как будто закончено и сдано в архив. Имена убийц названы чуть ли не в первые часы после преступления. Традиционно закрытые российские спецслужбы продемонстрировали беспрецедентную гласность, опубликовав, вероятно, все имеющиеся у них в распоряжении видео с участием названной ими убийцы – вот она на одной границе, вот на другой, а вот она звонит в домофон, смотрите. ФСБ рассказала и о том, что убийца всюду ездила с ребенком, а еще у нее был сообщник. Нам показали «мини-купер» убийцы и ее украинское удостоверение. Государственные медиа съездили также по донбасским адресам, связанным с убийцей и сообщником. Разве этого не достаточно, чтобы считать дело раскрытым?

И странно об очевидных вещах говорить как о чем-то сенсационном, но вообще-то нет, так дела не раскрываются. Какими бы красочными ни были пресс-службистские ролики, сами по себе они не более чем художественное кино про какую-то женщину, которой, может быть, вообще не существует, а если и существует, то сама ее причастность к преступлению никак не доказывается ни тем, что она дважды под разными именами пересекала границу, и ни даже тем, что она снимала (а она снимала, точно?) квартиру в доме Дугиной. Последняя новость о том, что СК намерен объявить Наталью Вовк в розыск, датирована 23 августа – ну и как, объявили, ищут? Запрашивали ли Эстонию (эстонцы говорят, что нет), искали ли по линии Интерпола, да в конце концов – к самой дружественной сейчас стране, к Донецкой народной республике, из которой Вовк приехала в Россию – обращались? Пограничников, которые ее пропускали туда и обратно, хотя бы допрашивали? Делали ли вообще что-нибудь кроме тех двухнедельной давности роликов, которыми, как сейчас кажется, все и ограничилось?

Люди, которые в конце августа натужно публично плакали и обещали не забывать и не прощать – по их-то поводу никаких иллюзий нет, им сказали забыть, они забыли. Но теракт в Подмосковье не может быть эпизодом только партийной или корпоративной жизни, это объективно общенациональное ЧП, а расследование его – безусловный предмет общественного интереса. Сейчас все выглядит так, что дело Дугиной не расследуется и не будет расследовано, и даже сюжетная линия с Вовк пока больше похожа на запутывание следов, чем на поиск преступников и вообще истины. Это не значит, конечно, что за убийством Дугиной обязательно стоят российские спецслужбы – оставим эту версию проукраинским радикалам, но вопросов к ФСБ это не отменяет. Если спецслужбистская версия верна хотя бы в том виде, в каком она проиллюстрирована видеозаписями, женщина, меняющая имя и цвет волос на въезде и выезде в страну, больше похожа на объект нескольких оперативных разработок – может, эфэсбэшники ее вербовали, может, просто следили за ней, имея на нее какие-нибудь другие виды, и сами потом удивились, когда она оказалась у домофона в подъезде Дугиной. В конце концов, это же ФСБ, о которой достоверно известно только, что она умеет и любит фабриковать дела формата «пойман экстремист, обнаружена литература», а все остальные свойства ведомства вызывают хронические сомнения в его профессиональной состоятельности – странно ждать чего-то серьезного от людей, готовивших встречу с цветами российских танков в Киеве.

Наиболее серьезным аргументом в пользу причастности к убийству Дарьи Дугиной украинских спецслужб остается молчание украинской (если не брать Илью Пономарева) и западной стороны – тот случай, когда не хватает коллективного «беллингкета», который бы со всеми посадочными талонами, чеками за такси и отпечатками пальцев отследил бы все передвижения и Вовк, и того второго мужчины, о котором говорила ФСБ, и заодно каких-нибудь сотрудников ГРУ, которые, если бы делом занимался Христо Грозев, в этой истории наверняка всплыли бы. Наталья Вовк не в последнюю очередь выглядит подозрительной потому, что до сих пор не дала интервью хотя бы Би-би-си – можно допустить, что ее уже нет в живых, но ведь и факт смерти должен быть однозначным, если человек умер, то свидетельство о смерти и могилу найти можно, а никто не находит. Точнее – не ищет.

Кто бы ни убил Дугину, раскрытие ее убийства никому не нужно. Если за убийством стоят украинцы, им политически вредно брать на себя ответственность за теракт в Москве, да и российская сторона, проворонившая такой удар, вряд ли будет рада, если диверсия в настолько глубоком тылу окажется доказанной. Если же Украина к убийству не причастна (и если верна любая другая версия – маньяк, коммерческие разборки, ошибка, да что угодно вплоть до вышедших из-под контроля оперативных игр) – то же самое; по крайней мере, российская сторона окажется в неловком положении из-за того, что ФСБ уже успела уверенно указать на украинский след. Лучше уж оставить все как есть – лишний раз не напоминая о случившемся и не предпринимая никаких процессуальных и следственных шагов, консервируя дело в нынешнем нерасследованном состоянии. Возможно, такая развязка – когда все дружно все забыли и делают вид, что ничего не было, – снижает риск будущих терактов и громких убийств; они ведь нужны, чтобы шокировать и запугать общество, а в российских условиях это невозможно, эффект любого ЧП сводится к нулю сознательными усилиями государства, и если так, то и убивать нет смысла. Такой вынужденный, от безысходности, гуманизм.

9 сентября 2022

Спецоперацией сейчас в России называют войну, но вообще слово вошло в моду лет двадцать назад, во время второй Чечни, причем саму войну (официоз предпочитал аббревиатуру КТО, «контртеррористическая операция», но возможностей всерьез всем навязывать свою терминологию у власти тогда еще не было) тогда войной и называли, а «спецоперация» – это было что-то более локальное и чаще в тылу, допустим, захват НТВ в 2001 году называли спецоперацией, или какие-нибудь политические интриги; подразумевалось, что Владимир Путин, будучи выходцем из КГБ, ко всем своим президентским задачам относится как спецслужбист к заданию, основной упор делая на конспирацию, запутывание и заметание следов, дезинформирование противника и его дискредитацию – в какой-то момент в газетной политологии нулевых это стало общим местом и банальностью, приелось, но сейчас, когда спецоперация – это главное, что происходит

Законспирированная структура, подменяющая собой формальные институты, заведомое несоответствие лозунгов и реальных задач, система агитации и пропаганды, подразумевающая обязательное манипулирование обществом, да и сама родина, ненужным привеском болтающаяся возле партии – здесь нет спецслужбистской специфики, это подпольщики, однажды занявшие место государственной власти, но сохранившие все свои прежние привычки и навыки – собственно, и Красная армия, которая сейчас как-то по-другому называется, была создана как инструмент партии и существует именно в этом качестве до сих пор.

Крушение советской системы нанесло болезненный удар по государственной модели, сконструированной большевиками, и дальнейшее ее возрождение, в основном пришедшееся на путинские годы, не стоит, конечно, упаковывать в конспирологическую теорию – у них нет секретной инструкции, доставшейся от Ленина и Троцкого (и Парвуса), нет ничего, что выходило бы за пределы смутного «так положено» и «так надо», и образцом, едва ли осознаваемым, служит не доисторическая ленинская или сталинская модель, а та, которую они застали – вырожденческая и полудохлая брежневская. Они идут к образцу 1982 года, не помня и не понимая, зачем он, но другой исторической миссии у них, очевидно, просто нет. Даже в монархиях ответ на вопрос, что такое власть, гораздо более четкий, и это не вопрос тайного знания, а что-то ближе к смыслу жизни – как быть, если система создавалась для мировой революции, потом цель затерлась и отвалилась, а система осталась.

С этой точки зрения украинская война как первое за годы соприкосновение с внешней реальностью стала и первым полноценным тестом на жизнеспособность, первой настоящей спецоперацией, воспроизводящей структуру первых, небольших спецопераций двадцатилетней давности. Говорить одно, подразумевать другое, делать третье, к народу при этом относиться как к опасному врагу или, по крайней мере, помехе – насколько такое поведение может быть осмысленно, возможно ли достижение успеха и что здесь может быть успехом само по себе? – полугода, очевидно, достаточно, чтобы увидеть, насколько жизнеспособна сама эта модель, основанная на двоемыслии, самообмане и механическом воспроизведении ритуалов и обрядов, которые вдруг оказываются важнее всего (в четверг, пока украинцы заходили в Балаклею, Путин по видеосвязи открывал памятник ВОВ под Донецком). Война – частный и экстремальный случай этой системы отношений с реальностью, но разве иначе были устроены все эти двадцать с лишним лет, у них ведь спецоперацией было и обнуление конститиуции, и борьба с ковидом, да даже и сочинская Олимпиада или благоустройство Москвы – дело ведь не в том, хорошее дело делают или плохое, а – как делают и что имеют в виду. Нынешняя спецоперация, будучи самой масштабной и самой трагической из всего двадцатилетнего цикла, ужасает, но и внушает надежду именно на то, что система с ней не справится, и сломается вся модель, в которой во главе государства стоит группа маньяков-конспираторов. Народ и партия не едины, конечно – все идет к тому, что останется только один.

12 сентября 2022

Оптимизм традиционно – одно из тех человеческих качеств, которые считаются положительными, оптимист по умолчанию хороший человек, добрый. В сентябре 2022 года кажется, что нет ничего омерзительнее оптимизма. Z-оптимист радуется ударам по украинской гражданской инфраструктуре и надеется, что впереди еще много ударов (отдельно впечатляет явная методичка на тему «нам оттуда пишут простые люди, говорят, что все стерпят»), проукраинский оптимист черпает надежду в новых успехах ВСУ, стараясь, очевидно, не вспоминать классическую путинскую байку про крысу, которая в наших условиях предполагает самую шокирующую мораль вплоть до ядерного удара. Здесь нет, впрочем, повода поглядывать на оптимистов свысока, тем более уравнивая «тех» и «этих», и даже другое очевидное здесь человеческое качество – глупость, – не кажется отягчающим обстоятельством, более того – возможно, глупость теперь срабатывает как естественный механизм самозащиты, позволяющий хотя бы на уровне органов чувств укрыться от ледяного ветра истории, которая теперь как будто осталась единственным субъектом, доказавшим в военно-украинском сюжете свою состоятельность. Когда оптимист видит хороший, приемлемый выход из ситуации – это значит не то, что выход есть, а то, что перед нами оптимист. Из нынешней исторической ситуации хороших и приемлемых выходов нет – это ясно с 24 февраля, и любые события на фронте и в тылу подтверждают только это описание перспектив России, и никакое больше. Что бы ни менялось вокруг, безвыходность ситуации остается единственной постоянной величиной.

Перед войной и в начале ее Владимир Путин опробовал в отношениях с Украиной все доступные ему ролевые модели в диапазоне от насильника («терпи, моя красавица») до доброго друга («товарищи офицеры, свергайте нацистов и наркоманов»), но ни одна из них не оказалась ему по силам, и очень быстро единственным доступным ему способом поведения оказалась модель невезучего маньяка, у которого одна жертва

Исторический тупик в сочетании с безумием и при этом безальтернативностью Путина делает единственно возможной развязку, которую вызовет именно его, Путина, решение – чтобы все закончилось, нужна историческая ошибка того же масштаба, как та, что была совершена 24 февраля. Все ключи от российского государственного механизма в руках у Путина, и решающий ход тоже в любом случае за ним. Что это может быть – массовая мобилизация, атака на третью страну или действительно ядерный удар, думать страшно, и по-хорошему, именно этот страх и должен быть всероссийским объединяющим чувством. Возможно, он им уже стал, но этого пока не видно за трескотней пропаганды и оптимизмом глупых людей, среди которых Z и анти-Z примерно поровну – у одних сейчас истерика нищего, ставшего вдруг богатым и понимающего, что ничем хорошим это не закончится, у других – видимо, просто нелюбовь к России, нашедшая этой весной наконец-то легитимное обоснование, но и те, и другие оптимисты, а нам сейчас не хватает даже не пессимизма – страха. Матрос, бросая нехрупкий груз в раскрытый люк, по уставу должен кричать «бойся!» на случай, если там кто-то есть. Пусть это будет самым актуальным гражданским лозунгом – бойся! Сейчас нужно бояться – и смерти, и тюрьмы, и голода, и бедности, и любой катастрофы, которая заденет даже тех, кто в глубоком тылу. Страх объединит, страх излечит, страх укажет путь, а даже если парализует – может, несделанный шаг кого-то и спасет. Оставим бесстрашие дуракам, добрых пожалеем, над заслуживающими даже и позлорадствуем. Бояться – не стыдно и не глупо, и уж нынешняя-то ситуация по-настоящему заслуживает того, чтобы бояться. Бойтесь, господа – все самые большие гадости совершаются с самым бесстрашным выражением лица.

16 сентября 2022

Желать или не желать российской стороне поражения в войне на Украине – то же самое, что желать или не желать покойнику смерти или говорить или не говорить «совет да любовь» разведенной паре. Поражение случилось 24 февраля и осталось давно позади, о нем уже и вспоминать нет особого смысла, а тем более – формулировать по отношению к нему гражданскую позицию, которая уже никому не нужна. Курица, которой отрубили голову, но она еще долго бегает и требует мобилизации или ударов по «центрам принятия решений» – может быть, ее вид завораживает, но точно не пугает и не вызывает сочувствия. И до войны можно было догадываться, что с задачей разрушения своего государства может справиться только сам Путин, война догадку подтвердила. Что осталось от Российской Федерации – Пригожин в колониях, Кадыров с «самомобилизацией», брошенные учителя, прифронтовой Белгород. Построссийская реальность уже не вызывает живых эмоций, она привычна и естественна, а Путин в Самарканде похож на героя советской книжки, продающего в Париже свое несуществующее поместье Порточки. Ежедневные смерти тех, кто пытался связать свою судьбу с Российской Федерацией, не кажутся частью военного сюжета – луганские прокуроры и херсонские чиновники гибнут не в бою, а буквально под обломками российского государства, на которое они зачем-то сделали жизненную ставку, не замечая или даже не желая замечать его несостоятельности. Кто реалист, тот бежит от рушащихся конструкций, но тут уже вопрос, далеко ли получится убежать, и не окажется ли, что весь маршрут, каким бы крутым он ни был, блуждает среди обломков и ведет в новый тупик.

Борис Акунин называет уехавших из России самой массовой за все годы протестной демонстрацией. Поддерживая метафору, заметим, что и протестные демонстрации на протяжении всей путинской эпохи были пусть и особенной, но все же частью общего ее политического устройства, в котором прогулки по бульварам и митинги на проспекте Сахарова играли отведенную им роль, и не было ни одного случая, когда они как-то угрожали бы устойчивости власти. Впрочем, не вполне корректно уравнивать тех, кто старается сегодня держаться как можно дальше (и здесь речь не только и не столько об уехавших) от рушащегося государства, с теми, кто в разное время пытался его каким-то образом улучшить – у «умного голосования» и неготовности быть жертвой природа принципиально разная, а скорость перемен и непредсказуемость развязки располагают к тому, чтобы думать уже о будущих рисках. И в разделе путинского наследства, и, что тоже вполне вероятно, в возможной реставрации обязательно найдутся те, кто захочет рассчитывать на поддержку самых широких общественных кругов, и когда завтра сменится повестка, а у Путина обнаружится преемник, приемлемый для многих из тех, кто сегодня недоволен войной, а возрождаемая Россия потребует какого-нибудь неприятного народного единства – будет что-то вроде наводнения в Крымске, когда в Москве, стоя плечом к плечу, гуманитарную помощь упаковывали активисты Болотной и омоновцы, еще вчера их избивавшие. Чем может стать такое единство – да только вторым изданием путинщины, даже если все будет упаковано в депутинизаторскую риторику. С военными рисками все и так ясно, время думать о послевоенных – обреченность нынешних заклинателей ядерного удара сомнению не подлежит, вопрос, кто придет за ними, и здесь отсутствие приемлемых вариантов кажется не менее впечатляющим, чем на самой войне. Дело не в том, что на завтрашних улицах появятся вернувшиеся

Интуитивно понятно, что Пригожин, Кадыров, сам Путин – они нам не родина и выступать от ее имени не имеют права. А кто имеет? Мундепы, навальнисты, подстрекатели-деколонизаторы, эмигрантские форумы? И: если все, кто даже теоретически может повести за собой общество, производят самое отвратительное впечатление – может, Бог с ним с обществом, Бог с ней, с родиной? Нынешний исторический минимум надежд, связываемых с Россией, не нуждается ни в преодолении, ни в оспаривании – ну да, так вышло, что все плохо, не нужно относиться к происходящему как к чему-то, что требует обязательного участия или публичной позиции. Катаклизм переживают, а не преодолевают. Эмиграция, автономное выживание в деревне, профессия из числа жизненно важных, нужная при любом режиме – набор возможностей ограничен и при этом очевиден, а заново учиться, наверное, будет нужно тому, что держаться подальше стоит не только от мента, но и от активиста и вообще от любого советчика, который попросит в чем-нибудь поучаствовать. Русским предстоят годы одиночества, пауза в тысячелетнем коллективном опыте, а сама идея собраться заново когда-нибудь потом уже сейчас дискуссионная – можно, конечно, посвятить жизнь разгребанию руин в компании преимущественно несимпатичных товарищей, но лучший ли это выбор? Популярное с давних пор «люблю страну, ненавижу государство» всегда было риторической фигурой, теперь же приходит время оценить эту формулу на практике – государство гибнет и его не жалко, а как быть со страной, что с ней делать и можно ли ее отделить от рушащейся системы на самом деле? Еще когда-то было – «Целили в коммунизм, попали в Россию», и не поспоришь, попали, но что ж теперь, не надо было целить? Историческое преимущество живущих сейчас – возможность проверить, насколько были верны все прежние теоретические представления о родине. Сегодня кажется, что они были тотально неверны, а других просто нет.

19 сентября 2022

Алла Пугачева публично вступилась за Максима Галкина, а получилось, что выступила против войны, и может быть, это и производит самое сильное впечатление – неизбалованность общества прямыми высказываниями вне антипутинского пузыря приводит к тому, что довольно обтекаемая фраза в посте Пугачевой становится большим политическим событием, и непонятно, что здесь действительно новость, само выступление народной артистки или реакция на него.

Реакцию, кажется, пытаются сдерживать. Телевидение молчит, с сайта «Комсомольской правды» исчезает статья «Россияне крепко врезали раздухарившейся предательнице Пугачевой», отказывается от комментариев и Песков. Пропаганда проклинает и обесценивает Пугачеву только в специально отведенных местах, во втором эшелоне, там, где военкоры и патриотические блогеры – как будто есть еще психологический рубеж, переступать который государство не готово, открытое противостояние с Пугачевой не входит в его планы, вероятно, именно потому, что формула о мелких политических деятелях ее эпохи (сорокалетней давности шутка про Брежнева, конечно, применима и к Путину) представляется правящему поколению не такой уж и шуткой.

Поколенческая аномалия здесь, очевидно, имеет значение, такая временная петля – будучи плюс-минус ровесницей Путина, Патрушева и прочих, Пугачева, ставшая по-настоящему исторической фигурой лет за двадцать пять до них, вроде бы и остается их современницей, но при этом принадлежит тому времени, в котором их еще не было, и не поймешь, кто именно разговаривает с ними сейчас – знаменитая жена очередного фигуранта списка иноагентов (то есть человек, с которым можно договориться или разобраться), или голос того прошлого, на которое они никак не могут повлиять, но и игнорировать не могут, потому что это именно то прошлое, из которого они черпают свою, пусть уже и воображаемую, историческую легитимность.

Современница, безусловно, принадлежит к российской элите, но не к первому ее ряду. «Сколько у нее дивизий» – этот подсчет лучше вести по неэстрадным именам, возникавшим рядом с ней в последние годы, и кто в этом ряду – Михаил Прохоров, Михаил Гуцериев, Джахан Поллыева. Ни влиятельных силовиков, ни госкорпораций, ни даже горских евреев. Вся субъектность Пугачевой – из тех времен, когда Путин в Дрездене слушал по местному радио песню «Миллион алых роз», а прошли ли те времена – при всей очевидности положительного ответа нынешняя российская реальность располагает к одинаково убедительным любым вариантам. Даже если Пугачева принадлежит прошлому, этого (да и более давнего) прошлого в нашем настоящем столько, что и к пугачевским семидесятым можно относиться и как к настоящему, и даже как к будущему.

Стоит вспомнить, как неожиданно (заранее никто ничего не анонсировал, и легко предположить, что дату выбрали внезапно и по чьей-нибудь настоятельной просьбе) свадьба Пугачевой и Галкина совпала с самым большим протестным митингом 2011 года – телевидение с удовольствием повторяло, что к ресторану, где праздновали свадьбу, пришло не меньше журналистов, чем на проспект Сахарова, но вряд ли кто-то даже помнит о таком медийном контрпрограммировании – к началу десятых таблоидная ценность свадеб и разводов Пугачевой была уже невысока, и если свадьбу действительно устроили, чтобы помешать митингу, выглядело это как неадекватность авторов идеи и не более того. Десятые сейчас вообще кажутся историческим максимумом российской сложности, когда в одном пространстве сосуществовали и Прилепин, и Серебренников, и разгоняемые (а поначалу и «санкционированные») митинги, и чемпионат по футболу, и «Дождь», и Соловьев, и Путин, и Навальный, и российский Крым, и «проукраинский» Макаревич на российских площадках. Аллы Пугачевой на той картине нет, или она где-то совсем в тени – что она могла добавить десятым, свой дурацкий замок в деревни Грязи, песню «Нас бьют, мы летаем», что-то еще? О ней сейчас ведь даже не скажешь, что прервала молчание – всегда что-то делала, что-то говорила, что-то даже пела, но кого это могло заинтересовать даже еще год назад?

Осенью 2022-го, когда один пост в инстаграме Пугачевой становится полноценной политической сенсацией, это можно считать и свидетельством сохранения ее прежнего потенциала, и, что более вероятно, доказательством общей деградации, при которой голос Пугачевой звучит так весомо прежде всего потому, что других голосов не осталось. Патриотическая общественность, игнорируя масштаб, бросается на нее, как бросалась на других нелояльных артистов, ультралиберальные медиумы пытаются толковать ее высказывание так, чтобы оно было менее патриотическим – российских солдат она, о ужас, назвала «нашими ребятами», и политолог Галлямов объясняет, что с простым народом иначе нельзя, а литературовед Юзефович просит считать

Именно то, что раздражало двадцать или тридцать лет назад – ее избыточность, ее претензия на эстрадное лидерство в условиях, когда со времен «Арлекино» прошли десятилетия, ее навязчивость, особенно в новогодних телеэфирах – теперь оказывается ее основным символическим капиталом. 73-летняя Пугачева, у которой давно не было ни хитов, ни заметных успехов любого рода, сегодня ценна именно как человек из прошлого, в котором действовали отмененные ныне правила, строились несуществующие ныне иерархии, звучали невозможные ныне голоса. Человек из мира, который «придуман не нами». Прожив в России, по известной присказке, долго, она явочным порядком заняла место человека, разговаривающего с властью и от имени истории, и от имени самой страны, и значимость ее нынешнего положения прямо зависит от того, до какой степени не вписаны в естественный ход истории нынешние хозяева России. Путин мелкий деятель эпохи Пугачевой – но обязательно ли нужна Пугачева, чтобы увидеть, что деятель мелкий?

21 сентября 2022

Этой зимой и весной о смерти Путина часто говорили как о возможной развязке и как о том факторе, который, маяча на недалеком горизонте, подталкивал Путина и к войне, и к прочим странным и необъяснимым шагам и поступкам. За несколько месяцев тема его смерти и здоровья, которая и сама по себе очень скользкая, оказалась настолько затаскана и опошлена, что и говорить об этом, и думать – стало неловко.

Так неловко, что трудно было заметить, что смерть – это ведь не только физиологический эпизод и не только производная от состояния здоровья и какого-нибудь еще стечения обстоятельств. Смерть – это еще и эпизод истории, строчка в летописи, дата в календаре. Надеяться на нее и ждать ее – некрасиво и стыдно, но сама она при этом никуда не девается, она все равно случится, и, говоря об отношениях Путина с его собственной смертью, не стоит топтаться вокруг медицинских диагнозов и анамнезов, она неизбежна вне зависимости от его здоровья, и свои отношения с ней он уже выяснил.

Обреченностью, когда говорят о смерти, чаще и называют ее неизбежность, но это неправильно, особенно если речь идет о людях, уже вписанных в историю и сыгравших в ней ту роль, которая касается слишком многих вокруг и хотя бы уже потому выходит за пределы отведенного срока физического существования, и если сам срок от человека не зависит, то все остальное – очень даже. Посмертная судьба Владимира Путина – результат его собственного выбора, его собственных роковых решений, и кто скажет, что в его распоряжении в эти 22 года не было способов вести себя так, чтобы вне зависимости от суеты преемников, от внешнеполитической конъюнктуры или от цены на нефть вписать свое имя рядом со славными предшественниками? И именно с этой задачей он не справился. Своей ролью в истории он распорядился не как человек, что-то знающий об исторической ответственности и о том долге, который лежит в основе любой власти. Можно вывезти завклубом из Дрездена, но общечеловеческий сволочизм советского клерка навсегда останется с ним. Может быть, он действительно хотел, чтобы Россия и его имя стали синонимами, он ведь добивался этого, старался и в чем-то, скажем прямо, преуспел – мы, современники, помним и счастливые моменты этих 22 лет, их хватало, и для очень многих, очевидно, для большинства, они перевешивали то, что вызывало возмущение, гнев, стыд, страх. Теперь не перевешивают. Теперь – все сомнения не в пользу Путина. Теперь – все хорошее, что было после 2000 года, останется в истории как сделанное вопреки ему, а его собственное наследие теперь навсегда ограничено тем злом, которое он причинил России. Именно так описывается его обреченность – никто не знает, как он умрет, но дальнейшее уже без вариантов: навлек на себя вечное проклятие, отвязал свое имя от имени России и уходит в историю сам, один, как враг и предатель России, как подлец, поставивший ей фатальную подножку, затопивший ее корабль на входе в гавань. Ни портретов, ни памятников, ни улиц его имени; «Путин», ругательство того же рода, что и «Ирод», наверное – и этого он не исправит уже никогда. Нам, русским, есть на что надеяться – слабо, неуверенно, но все же – что-то ведь будет хорошее, пусть и нескоро. Путину, в отличие от нас, надеяться больше не на что, и даже если он будет жить еще долго, каждый новый день будет напоминать ему о том проклятии, которое сам он на себя и навлек – доброй памяти о нем не останется.

Странно противопоставлять сентябрь февралю, но никто и не противопоставляет – понятно, что роковой шаг был сделан тогда, понятно, что в нынешнюю точку мы пришли из того февральского утра. Но все же даже до сих пор не было такого, чтобы конфликт, противостояние государства и общества, государства и народа, был формализован и принял силу закона. У нас не принято по-настоящему всерьез относиться к словам, но слова имеют силу. Сегодня Путин впервые публично произнес эти слова, он пообещал убивать – уже не кого-то другого, уже самих русских, и такая историческая веха, как бы жутко это ни звучало, кажется сейчас важнее и весомее уже совершенных шагов и преступлений.

Полгода с небольшим между стартовой точкой и нынешней, особенно летние месяцы, когда затишье на фронте в сочетании с самым приятным временем года дали одним иллюзию, что все хорошо, а другим – повод возмущаться теми, кто отдался той иллюзии, – эти семь месяцев приобретают теперь новое значение. Затянувшийся добавочный день, отсрочка, которой каждый был волен распоряжаться, как хочет – наверное, разумнее и рациональнее было бежать, но никто не имеет права упрекать и уличать в неправоте тех, кто решил потратить свой добавочный день на мирные, довоенного типа удовольствия, которых, может быть, теперь уже никогда не будет. Апероль на Патриарших этим летом и пиво на задворках гаражей где-нибудь в Челябинске имели одну и ту же природу – допьешь, встанешь и сделаешь шаг навстречу тому будущему, из которого уже не получится даже оглянуться на прежнего себя.

Эти семь месяцев многих рассорили, многих по объективным причинам, раскидав по разные стороны границ, лишили общего языка, общих надежд и общих страхов. Путинская мобилизация в какой-то

23 сентября 2022

Самый большой в мире разделенный народ – до февраля это было о русских в России и в других странах, сейчас прежнюю формулу приходится составлять заново. Новая версия разделенного народа – по линиям общественного раскола десятых, по имущественному цензу, по загранпаспорту, по региону. Путин режет по живому, расчленяя единую некогда нацию. Те, кто сегодня в аэропорту, и те, кто сегодня у военкомата, вчера были одним народом, сегодня, подталкиваемые к трагической развилке, они расходятся – возможно, навсегда. Преступление Путина против русского народа – уже и факт истории, и факт персональной судьбы каждого из ныне живущих вне зависимости от того, идет он на фронт, уезжает из России или, следуя привычному фатализму, ждет развязки, никак не пытаясь ее изменить или ускорить.

Перед Путиным сейчас две очевидные цели. Он прогоняет из России тех, у кого достаточно степеней свободы, чтобы не дать схватить себя за горло, и убивает тех, кто сознательно или вынужденно остается в его власти. Понятная разница между смертью и «всего лишь» изгнанием располагает к тому, чтобы противопоставлять одних другим, но само это противопоставление будет значить согласие с Путиным. Это Путин хочет, чтобы пути разделенного народа разошлись навсегда, и уж не согласиться с ним, отдавать себе отчет, что сам этот раскол есть очередное его преступление – тот достаточный для каждого уровень сопротивления, который не требует ни активного действия, ни риска. Жертв не нужно ранжировать по количеству потерь, не нужно выстраивать по росту, жертва в любом случае жертва, и тот, кого гонят сегодня на фронт, и тот, кто, бросив дом и работу, протискивается навстречу непонятно чему через казахскую границу – оба ломают свой складывавшийся годами жизненный порядок, оба теряют точку опоры, оба балансируют на грани пропасти и оба надеются не сорваться в нее. И обоим, если они дотянут до того, когда все кончится, придется начинать заново. Разделяя народ сейчас, Путин хочет испортить и то будущее, которое придет после него, и чтобы не дать ему этого добиться – хотя бы не нужно, оглядываясь на ушедших на сегодняшней развилке в другую сторону, осуждать их, смеяться над ними, обесценивать их выбор, добровольный или вынужденный. Национальное унижение, переживаемое сегодня Россией и русскими – одно на всех, и уже сегодня нет никого, чье положение позволяло бы свысока поглядывать на остальных. Невероятные еще год назад риски, невероятная еще год назад угроза сегодня должна объединять – и надеяться стоит на то, что всеобщее чувство беды окажется сильнее злого умысла Путина.

В его сатанинском эксперименте Путину подыгрывают многие, в том числе те, кто на словах ему противостоит. Русские сегодня не могут рассчитывать на сочувствие чужих государств, с неприличной легкостью определившихся по вопросу коллективной ответственности и, как можно догадаться, охотно распространяющих свои претензии к Путину на всех его подданных, которые, очевидно, им и безо всякого Путина давно не нравились, и подходящий повод был только вопросом времени. Сегодняшняя несправедливость с закрытием границ и визовыми ограничениями, коллективная подлость восточноевропейских правительств – у нас нет возможности, да и права грозить им кулаком и обещать, что они еще об этом пожалеют, но запомнить это стоит; неоказание помощи попавшему в беду – бесспорное преступление, и безнаказанность нынешним равнодушным счастья не принесет; утешение слабое, но не будем от него отказываться.

Понятно также, что ни одна существующая форма антипутинской и прежде всего эмигрантской политической организации не приспособлена для помощи русским, попавшим в эту беду. Каналы взаимодействия с западными обществами и правительствами наглухо заблокированы давно себя дискредитировавшей (и, очевидно, сверх меры инфильтрованной агентами российских спецслужб) тусовкой проходимцев и негодяев, даже теоретически не готовых оказывать какую-нибудь поддержку бегущим из России. Массовый отъезд тысяч русских в неизвестность – потенциальная гуманитарная катастрофа, к которой, кажется, никто не готов, и тем она ужаснее. Люди, нуждающиеся в деньгах, жилье, трудоустройстве, даже просто в еде, уже сейчас оказываются поражены в правах в сравнении со средним беженцем; вообще само слово «беженец», абсолютно адекватное фактическому положению уезжающих сегодня из России, почему-то табуировано применительно к русским, хотя со слов все и начинается – тот, кто называет себя релокантом, ведет себя не лучше российского чиновника, говорящего про «хлопок».

Путин не любит вспоминать о главных народных бедах времен своего правления. Между «Курском», «Норд-остом» и Бесланом общее – это его, Путина, самоустранение, исчезновение в ожидании развязки, и нация каждый раз переживала беду без него, один на один с ужасом и тем же ожиданием. Происходящее сейчас сравнимо с тем, что было тогда, разница только в том, что Путин теперь – не самоустранившийся правитель, а непосредственный источник беды, и значит, развязка, на которую замыкается нынешнее мрачное ожидание, соединена теперь с судьбой власти в России, с судьбой государства в его нынешнем виде. Спасение заложников, спасение народа, спасение России – в падении Путина, в гибели его государства. Наверное, пока это не общее знание, не бесспорная вещь, ну так и времени для принятия сколько-то еще осталось, и более уверенно себя будет чувствовать тот, кто уже сейчас исходит из такой перспективы и кто именно с ней соотносит свои жизненные планы. Когда еще такое было – чтобы в обозримом будущем понятная точка, понятное событие, которого нужно только дождаться, сберечь себя до того, как оно наступит, и потом возвращаться к жизни. А сейчас – ну да, спасаться и ждать, больше ничего.

26 сентября 2022

Дмитрий Песков анонсирует совещание у Путина по агропромышленным вопросам – тут наверняка есть какая-то важная с аппаратной точки зрения интрига, связанная, наверное, с усилением возглавляющего сельскохозяйственное министерство Патрушева-сына на фоне импортозамещения, зерновых сделок и прочего, но мрачный символизм

Российская власть, развязав мобилизацию, предсказуемо принялась воспроизводить самые одиозные террористические практики советской власти ленинско-сталинского периода, пока, впрочем, напоминающие не большой террор, но скорее коллективизацию (в «кратком курсе» ее называли революцией сверху) – срочное переформатирование общества карательными методами, радикально меняющее все устройство страны. Сейчас, когда вспоминают заявленные Путиным в феврале цели войны, обычно имеют в виду, что достичь их не удалось, и даже на уровне риторики все стало гораздо скромнее – уже ни денацификации, ни демилитаризации, – но в феврале вообще никто не говорил и, скорее всего, не думал о целях внутрироссийских, которые по мере увязания на фронте формулируются на ходу и впечатляют даже сильнее, чем то, что по исходному замыслу было уготовано Украине. Амбиции снизились и при этом астрономически возросла цена, которую предполагается заплатить за уже обновленную и усеченную их версию, когда даже удержание фронта в нынешнем виде возможно только на условиях социальной катастрофы исторического масштаба в России.

Понятно, что к людям российский номенклатурный класс относится как к расходному материалу, не уважает их, не берет во внимание их интересы и беды. Люди это прекрасно понимают и, как показывает ситуация на российских границах и не только на границах, относятся к этому как к данности, спасают себя от государства сами. Но это – люди, народ. К себе и своим интересам российские элиты относятся, безусловно, иначе, они о себе заботятся и себя берегут, и вот это как раз по-настоящему странно – пока у народа срабатывает инстинкт самосохранения, у номенклатуры он отказывает, и она самозабвенно уничтожает собственное жизненное пространство, которое сама же обустраивала десятилетиями.

Именно эта, «элитная» часть общественного договора работала на протяжении всех путинских лет безупречно и эффективно, и каждый, кто делал карьеру в чиновничьей или силовой вертикали, понимал, зачем он карабкается наверх, чем рискует и что за это получит. Коррупционная рента, много лет составлявшая основу материального существования российских элит, в сочетании с понятной системой ответственности обеспечивала устойчивость государственной системы и относительную гармонию внутри ее. Успешный российский чиновник или силовик – богатый благополучный человек, уверенный в своем завтрашнем дне, встроенный, пусть и не на первых ролях, в общемировое пространство больших денег, прекрасно понимающий, зачем он работает и что он должен делать, чтобы именно его жизнь была долгой и счастливой. И именно сейчас стараниями Владимира Путина эта жизнь уничтожается, уже уничтожена. Ломается не только традиционный уклад пролетарских городов, уничтожается помещичья и олигархическая культура высшего российского чиновничества, уже превращенного Путиным в военизированное сословие, ответственное не за прежние денежные потоки, а буквально за движение в смерть сотен тысяч людей, и сама формула государственного служения сегодня оказалась такова, что нужно брать грех на душу, не получая за это ничего взамен.

Пентаграммы на погонах военкомов сверкают теперь по-новому – знаком расплаты за прежнее благополучие для всех, из кого состоит путинская вертикаль. Что Путин обманул избирателей – это разговоры настолько же пустые, как и самое слово «избиратель» в постсоветской России, но вот кого он обманул и подставил по-настоящему – всех своих собяниных и мишустиных, силуановых и грефов, кадыровых и турчаков, да даже кужугетов и патрушевых, включая младшего. Любой расстроенный москвич, уходящий из России через последние незакрытые погранпереходы, несравнимо свободнее и счастливее тех, на ком сегодня держится путинское государство вообще и украинская авантюра в частности. Перепуганные рабы с метафизической (или уже реальной?) шваброй в заднице принимают решения, произносят речи, отдают распоряжения ментам и пропагандистам, прекрасно при этом понимая, что могила, которую они роют России и ее народу – общая, и им, элитам, падать в нее совсем не по принципу «всего одна картошка из большой пачки», а как раз всей пачкой. У айтишника или студента, отсиживающегося сегодня в Бишкеке или Павлодаре, будущее, скорее всего, есть, а у министра или губернатора (посмотрите на удмуртского Бречалова, позирующего на фоне расстрелянной школы) уже нет никакого будущего – разве что будут жрать друг друга в сомнительной надежде на то, что выжившему будет получше, хотя никакого «получше» уже не существует – быть хозяином разоренной, озлобленной и пережившей большие человеческие потери страны та еще мечта, и преемником Путина, вероятно, будет самый несчастный, проклятый человек, а вокруг его трона будет толпиться самая запредельная сволочь, единственным интересом которой будет ограбление и утилизация оставшихся после Путина руин.

От них не нужно ждать ни табакерок, ни майданов – разумнее исходить из того, что российский правящий класс поголовно состоит из запуганных ничтожеств, уже погребенных под руинами довоенного государства. Сейчас трудно найти повод для оптимизма, но есть такой – обычному, «простому» человеку спастись гораздо проще, чем им по всей вертикали от министра до военкома. Ну и хорошо, их не за что жалеть.

28 сентября 2022

Военные референдумы последних дней не производят впечатления серьезного политического события не только потому, что есть сомнения в том, что на войне кто-то действительно может всерьез голосовать, а кто-то честно считать голоса. Странно говорить о присоединении к России того, что и так уже давно к ней присоединено. Пушилин, Пасечник и примкнувший к ним Владимир Сальдо и без референдумов уже давно принадлежат к российской политической элите, подчиняясь тому же Кириенко, что и «обычные» российские губернаторы. Министерства государственной безопасности ДНР и ЛНР и так входят во вселенную российской ФСБ, а колонию в Еленовке или легендарный концлагерь «Изоляция» трудно воспринимать как отдельные от российского ФСИНа сущности. Над словосочетанием «союзные силы» применительно к военным формированиям республик смеются даже российские лоялисты, а дожившие до этой осени донецкие и луганские мобики вряд ли смогут смотреть на мобиков из «старых» российских регионов как на иностранцев. Что могли присоединить, то давно присоединили, и делать вид, что после референдумов что-то может измениться – зачем?

Политический смысл понятен и не так чтобы по-настоящему интересен. Намеки Клишаса и других российских официальных лиц на отсрочку формального решения в

Херсон и части Запорожской области в этом сюжете играют роль довольно случайную (повернись весенняя кампания еще менее удачно для российской стороны, не было бы там никакого Сальдо), но для Донбасса нынешние референдумы продолжают непрерывную восьмилетнюю историю, начавшуюся в том числе с объяснимых надежд на повторение судьбы Крыма, которая в исходной точке казалась вполне вероятной, а дальше такой, наверное, парадокс – надежда не сбывалась и становилась все более призрачной, но, даже несмотря на Минские соглашения, она никуда не исчезала, и на все плохое, происходящее с регионом, логичнее всего было смотреть именно так, что все плохое потому и происходит, что в 2014-м Россия не решилась повторить свой крымский сценарий в этих местностях, бросила поверивших ей людей на произвол судьбы, да даже и не судьбы, а конкретных захарченок, ташкентов и пушилиных – но ничего необратимого нет, однажды решится, спасет.

И вот именно этой надежды сейчас больше нет, потому что она уже сбылась – в феврале. Защиту Донбасса Владимир Путин провозгласил целью войны, российская официальная риторика до сих пор во многом строится и на спасении русских региона, и на отмщении за убитых, вспомнили и про Захарченко, и про Моторолу, и про Аллею ангелов, и если кто-то в Донбассе год назад или раньше чувствовал себя брошенным, то это ведь именно он сейчас должен быть доволен – ради него российская армия убивает украинцев, ради него она рушит дома, ради него затонул крейсер «Москва», ради него даже сдали Изюм (официальная версия же была – чтобы освободившиеся войска увести на защиту Донбасса), и ради него Россия подвергнута теперь беспрецедентному общественному потрясению в виде мобилизации. В таком описании он, донецкий или луганский обыватель, должен чувствовать себя самым счастливым и самым влиятельным человеком в мире, потому что мало ради кого вообще что-нибудь в наше время делается, а тут вон сколько всего сразу. И если кинуть сейчас клич, найдется не одна тысяча желающих, глядя этому простому донбассовцу в глаза, спросить его – доволен ли он теперь, когда ради него столько всего сделано и столько всего предстоит.

Но не спешите вставать в очередь и спрашивать за эту войну с человека, во имя которого она якобы ведется. На самом ведь деле – это самая подлая ложь всего восьмилетнего сюжета, когда ради спасения этого шахтера или тракториста его родной регион грабили, превращали в бандитскую диктатуру, торговали им на переговорах, и самого его, донбассовца, когда-то – умеренно нелояльного украинского гражданина, превращали в бессловесного и бесправного заложника. Наверное, мечта о России (которая, включая Крым, да, все эти восемь лет была недосягаемым государственным и общественным идеалом в сравнении с ДНР и ЛНР) спасала его в самые трудные моменты, но ведь и та мечта навсегда осталась в дофевральском, довоенном прошлом, а сам этот донбассовец, если его не убили вместе с другими мобиками еще весной – не более чем мирняк, даже не расходный военный материал, а просто никто.

Когда после восьми лет равнодушия Россия наконец-то повернулась лицом к жителю Донбасса, это оказалось то же самое лицо, что и у его народной республики. Об этом можно, конечно, было догадаться, но так не хотелось. И единственный смысл референдума в том, что он как раз уничтожает ту оставшуюся от «русской весны» наивную надежду на то, что став Россией, регион вернется к нормальной жизни.

Эта надежда осталась от тех времен, когда Донбасс был еще жив, и когда можно было думать, что памятник Бандере во Львове, лозунги про москаляку на майдане и «кiт» в школьном учебнике – самое неприятное, что может случиться. Сейчас, когда от Донбасса осталась мертвая земля, населенная живыми людьми, ее присоединение к России – не более чем акт некрофилии, в котором и судьба жертвы, и безумие мучителя не вызывают ничего, кроме ужаса и омерзения.

30 сентября 2022

Но ведь ждали, ждали, потому так и нервничали. В таком неприлично сознаваться, но вы ведь понимаете, что это и была – надежда? Невыносимость последней недели нуждалась в чем угодно, только бы она закончилась. И вот чего угодно как раз не случилось.

Ждали, что объявит о ядерном ударе, введет военное положение, закроет границы, восстановит смертную казнь, отключит интернет, распустит Госдуму – вся драматургия последней недели подразумевала какую-то, скорее всего, катастрофическую развязку, но от нее-то Путин и уклонился, спрятался за классической своей старческой жвачкой, за спинами родителя номер один и родителя номер два (пусть в наших условиях это будут Пушилин и, скажем, Сальдо), и все намеки про хиросимский прецедент и про диверсии англосаксов – они на самом деле о том, что никакой развязки не будет, так и продолжится мобилизация, и бои за Лиман, и массовый отъезд недовольных, и стримы Фейгина с Арестовичем, и вообще все, что было до сих пор, включая и ожидание развязки, про которую тоже ведь давно понятно, что хорошей она быть не может, и поэтому реальная миссия Путина – максимально ее отсрочить, чтобы Россия так и осталась в бесконечном 24 февраля, обустраиваясь в нем, преодолевая все трудности и в импортозамещении, и в военном призыве, бесконечно сдавая и отвоевывая какие-то населенные пункты, обмениваясь пленными, хороня погибших и, по мере привыкания, все меньше беспокоясь по всем военным поводам. Победа и поражение, пусть и по разным причинам, одинаково невозможны, и значит, целью войны становится избежание

Их, скорее всего, сейчас вообще никто не видит, но желание остановить именно это военное мгновение настолько же реалистично, как все предыдущие версии финальной цели этой войны для российской стороны. Путин не хочет, чтобы война заканчивалась, но заканчиваются все войны, любые. Формально бескомпромиссная позиция (а аншлюс делает российскую позицию формально бескомпромиссной; Путин, как часто у него бывает, побоялся об этом говорить прямо, но вообще-то да – с этого дня боевые действия ведутся на территории, которую Россия считает своей) делает положение российской стороны более уязвимым – наступать она не в состоянии, отступать не может себе позволить на основании ею же самой поставленных новых ограничений, и значит, инициативы за ней теперь быть не может, и война закончится на чьих-нибудь чужих условиях – хорошо, если на украинских, а то ведь и в самом деле однажды Запад, о чем открытым текстом его буквально просит Путин, заявит о себе как о стороне в этом конфликте.

Эта логика ведет к тому, что любая надежда связана теперь с эскалацией, инициатива в которой будет исходить не от России, но что это за надежда, которая подразумевает военное поражение России, сопряженное и с гибелью ее солдат (в том числе новых мобилизованных, то есть совсем ни в чем не виноватых «простых» людей), и с мрачными перспективами тех, кого сегодня записали в россияне, зафиксировав их фактический заложнический статус. Сделка с дьяволом, которая пугала и на старте, теперь становится единственной реалистичной развязкой, и тот факт, что это Путин выстроил ситуацию так, что другие развязки невозможны, служит очень слабым утешением – да, он виноват в гибели России, но в этой конструкции ключевое слово все равно «гибель», на фоне которого чья угодно вина значения, в общем, не имеет. Зависнуть над пропастью в руках маньяка – такой архетипический сюжет, который обычно сопровождается самыми фальшивыми хэппи-эндами в том духе, что, падая в пропасть, жертва обязательно за что-нибудь зацепится, но понятно же, что на самом деле зацепиться, скорее всего, не за что, и, может быть, разумнее уже сейчас воспринимать происходящее как посмертную или ладно, предсмертную галлюцинацию – если вдруг случится хэппи-энд, это будет приятный сюрприз, но так-то лучше исходить из того, что спасения уже нет и не будет.

Всероссийское оцепенение, в котором едины и те, кто пустыми глазами смотрел сегодня на Путина в Георгиевском зале (не случайно ведь классическую номенклатуру сегодня разбавили посторонними «военкорами» – чисто для настроения), и те, кто получает повестки, и те, кто просто смотрит на происходящее у телевизора, да и те, кто толпится на Верхнем Ларсе – может ли это оцепенение быть нарушено, может ли быть преодолен общенациональный шок, существует ли слово, которое, будучи произнесенным, сделает сто пятьдесят миллионов сильнее этого одного, который с кнопкой и томиком Ильина? Сейчас будет совсем пустая фраза, но другой нет: происходящее сегодня – вызов и обществу, и элитам, и если окажется так, что никто не в состоянии справиться с маньяком, то, может быть, не нужно и переживать – не о чем и не о ком, и жалеть тоже некого, кроме себя. Истраченные возможности ныне живущих поколений, развилки, которые привели к тому, что тысячелетняя судьба Отечества оказалась привязана к воле одного пожилого и неуравновешенного мужчины – от тех возможностей и развилок ничего не осталось, и исходить разумнее из того, что их нет, тысячелетняя история закончилась.

3 октября 2022

Сергей Полунин, уроженец Херсона, гениальный танцовщик и искренний российский патриот, с начала войны вытатуировавший на своем теле два портрета Владимира Путина к тому первому, который был на нем еще до войны – как известно, Полунину не разрешили выступить на праздничном концерте 30 сентября на Красной площади, и он записал по этому поводу довольно жуткое, практически суицидальное обращение в своем инстаграме. Запрет на выступление Полунин связывает с недавним случаем в Узбекистане, когда он, выступая в местном театре, хотел станцевать под песню Шамана «Встанем», а узбекская сторона, недовольная таким репертуаром, сорвала выступление и, как считает Полунин, оказала давление и на российские власти, чтобы те не пустили его на Красную площадь. Так это или нет, никто достоверно не знает, но, если кто-то окажется в эти дни рядом с Полуниным и станет его утешать – скажите ему, что, какой бы сильной ни была сейчас его боль, на самом деле он вышел из праздничной ловушки с минимальными потерями, потому что сейчас, когда волей каких-то (возможно, действительно мидовских, но скорее кремлевских, АП-шных) недоброжелателей он остался за оградой пятничного торжества, это торжество в его картине мира остается воплощением мечты и радости, чем-то честным и чистым, и сама беда сводится только к непопаданию на праздник.

А не случилось бы скандала, попал бы он туда – и ему в этом случае было бы больнее. Он, судя по его публичным речам, человек с ранимой психикой, сам не от мира сего, и в своих представлениях о реальности искренний до фанатизма. И вот оказался бы он рядом с тем же певцом Шаманом, с Газмановым, военкором Куксенковой и прочими милыми людьми, про которых можно говорить что угодно, но искренними и фанатиками никого из них назвать точно нельзя. Таких, как Полунин, в мире казенной российской культуры нет, лицо ее – пелевинский персонаж Охлобыстин, кривляющийся под опричную абракадабру, цену которой сам прекрасно знает. Столкнись Полунин с этой шайкой фашистов и наркоманов лицом к лицу – травма была бы гораздо сильнее, чем теперь, когда, оставаясь не допущенным в их круг, он может верить, что они так же, как он, любят Путина и Россию, радуются завоеванию Херсона и думают о чем-то, кроме денег. Его не пустили на эту сцену, и он

Если бы Полунин тем вечером оказался на Красной площади, он бы увидел, как сошедший с его татуировок Путин разговаривает со школьницей из Донбасса, которая пишет стихи, и которой, пока его не убили, покровительствовал знаменитый Алексей Мозговой. Наверное, эта сцена умилила бы Полунина – да и понятно, он ведь не читал ту самую статью Евгения Норина, в которой прямо указывалось, что Мозгового убили киллеры пригожинского «Вагнера», а если бы читал – выдержала бы его психика эту по-настоящему жуткую сцену? Нет уж, пусть лучше он плачет вот так, на расстоянии, не допущенный туда, где честные люди должны просто сгорать или взрываться на месте от несоответствия слов и мыслей, дел и обещаний, лозунгов и планов.

Полунин – он действительно уникален, он предельная сущность, точка, в которой сошлись и всемирно признанный талант, и счастливая творческая биография, и место рождения, и нонконформизм, и помешательство на Путине. Второго такого нет, Полунина можно взять за единицу, и мерить им остальных – и по этой мерке будут десятыми и сотыми долями даже самые заметные Z-патриоты, потому что чтобы всецело и искренне поддерживать и одобрять, нужно действительно быть не от мира сего, а кто этого счастья лишен – тому придется, следуя всем необходимым компромиссам, превращаться в запредельного циника и лицемера.

Абстрактная «пророссийская» позиция за семь месяцев обросла и продолжает обрастать самыми неприятными нюансами. Патриоту-антисоветчику придется мириться с советизацией завоеванных областей, восстанавливаемыми памятниками Ленину, «Красным» Лиманом. Русский националист будет вынужден принять навязчивую «многонационалочку» с квотами для тувинских связистов и чеченских боевиков. Военкор, в котором годами вырабатывали привязанность к Сергею Шойгу, теперь вынужден в конфликте фельдмаршала с Кадыровым и Пригожиным принимать сторону последних. Без двоемыслия не получится ни сформулировать цели войны, ни оправдать мобилизацию, ни даже описать новые границы Российской Федерации – лояльность и до войны подразумевала известные противоречия с совестью, но война делает их по-настоящему неразрешимыми, скрепляя каждое кровью (чужой, разумеется) уже в самом прямом смысле.

Дело, конечно, совсем мелкое в военно-историческом масштабе, но хочется, чтобы хотя бы эта, основанная на человеческой симпатии к великому танцору, надежда сбылась – чтобы его и дальше не подпускали к этой сцене, на которой толпятся негодяи и подлецы, чтобы он так никогда и не попал в мир военкоров и военпоэтесс, «потомков Юры Гагарина и Лаврентия Берии», чтобы его хрустальную душу так и не растоптала кирза российского государственного цинизма. Сбережение народа провалилось, давайте хотя бы одного его выдающегося представителя сбережем.

5 октября 2022

Возвращаясь к разговору об оптимизме, стоит отметить, что единственная адекватная его форма сейчас, когда человечество всерьез ожидает ядерной войны, состоит в самом допущении, что у России есть будущее, и что когда-нибудь однажды русским придется обустраивать их Отечество. Часы путинизма свое отбили, но бетонная постройка его еще не рухнула, и как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами. Думать о будущем, планировать его – невозможно, а мечтать – в самом общем виде понятно, что хочется хоть через десятилетия прийти к свободному благополучному обществу, но любая конкретика приводит к самым удручающим выводам. Путиноцентричный характер нынешней государственной системы располагает к тому, чтобы мечтать от противного – если к войне и государственной деградации привела заложенная Ельциным основа всевластия первого лица, значит, чего-то хорошего можно ждать от новой системы, устроенной противоположным образом. У Ельцина и Путина была суперпрезидентская республика – значит, ее нужно заменить парламентской, и дальше все наладится само.

Не наладится. Даже путинскую Россию, если бы технология обнуления два года назад была чуть более остроумной и изящной, легко представить парламентской республикой – номинальный президент и диктатор Путин в роли всевластного премьер-министра, опирающегося на парламентское большинство хоть в виде списочников «Единой России», хоть, как тоже не раз уже было, в виде фальшивых самовыдвиженцев по какому-нибудь «списку Ланового». Перебирая современные государства в поисках подходящего примера, мы увидим не только образцовую парламентскую Германию или, скажем, Эстонию, но и Венгрию, и Армению – и Орбан, и Пашинян прекрасно справляются примерно с теми же, что и у Путина, задачами, оставаясь при этом главами правительств (не государств), опирающимися на парламентское большинство, и какой пример скорее всего удастся воспроизвести в России – в общем, понятно. Перестраивать путинскую Россию, чтобы сделать из нее орбановскую Венгрию – странная идея, едва ли заслуживающая того, чтобы гражданин связывал с нею свои надежды, перспективы и жизненные планы.

Каким бы легистом ни был Путин, и каким бы влиятельным (точнее – заметным, на виду; в наших условиях мелькание и влияние – не одно и то же) ни был внутриполитический блок, воюет с Украиной и держит народ России в полицейских рукавицах не суперпрезидентская обнуленная конституция, не партия «Единая Россия» и не какой-то политический механизм, проблемой которого было бы внутреннее его устройство и управление им. Путин – это прежде всего монопольное владение всеми национальными богатствами и управление денежными потоками, и если писать биографию Путина-узурпатора, ключевыми вехами в ней будут не поправки к законам и не предвыборные циклы, а буквально рейдерские захваты – от НТВ и ЮКОСа до Яндекса и Вконтакте. Украинская война – финал не политической, но разбойничьей истории, и войну сейчас ведет не та мифическая агрессивная империя, о которой так удобно рассуждать, списывая нынешние беды на ментальность народа, а глобальный криминальный олигарх, в чьих руках сосредоточены все сколько-нибудь заметные активы и деньги в России. Войну ведет «Газпром», войну ведет «Роснефть», войну ведет «Сбер» и тот же Яндекс, а люди, которых сегодня модно упрекать в том, что они не свергают Путина, находятся не только под полицейским контролем, но и в большинстве материально зависят от него – миллионы бюджетников, миллионы сотрудников госкорпораций, да и частные бизнесы при ближайшем рассмотрении в большинстве случаев оказываются частью вот этой настоящей вертикали – не политической, а денежной. Источник диктатуры в России – не ментальность народа и не формальная государственная система, а гангстерская монополия в экономике, не позволяющая существовать независимым институтам и субъектам.

И если думать о постпутинском обустройстве страны, начинать нужно именно с этого. Децентрализация власти, обеспечение федерального центра ограничителями, которые не позволят ему узурпировать власть в дальнейшем – это вопрос не законодательства или, скажем, идеологии, а

Неудачный опыт ваучерной приватизации, залоговых аукционов и прочих этапов пройденного пути вплоть до чубайсовского реформирования РАО ЕЭС, когда политически мотивированный менеджмент успешно демонтировал огромную монополию, а потом люди Сечина еще успешнее консолидировали активы в «ИнтерРАО» – все это должно учитываться при принятии будущих решений еще на стадии замысла, а сам замысел должен быть сформулирован в виде максимально конкретной политической программы. Возможно, главная ошибка, совершенная обществом в девяностые – первоначальный консенсус по поводу того, что существуют какие-то жрецы-экономисты, которые настолько профессиональны и мудры, что могут сами поставить задачу и сами ее решить, не оглядываясь вообще ни на кого и не считаясь ни с кем. Трагедией будет появление в постпутинской России новых гайдарочубайсов. За пределами своей узкой специализации любой экономист – не меньший дилетант, чем случайный прохожий. Ставить задачи перед «экономическим блоком» – ответственность общества, ответственность политиков. Сейчас, когда будущий (повторим это страшное слово) передел собственности – еще за горизонтом, можно предположить, что предметом общественного договора станет избежание повторного разграбления того, что сосредоточил в своих руках Путин, а реализация такого договора и будет реальной задачей федеральной власти.

Самым очевидным и быстрым решением, даже безо всякой приватизации, станет децентрализация монополий и распределение активов по принципу их региональной принадлежности – актуальная сегодня «Алроса» должна принадлежать не федеральному центру, а Якутии, а омский НПЗ – не «Газпрому», а Омской области. Звучит жутковато, а можно еще жутче – Большой театр и Московский университет должны стать собственностью города, как и Эрмитаж и прочие федеральные активы, составляющие ныне путинскую монополию. А как сделать так, чтобы новый петербургский губернатор не распродал бесценные полотна, а его омский коллега не распилил НПЗ на металлолом – за этим, вероятно, и должен следить федеральный центр, в том числе с помощью того силового ресурса, который за ним останется (после такой же напрашивающейся децентрализации МВД и прочих соответствующих структур).

Распродаже подлежат и так называемые стратегические отрасли. В путинской мифологии государственное владение ими приравнено к суверенитету, но до чего доводит суверенитет в его путинском понимании, мы видим сейчас на Украине, поэтому не нужно бояться – за право владения фрагментами нынешних и «Газпрома», и РЖД, да даже и «Росатома» с отечественными игроками должны конкурировать и иностранцы, иностранные банки должны существовать на российском рынке на тех же условиях, что и российские, даже если это приведет к поглощению «Сбера» каким-нибудь «Креди суиссом», а задачей государственной власти станет прежде всего выторговывание в этом процессе дипломатических выгод, прежде всего по вопросу санкций и, еще одно страшное слово, репараций. «Отказ от суверенитета», который наверняка станет популярным политическим лозунгом (то есть какие-то неопутинисты обязательно будут говорить, что новая власть распродает Россию), может быть опровергнут только самыми убедительными и немедленными доказательствами полученной выгоды для каждого гражданина России. Формула «не надо русским денег» должна быть криминализована – деньги русским нужны, желательно побольше и побыстрее. Любое переустройство общества и государства невозможно без перераспределения ренты, справедливость и этичность которого и есть по-настоящему главный политический вопрос для возможной будущей России.

Сюда же стоит отнести и вопрос о налогах, собираемых государством. Давно стало общим местом увязывать гражданскую пассивность российского общества с незаметностью (под видом удобства) налоговых отчислений, и это тоже, конечно, задача прежде всего политическая – как сделать так, чтобы граждане расплачивались с государством собственноручно, а не через работодателя, и при этом не испытывали соблазна обмануть, уклониться, схитрить. Самосознание налогоплательщика – лучшая страховка от диктатуры, и вряд ли кто-то изобретет что-то новое. Класс «бюджетников», ставший при Путине этакими государственными крестьянами, должен быть независимым, и это тоже политическая задача, стоящая перед будущей властью, если она действительно будет хотеть демократии, а не имитировать ее.

В какой мере этот разговор утопичен сейчас – понятно. Вероятность самого возникновения в постпутинской России такого политического субъекта, который будет заинтересован в демократизации и децентрализации, исчезающе мала – даже среди нынешних критиков Путина сейчас не видно тех, кому была бы нужна по-настоящему другая Россия, а больше шансов на воцарение после Путина имеют, конечно, люди из путинской же номенклатуры, а вовсе не романтически настроенные активисты, митинговавшие в Москве десятых. Но также стоит иметь в виду, что в том виде, в каком она существует (кстати, а она точно еще существует?) теперь, путинская монополия вряд ли доживет даже до конца войны, и как-то переформатировать ее будет вынужден даже не только гипотетический путинский преемник, но, возможно, и сам потрепанный войной Путин, и тогда надежда на то, что процесс передела (вот буквально, как нынешняя война) окажется сложнее, чем можно было предполагать, и заживет какой-то своей жизнью. И вот когда он заживет своей жизнью, очень важно будет уже в качестве конкретной политической программы обозначить бенефициаров передела, в том числе самых неприятных региональных баронов, даже каких-то бандитов, и иностранцев, и много кого еще. Дальнейшее зависит и от ответственности всех игроков, и от общественного согласия, и от народного единства. Шансы невелики, но если все сложится удачно, можно будет жить даже по путинской конституции – в конце концов, она гарантирует и всевозможные права человека, и разделение властей, и много всякого хорошего.

7 октября 2022

За полгода до президентских выборов 1996 года, комментируя неудачу партии власти на выборах в Госдуму («Наш дом Россия» набрал тогда всего 10 процентов), Борис Ельцин назвал главной ее причиной неправильную экономическую политику, проводимую первым вице-премьером Анатолием Чубайсом – «Если бы не допущенные им ошибки, число проголосовавших было бы не меньше 20 процентов»; в массовой памяти эта формула упростится до «во всем виноват Чубайс», и сейчас интересно было бы реконструировать реакцию товарищей уволенного вице-премьера на его скандальную отставку. Да, очевидно, они понимали все лицемерие ельцинского объяснения – ваучерная приватизация, за которую Чубайс был ответственен прежде всего, не была единственным или даже главным источником тогдашних социально-экономических проблем, и

И теперь большой шкаф падает с максимальным грохотом. Шойгу, имея на старте меньше всего шансов оказаться на месте Чубайса, стал именно его вторым изданием – во всем виноват. Не имеет даже значения, ждет его отставка или нет, может быть, без отставки еще тяжелее – когда телефон молчит, а о том, что вы, ваше величество, оказались не великим, а всего лишь выдающимся, говорят даже по телевизору, причем те же люди, которые когда-то делали карьеру именно на воспевании Шойгу, и кажется, что степень нынешнего недовольства «военкоров» военным начальством прямо пропорциональна прежнему возвеличиванию Шойгу этими же людьми – собственно, первым из этой среды, кто публично подверг Шойгу критике, оказался многолетний его подхалим Сладков из ВГТРК, который сформулировал свою претензию так, что «он (Шойгу, – О.К.) классный мужик на самом деле, но при всей своей жесткости всё равно как бы такой, человечный», назвав при этом человечность изъяном, а дальше уже безадресно – «А правда о войне, об умницах-генералах и сонных дуралеях в лампасах… Без нее никак не обойтись. Вор должен еще раз услышать, что он вор, бестолочь и самодур, предатель народа – то же самое».

Провал запланированного блицкрига, болезненные военные поражения и отступления, проблемы со связью, нехватка обмундирования и оружия, позорная мобилизация, даже ложные сведения о том, что украинцы ждут российскую армию с цветами – теперь это все Шойгу. Вне подозрений и вне критики ФСБ (хотя про цветы – это как раз она), вне подозрений и вне критики – «Ростех» и промышленные министерства (хотя все, чего не хватает, от российских вундерваффе до бронежилетов и аптечек – это они), тем более вне критики Владимир Путин, инициатор и единственный бесспорный и искренний энтузиаст украинской военной авантюры. Во всем виноват Шойгу. Неприкосновенность снята, и более того – атаки на министра явно поощряются сверху не в последнюю очередь потому, что позволяют сохранить неприкосновенность других виноватых в постигшей Россию катастрофе, включая самого главного. В публичном поле ведущими критиками минобороновского начальства стали в какой-то момент два самых одиозных околопутинских бандита, и это дает повод рассуждать о противостоянии радикальной и умеренной групп во власти, но странно думать, что Кадыров и Пригожин, у которых единственный источник субъектности – личные отношения с Путиным, – решились бы на рискованную самостоятельную игру вне принятых в российской власти конвенций. Логичнее предположить, что это сам Путин, человек трусливый и подлый, выпускает вперед себя двух гопников, не решаясь в глаза сказать своему тувинскому миньону, что он, Путин, спасая себя, решил свалить на него все военные неудачи. Потомственный советский номенклатурщик, когда-то и сам успевший поработать в ЦК КПСС, Шойгу теперь на собственном опыте знакомится с классикой капээсэсовской этики – «умри ты сегодня, а я завтра», и бабченковское «родина всегда тебя бросит, сынок», – это теперь и про него, про Шойгу, причем не только в федеральном, но и в республиканском смысле – еще вчера верный «Старшему» (он так называл его публично!) Шолбан Валерьевич Кара-оол признается теперь в любви оппоненту Шойгу Кадырову и тихо выходит из инициированного министром обороны проекта крупнейшего буддистского дацана в Туве, показывая, что и родная республика для Сергея Шойгу надежным тылом стать уже не может.

Российский казенный мейнстрим применительно к Шойгу теряет лицо во второй раз – первый был, когда его возвеличивали, теперь – когда его ниспровергают. Тридцать лет надували пузырь, финал, разумеется, закономерный, но нет повода ликовать. Крушение Шойгу обусловлено не политической или исторической справедливостью, а прежде всего желанием сделать его ответственным за чужое преступление. Да, он ничтожество и бездарь, да, его руки в крови, да, хороших слов для него не

10 октября 2022

Этим утром Россия ощутимо приблизилась к победе, и у каждого теперь есть возможность разглядеть ее страшное лицо. Победа – это горящие города, разрушенное жилье, убитые люди, огонь, дым. Увиденное в этот понедельник – только проблеск победы, сама она придет гораздо более широкой поступью, в которой и огня будет больше, и дыма, и крови, и в финале под копотью проступит позолота куполов Лавры, разбитых и искореженных, лежащих на обгорелой земле вперемешку с человеческим мясом.

Другой победы вам никто не предложит, и теперь-то понятно, что значит на самом деле идти в тишине по убитой весне, когда под ногами хрустят не только разбитые очки и комсомольские значки, но и вся оправдательная риторика первых недель про освобождение и спасение, про нацистов и наркоманов, про восемь лет и про Донбасс и даже про Дарью Дугину и мост. Нужды в риторике не осталось, нового пафоса никто и не ищет, ограничиваясь каким-то совсем бессодержательным бульканьем – просто не получается уже скрывать, что нет никакого смысла в их действиях, кроме чистого садизма, который теперь и вместо ценностей, и вместо хитрых планов, и вместо идеологий. Заявленные цели и на старте казались сомнительными, теперь и новых никто не придумывает, достаточным оказывается удовольствие от того, что кому-то плохо.

Когда горящие города остаются без электричества, тепла или воды, наши бесы, радуясь, говорят, что враг загнан в каменный век. Это, конечно, преувеличение – в конце концов, и Россия, пусть уже и в самом кривом пересказе, но помнит ужасы войны, и нельзя сказать, что люди из пережившего ее поколения, которых мы и помним, и знали лично, имели какое-то отношение к каменному веку – и ленинградские блокадники, и те, кто пережил войну в Москве, и те, от чьих городов и деревень оставались только обугленные руины, дикарями, конечно, не были, а пережитая ими боль влекла за собой проносимую до самой старости ненависть к войне и боязнь ее. Настоящее дикарство – всегда свойство мучителя, и если падающие на людей и на дома ракеты кого-то вгоняют в каменный век, то прежде всего Россию, лишая ее даже тех свойств, которые у нее вроде бы были полгода назад, когда еще пытались обосновать войну, когда еще нуждались в каком-то объяснении. В моральной правоте нуждается человек, а кто не нуждается – ну вот кто-то из каменного века, в шкурах и с дубиной.

И победить в этой войне на самом деле просто – надо уже расслабиться и перестать смотреть на себя как на человека, и перестать думать о чем-нибудь, и перестать чувствовать что-нибудь кроме удовольствия от того, как кто-то мучается под обломками, кто-то истекает кровью, а кто-то, бросив все, бежит непонятно куда (собственно, пока не было причин для радости по военным поводам, а главной темой была мобилизация и массовое бегство от нее, садистское улюлюканье было обращено к бегущим), да и потом наверняка найдется еще что-нибудь, к чему будет можно приложить эту, кажется, единственную не исчезнувшую за эти семь месяцев эмоцию.

Движение вперед, движение к успешному завершению этой войны, а кто-то скажет даже, что к миру – вектор этого движения будет неизменным вне зависимости от обстановки на фронте и от поведения жертв. Пункт назначения – ад, а единственное, наверное, утешение может состоять в том, что к моменту прибытия вряд ли кто-то из энтузиастов победы окажется в состоянии чувствовать, что ад это прямая противоположность всем мечтам и надеждам, всем человеческим устремлениям, всей культуре, всей цивилизации. Пока, на полпути, кому-то еще важно цепляться за то, что и по ту сторону фронта кто-то фотографируется на фоне злорадного банера (а у вас-то – весь телеграм, все медиапространство один сплошной злорадный банер) – но и это ведь уже необязательно, как будто от банера зависело, полетят этим утром ракеты или нет, как будто сейчас, на этом витке, вообще что-то от чего-то зависит. Происходящее ведь потому и завораживает, что безостановочное хаотичное движение людей и механизмов меньше всего похоже на сюжет с прописанной драматургией, тут именно что терминальная стадия угара, и этот безумный танец чем еще может закончиться, кроме как падением замертво? Жуть, самый липкий и парализующий ужас оказывается единственным свойством текущего момента, и, как и с причинами войны, уже невозможно обнаружить первоначальный источник жути – первый день войны, когда казалось, что страшнее быть не может, погребен теперь под другими листками календаря, и все страхи, отмеченные на них, механически суммируются, конкурируя, наверное, с рутинизацией – если вчерашний ужас, будучи повторенным, производит гораздо меньшее впечатление, значит, нужно пугать чем-то принципиально новым, невиданным, чтобы трясло, чтобы пережитое теперь отзывалось и через годы – инфарктами, инсультами, онкозаболеваниями, психиатрией. Любые мысли о будущем спотыкаются прежде всего об это – как вообще добраться до будущего в нынешнем искалеченном состоянии, особенно если учитывать, что оно уже сейчас усугубляется с каждым очередным днем, а дней впереди еще много.

Семи с лишним месяцев достаточно, чтобы заметить, что футбольная логика, в которой болельщики обеих команд поочередно радуются успехам своих, не вполне адекватна реальной логике военного процесса, когда каждый очередной его поворот не приводит ситуацию к равновесию, а ведет к дальнейшей эскалации, и в каждом торжестве запрограммирована будущая беда. В те времена, которые теперь кажутся навсегда утраченным довоенным золотым веком, Путин любил кривляться на тему военной угрозы, и однажды даже сказал, что зачем нужен мир, в котором не будет России. Новое время ставит новые вопросы, и теперь все менее очевидно, зачем нужен мир, в котором есть такая Россия.

12 октября 2022

В моду снова вошли разговоры о взрывах жилых домов осенью 1999 года, и люди, которые когда-то тихо смирились с тем, что сомнение в официальной версии взрывов гарантирует клеймо конспиролога и шизоида, теперь повторяют неприличные прежде слова гораздо более уверенным тоном. С тем, что шизоиды на самом деле не такие уж шизоиды, можно было согласиться еще в феврале, а возвращение слова «терроризм» в актуальную официальную риторику неизбежно влечет за собой ревизию прежних представлений о терроризме просто

Дежурно заметим, что слово «миф» не означает заведомую неправду или выдумку. Наоборот, чаще всего миф отражает реальные события в том виде, в каком их приняло массовое сознание, и даже если многократные интерпретации в конце концов не оставляют ничего от исходного факта, миф останется ценным историческим источником, помогающим в том числе разобраться с фактами. В основе мифа об участии ФСБ в организации взрывов в Москве (а также Волгодонске и Буйнакске, но с учетом нашего москвоцентризма им больше подходят скобки, чем запятая) – медийная активность антипутинских кругов начала нулевых. Знаковый эфир программы «Независимое расследование» на НТВ накануне президентских выборов 2000 года, книга Александра Литвиненко и Юрия Фельштинского «ФСБ взрывает Россию» и роман Александра Проханова «Господин Гексоген» (обе книги – 2002). В первом случае на причастность спецслужб к страшному теракту намекал телеканал, уже получивший черную метку от Кремля – до полного разгрома НТВ оставалось чуть больше года, до ареста Гусинского – несколько месяцев, но уже в конце 1999 года российские власти объявили полный бойкот нелояльному каналу, чиновники, до конца девяностых любившие участвовать в эфирах НТВ, перестали давать ему даже маленькие комментарии, а другие федеральные каналы отказались от сложившейся в девяностые практики взаимного уважения в политике контпрограммирования – свою главную итоговую программу, шоу Сергея Доренко, Первый канал запустил в тот же воскресный час, что и неприкосновенные до того момента «Итоги» Евгения Киселева, подразумевая, что никаких «Итогов» больше нет, даже если сам Киселев этого еще не заметил. К моменту выхода «Независимого расследования» НТВ было уже отчаянным радикальным антипутинским каналом, пытавшимся любой ценой остановить неизбежное прохождение Путина через выборы, и если учитывать, что тогдашнее общественное мнение было вполне лояльно и к самому Путину, и к ассоциировавшейся с ним второй чеченской войне, шансов на успех в противостоянии у его телевизионных оппонентов не было, а сама история с домами воспринималась как эпизод хорошо уже известного тогдашнему обществу «черного пиара» – общество, повторим, было тогда довольно неискушенным, но всю эту терминологию («мочить», «телекиллер», «джинса») уже знало и относилось к ней соответственно.

Книга Литвиненко-Фельштинского – это вообще эпизод не столько истории российского общественного мнения, сколько эмигрантской биографии Бориса Березовского, раннего ее этапа, когда изгнанный из России главный олигарх предыдущей эпохи всерьез рассчитывал дистанционно оппонировать Владимиру Путину на равных. Оба автора «ФСБ взрывает Россию» были наемными работниками Березовского, и их книга, какой бы убедительной или неубедительной она ни была, выглядела высказыванием именно Березовского, а степень доверия к версии Литвиненко-Фельштинского прямо зависела от того, кто больше нравится читателю – Березовский или Путин. Похожим образом можно описать и неожиданный успех очередного (и на самом деле ничем не отличавшегося от десятков предыдущих произведений того же автора) романа Александра Проханова, бывшего в девяностые, наверное, самым ярким антиельцинским голосом и в начале нулевых претендовавшего на такое же лидерство в антипутинской среде. Разница между эпохами понятна, Ельцину оппонировали прежде всего «красно-коричневые», к которым и принадлежал Проханов, и превращение в оппозицию многих представителей прежнего мейнстрима меняло весь общественно-политический (или, если угодно, тусовочный) ландшафт в стране. В том же 2002 году Александр Проханов, не скрывая своих намерений, съездил к Березовскому в Лондон, взял у него подобострастное интервью, и это был тот контекст, в котором книга о причастности Путина к взрывам домов вставала рядом с нонфикшном Литвиненко-Фельштинского, а сам Проханов, сделавшийся вдруг модным в тех кругах, которые сорок лет до этого его просто не замечали или презирали, ненадолго превратился в одного из лидеров нового уже преимущественно либерального антипутинского фронта. Сейчас, когда про Проханова снова все понятно, думаешь – а может, он со своим «Гексогеном» нарочно полез к Березовскому в рамках буквально эфэфсбэшного задания – довести опасный для Кремля гексогеновый нарратив до абсурда, карнавализировать его, сделать так, чтобы антипутинская риторика ассоциировалась не с респектабельной вестернизированной интеллигенцией, а с маргинальными поклонниками газеты «Завтра»? Может быть, именно Проханову мы и обязаны тем, что довольно быстро верить в причастность ФСБ ко взрывам стало совсем неприлично.

Реальный первоисточник «лубянской» версии взрывов домов вспоминают гораздо реже. Практически сразу после взрыва на Каширке в «Московском комсомольце» вышла статья «Бомбы клепали в Кремле?» (о этот знак вопроса, спасавший многие поколения самых одиозных журналистов от судебных исков) – был пик противостояния «Единства» и «Отечества», МК был рупором Юрия Лужкова, и, ссылаясь на источники в спецслужбах, газета писала, что за взрывами могло стоять Главное управление специальных программ президента РФ, загадочная спецслужба, ответственная в том числе за стратегическую недвижимость. Стоит похвалить нынешний МК, который, каким бы лоялистским он ни был, не стал подчищать на своем сайте ту заметку 1999 года, и сейчас мы можем ее прочесть – она небольшая и очень запутанная, в ней есть безусловная заявка на большую сенсацию, и то, что после нее никаких расследований такого рода ни в МК, ни где-то еще не было, само по себе интригует – очевидно, Павла Гусева как-то одернули, но кто, почему – вот это было бы интересно узнать. Следующий раз тема всплывет только весной 2000 года с «Независимым расследованием» на НТВ, когда у сторонников конспирологической теории появится новый и до сих пор самый серьезный аргумент – «рязанский сахар», в котором след ФСБ уже гораздо более четкий. Жильцы дома нашли мешки и решили, что гексоген, приехала ФСБ и сказала, что это были учения, а в мешках сахар. Если бы жильцы ничего не нашли, дом, вероятно, взорвался бы, и та же ФСБ, объяснила бы, что это снова чеченцы – а если так, то и по поводу удавшихся взрывов 1999 года должны быть сомнения.

Строго говоря, как раз рязанский провал можно считать хоть и косвенным, но хорошим доказательством непричастности госбезопасности к осенним взрывам домов. Если работает ФСБ, то у них обязательно что-нибудь сорвется, не получится, утечет в прессу, и в итоге будет скандал, а взрыва не будет. В свою очередь, источник всех сомнений в официальной версии взрывов – не противоречия в уголовном деле (как будто бывают уголовные дела без противоречий) и не рязанский случай; первична именно политическая составляющая, потому что бесспорными бенефициарами взрывов 1999 года оказались тогдашний Кремль и лично Путин, у которого

Все остальное – незначительные, в общем, детали, они же – повод для конструирования версий и задавания вопросов. Трудно представить себе, что боевики Басаева могли по случайности так мощно, внеся решающий вклад, подыграть ельцинскому Кремлю. Не менее трудно представить и тогдашние российские спецслужбы – нищие, не очень де-еспособные, коррумпированные, – в роли организаторов и исполнителей такой масштабной и такой дьявольской провокации. Их потолок – действительно сахар в Рязани, не выше. Возможно, в распоряжении тогдашнего Кремля был какой-нибудь еще, менее громоздкий и более простой, чем ФСБ, и оттого более эффективный инструмент – допустим, дружественные конкретным чиновникам ОПГ. Не стоит забывать, что в те годы (и до самого 2004 года, пока главный герой не умер от загадочного отравления) политические инсайдеры любили рассуждать о тайном влиянии Романа Цепова, владельца близкого к Путину в Петербурге охранного агентства – между прочим, одиозный Михаил Полторанин (министр печати и вице-премьер в начале 1990-х и друг Льва Рохлина) рассказывал, что карьера Путина в девяностые и приобрела свою вертикальную траекторию после убийства Рохлина – по версии Полторанина, Путин привлек Цепова к решению проблемы с Рохлиным и именно за это был назначен директором ФСБ, а потом и преемником. Наконец, чтобы совсем не запутаться в конспирологии, можно предположить, что да, взорвать дома придумал условный Басаев, а роль российских спецслужб сводилась к тому, чтобы сознательно ему в этом не мешать – уж такая-то задача Лубянке 1999 года точно была по плечу.

Суммарно – ну да, за 23 года история приобрела классическую форму загадки без ответа, и чем дольше над ней думаешь, тем больше вопросов возникает, и тем интереснее интеллектуальная игра, но именно игра, не более, потому что за эти годы (и конечно, особенно за эти семь с лишним месяцев) количество неконспирологических претензий к Путину, количество его деяний, которые можно квалифицировать как полноценное преступление, достигло таких величин, что взрывы домов, даже если вы считаете, что за ними стоял Путин, останутся где-то на второй странице общего рейтинга. ФСБ сейчас действительно взрывает Россию, Путин взрывает Россию, никто не прячется и не стесняется, и на этом фоне 1999 год с его загадками – уже не конспирология, а археология.

С той же меркой стоит подходить и к загадочным (или «загадочным») страницам новейшей украинской военной истории. Собственно, о взрывах домов сейчас и вспоминают, доказывая, что Крымский мост на самом деле взорвала российская сторона – и это тоже, наверное, интересно и увлекательно, но так же бессмысленно с той точки зрения, что, если пересчитывать эту войну на крымские мосты или на кадиллаки с погибшими пассажирами, война будет стоить тысячи или десятки тысяч мостов, и какой бы ни была разгадка, никто не скажет, что именно взрыв на мосту был самым страшным из случившегося после 24 февраля. Ада так много, что можно позволить себе быть щедрым – хотите, считайте, что мост подорвали украинцы, хотите – обвиняйте российскую сторону. Вам это действительно важно? А почему?

14 октября 2022

21 сентября, в стартовой своей точке, мобилизация (с амортизирующим эпитетом «частичная») была словом из речи Путина, новым медийным мемом, нет, с самого начала не смешным, грозящим смертью, но все же помещенным в большой контекст, в котором и сводки с фронта, и референдумы на завоеванных территориях, и международные дела, и Илон Маск, и очереди на Верхнем Ларсе, ну и дальше что было – взрыв на Крымском мосту, назначение Суровикина, удары по украинским городам, споры о том, чем это все закончится – слово «мобилизация», шокировавшее в первый день, на третью неделю терялось среди других важных слов, оставаясь, может быть, поводом для военной аналитики, но не выдерживая уже конкуренции с другими более громкими словами и более захватывающими сюжетами. Первые смерти мобилизованных проникали в новости с черного хода, из провинциальных пресс-релизов, как будто даже ни на что и не претендуя – и оказались вдруг сильнее любых других новостей, даже надоевших уже (и потому нестрашных) слухов об атомной бомбе.

Про первых погибших сказали только, что их было пятеро (и журналисты Би-би-си потом искали имена, выяснили три из пяти), но безымянность только усиливает впечатление – когда не имеет значения, как его звали, сколько ему лет, и где там на карте тот отдаленный район, из которого забрали именно этого парня. Личность остается где-то по ту сторону мобилизации, и к моменту гибели человек ни именем, ни лицом уже не отличается от тысяч других, которых уже забрали, или заберут завтра, или даже кому обещали («бронь!») его не трогать. Тот случай, когда на месте одного из пяти погибших может быть любой из остальных – москвич, провинциал, молодой, старый, женатый, холостой, бездетный, многодетный. Те пятеро оказались первыми в бесконечной очереди, и очередь постоянно движется; вечером того дня, когда стало известно о гибели пятерых челябинских, Лосева написала о погибшем московском чиновнике, наутро в новости попал парень из Бурятии, дальше будет еще кто-нибудь откуда-нибудь, и тут можно было бы добавить, что новых погибших нужно будет ждать, если не остановить происходящее безумие, но понятно ведь, что никто его никак не остановит, оно так и будет продолжаться, и если первые гробы стали шокирующей новостью, то следующие будут уже в порядке вещей.

Могут ли отношения между властью и обществом упроститься сильнее, чем за эти три недели? Вместо государственной системы теперь – конвейер по отправке случайных людей умирать, и даже если, помимо этого, у конвейера есть какие-то другие, более мирные функции (или их уже нет?), они перестают иметь значение, остается только смерть, все ради нее – ей служит мент, караулящий у метро, ей служит губернатор, ей служит министр, ей служат все вплоть до последнего военкора, и в сравнении с ней – разве интересен кому-нибудь Илон Маск, разве есть что-то, заслуживающее внимания, в интриге вокруг Шойгу и Пригожина, в расследовании по Крымскому мосту, вообще в чем угодно?

Никто не говорит, конечно, что

Наверное, это несправедливо по отношению к остальным жертвам войны, к тем, кого убили после 24 февраля, к тем, кто погибал в течение восьми предыдущих лет. Но все же именно мобилизация и именно первые смерти российских обывателей, насильно отправленных на фронт, меняют статус самого российского государства и в сочетании с немотивированной агрессией этой войны (какова цена разговорам о защите родины и о том, что нам не оставили выбора – понятно с самого начала) окончательно превращают государство в колоссальную банду, живущую по криминальным законам, соединенную кровавой круговой порукой и не заслуживающей ничего другого, кроме самого обычного, по уголовным статьям, суда. Здесь уже не остается места ни для политики, ни для истории, ни для географии. К тому, как ведет себя сегодня со своим народом российское государство, относиться можно только как к уголовному преступлению, не имеющему ни срока давности, ни смягчающих обстоятельств, и даже если главный преступник, судя по многим признакам, невменяем, то остальные участники банды за диагнозами не спрячутся.

17 октября 2022

Расстрелянных на белгородском полигоне вряд ли запишут в погибшие на войне. Играть со статистикой и учетом российское государство умеет, и опыт моряков крейсера «Москва», формально тоже погибших не на войне, будет применим теперь и к этим пятидесятилетним мужчинам, убитым под Белгородом. Пытаясь привести трагедию к своим риторическим стандартам, государство практически сразу же объявило о теракте, потом откуда-то всплыло «движение “Атеш”», и хотя описание случившегося со всеми подробностями, именами и фотографиями довольно быстро и убедительно перебило официальную версию (которую военкоры успели даже снабдить подробностями в виде ичкерийского флага, якобы привезенного таджиками с собой на полигон), кто назовет белгородское массовое убийство каким-то особенным чрезвычайным происшествием, влияющим на ход войны или на его восприятие в общественном мнении? Мобилизованные гастарбайтеры, убивающие мобилизованных пенсионеров (в официальных новостях везде подчеркивается, что это «добровольцы-контрактники», но ведь и у мобилизованных в документах не пишут «схвачен у метро» или «увезен на фронт силой») – вообще-то да, это ужас, но видимо, сама общая картина происходящего уже такова, что порог серьезного, настоящего потрясения уже сместился до каких-то рекордных отметок, и чтобы всерьез напугать общество, нужно или на порядок большее количество жертв, или, скажем, более нетривиальное орудие убийства – условно, бензопила еще может удивить, а пулемет уже не впечатляет.

Возможно, это и есть главная новость – когда все обязательные признаки большого ЧП есть, а само ЧП не выходит за пределы допустимого уже уровня ада в новостном потоке. Война проверяет на прочность государство и общество по всем возможным пунктам, и на белгородском полигоне в одной точке сошлось, кажется, вообще все, что есть или было в центре внимания в последние годы – от шутингов до миграционных вопросов. И как бы нехорошо это ни звучало, сам расстрел выглядит как нечто максимально естественное в сложившихся условиях. Было бы странно, если бы между армейскими офицерами и мобилизованными с самого начала установились гармоничные и добрые отношения. Было бы странно, если бы мобилизованные гастарбайтеры нашли общий язык с «обычными» товарищами по военному несчастью. Было бы странно, если бы попытка массового убийства была остановлена на этапе первого движения руки к пулемету. Это было бы странно, а два десятка трупов – это как раз логично и ожидаемо.

Уж к концу-то октября, на восьмом месяце войны объективная реальность в том и состоит, что у государства не обнаружилось ни одной сферы его деятельности, в котором оно было бы состоятельно. Даже если считать мобилизацию верхом государственного безумия, имеет значение и то, насколько неадекватна и миграционная политика, и внутриармейские порядки, и степень застрахованности от межнациональных или межрелигиозных столкновений. Нет вообще ничего, о чем можно было бы сказать, что вот с этим у государства все в порядке. Экстремальный тест системы показывает, что прогнило, не работает или работает, но не так, как задумано, вообще все, что у них есть. Даже в сферах, не замыкающихся впрямую на войну – например, во внутренней политике, тестом для которой стали референдумы на завоеванных территориях (ныне, кажется, уже начисто забытые даже на уровне официальной риторики), – нет ничего, о чем можно было бы сказать «ну хотя бы это они умеют». Не умеют, не получается.

И по всей логике из этого неумения, соединенного теперь с невезением, должен следовать вывод о неизбежности большой военной неудачи, которая повлечет за собой и разрушение или трансформацию системы, но вообще-то нет – в уравнении есть переменная, никак не связанная с эффективностью системы и талантами ее менеджеров. Эта переменная – цена войны, и по мере событий она возрастает, включая в себя все ежедневные жертвы от пассажиров того «кадиллака» на Крымском мосту до расстрелянных под Белгородом мобилизованных.

Конечная цель войны сама по себе неясна, но по ее поводу хотя бы можно

Чем больше издержек, тем сильнее азарт, и тот, кто раньше гордился тем, что всех переиграл, теперь превратился в отыгрывающегося со всеми обязательными в этом состоянии психологическими особенностями. Неспособность государства справиться с любой из своих положенных функций в этих условиях перестает иметь значение и вообще никак не сдерживает. Ни военные неудачи, ни ход мобилизации, ни тем более белгородский расстрел не могут быть поводами остановиться даже для ревизии оставшихся возможностей и предполагаемых издержек. То свойство системы, о котором еще в мирное время с некоторым даже уважением говорили политологи – что она не имеет обратного хода, – становится теперь фатальным, убивающим реальных людей каждый день.

19 октября 2022

Главная военная новость этих дней – превращение Сергея Суровикина в публичную фигуру. В российских условиях слава к публичности не привязана, и людей, о которых все знают, но которых никто не видел, в разное время хватало (условно – все знают про «группу Школова», а сам Школов существует ли вообще?), а если теневая знаменитость делает шаг на свет, то нужно думать о декомпрессии; скажем, у Пригожина получилось из полумифического кремлевского повара стать вполне заметной знаменитостью с приемлемой для такой фигуры репутацией человека свирепого, но эффективного, а, например, Золотов, выйдя к людям, растерял заочное обаяние всесильного путинского охранника, а не приобрел ничего, стал посмешищем. Суровикин прославился по-настоящему в начале десятых, когда добрался до вершин армейской карьеры и стал героем новостей, в которых самым пикантным был биографический бэкграунд – мол, знаете ли вы, что это тот самый капитан из августовского тоннеля 1991 года (и дальше история про Ельцина, который выпустил его из тюрьмы и дал майора). Среди больших людей нашего времени, кажется, нет второго такого, кто одновременно был бы маленьким человеком из учебника истории прошлых эпох. Частная биография, будучи наложенной на историю страны, фактически ее перечеркивала, потому что непрерывность одной карьеры нагляднее и реальнее того исторического слома, о котором пишут в учебниках. Загадочный образ Суровикина так и законсервировался – никто особенно не вникал, но все знали, что есть у Путина такой генерал, чья военная карьера уходит корнями вглубь постсоветского мифа, и судя по нынешним его успехам, не таким уж случайным человеком он был и тогда, в августе 1991-го.

И теперь этот неслучайный человек на виду, перед нами, и всеобщее оживление по его поводу соединяется с его дебютом в один единый перфоманс. Казенная инфраструктура, еще недавно используемая для возвеличивания Сергея Шойгу, переориентируется на Суровикина, воспевая теперь его, жесткого, эффективного и, на чем настаивает пропаганда, харизматичного, и критикам российской власти, очевидно, тоже важна харизма – реакция антипутинских комментаторов на Суровикина кажется даже чрезмерной, им как будто жизненно важно доказать, что и говорит он те же глупости, что и убранный в тень Конашенков, и читает по суфлеру, и лицо скучное, денег никто не даст – если человека вот так сразу, с порога, начинают ниспровергать, то ему это не вредит, а скорее укрепляет в значительности – вот, мол, и враги им недовольны, серьезный человек, значит.

Серьезный человек – да, разумеется, только вся архитектура путинского государства подразумевает, что серьезный человек в ней должен быть один, и если это правило нарушается (а уже не раз бывало, чтобы оно нарушалось –скажем, на старте ковида), речь, скорее всего, идет о делегировании ответственности за будущие провалы, а не о чем-то другом. Но когда ответственность размазывается по чиновникам – это история сугубо аппаратная, а если вместо чиновника генерал, причем, каким бы виртуальным ни был образ Суровикина-Армагеддона, именно знаменитый военачальник, человек, сам по себе давно существующий в собственном мифе, это беспрецедентный по меркам путинской системы старт политической карьеры генерала – будучи убранным назад в казарму, он не перестанет уже быть легендой. «А помните, как это было во времена Суровикина?»

Ближайшим аналогом возвышения Суровикина можно считать выдвижение в первый ряд российской элиты во время второй чеченской войны основных ее командующих – Казанцева, Шаманова, Трошева, – дальнейшие судьбы которых свидетельствуют о том, что Путину было не все равно, куда они потом будут двигаться; после войны каждый был пристроен на такую позицию, с которой путь в народные герои закрыт, зато безграничны возможности чиновничье-коррупционного развития, и все потенциальные российские пиночеты к середине нулевых уже были помещены в такой аппаратный контекст, который не позволял отделить их от остальной номенклатурной среды (типичная новость того времени – «осужден зять генерала Шаманова, криминальный авторитет по кличке Глыба» или «Генерал Казанцев отсудил у бывшей жены 56,55% мясоптицекомбината “Каневской”»). Собственно, на героях второй Чечни и оборвалась постсоветская традиция политических генералов, бывших важнейшей частью политического ландшафта России девяностых и прямо наследовавших то ли Жукову, изгнанному с министерской должности за «бонапартизм», то ли самому Лавру Корнилову. Символом эпохи в этом смысле стоит считать Александра Лебедя как самого знаменитого и успешного генерала-политика – третье место на президентских выборах, должность секретаря Совбеза, губернаторство в важнейшем сибирском регионе и гибель при загадочных обстоятельствах. Через

Это ключевая особенность политических карьер российских военных – играя на понятных исторических ассоциациях хоть с Пиночетом, хоть с Наполеоном, все они на самом деле были просто политиками, чья политическая карьера не имела отношения ни к армии, ни к военному сословию. Советско-постсоветская армия никогда не была настоящим институтом или центром влияния, ее субъектность всегда ограничена комиссаром и особистом, своих интересов и представителей у нее нет и быть не может, поэтому генерал в российской политике – это просто необычно одетый политик, не более.

Выдвижение Суровикина в публичные фигуры наделяет его политическим весом, который, скорее всего, не будет зависеть даже от военных успехов и неудач – настоящие генералы сражений не проигрывают, у них в худшем случае крадут победу, это вообще не проблема. Но политический вес и субъектность – не одно и то же. Пока перед нами новый «доктор Проценко», которого можно будет использовать на (если до них когда-нибудь дойдет дело, конечно) очередных выборах, или еще для чего-нибудь не очень важного, условно, как доверенное лицо будущего преемника. Видеть в нем какой-то другой потенциал оснований нет – даже не скажешь, что у него есть шанс стать исторической фигурой, ведь он уже был ею когда-то.

21 октября 2022

Довоенная Россия пока еще слишком похожа на нынешнюю, чтобы их друг другу противопоставлять, но все же это другая страна с самого начала, с 24 февраля. Ее еще видно с той оторвавшейся льдины, на которой нас теперь несет в океан (или сразу в ад?), но время скучать еще не пришло, и воспоминания скорее злят – все, что происходило до февраля, кажется теперь направленным движением именно к нему, к войне, и у каждого, кого война застала в этом движении, есть в довоенном прошлом моменты, когда еще можно было свернуть, отойти, а кто пассионарнее и отчаяннее – может, и помешать движению, встать на пути, как вставали те, чей радикализм скорее смущал современников, чем вдохновлял – Ирина Славина, приморские партизаны, да даже и Аркадий Бабченко, почему нет, в конце концов. Прежнее сосуществование воспринимается теперь как недопустимый и трагический компромисс, и мирное время кажется прожитым впустую, а единственным приобретением оказывается ответственность если не соучастника, то, по крайней мере, равнодушного, прошедшего мимо, не оказавшего помощь жертве и не остановившего злодея.

Довоенные привычки, переносимые в новое время, раздражают и кажутся нелепыми – это касается не только воспетого многими апероля на верандах, но даже и модного в последние дни «Нет вобле!», сенсационность которого на самом деле в том, что и судья по какой-то причине согласился сыграть по правилам 2012 года («человек-яйцо просто гуляет»), хотя он уже имеет все возможности даже за «воблу» посадить в тюрьму на годы, или даже не судья – ты со своей постиронией демонстрируешь интеллектуальное превосходство над репрессивной машиной, а через минуту собираешь с земли свои выбитые зубы, потому что репрессивная машина и не нуждается в том, чтобы кого-то интеллектуально превосходить. Строго говоря, так было и до войны, и не существовало уже тогда абсолютной страховки от выбитых зубов – риск быть посаженным, убитым, ограбленным по умолчанию прилагался к другим возможностям того времени, но вероятность неприятностей не выходила за те же допустимые пределы, что и с обычным несчастным случаем вроде ДТП, опасные зоны были обозначены довольно четко (политика или шире – любые конфликты с государством), а вне опасных зон можно было жить в едином ритме с остальной страной, то радуясь футбольному чемпионату или Крымскому мосту, то сопереживая «Зимней вишне» или журналисту Голунову. В той, уже утраченной реальности, было много такого, чему стоило противостоять, и в принципе несложно описать довоенное прошлое как непрерывное противостояние государства и людей – эпизодов беззакония, насилия, коррупции в довоенной России без счета, но ведь не ими одними все исчерпывается, и даже тот, кто внимательно следил за несправедливыми посадками, пытками, запретами – даже у него ведь в этой жизни происходило что-нибудь еще. То, чего никогда больше не будет, и по чему не получится не скучать.

Или даже так – допустим, реальность России десятых действительно была прежде всего противостоянием государства и людей, да даже и добра и зла, тут это противопоставление уместно. Но противостояние – это процесс, сюжет, развязка которого впереди. Это сейчас мы понимаем (кто-то не хочет пока понимать, но будем считать, что и он поймет), что в этом году противостояние завершилось, зло победило, но до войны это был незавершенный сюжет, и именно его незавершенность не дает права на достоверность ни одному из возможных ответов на вопрос, насколько довоенная жизнь в России была хороша или плоха. В том противостоянии успехи и достижения были у обеих сторон, а у кого их было больше (так-то, наверное, у государства), даже и значения не

Слом этой логики – главное внутрироссийское последствие 24 февраля. Невозможность мирного эволюционного развития страны – уже свершившийся факт, который задним числом обессмысливает все, что работало на эволюцию в довоенные времена. Яндекс, «Эхо Москвы», Высшая школа экономики и прочие велодорожки в концлагере сейчас, когда смотришь на них из войны, раздражают сильнее, чем в реальном времени, но это оптическая иллюзия, основанная именно на том, что происходит сейчас, когда нет ни прогресса, ни надежды, ни даже образа желаемой России (идея разгрести постпутинские руины и лет через двадцать построить на них новый Яндекс не может быть вдохновляющей). Именно сейчас, когда с оторванной льдины еще виден берег, а настроение определяют ежедневные военные новости, злиться на себя довоенных, сожалеть об ошибках, даже выдуманных, искать неправильно пройденные развилки – естественно и наверняка даже психотерапевтически полезно. Но такое восприятие – заведомо временное и ситуативное. По-настоящему оценить первые два десятилетия двадцать первого века можно будет только тогда, когда закончится Путин, и будущий консенсус по поводу эпохи нам, современникам, обязательно покажется странным – как в 1913 году никто не мог вообразить песню про хруст французской булки и кино про «Россию, которую мы потеряли».

26 октября 2022

Из СПбГУ уволили доцента за участие в митинге против мобилизации, доцент собирает вещи, оформляет бумаги в отделе кадров, и когда он выходит из здания университета, студенты и коллеги аплодируют ему вслед – такое сильное сентиментальное видео, буквальный привет из Белоруссии лета 2020 года, когда еще было можно аплодировать вслед изгоняемому или, скажем, дарить цветы протестующим, и для чего нам даны эти белорусские флэшбеки – да вот просто чтобы знать и понимать, что пройдет месяц или даже неделя, и уже не выйдешь и не поаплодируешь, а если выйдешь, то будешь извиняться на камеру, а сам герой дня сначала перестанет отвечать на звонки, а потом его отдадут родным в полицейском участке, и под руки поведут домой, трясущегося и рыдающего. Давно говорим о белорусизации России, вот это она, конечно.

Отношения государства и общества в российских условиях с давних пор легко описываются в категориях добра и зла, но такая (как ее правильно назвать – метафизическая?) риторика никогда не была в моде, вероятно, потому, что если кто-то оппонирует государству с позиций добра, открытым текстом это декларируя, ничего убедительного не получается – критики власти у нас люди сами в большинстве случаев неоднозначные, «белое пальто» – понятное и легитимное ругательство. И даже хорошо, что на метафизическую риторику переходит теперь сама власть, теперь и обличающие резонеры не нужны, все нужные слова произносит та сторона.

Первым, как часто у них бывает, оказался Кадыров, придумавший (очевидно, повторяя собственное давнее «шайтаны», применительно к реальному или выдуманному вооруженному подполью в Чечне) называть украинские власти и военных сатанистами. Теперь подтягиваются остальные – патриарх говорит, что Путин воюет с антихристом, а помощник Патрушева Павлов в своей нашумевшей антихасидской статье указывает на деструктивное сектантство всей украинской элиты. Прежние лозунги и формулировки уже как в тумане – кто и когда последний раз вспоминал о денацификации и демилитаризации Украины, куда делись слова об одном народе, да даже о детях Донбасса – в этом сезоне носят уже борьбу с сатанизмом. Даже прежняя дедывоевальская риторика, на которой годами выезжала российская власть, и которая современникам казалась зашкаливающим маразмом, в сравнении с тем, что началось теперь, кажется относительно вменяемой – в конце концов, деды действительно воевали, а пересматривать итоги Второй мировой действительно нехорошо, а тут о чем можно содержательно говорить? Вот, скажем, вместе с памятниками из

Смеялись над тем, как белое пальто морального превосходства надевали на себя нелепые демшизовые резонеры – что ж, любуйтесь теперь тем, как белые ангельские одежды примеряет та же публика, которая вгоняет Украину в каменный век, анонсирует «грязную бомбу» и грозит обычной, а на внутрироссийском уровне практикует тот же самый бытовой сатанизм, который стал нормой еще в глубоко мирные давние времена. Люди сажающие, пытающие, насилующие, довольно часто и убивающие, но, может быть, что не менее важно – не скрывающие своих самых зловещих свойств, гордящиеся ими и в любой ситуации, даже когда еще неясно, кто виноват, нападающие на жертву вне зависимости от того, кто она – убитый оппозиционер, изнасилованный заключенный, расчлененный военнопленный или просто случайная жертва случайного разбойника. Им нравится быть злыми, им нравится быть страшными, им нравится чужая боль, нравится вести себя так, чтобы никому не пришло в голову рассчитывать на их благородство или великодушие, и в этом контексте желание ассоциироваться с чем-то добрым, справедливым и правильным выглядит такой же патологией, как и все остальные их людоедские свойства.

И, может быть, повторяя те слова, от которых именно им и стоило бы прежде всего воздержаться, они не то что в буквальном смысле вызовут сатану (хотя и этому вряд ли уже кто-то удивится, тем более что дорожная карта движения в ад расписана вполне детально вплоть до ядерной катастрофы), но даже в самом общем виде – слова ведь всегда сильнее тех, кто их произносит, и риторика противостояния добра со злом в конечном счете им же самим и поможет, как говорили в старину, себя обслужить. Рациональная составляющая, которая и в феврале была, говоря мягко, неочевидной, окончательно сошла на нет, и у новой метафизической риторики просто не остается альтернатив. Вместо героического блокбастера, задуманного на старте, получается старомодный фильм ужасов категории Б, герои которого хорошо знакомы публике по российской официальной хронике, а сценаристов и режиссеров если где-то и ждут, то точно не на красной дорожке – даже классикам трэш-хоррора там обычно не рады.

4 ноября 2022

Сейчас об этом странно вспоминать, но исторический максимум отечественного западничества – это были, конечно, последние десятилетия советской власти, времена прежде всего доперестроечные, когда если и был в обществе какой-то консенсус, то именно в том, что по внутреннюю сторону границы упадок и безысходность, а по внешнюю – идеал во всех проявлениях. Молодежь, даже самая бедная, фетишизировала импортные джинсы, эстеты – музыку, недовольные слушали правду в исполнении иностранных радиостанций, номенклатура пристраивала детей на внешнеторговые или дипломатические работы («Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо там») – поклонение часто доходило до самых дикарских форм, условно – когда банка от колы стояла в серванте рядом с сервизом «Мадонна»; это все помнят, никакого открытия в этом нет.

И дальше – недооценный постсоветский парадокс, когда именно падение занавеса и превращение России в пусть периферийную, но все же часть мира привело, во-первых, к резкому падению интереса к тому, что у них, и во-вторых – к довольно быстрому разочарованию. Сошел на нет культ джинсов, рассосались очереди у «Макдоналдсов», кто поездил, тот убедился, что Париж и Нью-Йорк – действительно города контрастов, отечественное телевидение перестало отличаться по контенту от иностранных радиоголосов, а в киосках с аудиокассетами и в FM-диапазоне отечественная попса в конкурентной борьбе победила ту музыку, которая во времена железного занавеса считалась заведомо лучшей.

И кажется, это важный и недооцененный фактор: государственное антизападничество, первые признаки которого начались еще при Ельцине, а при Путине оно уже стало основой и внешней политики, и внутриполитической риторики и практики – это антизападничество началось с реального массового разочарования и утраты интереса. Перестали восхищаться, перестали стремиться, в какой-то момент вообще перестали следить. Чем более Россия была интегрирована в мир, тем больше она оказывалась увлечена собой – собственно, именно поэтому нынешний изоляционизм мало кому кажется проблемой и тем более бедой; нет той тоски, из которой сорок лет назад происходил культ джинсов или культ Феллини. Наверное, когда-нибудь эта тоска придет, но пока ее нет. Новый консенсус, на котором до сих пор выезжает Путин, сводится к тому, что у нас, по крайней мере, не хуже, чем у них. Даже новые эмигранты, февральские и сентябрьские, скучают вслух по российским сервисам, похорошевшей Москве и тыквенному латте, а кто остался, ходит во «Вкусно и точку», не видя в отсутствии «Макдоналдса» вообще никакой проблемы.

Да и действительно же проблема не в «Макдоналдсе». Проблема – в войне, в репрессивных законах, в авторитаризме, который уже неотличим от диктатуры, в фашизации массового сознания, общественном расколе и так далее. Государственное антизападничество на этом фоне выглядит не более чем риторическим обрамлением более существенных злодейских свойств, к тому же и сам реальный Запад, крайне холодно настроенный даже к антивоенным и антипутинским русским, способствует тому, чтобы люди не питали на его счет никаких иллюзий и не искали себе союзников в спасении от путинизма где-то за границей. Унизительно прорываться через финскую границу, безуспешно доказывая, что ты хороший – лучше уж расслабиться и предаться фатализму вплоть до, если поймает военком, ухода на фронт, пусть и без энтузиазма и желания кого-то обязательно убивать.

И может быть, именно это новое антизападничество сейчас и нуждается прежде всего в преодолении. Да, нам там не рады, нас там не любят, но нелюбовь и нерадость пережить легче, чем невыносимую безысходность. Когда налево пойдешь, там тебя не любят, а направо – Путин, лучше идти налево. Не любящий может когда-нибудь и полюбить, а по поводу Путина иллюзий уже никаких.

Это не только вопрос эмиграции – всеобщей она все равно быть не может, и представить себе даже миллионы релокантов в наших условиях невозможно, на каждого уехавшего придется тысяча оставшихся, но и оставшиеся имеют право жить не по лжи, и для этого нужна понятная и легко достижимая альтернатива – культурная, медийная, этическая, и чем жестче путинское государство противопоставляет себя «коллективному Западу», тем эта альтернатива

Если государство в России решило быть наследником всех наших врагов и поработителей от орды до большевиков, если оно назвало себя Родиной и требует верности себе и жертвам во имя себя, как никогда важно, что реальная родина для человека – весь мир, и сама русскость имеет какую-то ценность только в соприкосновении с другими системами координат, которые, даже если они далеки от совершенства, по крайней мере, не подчиняются казенным циркулярам от отечественных негодяев и позволяют увидеть со стороны, сколько в тебе человеческого, а сколько государственного. Человеческое важнее, и единственное единство, которое теперь возможно и желательно – оно где-то вне того затхлого угла, где Симоньян поет «Ніч яка місячна», а Медведев вызывает Люцифера. Того, кто видит себя частью мира, они в свой угол не утащат.

7 ноября 2022

С Херсоном уже распрощались, и дальше переговоры и, очевидно, мир. По крайней мере, такая картина открывается за рассеявшимся военным дымом; все резко расхотели воевать, все на всех давят, чтобы остановились, у всех дедлайны – американские выборы, саммит двадцатки, да даже и новый год. Даже про Украину не вполне уже ясно, все ли у нее в силе по поводу военных намерений до победного конца – в серии сенсационных утечек в западной прессе последних дней планы массовой эвакуации киевлян идут через запятую с новостями о неизбежных переговорах сторон, и победой Украины на таком фоне будет уже не взятие Крыма, а избежание гуманитарной катастрофы – тоже ведь, если разобраться, довольно неплохо.

Что рано или поздно заканчиваются все войны, известно давно. Что тоже известно давно, но, благодаря затмевающему все опыту 1945 года, не всегда вовремя вспоминается – экстремальный вариант «горе побежденным» (безоговорочная капитуляция, «ты будешь выть» и так далее) не просто не единственно возможный, но и далеко не самый частый. Право на победу в том виде, в каком она грезилась в первые часы войны – исключительная привилегия, в действительности же мир всегда основан на компромиссах, даже если компромиссы никто не любит.

И если верно навязываемое сейчас западной прессой ощущение скорой развязки, самое время представить себе будущий компромисс. Фантазировать тут даже особо не о чем – речь уже сейчас фактически идет о том, как договориться, чтобы Россия осталась на завоеванных территориях, включая отнесенный этой войной к ним же Крым (его статус теперь ничем не отличается от статуса ДНР или Бердянска), и чтобы Украина при этом не отказалась от намерения когда-нибудь вернуть их себе. Чем более неразрешимой кажется задача, тем она проще – найдутся люди, которые сформулируют в договоре что-нибудь в том духе, что статус спорных регионов останется неопределенным на сколько-то лет, или, скажем, должны быть проведены повторные референдумы под контролем международных организаций, а сроки этих референдумов будут определены позднее в рабочем порядке, тоже через какие-нибудь годы.

Наверное, для Украины это будет болезненно. Может быть, такой мир уничтожит репутацию Зеленского как военного вождя, и очередные выборы он с треском проиграет какому-нибудь ястребу, который станет доказывать, что победу у Украины украли – но с точки зрения вечного карнавала украинской политики особой сенсации в этом не будет, видела Украина и не такое. Нам интереснее, в какой мере остановка войны изменит Россию, чего ждать ей и нам самим.

Очевидно, российская сторона будет готова сложить оружие в обмен на снятие санкций, и так же очевидно, что это условие будет таким же виртуальным, заведомо нереализуемым, как и возвращение Украине всех территорий, включая Крым, отправная точка торга, в котором у России никаких особенных аргументов нет, и торг будет вестись по формуле «дорогая, я решил подарить тебе охотничье ружье», то есть санкции будут снимать прежде всего те, без которых удобнее самому Западу, и не более того – в большой мир послевоенная путинская Россия вернется совсем не в том статусе, в каком она из него уходила, и если ей будет позволено снова поставлять титан для «Боинга», на статусе международного изгоя это никак не скажется, все символические признаки изгойства останутся, каким бы условным ни было это обозначение, навсегда. Собственно, ради этого изгойства столько людей и поубивали – понятно, что не так было задумано, но так получилось, никакой другой цели не достигнуто, да и была ли цель?

На памяти ныне живущего поколения было три случая, когда отложенная развязка наступала неотвратимо и скоро, и два, когда развязки нет и не предвидится. К первой группе относятся Ливия между Локерби и падением Каддафи, Ирак между двумя американскими операциями и Югославия между боснийским перемирием и конфликтом в Косово. Ко второй – Иран и Северная Корея. При таком выборе персональной задачей Владимира Путина станет следование иранско-корейскому пути, когда власть исходит из того, что изоляция и противостояние с внешним миром есть условие выживания самого государства, а любые попытки открыться и подружиться заново ведут к крушению государства и, что даже важнее, к физической гибели первого лица. По этой логике, мир на Украине станет еще большим, чем даже война, стимулом для тоталитаризации России – государству придется быть безжалостным ко всем группам, ставящим под сомнение северокорейские перспективы, в том числе и к тем (сейчас они выглядят как уже заявившая о себе политическая сила, но это скорее иллюзия), для кого недовоеванная война станет поводом для реваншистских устремлений, и нетрудно представить себе и

Война дала новую жизнь многим экзотическим ролевым моделям лоялизма – и в версии «Захар Прилепин», и в версии «Егор Холмогоров». Ценностная размытость государственных дел и слов позволила людям, строившим собственные системы идеологических координат, пусть и лицемерно, обманывая даже себя самих, но находить у себя пересечения с властью и быть ее союзниками. Ни Прилепин, ни Холмогоров в послевоенной путинской России невозможны. В условиях мира единственной жизнеспособной моделью останется «Маргарита Симоньян», основанная на абсолютной правоте начальника, даже если тот завтра скажет или сделает что-то, полностью противоположное вчерашнему, но если на уровне пропагандистов этот принцип кажется вполне реализуемым, до сих пор неясно, как он может подойти к правящему классу, номенклатуре. Какой бы зашифрованной и тайной ни была сейчас «партия мира», очевидно, она существует, и понятно, чего она добивается – собственно, мира, переговоров. А когда эти цели окажутся достигнуты, к чему стремиться ей дальше? Единственный возможный маршрут – депутинизация, хоть в виде переворота, хоть в виде посмертного развенчания культа личности. Это сейчас у них война и круговая порука, сцементировавшая высшую власть так, что даже всеми презираемому Шойгу ничего не грозит, как был министром, так и остается. Без войны не станет и круговой поруки, и ограничителей, мешающих им есть друг друга, не останется. Наверное, с этой точки зрения возможностей съесть кого-нибудь у Путина еще долго будет больше, но он ведь все равно один, и любая номенклатурная группировка, как бы случайно она ни сложилась, сможет оппонировать ему гораздо более уверенно, чем до войны и тем более в военное время. Северокорейский (он же иранский) путь послевоенного развития нужен одному Путину, у кого угодно другого, будь то реваншист или капитулянт, всегда будут дополнительные намерения и надежды, а движение к ним, даже медленное и робкое, возможно только по направлению от Путина. Проигранная война неизбежно влечет за собой проигранную власть – надо только подождать.

11 ноября 2022

Путин умер 24 февраля в своей сочинской резиденции, в своем бункере, в своей постели, не дожив до суда, не дожив до пятого срока, не дожив до транзита, но кто ждал этой смерти, кто грезил бесплатным борщом и лужей мочи, тот тоже ничего не дождался; никто не крикнул «Хрусталев, машину», никто не рявкнул на охранника, что товарищ Путин просто спит и не трогайте его, никто не бросился делить наследство, нет, все было по плану и организованно, тувинский шаман, гаитянский кукольник, оленья кровь, ароматный дым, не раз отрепетированная процедура – и он встал и пошел. Смотрел по телевизору записанное заранее собственное обращение, купался в бассейне, звонил по телефону, читал Старикова. Ожившим мертвецом быть – странно, наверное, но интересно. Как в кино.

Это уже не опишешь другими выражениями, здесь уже нет политики и нет истории, в том числе военной. Новая жизнь, начавшаяся в феврале – точно ли это жизнь? Мертвые глаза, мертвые голоса, мертвое слово, зарифмованное или обычное, трибунное. Жизнь отступила, затихла, ушла, начался парад мертвецов. Немигающий рыбий взгляд минобороновского спикера. Потухшие глаза его звездоносного босса. Совсем другой, чем раньше, голос телевизионного Соловьева, неживой шепот, неживые крики. Портреты убитых с прифотошопленными парадными мундирами. Та женщина с флагом, как будто с косой. Новый вкус сетевых гамбургеров и сетевого кофе, неуловимая разница между прижизненным и посмертным.

Тот дед с велосипедом у взорванной переправы – живой, а который рядом в каске – кажется, нет. Возможно, это только кажется, и на самом деле у человека просто плохое настроение, но вспомним – мы видели его и таких, как он, и в хорошем настроении, совсем недавно, когда новый главный по непростым решениям праздновал свой день рождения ударами по критической инфраструктуре, «вгонял в каменный век», и те, которым сейчас грустно, веселились и радовались, но намного ли меньше в том веселье было ада, чем в нынешней их печали?

Их печаль, говоря откровенно, смотрится даже менее жутко, чем радость, и если есть в этих восьми месяцах какая-то справедливость, то она в том и заключается, что радостей у них – по минимуму, а то ведь могли бы и с Крещатика смотреть на нас своими неживыми глазами, «жарить ковбаску», Ленина своего возвращать на постаменты, ворошить могилу не одного Потемкина, а всех, до кого дотянулись бы. В этом сюжете нет ни чести, ни родины, ни памяти предков, ни русского языка, в нем только конкретные имена и конкретные лица, внушающие ужас и отвращение, даже если кто-то (в конце концов, тот же «Санькя» – хорошая книга) помнит их живыми.

Здесь нет повода чему-то радоваться. До сих пор не разрешена драма с самым массовым на нашей памяти взятием заложников, которое зачем-то назвали мобилизацией, ежедневно погибают люди, а тех, кто уже убит, еще годы и годы искать, раскапывать, опознавать, хоронить. Мрачный путь, открывшийся перед Россией, тянется на поколения вперед, но лучше ли было, когда все, что выплеснулось теперь, было задрапировано и забетонировано собянинской плиткой, завешано фонариками Никольской и заглушено телевизором?

Обломки разрушенной жизни еще долго будут вызывать ностальгию, но стоит помнить, что и та мертвечина, которая восторжествовала в феврале и которая взвыла сейчас – была всегда, и среди тех, кто стал лицом этой войны, нет ни одного пришельца или дебютанта – все были, все ждали своего часа, все терпели. Терпели – нас в том числе.

Путин говорил, что ему («нам») не оставили выбора – это верно. В войне, в которой даже на уровне замысла не было ни капли добра, правды, здравого смысла, и путь один – в пропасть, и союзник один – из того медведевского поста про иблиса.

Война идет долго, случаются дни и даже месяцы относительного затишья, ожидание развязки то обреченное, то с надеждой, но каждый раз, когда события на фронте вызывают выплеск эмоций в том числе

Из Херсона уходит Коц. Из Херсона уходит военкор Котенок. Из Херсона уходит мент. Из Херсона уходит росгвардеец. Из Херсона уходит кадыровец. Из Херсона уходит знакомый опер. Из Херсона уходит Владимир Соловьев. Из Херсона уходит Шойгу. Из Херсона уходит Путин. Россия из Херсона не уходит, потому что она туда не заходила, и все меньше оснований считать, что это сборище нечисти, присвоившее право говорить от имени России, в действительности имеет к ней какое-то отношение. Конашенков смотрит вам в глаза – а вы посмотрите в его, видите Россию? Ее там нет. Ни в лысине Суровикина, ни в бороде Кадырова, ни в бункере Путина нет России. Они тащили ее за собой в мир мертвых и надорвались – даже не сейчас, не под Херсоном, а сразу, уже в феврале, и все последующие их метания только так и можно объяснить: они думали, что у них есть страна, а это им только казалось.

Кому-то потом искать Россию под обломками, что-то соединять, что-то отбрасывать, ошибаться, отчаиваться и так ну, не до бесконечности, но долго, очень долго. Но это потом, а сейчас, когда история замирает в паузах между новостями с фронта – нет ничего неприличного в том, чтобы, глядя на разбегающуюся шайку предателей и садистов, посмеяться над ними, над их звонками в ЦАР, над их иранскими надеждами, над их «навсегда». Они не заслуживают сочувствия, они чужие, их не надо жалеть, ведь они б никого не жалели.

14 ноября 2022

Дискуссию о допустимости публичных внесудебных расправ российская публика проскакивает на полном ходу; до кувалды был енот, после – футболка Лаврова, и история Евгения Нужина уже к понедельнику редуцировалась до комментария Пескова, что это не вопрос Кремля (даже «не наше дело»). Следующее убийство будет принято как должное, дальше если и будут споры, то только насчет того, кого еще пора проучить кувалдой – удачные нововведения обычно вообще приживаются очень быстро, и если стоит из-за чего-то недоумевать, то только из-за того, как же мы раньше без этого жили. В предыдущих сериях, между прочим, кувалда уже была – ею на камеру те же вагнеровцы били сирийского пленного, и тогдашнее общественное мнение успокоилось на том, что убитый (его еще на всякий случай расчленили, а подвешенное вверх ногами тело расписали патриотическими лозунгами) был сторонником ИГИЛ, а с ними иначе нельзя. Теперь, как поясняет Евгений Пригожин со ссылкой на Путина, иначе нельзя и с предателями, а общественная атмосфера сейчас не позволяет возразить, что нет же, и предатель имеет право на жизнь, и пригожинские бандиты никого этого права лишать не могут.

Последнее, впрочем, само по себе звучит фальшиво, потому что, во-первых, очень даже могут, это все видели, а во-вторых – ну хватит прятаться за вот это «пригожинские», а то слишком удобно, придумали какую-то группу сверхзлодеев во главе со сверхповаром, и ну рассуждать, велики ли у повара шансы во внутриэлитном перераспределении ресурсов и влияния. Вам кто про этого повара рассказал, пресс-служба компании «Конкорд»? Повар – он сам по себе кувалда, и на кувалде инвентарный номер, государственная собственность.

И даже если у конкретного Евгения Пригожина в последние месяцы появились какие-то персональные амбиции, они не делают его самостоятельной фигурой, это подчиненный Владимира Путина, выполняющий поручения Владимира Путина, и даже если само поручение было дано один раз и в самом общем виде (условно – «иди воюй»), все, что делает и говорит Пригожин, остается поручением Путина, и кувалдой по голове – это тоже Путин поручил, что бы там ни говорил Дмитрий Песков.

Можно биться об заклад, что когда родным Нужина пришлют справочку о его смерти, там, помимо как-нибудь особенно иронично (травма головы? инсульт? самоубийство?) поданной причины смерти, местом смерти будет указана та колония, в которой он отбывал наказание, потому что по бумагам, скорее всего, он эту колонию и не покидал, как сидел, так и сидит, вернее, сидел, пока не убили, и убили как Тесака, как Мохнаткина, как других, и спрашивать, почему Бастрыкин не проводит проверку по факту распространения видео с убийством российского гражданина, бессмысленно – Нужина убило российское государство, и даже если вдруг это кого-то возмущает, нет оснований ожидать, что само российское государство готово разделить это возмущение.

Украинское – тоже, но о нем разговор особый. До сих пор остаются неясными обстоятельства передачи Нужина российской стороне, и все возможные версии до такой степени вызывают неловкость, что лояльный Украине российский политолог Аббас Галлямов даже дал непрошеную подсказку, предположив, что сдавшийся украинцам в плен заключенный действительно, как и просил, был отправлен на фронт воевать против России и уже в бою был пленен вагнеровцами. Но, судя по всему, этой подсказкой и пользоваться некому; сошла на нет первоначальная (российская) версия, по которой Нужин был похищен в Киеве при участии каких-то местных. Достовернее всего сейчас выглядит объяснение, что Нужина обменяли на украинских пленных вопреки его воле, а вездесущий Илья Пономарев даже берет на себя ответственность за такой обмен, называя его депортацией и обвиняя пленного вагнеровца в двойной игре. Какими бы ни были детали, отдать Нужина на страшную смерть невозможно было без участия украинской стороны, и это было бы поводом для вопросов к украинским властям, но, как не раз было сказано, права задавать украинцам вопросы нас лишил 24 февраля Владимир Путин, и ничего не остается, кроме как самим сформулировать ответ – даже если вы согласны, что правда в этой войне на стороне Украины, даже если российское государство для вас абсолютное зло, если вы русский, если у вас российский паспорт, держитесь подальше от украинского государства, не набивайтесь ему в друзья, не заключайте с ним сделок и не надейтесь на его понимание. Оно прекрасно обходится без вас и еще обойдется, и если искать какие-нибудь даже совсем хилые доводы в пользу того, что Нужин погиб не впустую – давайте считать, что он за то и отдал жизнь, чтобы следующие пленные, перебежчики или «хорошие русские» не забывали о том, что для украинского государства их поддержка

С Россией же все еще проще. Кувалда ведь потому и не стала общенациональным потрясением и ЧП, что она только фиксирует последовательный отказ государства от довоенных моральных норм. Слово «беспредел», исторически, между прочим, лагерное, у нас в свое время заездили, но сам фактор беспредела действительно же был как-то вписан в общественный договор, и эпизоды вроде фсиновских швабр или, скажем, посадки Голунова, складываются в непрерывную сюжетную линию – было некоторое количество сбоев в общественном договоре, которые не сходили государству с рук и вызывали иногда символические, а иногда даже реальные (Голунова же не посадили в итоге) последствия. Сейчас эта сюжетная линия оборвалась, и само слово утратило смысл – чтобы говорить о беспределе, нужен как минимум предел, а где он, в чем, если даже ядерные удары, которые у нас буквально в культурном коде вшиты как обозначение конца света, с некоторых пор обсуждаются вполне спокойно и буднично. Свою даже ущербную, минимальную человеческую составляющую в том виде, в каком она у него была до февраля, российское государство растратило в этой войне в первую очередь, и кто в здравом уме станет теперь говорить о чудовищной ошибке с людьми, устроившими мобилизацию или декларирующими намерение вогнать Украину в каменный век? Кувалда обрушилась на голову несчастного зека только сейчас, но в руки-то ее взяли не вчера, а до кувалды в руках была швабра, а до швабры бутылка – надо, наверное, как-то уже понять, с кем имеешь дело, и даже на риторическом уровне перестать играть в «это незаконно». Закон теперь остался один – внутренний человеческий, к юрисдикциям и границам он не привязан, но ведь и обязанности налагает не самые сложные, или черт его знает, может, и это уже сейчас слишком сложно – испытывать ужас и омерзение, когда человека убивают кувалдой по голове. Но даже если сложно, стоит все-таки попробовать не относиться к таким убийствам как к чему-то приемлемому.

16 ноября 2022

Когда Путин ругает тех, кто стремится «прикрыть свое предательство псевдонациональными интересами» – понимает ли он, что говорит в том числе и о себе? Очевидно, не понимает, и очевидно, рядом с ним нет никого, кто мог бы ему сказать, что посвящать свое первое после сдачи Херсона выступление бандеровцам и городам трудовой доблести и некрасиво, и политически неправильно, и просто странно. Была у России власть несменяемая, стала невменяемая. Преклонный возраст в сочетании с информационным окукливанием лишает Владимира Путина возможности быть полноценным лидером собственной политической системы, он не справляется с тем объемом функций, который он сам когда-то себе отвел, а делиться обязанностями с кем бы то ни было не может, даже когда пытается (слышно ли что-нибудь о созданном месяц назад «координационном совете», как он там управляет военной экономикой?). Слабый и неадекватный пожилой мужчина во главе стола, за которым сидят, может быть, не лучшие люди страны, но все же чуть более нормальные, чем он сам. Это все понимают, и на этом понимании, в общем, и основаны все слухи и надежды, связанные с перспективой дворцового переворота, модные этой весной и совсем неприличные сейчас, когда оснований ждать активного протеста от участников «того самого» заседания Совбеза не осталось в принципе – эти ничтожества так и будут поддакивать Путину, даже если он начнет сажать в тюрьму и их, отбирать их активы, объявлять их врагами. Восьми месяцев войны достаточно, чтобы перестать чего-то ждать от высшей российской номенклатуры, да и не заслуживает этот сброд тонкошеих вождей никакого исторического шанса, представьте себе Россию, в которой чтут Мишуcтина-освободителя или Медведева-миротворца – она вам нравится, хотели бы в ней жить? Часто вспоминают Хрущева, но когда к десталинизации пакетом идут Новочеркасск, Крым, Кубинский кризис, кукуруза и танки в Будапеште, да и само по себе продление советской истории на тридцать лет – точно ли Хрущева стоит считать положительным героем? Абстрактный вопрос из прошлого в наших условиях делается по-настоящему важным и сущностным.

Нет, путинская номенклатура не стоит того, чтобы возлагать на нее надежды. И тогда единственным их источником оказывается, как и всегда в последние двадцать лет, сам Владимир Путин. Говоря совсем грубо, и табакеркой себя ударить может только он сам. Его уверенность в способности всех переиграть в сочетании с реальной неспособностью даже выглядеть прилично в глазах лояльных ему людей, его самоощущение глобального игрока в сочетании с утратой прежнего влияния даже в постсоветских странах, его вера в народную любовь в сочетании со все более бросающимся в глаза недовольством – все потенциальные узлы интриг внутрироссийского политического сюжета завязываются вокруг самого Владимира Путина, и поводов думать, что он окажется в состоянии эти узлы развязать или разрубить, уже не осталось.

Именно сам он и есть теперь единственная надежда на любые перемены, которые сейчас на общем безрадостном фоне выглядят заведомо положительными. Никто кроме него не сломает выстроенную под него систему, никто кроме него не проиграет развязанную им войну, никто кроме него не сорвет закрученные им гайки. Все, о чем можно думать применительно к российскому завтра, сосредоточено в его руках. Его действие и бездействие одинаково губительны для системы, а ограничители, которые сдерживали его в прошлые десятилетия (забота о рейтинге, невмешательство в частную жизнь граждан, да и, как теперь ясно, банальная мирная жизнь страны), исчезли. Он может сделать что захочет, точнее – что угодно, потому что эти восемь месяцев применительно к нему если что-то и доказывают, то прежде всего такое вполне мефистофельское несовпадение его исходных целей и того, что у него получается, и если с Украиной вышло совсем не так, как он хотел, то почему с Россией должно выйти? Если только он может что-то сделать с Россией, это не значит, что на выходе получится то, что он запланировал, и все надежды на то, что она однажды станет прекрасной, свободной, счастливой, парадоксально связаны теперь исключительно с ним, с Владимиром Путиным. Это он ведет Россию в постпутинское будущее, не отдавая себе отчета в том, что оно гарантированно будет антипутинским, и мешать ему в этом – только препятствовать неизбежности. Если представить себе, что сейчас высшая российская номенклатура захочет избавиться от Владимира Путина, это приведет только к новому изданию путинщины, к консервации сохранившихся самых одиозных ее черт, к десятилетиям постепенной деградации и угасания. Все шансы на моментальное изменение состояния страны привязаны персонально к Путину. Какое-нибудь

Сорок лет назад западные советологи анализировали положение в Кремле, рассматривая, в каком порядке стоят соратники вокруг генсека, сейчас того, чтобы его разглядывать, заслуживает только первое лицо, все остальные статисты – и те, с кем принято ассоциировать ястребиные настроения в элитах, и те, кого относят к партии мира. Партий нет, есть один Путин, которого да, никто не свергнет, но никто и не придет на помощь, когда, запутавшись в им же самим сплетенной паутине, он обслужит сам себя, сам посадит себя в клетку, сам осудит, сам казнит. Если кроме него это сделать некому, это не значит, что этого не случится.

18 ноября 2022

Исходное распределение пристрастий среди наблюдающих за войной с февраля почти не изменилось – разве что некоторые российские эстрадные звезды, поначалу робко ставившие черные квадратики и призывавшие к миру в своих инстаграмах, столкнувшись, вероятно, с каким-то давлением, или просто ожидая его, либо замолчали, либо, помолчав, обнаружились гастролирующими в Мариуполе или перепевающими шамановскую «Встанем», но это единичные и объяснимые эпизоды, в целом же массовых разочарований в течение войны не было, кто на какой стороне был, тот на ней и остался, и каждый эпизод войны, становясь по умолчанию спорным (вообще – было ли что-то в эти восемь месяцев, что одинаково оценивали бы по обе стороны фронта?), гарантированно работает на уверенность в себе и тех, и этих, вот прямо если брать из сегодняшних новостей – расстрел пленных в Макеевке одни воспринимают как военное преступление украинских солдат (пленных ведь нельзя расстреливать), другие – как коварство или глупость того, который, когда все уже сдались, стал отстреливаться (недопустимость имитации сдачи прописана и в конвенциях). Этот эпизод интересен тем, что фактическая его сторона особенных споров не вызывает, само событие отлично задокументировано, снято на видео, и спорными оказываются только интерпретации, а уж к этому-то мы давно привыкли – российская школа постправды предусматривает в любой ситуации правильный ответ формата «ну настоящей-то правды никто не узнает», «все не так однозначно», «сколько людей, столько и мнений» и т.п. – это работало с «боингом» в 2014 году, работало с Бучей этой весной, работает во всех ситуациях, и российской власти, по крайней мере, пока не нужно искать других способов работы с общественным мнением, хватает и этого.

Приверженцы российской официальной постправды видят на другом полюсе другую (такую же, только с обратным знаком) постправду, и, конечно, ошибаются. На другом полюсе – все именно наоборот: «настоящую правду все знают», «все вполне однозначно», и даже если столь дорогая российской традиции проклятая неопределенность не позволяет установить окончательную истину, истина временная торжествует на первых полосах и в массовом сознании, а опровержения мелкими буквами через несколько дней никто не заметит – именно так было на днях с упавшей в Польше ракетой, которая в первые часы была для всех безусловно российской, так было с шокирующими историями от омбудсмена Денисовой. Если бы Евгений Нужин был украинским пленным, которого российская сторона выдала бы украинцам, а те бы его убили, у нас эта история поехала бы по накатанной колее – правды никто не узнает, все не так однозначно, – а у украинцев-то все, наоборот, однозначно, и консенсусная их моральная правота частную неправоту с выдачей Нужина (отдали человека на заведомую смерть, и вслед еще, скорее всего, соврали, что он добровольно туда отправился) поглощает без остатка – тут не «сколько людей, столько и мнений», а мнение одно, общее и правильное – жизни обмениваемых украинцев важнее, Нужину никто ничего не обещал, и сам он какой-то мутный. Где-то на этом этапе исходная моральная правота украинцев дополняется или даже подменяется правотой, основанной на целесообразности, «так надо», и если бы российской стороне понадобились новые аргументы насчет того, что мы один народ, то вот, пожалуйста – «так надо» у нас и у украинцев одинаковое, и если стороны пока пользуются им в разных целях и с разными мотивациями, большого значения это не имеет; могло иметь, когда российская сторона выступала с позиции силы, но сейчас, когда уже не разберешь, кто на самом деле сильнее, все ломается. Вон в истории с Нужиным сильной стороной были украинцы, и повели себя так, как никакому Путину и не снилось, а то ли еще будет.

Развязку на фронте обеспечит военный успех той стороны, у которой будет больше снарядов и крепче дух, но тыл живет по другим правилам, и в тылу победитель и проигравший примерно равны по степени своей потенциальной омерзительности. Чем дальше от мест, где гибнут люди, тем относительнее и моральная правота, и людоедство. Речь не о том, что модель отношений между агрессором и жертвой перестала описывать эту войну, не перестала. Речь о том, что образцовый агрессор (условный блогер Топаз, обещающий другой стороне очередной свинорез) и образцовая жертва (условный ребенок, плачущий над убитыми родителями и сожженным домом) одинаково нетипичны для всех, кто вовлечен в эту войну, и значит, всем остальным приходится подстраиваться под отведенные им роли. Романтик-патриот, идущий «защищать русских», становится немного Топазом, а у украинского силовика, отдающего пленного Нужина на смерть, возникает самоощущение того плачущего сироты, хотя сам он не сирота и не плачет. И нам, наблюдающим и сочувствующим из тыла, тоже ведь только эти две роли отведены – кем хочешь быть ты, юзернейм? Ответ «никем» не принимается, да и спрашивать, очевидно, уже поздно, все роли были распределены еще в феврале или даже раньше, новое издание общественного раскола – оно вот такое. Люди в масках людоедов против людей в масках несчастных сирот, а под масками – да все те же, мы ведь давно друг друга знаем, и если считать, что когда-нибудь раскол придется преодолевать, то путь к преодолению ведет через массовое разочарование, и неизвестно еще, что будет болезненнее и труднее – отодрать с себя букву Z или убрать украинский флаг с аватарки в соцсетях. Но делать придется и то, и другое, в противном случае действительно стоит готовиться к тому, что одни начнут убивать других, уже

21 ноября 2022

Когда Песков или еще кто-то из российских официальных лиц говорит, что цели СВО будут достигнуты, все смеются, потому что давно понятно, что с целями у них все еще хуже, чем с собственно войной. И на уровне риторики, и практически – колебания от «демилитаризации и денацификации» до «защиты Донбасса», то идут на Киев, то отходят от Киева, то «нацисты и наркоманы», то хотят переговоров, то присоединяют к России завоеванные территории, то отдают их – даже с поправкой на очевидное несоответствие февральских ожиданий и последующей реальности нет ничего, что указывало бы на существование той цели, которая, как обещают Песков и прочие, будет достигнута. Даже если бы Киев пал в три дня и Зеленский бежал бы – что тогда? Вот даже Донбасс – оставив во главе Украины пророссийское правительство, они бы стали реинтегрировать ДНР и ЛНР в состав Украины или присоединили бы республики к России? На этот счет за восемь месяцев даже утечек не было (если не считать оговорку Нарышкина на предвоенном совбезе) – вероятно, просто потому, что никто такие вещи не обсуждал и никто не думал о них; когда признавали ДНР и ЛНР и когда присоединяли к России недозавоеванные области, того же Пескова журналисты спрашивали о границах этих регионов, и он уходил от ответа не потому, что что-то скрывал, а потому, что никакой официальной позиции на этот счет и не было, она менялась на ходу, и все это видели.

И тут, может быть, срабатывает психология, потому что не могут же они быть такими дегенератами и ничтожествами, ведь двадцать-то лет как-то удерживали власть и справлялись с вызовами. Допустим, персонально Путин постарел, деградировал и сошел с ума, но он-то там не один, остальные должны быть вменяемыми и должны, по крайней мере, понимать, чего они хотят и чего добиваются.

И более того, безо всякой войны и задолго до нее примерно было понятно, какие у них цели, пусть даже в самых общих чертах – бесконечно удерживать власть, эксплуатировать и присваивать национальные богатства, удерживать народ в том состоянии, в котором на него можно опираться, и в котором он не будет нести никаких угроз элитам. Практика двадцати путинских лет не оставляет большого простора для фантазии в этом направлении, и всеобщий шок 24 февраля разве не на этом был основан? По меркам системы война и выглядела самоубийственным шагом, и противоречила всему, ради чего система строилась и существовала.

Собственно, почему цель войны кажется размытой и неопределенной – потому что предполагается, что цель как-то связана с будущим Украины. Но если хотя бы ради эксперимента оставить Украину за скобками, то ни абсурда, ни крушения планов в этом сюжете не останется – наоборот, все строго в соответствии с теми представлениями о Путине и его системе, какие и были до войны.

Безоговорочной победой власти закончилось десятилетнее, если отсчитывать от Болотной, противостояние с той частью общества, которая, принимая как должное экономическое благополучие, рассчитывала на демократизацию и вестернизацию. Год назад эта социальная группа, объединявшая и протестно настроенных людей, и вполне лояльную публику, могла восприниматься как потенциальная угроза для политической стабильности, теперь от нее ничего не осталось. Даже без особой конспирологии массовая эмиграция этих месяцев производит впечатление случившейся не вопреки, а буквально по государственной инициативе и при государственном поощрении – в течение всего военного времени не было ни одного момента, когда границы на выезд были бы закрыты, зато эпизодов, когда нагнетаемое общественное напряжение приводило к массовому выезду, хватало и до мобилизации, и тем более во время ее; очевидно, что избавление от потенциально нелояльных общественно активных людей было в интересах системы.

Окончательно оказалась сведена на нет возможность легального политического активизма даже на том уровне, который считался допустимым в последнее предвоенное десятилетие. «Несистемная оппозиция», бывшая на протяжении всех путинских лет неотъемлемой частью политического пейзажа, впервые за эти годы оказалась уничтожена полностью, новая политическая конфигурация в принципе не предусматривает возможности оппонирования власти без ее разрешения.

Независимые средства массовой информации, вполне открыто воспринимавшиеся Кремлем как угроза с первых путинских лет, со второй чеченской войны, впервые за эти годы полностью поставлены вне закона без атавистических исключений («Новая газета», «Эхо Москвы», в какой-то момент и «Медуза»), свойственных довоенным годам. Гражданская журналистика в социальных сетях ограничена постоянно ужесточающимися репрессивными законами и уравновешена пропагандой в соцсетях. Ожидание блокировки YouTube, которое, конечно, может растянуться на годы, остается последней незаконченной интригой, связанной с полной ликвидацией свободы слова, но даже если коллективный Дудь продолжит, как до войны, на равных конкурировать с телевидением, журналистика-2022 в сравнении даже с журналистикой-2021 производит впечатление почти полностью уничтоженной. Даже доступные российской аудитории независимые медиа, сделавшись эмигрантскими и лишившись возможности полноценно работать в России, уже стали аналогом иностранных радиоголосов советского периода – вторичная переработка чужой информации и слухов, акцент на разговорный жанр, невозможность легального общения с официальными российскими структурами.

Экономические и бытовые издержки войны, на которые одно время модно было рассчитывать в том смысле, что сейчас-то холодильник окажется убедительнее телевизора, в реальности конвертируются не в протесты, а в массовое антизападничество – санкции и уход из России международных компаний не выпадают из контекста политического противостояния и не воспринимаются как вина российской власти.

Наконец, сама война как мрачнейший фактор народной жизни, источник цинковых гробов и всеобщая физическая угроза оказалась поставлена на службу всеобщему смирению и фатализму – можно считать это везением Путина, но скорее перед нами результат успешной сознательной работы всей системы, где массового смирения добиваются и репрессивная машина, и пропаганда, и вообще все. Но даже если просто везение – в любом же случае получилось выгодно для власти, и реальных угроз перед ней нет.

И теперь вопрос. Если на фронте дела в целом ни к черту, но во внутренней политике – чуть ли не самый успешный за все двадцать лет период укрепления режима, то, может быть, ради укрепления все и затевалось? Чего хотели на Украине, до сих пор не ясно, зато внутри России провели блицкриг против всех реальных и вымышленных угроз, не встретили сопротивления, победили. И вот если ровно этого они и хотели, значит, у них все хорошо? Получается, да. Когда бы ни закончилась война и чем бы она ни закончилась, сейчас Владимиру Путину

23 ноября 2022

Зловещий образ Игоря Сечина как знаковой фигуры довоенной России складывался и из его кагэбэшного (ангольского – и до сих пор, если в чьей-нибудь биографии обнаруживается Ангола, по умолчанию его считают другом Сечина) прошлого, и из близости к Путину, и, что существеннее всего, из собственного силового ресурса. Двадцать лет назад, когда начиналось дело ЮКОСа, о Сечине говорили как о лидере силовиков во власти, инициировавшем арест Ходорковского и захват его компании, а уже в наше время, когда, приманенный сечинской колбасой, в тюрьму сел Алексей Улюкаев, руководитель «Роснефти» окончательно закрепил за собой репутацию человека, который вне зависимости от занимаемой должности способен посадить кого угодно, даже министра.

Теперь на похожий статус претендует начальник «Ростеха» Чемезов, которого вообще сравнить с Сечиным проще простого – такой же кагэбэшник, такой же давний знакомый Путина, выбравший карьеру не чиновника, а лучше – главы бесконечно богатой госкорпорации. Теперь мы увидели, что у Чемезова тоже есть собственный репрессивный ресурс, и можно было бы прямо назвать его новым Сечиным, если бы не бросающаяся в глаза очевидная разница – Сечин сажал олигархов и министров, Чемезов сажает сотрудников Ксении Собчак. Опубликованные «Базой» переговоры чемезовских людей с собчаковскими только усиливают эту параллель – ростеховские в этих разговорах ведут себя буквально так же, как Сечин с колбасой, и разница масштабов от этого выглядит еще более странной. Допустим, чтобы сожрать министра, босс «Роснефти» может поучаствовать в оперативной провокации, но когда вместо министра несчастный Суханов – стоит ли это, чтобы заманивать его всем «Ростехом»? Сам Чемезов еще год назад спокойно прошел бы мимо этого скандала, а теперь выхватывает пистолет и стреляет во все стороны – и может быть, если иметь в виду незначительность повода, в этом и смысл; он достает пистолет не потому, что ему жизненно важно стрелять, а прежде всего, чтобы показать, до какой степени он вооружен и опасен. Он не мстит за (крайне сомнительное) вымогательство, он демонстрирует свой силовой ресурс, делая заявку на новый статус, сравнимый со статусом Сечина в лучшие годы.

И это уже легко объяснить войной – и нервы у всех ни к черту, и общая расшатанность системы несравнимо сильнее, чем была до февраля. Новое время требует новых качеств даже от тех людей, которым до сих пор не нужно было ничего никому доказывать. Оставаться респектабельным и тихим госолигархом уже нельзя, надо демонстрировать, что ты бешеный и опасный. Живой символ года, новое лицо российской номенклатуры – отморозок Евгений Пригожин, и остальным, глядя на него, приходится и себя приводить к новому стандарту. Не будь войны, Чемезов так бы и финансировал «Новую газету» и RTVI, ходил бы на дни рождения к токсичным миллиардерам и не переживал бы, что об этом пишут в телеграм-каналах. Но война бьет по всем. Ба-бах – и ты уже не покровитель Дмитрия Муратова, а безжалостный сажатель.

Такая тоже своего рода мобилизация. Фронт и тыл – сообщающиеся сосуды, и когда война явочным порядком расширяет границы допустимого, это касается не только прямого насилия, но и вообще всего, причем обмен привычками идет в обоих направлениях; межгенеральская борьба, закончившаяся съедением Лапина и возвышением Суровикина, вполне соответствовала номенклатурным традициям с медийными войнами, апелляциями к Путину и прочим. Впечатливший многих рост статистики по преступлениям с использованием оружия не объяснишь простым возвращением с фронта злых вооруженных людей (в топе списка регионов, где стали больше стрелять – окруженный границами Калининград, в который так просто из Донецка с пистолетом не приедешь). Война проникает в жизнь сама собой – грубо говоря, в довоенной России разбойник, любуясь похорошевшей Москвой, постеснялся бы стрелять, а теперь поводов стесняться стало меньше, почти совсем не осталось.

Уголовные дела, суды, тюрьма как способ разрешения споров, инструмент и давления на врагов, и рейдерских захватов, и политической борьбы – давно сложившийся порядок, норма. Война эту норму пересматривает, и даже новые репрессивные законы в каком-то смысле всего лишь догоняют реальность, а не формируют ее – если жизнь стала более жестокой, логично, что и тюрьма должна становиться доступнее и ближе; репрессивный механизм не может оставаться на довоенном уровне, он должен быть адекватен общему уровню ада. Если стало проще убивать, то и сажать должно быть проще.

Очевидно, что репрессий в тылу так и будет становиться все больше, и объяснение этому связано уже не с политическими свойствами режима, а этическими переменами, сопровождающими войну. Круг вопросов, споры по которым могут разрешаться насилием, уже стал больше, чем был до войны, и дальше ему только расти. Даже «пригожинский» формат привлечения заключенных на войну – кто точно скажет, чего в нем больше, рационального расчета (и если отбросить пиаровскую мифологию, здорово ли эти заключенные делают погоду на фронте?) или интуиции, смутно чувствующей, насколько больше тюрьмы становится в нравах, в решениях, в мотивациях. Дембель, поджигающий костромское кафе, и, скажем, Медведев, быкующий в телеграм-канале – они ведь пережили одну и ту же трансформацию в эти месяцы, война одинаково их изменила, а дальше уже просто разница в возможностях и доступных средствах. Непокалеченным не уйдет никто.

25 ноября 2022

Депутат Затулин, выступая по телевизору, одобрил сдачу Херсона, а об остальных завоеванных регионах высказался в том духе, что потеря их не будет для России чем-то ужасным (исключение, по мнению Затулина, только Крым), и теперь Затулина все ругают – «унизил новые регионы», не уважает конституцию. Системный политик, у которого территориальные споры именно с Украиной – личная специализация с давних пор, еще с девяностых, не нуждается в кремлевских методичках, чтобы высказываться на украинскую тему, он тридцать лет говорит об Украине, и сам давно привык к тому, что его точка зрения либо совпадает с точкой зрения Кремля, либо, как у покойного Жириновского, оказывается чуть радикальнее – условно, Путин называет украинцев партнерами, а Затулин грозит танками на Киев. А тут вдруг сбой и скандал, Затулина одергивает влиятельный сенатор Клишас, и приходится писать многословное объяснение, что ничего такого не имел в виду. Дела не возбудят, депутатскую неприкосновенность не снимут, но дальше, видимо, придется быть более осторожным. Или нет? Затулин не иноагент, не либерал, не мурзилка-политолог из телевизора,

Это пока еще выглядит натяжкой, но ведь действительно перед нами первые шаги в безвоздушном пространстве, к которому еще никто не привык. В довоенных сюжетах типа «блокадный опрос Дождя» или «Навальный оскорбил ветерана» определяющее значение имела реакция системы, но теперь, когда нет ни «Дождя», ни Навального, понятно, что они и были необходимым условием для таких скандалов, а сейчас система хочет на кого-нибудь броситься, обвинить в нарушении бесспорных для нее норм, наказать, запугать остальных – а бросаться-то и не на кого. Но надо. И в зоне риска оказывается вдруг лояльнейший и безопаснейший Затулин, и завтра кто-нибудь еще из того же ряда – политолог Марков, телеведущий Соловьев, тот же сенатор Клишас.

Это выглядит как неизбежность. Годы система потратила на избавление сначала от «несистемных», потом и от «системных». Буквальное воплощение анекдота про «армяне, берегите евреев» – заканчивают с одними, берутся за других. Уничтожение «Эха Москвы» и Высшей школы экономики было предрешено еще в те вегетарианские времена, когда репрессивная и запретительная мощь государства обрушилась на маргинальную лимоновскую НБП – разобрались с нацболами, потом пришла очередь либеральных оппозиционеров, потом, уже в наше время, зачистили системных либералов, и как будто никого не осталось, публичное поле должно было быть приведено к общему знаменателю, но тут выходит Затулин и называет Херсон спорной территорией. Одернут Затулина, выйдет кто-нибудь еще. Чтобы все говорили и делали только то, что положено, нужен контроль и подробное инструктирование, желательно несколько раз в день, но это утопия, поэтому – кто-то обязательно скажет что-то не то, снова придется одергивать, а одергиваемые неизбежно разделятся на тех, кто сразу возьмет под козырек, и кому не понравится, что с ним так разговаривают. Из последних образуются новые фрондеры – те, чьи мелкие разногласия с системой сначала станут крупными, а потом и неразрешимыми. Список иноагентов или фигурантов политических дел через год-два пополнится такими именами, какие сегодня в этом контексте и представить невозможно. «Книги Николая Старикова будут продаваться в черной пластиковой упаковке».

Единомыслие может поддерживаться только полицейскими мерами, но и полицейские меры не дают стопроцентной гарантии, даже в самых тоталитарных странах не удается полностью искоренить недовольство и фронду. Для кого-то в силу темперамента или совести навязанное единомыслие само по себе станет невыносимым, кто-то сочтет давление поводом для сопротивления, а если иметь в виду, что сам предмет единомыслия меняется каждый день (см. «цели СВО»), то круг согласных с властью будет подвергаться постоянному отрицательному отбору, оставляя среди лояльных только тех, кто сознательно откажется от права на собственное мнение и согласится с унизительной ролью ретранслятора методичек.

В этом смысле интересно выглядят амбиции активистов круга Захара Прилепина, давно и навязчиво претендующих на руководство культурными институциями, «инфраструктурой» – якобы нынешнее минкультовское, телевизионное и издательское начальство не вполне лояльно, держит фигу в кармане, зажимает настоящих патриотов. Допустим, однажды они своего добьются, и Прилепин станет министром культуры, Долгарева начальником Первого канала, Левенталю отдадут выставку «Non-fiction» – но, дорвавшись, они обнаружат, что получили не столько власть, сколько обязанность подчиняться кураторам, цензорам и товарищам майорам, а такое подчинение само по себе подразумевает противостояние и конфликт, в котором ты либо совсем ничтожество, либо однажды орешь в ответ – нет, мол, я не буду запрещать книгу Быкова; не успел оглянуться, и ты уже диссидент. Эмигранты и радикалы, конечно, будут ворчать, что это все понарошку, что перед нами такая хитрая игра, обман, но нет – любая тоталитарная утопия противоречит самой природе человека, и сопротивление всегда сопровождает попытки сделать всех одинаковыми и послушными. Будущая перестройка программируется именно сейчас, когда даже несчастный Затулин обнаруживает вдруг, что он стал для системы слишком вольнодумным.

30 ноября 2022

Защищать чеченцев от папы римского – это само по себе звучит как абсурдистский анекдот, но что делать, если на десятом месяце войны в наш давний спор на неприличную тему ворвался понтифик, зайдя сразу с таких козырей, каких у нас никто не может себе позволить. Официальную российскую многонациональность нельзя, конечно, считать фигурой умолчания в разговорах об этой войне, наоборот, этот разговор начал сам Путин в первые военные дни, провозгласив себя лакцем, но есть ли дело лакцу до споров славян между собою – Путин исходит из того, что есть, но едва ли он сам в состоянии это доказать. Настаивая на том, что русские и украинцы один народ, Путин не может выйти за пределы собственной же системы координат, в которой одним народом следует считать русских и тех же лакцев (и не их одних, он в той речи много кого перечислял – «я чеченец, ингуш, русский, татарин, еврей» и так далее), но, соединяя два путинских взгляда на единство народов, мы должны считать одним народом лакцев и украинцев, к чему, очевидно, никто не готов ни по ту, ни по эту сторону фронта, поэтому все вопросы остаются без ответа, и лучше лишний раз о них не вспоминать.

И тут вдруг папа. Рассуждая о жестокости российских военных, он назвал самыми жестокими тех, кто «не придерживается русской традиции» – в частности, бурятов и чеченцев, и тут действительно стоит вступиться, по крайней мере, за тех, чью репутацию до сих пор во многом определяет травмирующий опыт двух чеченских войн. Логично, что бородатые мужчины в камуфляже, приветствующие друг друга и нас криками «Аллах акбар» («Ахмат сила», будучи исторически спортивной кричалкой, воспринимается так же, воинственно-религиозно), вызывают ассоциации с самыми зловещими героями прошлых лет, и даже над совсем молодыми кадыровскими боевиками до сих пор встает тень знаменитого лет двадцать пять назад полевого командира с позывным «Тракторист» и ему подобных, которые на камеру отрезали головы российским пленным солдатам. Но девять месяцев нынешней войны – очевидно, достаточный срок, чтобы пересмотреть давние стереотипы. Война исправно поставляет нам самые шокирующие эпизоды самого чудовищного насилия, и при всем объеме поступающей с фронта страшной информации, не было случая, чтобы главным героем какой-нибудь жуткой истории становился именно чеченец. Ни отрезанных голов, ни страшных пыток, ни взятия

С бурятами чуть иначе. Об их жестокости действительно ходят легенды с самого начала войны, в том числе в контексте знаковой для истории военного насилия Бучи. Кроме того, популярные у украинцев истории про российских солдат, впервые увидевших унитаз или стиральную машину, логичнее соотносить именно с малыми народами, живущими в отрыве от среднероссийской городской цивилизации. При этом акцент именно на этнический фактор в принципе можно считать манипулятивным – говоря о Бурятии, мы имеем в виду прежде всего очень бедный регион, нравы в котором обусловлены не столько тем, что люди там «не придерживаются русской традиции», а скорее социально-экономическими факторами, которые, впрочем, будучи пересказанными на модном антиколониальном языке, становятся, как и в случае с этническим разжиганием, поводом для самых отвратительных спекуляций – возможно, зловещие стереотипы о бурятах во многом и рождаются как стихийный противовес одиозному мифу о несчастных жертвах русского колониализма, продвигаемому кринж-структурами типа фонда «Свободная Бурятия». Когда тебе на голубом глазу объясняют, что, что бы ни делал бурят, виноват в этом русский угнетатель, естественным будет любой протест против навязывания такой логики. В том, что папа выделил бурят как особых злодеев этой войны, наверняка есть некоторая заслуга тех, кто пытался соорудить из них образ народа-жертвы. Стоит вспомнить и попытки российской пропаганды, в том числе Захара Прилепина, именно на боевом братстве с бурятами как «наследниками Орды» выстроить неоордынскую идентичность современных русских, которые, как во времена Александра Невского, должны противостоять враждебному им Западу – вряд ли кто-то в России всерьез готов считать себя ордой, но если вопрос стоит именно так, то найдется и кто-нибудь, кто начнет готовить новую Куликовскую битву.

Но и привилегии чеченцев, и потешный антиколониализм профессиональных бурятозащитников, и ордынское евразийство казенных патриотов – все это частности, в которые ни папа, ни вообще кто бы то ни было вникать на самом деле и не обязан. Настоящая сенсационность (да даже и революционность) высказываний папы – в том, что, нарушив вечную традицию, он стал едва ли не первым из столпов западного мира, заявившим об отказе смотреть на всех, кто живет в России, как на единый гомогенный народ. Исторически-то для них все мы русские, и новости формата «россиянин с криком «Аллах акбар» зарезал прохожего в Ницце» давно никого не шокируют, все уже смирились с тем, что внутрироссиянские тонкости никого извне не интересуют. А тут вдруг нам предлагают ранжировать живущие в России народы по степени жестокости, и о ужас (собственно, это Мария Захарова и назвала русофобией), русские по версии папы оказались даже не на первом и не на втором месте. Каким бы фактически неточным ни был подход, сам взгляд на Россию как на пространство сосуществования разных и плохо совместимых друг с другом народов – большая сенсация. Это можно считать предчувствием будущего распада страны, можно, между прочим – последствием морального банкротства московской патриархии (гораздо более бесспорный, чем наши иерархи, лидер христианского мира бросает на Россию новый, уже миссионерский взгляд), можно как-нибудь еще – в любом случае, это еще один эпизод вызванных войной перемен, когда незыблемые прежде вещи сами собой становятся предметом для спора.

2 декабря 2022

Смешная (ну, была смешная, пока не уволили человека) история с телеканалом «Дождь» – главный редактор Тихон Дзядко вынужден публично извиняться за неосторожную фразу ведущего Алексея Коростелева, который, анонсируя специальную электронную почту для писем с фронта, сказал, что благодаря этим письмам «Дождь» уже смог «помочь многим военнослужащим с оснащением и просто элементарными удобствами на фронте». Дзядко просит не воспринимать слова ведущего буквально: «Эта фраза создает ощущение у зрителя, что телеканал Дождь занимается оказанием помощи армии РФ… Почтовый ящик создан для сбора личных свидетельств о преступлениях российской армии в Украине и о нарушениях при проведении преступной и бессмысленной мобилизации в Российской Федерации», – но, кажется, уже поздно. Дело даже не в том, что тысячи комментаторов в соцсетях «Дождя» проклинают расчехлившихся рашистов, хотя наверняка и эти комментарии влияют на настроение журналистов канала. Существеннее то, что сегодня стало известно о новом (десять тысяч евро) штрафе, начисленном «Дождю» властями Латвии – канал наказан за то, что в эфире однажды кто-то назвал российские вооруженные силы «нашей армией», а также за мелькнувшую в кадре карту России, на которой российскими цветами был обозначен Крым. Это уже второй штраф для «Дождя» в Латвии, после третьего канал будет закрыт, и хотя слухи о том, что «Дождь» и так собирается закрывать рижский офис и переезжать в Амстердам, ходили еще с лета, когда канал впервые стал объектом латвийских атак с подачи режиссера Херманиса, все-таки есть разница между добровольной релокацией в более спокойную западную страну, и скандальным изгнанием, которое «Дождю» теперь по-настоящему грозит. К тому же вещательную лицензию, позволяющую работать во всей Европе, «Дождь» получал именно в Латвии, то есть придется получать новую и, разговаривая с живущими вне российского медийного контекста чиновниками в тех же Нидерландах, доказывать, что латышский волчий билет выдан необоснованно, и вообще мы хорошие – цитируя то же заявление Дзядко, «Дождь не занимался, не занимается и не будет заниматься помощью с оснащением российской армии – на фронте или за его пределами». Чуть позже стало известно об увольнении Коростелева с «Дождя».

При этом понятно, что на самом деле Коростелев действительно ничего такого не имел в виду, и хотя Дзядко, конечно, врет, что злосчастный почтовый ящик создавался «для сбора личных свидетельств о преступлениях российской армии», сама по себе ситуация ясна – «Дождь», как и все независимые российские медиа, получает в том числе

И поскольку всем понятно, что на самом деле (и тут Дзядко не соврал) «Дождь» не хочет помогать российской армии, то возникает противоречие. Чтобы не помогать российской армии, нужно не участвовать в решении ее проблем, то есть не предавать огласке случаи плохой оснащенности и вообще любой слабости российских военных. Приходит в редакцию письмо – так и так, мы мобилизованные Н-ской области, стоим в чистом поле под Херсоном, мерзнем, голодаем, патронов нет, – редактор читает и откладывает письмо в сторону, сюжета об этом не будет (а в идеале – нужно переслать письмо в украинский генштаб, и если удастся определить координаты этих мобилизованных, можно их в этом чистом поле накрыть). Занимаясь журналистикой, работая над новостями, несколько раз подумай, не станет ли твоя работа подспорьем для российских военных, не прольешь ли ты воду на их мельницу, не подыграешь ли ты Путину.

Это ведь действительно нормальная рабочая ситуация, хорошо знакомая каждому журналисту, работавшему в российском правовом («правовом») поле, и когда Тихон Дзядко соберет свой коллектив на специальную планерку по этому поводу, ему даже не придется придумывать для такой ситуации новую терминологию – он скажет, наверное, что есть двойные сплошные, которые нельзя пересекать, скажет, что не нужно подставляться, а если кто-то из молодых неопытных проворчит, что это похоже на цензуру, ему можно будет ответить, что зато канал сохранили. Опытным сотрудникам «Дождя», работавшим на канале семь-восемь лет назад, будет совсем просто – в такой, как теперь, ситуации они уже были после «блокадного опроса», когда российское государство тоже объявило «Дождю» режим нулевой терпимости, и приходилось стараться, чтобы не подставиться лишний раз, не дать повода Роскомнадзору и АП за что-нибудь зацепиться. Самодисциплина, самоцензура – эти качества приобретаются быстро, и старшее поколение дождинок помнит, наверное, девочку, делавшую титры для программы о культуре и спросившую, с какой буквы надо писать «Бог» в названии фильма «Трудно быть богом» – может быть, если напишешь со строчной, это станет поводом для дела об оскорблении чувств верующих? Сейчас перед столом ведущего повесят памятку крупными буквами, что российскую армию нельзя называть «нашей» и еще что-нибудь по мелочам – ничего страшного, справятся. А как съедут из Риги, так вообще проще будет.

Вопрос только, зачем. Убегая от отечественного Роскомнадзора, оказаться в лапах чужого, который даже, может быть, все равно либеральнее, добрее, человечнее – допустим. Но когда тебя прессует российская цензура, ты можешь, матеря ее, закрыть глаза и представить себя вдалеке от ее всевидящего глаза и всеслышащих ушей. Собственно, Россия тем и хороша, что, оставаясь в ней, ты знаешь, где искать альтернативу, искать свободу, куда, грубо говоря, бежать, а в Латвии уже так не помечтаешь – из Латвии куда бежать, в Нидерланды? А оттуда, если там тоже найдется свой Херманис, куда?

Когда Солженицын из Вермонта писал злые письма в Конгресс об антирусской эфирной политике «Голоса Америки», его в «обычной» антисоветской среде уже было принято воспринимать как ультраконсервативного маргинала, Сим Симыча Карнавалова. Что ж, история повторяется для тупых – Дзядко ведь кто угодно, но точно не Сим Симыч, а проблема у него та же, что и у Солженицына сорок лет назад с поправкой на разницы масштабов и степеней свободы; журналист-новостник не может запереться в Вермонте, он должен искать пространство для своей ежедневной работы, но, найдя его под сенью западной бюрократии, ты обнаруживаешь вдруг, что единственная свобода, доступная тебе – это агитировать резать русню и все такое прочее в том же духе. И нет, не нужно видеть в этом трагедии, уж как раз у наших журналистов всех поколений накоплен колоссальный опыт тихого сопротивления, фиг в кармане и балансирования на грани пресловутых двойных сплошных, а если чего-то не хватает – позвони сокурснику с Первого канала, он подскажет. Ну, может быть, сначала позлорадствует – ты ведь когда-то смеялся над его ипотекой, а теперь у тебя все примерно то же самое, только без собственно ипотеки.

Тут стоит оговориться, что «Дождь» все-таки особая статья, он слишком на виду (да и вообще эфирный телеканал в нашей и, вероятно, не только в нашей традиции до сих пор воспринимается как нечто более серьезное, влиятельное и потенциально опасное, чем «просто» онлайн-издание), и он в сравнении с любым другим российским СМИ в свое время был слишком избалован почти абсолютной свободой, недоступной условному «Эху». У почти всех других «офшорных журналистов» есть более серьезный опыт двойных сплошных – понятно, что какому-нибудь бывшему апэшному пиарщику, работающему теперь, скажем, в рижской «Новой», гораздо проще подстраиваться под требования новой АП или как там она у латышей называется, да и у бывшего эховца, прошедшего огонь, воду, Лесю и Лесина, карман уже давно удобно растянулся для складывания в нем фиги. Привыкших к свободе ломать проще. То, что останется от «Дождя» после латвийского скандала, станет самым наглядным символом краха иллюзий, связанных с поиском свободы в альянсе с нероссийскими государственными и окологосударственными структурами, и принцип тут тот же, что и в России – мурзилки, изображающие независимых, выглядят хуже, чем честные солдаты информационных войн, берущие «интервью» у пленных, стримящие с Арестовичем, въезжающие в города на броне, держащие в руках оружие и

5 декабря 2022

Над официальным российским новоязом с его «хлопками», «задымлениями» и «спецоперациями» все смеются, но последний скандал с «Дождем» показал, что и у антивоенной и антипутинской части общества хватает таких слов, произносить которые почему-то невыносимо, и лучше избегать прямого высказывания, прятаться за эвфемизмами, молчать. О ведущем, посочувствовавшем российским мобилизованным, спорят в основном, нарочно ли он сказал то, что сказал, или оговорился, но мало кто (за исключением единичных патентованных вырусей типа Аркадия Бабченко) решается прямо сказать, что на самом деле российские солдаты, в том числе мобилизованные, заслуживают смерти, и что когда украинский снайпер или артиллерист стреляет по расположению российских солдат, приличный человек должен хотеть, чтобы украинец не промахнулся, потому что российский солдат – враг. Антипутинская и антивоенная публика – люди смелые, привыкли говорить то, что думают, но, оказывается, такое не всегда получается. Назвать соотечественника врагом, заслуживающим физического уничтожения – это психологически сложный рубеж. Он, конечно, будет преодолен и уже преодолевается, но всегда с трудом, с заметным усилием. Украинцев это сердит, но дело даже не в украинцах, это ведь вопрос внутренних отношений в российском обществе. Новый виток общественного раскола, начинавшегося когда-то почти мирно – когда власть экспериментировала сначала с «нацпредателями» и «пятой колонной», потом, уже формализовав процесс, с «иноагентами» и «нежелательными организациями», а нелояльная публика смеялась в ответ. Теперь смеяться не над чем, война, помимо прочих присущих ей гадостей, легитимировала пожелание смерти ближнему как приемлемую форму общественной дискуссии, и хотя известный рассинхрон слова и дела (желают смерти, да и то пока чаще застенчиво, одни, а причиняют ее другие) еще имеет значение, сама тенденция очевидна – знаем мы и о русских, воюющих на стороне ВСУ с оружием в руках, видели и тех, у кого получается говорить о войне с беспримесно украинских позиций, и если кто-то из вчерашних московских фрондеров пока еще замолкает и отводит глаза, если логика разговора упирается в «убей русского», это кажется уже изживаемой привычкой – собственно, скандал с «Дождем» показал, что в антипутинской и антивоенной среде консенсус на этот счет уже сложился, и всякие тонкости типа «сочувствую мобилизованному, пока его тащат в военкомат, а когда он на фронте, уже не сочувствую» слишком сложны, чтобы остаться в этом консенсусе; формула неизбежно упростится сначала до «не сочувствую», а потом и до «желаю смерти».

Понятно также, что дело не в том, что антипутинские россияне как-то по-особенному кровожадны и беспощадны, нет же, обычные люди, преимущественно добрые. Это вопрос отождествления – признавая правоту Украины, ты полностью встаешь на ее позицию, отождествляя себя с украинцами так самозабвенно, что несложно оказывается забыть, кто ты на самом деле. В противостоянии с агрессором украинец смотрит на вещи единственно возможным образом, но это для него такой взгляд единственно возможный, а русскому нужно уместить в эту конструкцию и себя – точнее, не уместить, а наоборот, вынести себя из нее, относиться к российской армии и к российскому обществу так же, как украинец – как к врагу, не считая при этом врагом самого себя. Разумеется, и в обратную сторону логика тоже работает, российское государство и на декларативном, и на законодательном уровне успешно переводит нелояльную часть общества в категорию военного врага, и хотя знак равенства между иноагентом и пособником ВСУ прочерчен еще нечетко, процесс кажется неостановимым – общественный раскол уже неотделим от войны, и эпитеты перед словом «враг» уже почти потеряли какое-либо значение, внутренний враг с государственной точки зрения заслуживает того же отношения, что враг военный.

Тут еще стоит учитывать, что будь на месте Украины какая-нибудь совсем чужая страна, говорящая на непонятном языке, живущая совсем другими привычками и не вызывающая никаких дополнительных чувств, наверное, сам собой воспроизвелся бы советско-афганский или американо-вьетнамский опыт, когда несогласие с войной и государством не влекло за собой отождествления с вьетконгом или моджахедами. Здесь же среднего антипутинского россиянина под знамена ВСУ ведет та же еще довоенная накатанная колея, по которой и московские журналисты или активисты, спасаясь от цензуры и репрессий, уезжали и становились киевскими, и москвичи домайданных нулевых и девяностых ехали работать в Киев безо всяких ценностных мотиваций, когда Украина была для многих альтернативной Россией, в которой можно было сделать карьеру по тем же, что в России, принципам, только в других координатах. Давно сложившийся порядок вещей, будучи перенесенным на военную реальность, становится жутким, но не каждый это заметит, а кто заметит, найдет достаточно аргументов в пользу того, что нынешняя Россия сама по себе настолько жуткая, что любая, то есть вообще любая альтернатива ей будет заведомо приемлема вне зависимости от того, кто там в кого стреляет. В любом случае перед нами сочетание двух факторов, двух легкостей – легкости пересаживания на украинскую почву и легкости прощания с немытой Россией, в которой слишком много такого, что заслуживает проклятия, и слишком мало того, чем хотелось бы дорожить.

Война действительно исключает многие прежние полутона. Лояльность Украине стала едва ли не единственной возможной формой нелояльности Путину, но это не столько хорошая новость для Украины (сильно ли им нужны россйиские симпатизанты), сколько плохая для России – когда расколотое общество сталкивается с военным конфликтом и занимает в нем противоположные стороны сообразно своим политическим взглядам, это уже даже не шаг к гражданской войне – это сама гражданская война и есть. Пусть горячие ее формы остаются до сих пор экзотическими (Арестович жалуется, что даже навальнисты не верят в существование российского легиона в составе ВСУ), динамика, как и с риторикой, положительная и неизменная – сейчас русский, идущий воевать против России,

7 декабря 2022

Аббас Галлямов (то есть не аноним из телеграма, а политолог с именем и даже с биографией, «бывший спичрайтер Путина») пишет, что Путин и его люди интересуются маршрутами эвакуации на случай, если в России все станет совсем плохо – сначала якобы думали о Китае, потом переключились на Аргентину и Венесуэлу. Относиться к таким публикациям как к источникам фактической информации, разумеется, не нужно – вне зависимости от того, действительно ли кто-то рассказал такую историю Галлямову, или сам он придумал ее, исходя из того, что тема здоровья Путина монополизирована Соловьем и приелась. За годы царствования Путин не раз убедительно доказал свою способность скрывать любые планы даже от самых высокопоставленных официальных лиц, которым эти планы в итоге предстоит выполнять, и все давно знают, что мысли Путина никогда не конвертируются в разговоры в политологических кругах. Если и оценивать выступление Аббаса Галлямова, то не с точки зрения достоверности, а с позиции здравого смысла, и в этом случае ничего фантастического в предположениях о релокации нет. В непредсказуемой ситуации четкий маршрут отхода никогда не помешает, и даже если он не пригодится, лучше понимать, куда именно ты можешь скрыться, если что. В общем, вполне можно поверить, что Путин действительно о чем-то таком думает.

Но при этом – вот даже если Венесуэла. Договорился с Мадуро, построил в уединенном месте точную копию геленджикского дворца, обнес крепостной стеной, расставил по стене пулеметы, но сможешь ли жить спокойно, если за стеной – жесткая даже по латиноамериканским меркам социально-экономическая нестабильность, вечная угроза народных бунтов и падения режима, а также ненулевая вероятность американской интервенции. И даже без бунтов и без интервенции – у Путина перед глазами опыт украинских релокантов на его территории, когда вроде бы и угроз никаких нет, но и счастливым такое изгнание не назовешь. Какими глазами Путин смотрит на Януковича, Азарова, а с некоторых пор и Медведчука – вряд ли с уважением, вряд ли с симпатией. Бессмысленные, пусть и сверхбогатые бродяги, ничтожества, у которых не просто благополучие, но сама их жизнь навсегда привязана даже не к договоренностям с Путиным, а к его личному настроению. Проснется не в духе и велит, например, Януковича отравить, почему нет.

Когда Путин в положении принимающего хозяина, ему, очевидно, хорошо. Но он прекрасно понимает, как плохо ему будет в положении гостя. Мы не знаем, встречались ли с Путиным беглые украинцы после изгнания, но если да – понятно, кто на этих встречах перед кем заискивал. Допустим, Путину нравится, когда заискивают перед ним, но когда ему самому придется заискивать перед Мадуро – как он себя будет чувствовать?

Минусы изгнания очевидны, но запасной аэродром при этом нужен, и как быть? Если Путин не находит ответа, попробуем найти подсказку вместе.

Набиваясь в друзья председателю Си, Путин наверняка обсуждал с ним тайваньскую проблему, но, обсуждая ее, наверняка он смотрел на Тайвань с пекинских позиций, то есть как на прозападных сепаратистов, с которыми рано или поздно придется разобраться. Вообще же ему стоило бы изучить опыт Тайваня с гоминьдановской стороны. Неприступный остров, ставший прибежищем для свергнутой центральной власти и остающийся вне ее контроля на протяжении десятилетий, что бы ни происходило в континентальном Китае. Вот бы Путину свой Тайвань, чтобы, если все сложится плохо, в основной России – родитель номер один и родитель номер два, гендерно нейтральные туалеты, памятники Бандере и базы НАТО, а на путинском острове – мир и покой, юбилей великой Победы и Соловьев по телевизору.

Понятно, что в таком виде перед нами абсолютная утопия. Дело даже не в том, что остров в буквальном смысле у России один – Сахалин, и, высадившись на нем и мрачно обозрев окрестности, Путин, конечно, повесится от безысходности. Писатель Аксенов и то золотое восьмилетие, которое формально можно ассоциировать с однофамильцем знаменитого писателя, подсказывают, что путинским Тайванем мог бы стать Крым, но в нынешних условиях это совсем не вариант – слишком близко Украина, слишком туманны перспективы, а даже если бы и не туманны – что делать в нищем изолированном Крыму, как там жить вообще?

Фантазируя о Тайване, надо, как в гоголевской «Женитьбе», к островному положению Сахалина добавить нефтегазовое богатство Югры, лояльность местных элит, как в Чечне, промышленную мощь Удмуртии – ну, совсем чепуха. Теоретически Путину можно было бы отступить в Туву (может, для этого он и бережет Сергея Шойгу, которого, если бы он не был ему нужен, Путин с удовольствием давно бы сгноил в тюрьме) – бедновато, зато выгодная удаленность, внешняя граница, хорошие перспективы местного сепаратизма и вассального альянса с Китаем. Стать на старости лет новым Унгерном

Можно и в Чечню. Понятно, что нужны какие-нибудь железобетонные гарантии (компромат? заложники?), чтобы Кадыров не ударил в спину, но это вопрос решаемый. В конце концов, Путин же действительно много сделал для послевоенной Чечни, и было бы правильно, если бы она заплатила ему по долгам. Стать лидером Ичкерии, отделиться от России, встроиться в исламский мир по всем осям, то есть и в Дубае покупать небоскребы, и с талибами делить наркотрафик. Если Москва будет недовольна, отправлять туда своих людей – дом взорвать, театр с заложниками захватить, да мало ли что.

Это все тоже, конечно, звучит как достаточно дурацкая фантазия, но с другой стороны, не в дикой ли фантазии мы и сейчас живем? Другой реальности у нас нет, перспективы распада России если и не высокие, то, по крайней мере, уже такие, что разговор о нем не настолько маргинальный, каким он был несколько лет назад. Каждый более-менее заметный критик Путина хоть раз выступал на тему будущих территориальных перемен, которые, может быть, уже даже неизбежны – в конце концов, четких и признанных хоть кем-нибудь официальных границ у России нет уже сейчас, и любой предметный разговор по их поводу почти гарантированно приведет к обрушению нынешнего административно-территориального устройства. Но Путин остается уже за рамками этого разговора – в нынешней ситуации именно он (и, в общем, больше никто) служит как раз хранителем той Российской Федерации, какой мы ее знаем – с Крымом, Чечней и плавающими границами на украинском направлении. Историческая обреченность Путина, если описывать ее в общем виде, основана как раз на том, что он сопротивляется неизбежности, и когда она восторжествует, первой ее жертвой станет он сам.

Понимает ли это Путин? Если да, то он должен, по крайней мере, претендовать на управление будущим процессом распада. В конце концов, он уже сам неоднократно пользовался «доктриной Лукьянова», предусматривавшей стимулирование сепаратизма в нелояльных государствах (ДНР и ЛНР – буквальные копии «лукьяновских» Приднестровья и Абхазии) – возможно, она пригодится ему для России. Строго говоря, в нынешней российской политике пока нет вообще никого, кто был бы заинтересован в распаде России больше, чем Путин.

Если или когда власть в Москве сменится вопреки воле Путина, гораздо более надежным запасным аэродромом для бывшей элиты во главе с Путиным станет не какая-нибудь дальняя страна, а часть самой России, условный пропутинский пояс, объединяющий, вероятно, несколько самых лояльных регионов, от имени которых или сам Путин, или местные элиты, понятно и убедительно им мотивированные, могут вести торг хоть с Москвой, хоть с Западом по самому широкому кругу вопросов. Какие это могут быть регионы – да какие угодно. Наверное, они должны быть похожи на ДНР и ЛНР, чтобы бедно, страшно и безысходно, и если сейчас в России таких регионов нет, то это значит только, что они будут. Если Путин понимает, что за границей ему не спрятаться, он будет искать аварийное укрытие в России.

9 декабря 2022

Пожар в химкинском OBI – новость по нынешним меркам незначительная. Пустой магазин, один погибший, а причина пожара, даже если не верить в официальную версию про неосторожную сварку – да пусть даже и поджог, обусловленный хоть страховым мошенничеством, хоть какими-нибудь интригами с отменой и возобновлением проверок, значения не имеет, главное, что точно не украинская ДРГ, которую сюда вообще никак не подверстаешь. Хоть и впечатляющая картина пожара, апокалиптическое пламя до неба, все равно мелкий эпизод из хроники происшествий, пустяки.

Но бывает ведь, что и пустяки характеризуют время. Искореженные металлоконструкции, торговое оборудование, битое стекло – там восстанавливать нечего, расчистят бульдозерами, будет пустырь. В довоенной России, скорее всего, там бы стали заново возводить новое здание того же OBI – крупнейшее в Европе, самое высокотехнологичное, магазин будущего. Теперь никакого OBI нет, и что будет с пустырем – может, заасфальтируют, сделают парковку, может, кто-то выкупит участок у владельцев «Меги» и построит там жилой дом, а может, так и останется пустырь, печальная местная достопримечательность, стихийная свалка, место развлечения трудных подростков и бездомных псов. Чего там точно не будет – нового большого магазина, потому что OBI из России ушла и много кто ушел, площади пустуют, новые никому не нужны и не будут нужны еще долго, возможно, никогда.

Новая жизнь на обломках прежней цивилизации так и начинается. Что осталось, то будут по мере сил беречь, перепрофилировать, ремонтировать, когда потребуется, но нового не будет уже никогда. Из старых «Макдоналдсов» сделают «Вкусно и точку», но новых заведений строить не станут, если в России есть, допустим, тысяча ресторанов, то этой тысячей и будут распоряжаться новые хозяева, а если один, например, сгорит, то в распоряжении хозяев останется уже 999, и пока в настоящем «Макдоналдсе» за границей будут раз в несколько лет менять мебель и кухонное оборудование, в «Точке» будут чинить старое, и если лет через сорок «Макдоналдс» вернется в Россию, западные менеджеры нового поколения будут ошарашенно рассматривать старинные фритюрницы со швами от грубой, но надежной электросварки нашего времени.

Материальное наследие прежних эпох всегда переживает свое время и чаще всего пригождается времени новому, но именно в момент перехода из одной эпохи в другую все обыденные прежде вещи превращаются в невосполнимый ресурс. Недвижимость, промышленность, транспорт, всевозможная промышленная продукция от повседневных мелочей до серьезной техники – у всего начинается теперь новая жизнь. Каннибализация самолетов, перепрофилирование ненужных теперь торговых или офисных площадей, модернизация технологий и рецептур с учетом изменившихся возможностей и сократившихся ресурсов. Законсервированные приметы прежней жизни, как печенье «Юбилейное» в СССР, или как американские автомобили на Кубе, или как немецкие кирхи в Калининграде, да или даже как советские заводы после 1991 года – что осталось, тем будут пользоваться, а нового не будет. Обязательные сколько-то лет упадка и разрухи, на смену которым так же обязательно придет период возрождения, описываемый, как всегда и везде, давней формулой «все как раньше, только чуть хуже». Какие-нибудь детско-юношеские центры в заброшенных кинотеатрах, спортзалы в бывших торговых центрах, государственные учреждения в офисах ушедших из России компаний, и следы ремонтов, безошибочно указывающие на разницу между старыми временами и новыми. Если со сменой власти, экономической модели, формы государственного устройства наступает такая жизнь, что прежнее наследие становится бессмысленным хламом, который не жалко поломать или выбросить (как хрущевские пятиэтажки или как автобусы «икарус») – значит, движемся вперед. Если приходится перекрашивать и перепаивать шестидесятилетний «кадиллак», потому что нового

Эти торговые центры (а в их вселенной химкинская «Мега» была чуть ли не главным местом, точкой исторического отсчета) были символом потребительского счастья нулевых и десятых, которое всегда было важным аргументом в спорах о путинском времени – ну да, со свободой не очень, зато никогда ведь русские так хорошо не жили, как теперь. Аргумент по-прежнему актуален, даже сейчас, но он слабеет, однажды ослабнет совсем, и хотя до максимы «никогда русские не жили так плохо» еще, скорее всего, жить и жить, прежнее благополучие отступает. Говоря о роли Путина в истории, чаще имеют в виду всякие всемирно-исторические штуки вроде войны или внутреннего закручивания гаек, но потребительски-бытовой сюжет эпохи, хоть и не сравним с военно-политическим по трагичности, кажется более пронзительным – был же момент, когда ощущение, что людям дали пожить, стало всеобщим, а теперь смотришь – а это оказалась не меньшая иллюзия, чем и все остальное вставание с колен. Поводов для иллюзий не дает сама слишком уж очевидная в военном контексте динамика. 2022 год был хуже 2021-го, и кто поверит, что 2023-й даже теоретически может быть лучше? Взамен сгоревшего OBI ничего не построят. Самолет «Владимир Жириновский» соберут из обломков «Пушкина» и «Бродского». Ветеран Бахмута на кредитном «Москвиче» поедет в будущее, которого на самом деле нет.

12 декабря 2022

На сцене Колонного зала ему торжественно вручают партбилет ЛДПР, и каким бы хитрым и проницательным он ни был, что он сейчас чувствует, что вообще понимает? Для людей его типа политики и, скорее всего, публичные люди вообще – по умолчанию клоуны в самом нехорошем, укорененном в отечественной криминально-этической традиции значении этого слова, а тут ему кто-то сказал стать клоуном самому, и, видимо, не та была ситуация, чтобы выбирать, чтобы ответить, что нет, мол, предпочту непубличность. Может, клоунская карьера (как ранее и у Лугового, и отчасти у «Петрова и Боширова») – такое наказание за то, что когда-то попался в ловушку, заставил за себя хлопотать, доставил значительные неудобства самым серьезным людям, и за это теперь вступай в клоунскую партию, сиди до скончания века в Госдуме, вноси законопроекты, выступай – делай все, что ты на самом деле не любишь. Вот тебе твоя почти однофамилица с похожим американским опытом, парой будете ходить, все будут смеяться – Бут и Бутина, Пат и Паташон, – тоже, наверное, неприятно, но с другой стороны, и не тюрьма ведь, правда же?

Зато для общества герой. В самом общем виде – наш человек, которого много лет американцы зачем-то удерживали в тюрьме, и тут весь набор понятных ассоциаций – понятно, кто враг, понятно, за кого болеем, понятно, что когда «мальчик, водочки, мы домой летим», это хэппи-энд, но любые детали здесь во вред. Герой – что-то делал героическое? Выполнял важные правительственные поручения, продавал все-таки оружие? Сам-то говорит, что только возил, но не продавал и не покупал; допустим, здесь тот же принцип, что с нашим классическим «их там нет», когда помимо правды всеобщим знанием будет нецелесообразность произносить правду вслух – но даже имея в виду, что поставлял какие-нибудь автоматы и гранатометы колумбийским повстанцам и кому там еще, трудно объяснить, почему это может считаться подвигом, а если действительно сам не торговал – значит, остались в тени настоящие продавцы, которые его, видимо, из тюрьмы и вытаскивали? Если бы перед российскими официальными лицами стояла задача сложить из этих осколков красивую героическую историю, то им было бы, наверное, непросто, но тут уже вмешивается особенность нашего времени, не привязанная ни к какому Буту – красивая история и вообще связное повествование никому на самом деле не нужны, подробности можно не то чтобы утаивать, но они не нужны в принципе никому, и логика не нужна, и вообще ничего не нужно. Даже гротескные жалобы на тюремное питание (издевались, не давали соевого молока!), напрашивающиеся на очевидное сравнение с российскими тюрьмами – раньше бы такое звучало как совсем уж бесстыдство, а теперь – ну, рассказывает что-то, да и пусть рассказывает, пожмешь плечами, пройдешь мимо.

Буту в этом смысле повезло, конец 2022 года – самое подходящее время, чтобы любые вопросы звучали максимально неуместно, в том числе и к самому времени, черт его знает, что здесь существеннее – что это десятый месяц войны или что просто начало двадцатых, большой когнитивный сбой, вызванный множеством обстоятельств последних лет, от общей деградации режима и общества до конкретных катаклизмов вроде многих, как считается, надломившей ковидной пандемии. Что-то сильно изменилось в восприятии происходящего, и беда даже не в том, что первичной в любой ситуации стала теперь рефлекторная эмоция, без эмоций тоже не жизнь. Но все остальное куда-то делось, и каждый раз нелепее всего начинают выглядеть именно те, кто зачем-то пытается что-то сформулировать или объяснить. Этот сбой уравнял и Путина, много месяцев безуспешно пытающегося назвать цели войны, и тех же самых людей с «Дождя» и вокруг него, окончательно запутавшихся в координатах сочувствия и соучастия, и тех, кто за, и тех, кто против, и тех, кому все равно. Неприятными шизоидами выглядят сейчас и обличители «договорняков» с провоенной стороны, и энтузиасты коллективной ответственности с антивоенной, и много кто еще – собственно, любая сформулированная конкретика сама по себе производит самое отталкивающее впечатление, и исключений, возможно, уже и нет. Самым приемлемым способом коммуникации стала вдруг пелевинская «командирская зарука», про которую сам ее дающий не понимает, что она значит, но исходит из того, что она понятна аудитории, и даже если это не так, сама аудитория ни единым вздохом не дает заподозрить, что ей что-то неясно. В дураках оказались и те, кто задает вопросы, и те, кто пытается ответить на них, это касается любой заметной темы последних месяцев; идеальный разговор о происходящем – взаимное понимающее молчание, которому достаточно вздохов и междометий, а любое слово только все портит. Это не метафора, а конкретное наблюдение – к концу этого года речи стали более бессвязны, формулировки более размыты, в порядке вещей теперь ситуация, когда герой новостного сюжета расплакался, возможно, потому, что плакать сейчас проще, чем говорить что-то, понятное другим и тебе самому. Необъяснимое фетишизирование злободневной поэзии

Декабрь 2022 года оказался идеальным временем для возвращения Бута именно потому, что именно теперь такой человек не кажется на общем фоне пришельцем откуда-то из джунглей, тюрьмы или даркнета – может быть, потому его раньше и не возвращали, что в довоенной России он выглядел бы странно, был бы лишним, а сейчас – уже такой, как все, то есть наоборот, сейчас уже все – как он.

14 декабря 2022

Возможно, это самое неприятное подозрение, связанное с нынешней войной – может быть, действительно все дело не в Путине, и главный субъект войны и не только войны, самого сползания России в ад – сама Россия, ее имперская судьба, имперский характер, имперский дух и имперская культура? Не станет Путина, потратим сколько-то десятилетий на первичное возрождение и вставание с колен, и спустя поколение – опять кого-нибудь захватывать, разбивать лоб о чужие укрепления, погибать во имя экспансии, навлекать на себя проклятия. И даже считая, что во всем виноват Путин, в глубине души ты и сам думаешь – черт, а может, дело действительно в нас, и просто такая у нас судьба, и национальный костюм наш – армейский бушлат, а образцовый русский – какой-нибудь Жога, и нет другой судьбы, и надо смириться? Для тех, кто нас не любит, это подозрение – заведомая правда, доказательство всех и прежних опасений и тревог, и нынешней их правоты, когда они гонят из Латвии «Дождь» или не пускают любых русских в свои страны. Русский имперец по определению, каждый, – злорадно говорит враг, и мы повторяем за ним уныло – ну видимо, да, вот такие мы сволочи, с нами иначе нельзя, как с немцами когда-то, заслужили. А дальше уже шепотом, чтобы никто не слышал – но немцы хотя бы пожили тогда двенадцать лет в сверхчеловеческом статусе и потом понимали, за что расплачиваются, а у нас как в анекдоте – «мужик, у тебя все было». Тут уместна какая-нибудь грубая социальная метафора, допустим, сел в тюрьму по недоразумению и с завистью смотришь на настоящих разбойников, которые до тюрьмы успели всерьез поразбойничать, дальше-то и им сидеть, и тебе, но им хотя бы есть что вспомнить; или еще грубее – при первом сексуальном опыте подцепил ВИЧ, дальше всю жизнь страдать и лечиться, и ладно бы успел поразвратничать всласть, не так бы обидно было. Вот русские сейчас в том же положении – очень вероятная перспектива расплачиваться за свое имперство, но, расплачиваясь, и вспомнить будет нечего – по всем бумагам мы имперцы и угнетатели, а на самом деле прозябали поколениями, никакой империи и не видели, и смутное чувство несправедливости – что с ним делать, подавлять, игнорировать или бросаться на тех, кто придет нас от империи избавлять – не дамся, мол, суки, да здравствует империя?

Советская традиция, к которой мы до сих пор так или иначе принадлежим, империализм числила самым ужасным ругательством, и саму советскую страну – кто называл империей, кроме Рейгана? Неироничное позитивное употребление опасного слова – это что-то уже постсоветское, первым, наверное, был Проханов со своим романом об убежденном гэкачеписте «Последний солдат империи». Слово, в котором соединялись и утраченное в одночасье государственное величие, и смутная надежда на его возвращение, входило в язык, заполняя собой пустоты, которыми поначалу (запрет общеобязательной идеологии при Ельцине даже вписали в конституцию) даже принято было гордиться, а чем дальше уходили от 1991 года, тем спокойнее и увереннее говорили, думали или чувствовали, что ну да, мы империя – а что же еще?

Сложное слово со всеми положительными и негативными его толкованиями ложилось на хорошо знакомый нам предмет – собственно, советско-постсоветское государство. Первоначально заточенное под мировую революцию (предполагалось, что рано или поздно союзными республиками станут все страны мира), а при Сталине замороженное в этом мутантном состоянии, «социализм в отдельно взятой стране», укрепляемом за счет перераспределения ресурсов в пользу колоний, которые в этих условиях и колониями-то назвать неприлично; в метрополии гуляет злой ветер между бараками, снег заносит обезглавленные церкви, колонизаторы бьют друг другу морды в очереди у водочного ларька, а в колониях – «сияй, Ташкент, звезда востока», блистательные столицы, расцвет культур и экономик; до сих пор хорошим тоном в патриотических кругах считается ругать неблагодарных туземцев, которым мы оставили заводы и дворцы, хотя реальных проклятий здесь заслуживают, конечно, горе-колонизаторы, которые без заводов и дворцов оставили Кострому и Рязань, не оставив им ни в один момент нашего империализма никаких и ни на что шансов против Ташкента или Тбилиси. В советской имперской модели этот перекос компенсировался (да и компенсируется, РФ в этом смысле воспроизводит советское устройство) только риторикой про дружбу народов, и каким бы неравноценным ни был обмен – одним дворцы, другим лозунги, – другой империи мы не знали, и те, кто империю любят, так и верят, что это она и есть – отдавая последнее, согревать себя мыслью о том, как хорошо, что мы такие великие и дружбонародные. Настолько великие, что готовы на любое насилие во имя дружбы народов – прийти, кучу людей убить, собственных солдат положить сверх меры, и на дымящихся руинах испытать глубокое удовлетворение, отдав жертве последнюю рубашку и заодно плетку надсмотрщика.

Модельным в этом смысле стоит считать чеченский опыт, когда федеральный центр сначала унизил и изнасиловал стремившуюся к отдельной от него жизни нацию, а потом вопреки любому здравому смыслу закатал руины в мрамор, раздал жертвам золотые пистолеты и сам в мазохистском угаре склонил голову под гортанное «Ахмат сила». Трудно сомневаться, что если бы Путину этой весной удалось сломать хребет украинскому государству, прогнать Зеленского, взять Киев, то и там все пришло бы к чему-то такому же – условно, батальон «Тарас» на гелендвагенах мчится по Москве, стреляет в воздух и кричит «Слава Украине», а Путин смотрит и радуется, потому что в представлении советского человека это и есть империя.

И уж тут-то спорить особенно не о чем – да,

У того же Александра Проханова еще до «Последнего солдата империи», когда писатель-военкор носил обидное для советского интеллигента прозвище «соловей Генштаба», был среди прочих характерный рассказ об афганской войне – его герой, в мирной жизни московский студент, попал в плен к моджахедам и под дулами их автоматов вынужден давать интервью английскому корреспонденту, который предлагает ему уехать с ним на Запад, обещает лучшую жизнь и заодно агитирует: «Англосаксы, славяне и немцы, мы должны объединиться в союз. Ты полагаешь, в будущих войнах твоими союзниками будут узбеки, таджики, казахи? Они будут твоими врагами! В нашей беседе, когда я начну записывать, ты расскажешь о своих мусульманах, о солдатах из азиатских республик. Об их симпатиях к афганским повстанцам. Ну, о каком-нибудь туркмене, перешедшем к борцам за свободу. О разговорах, которые слышал. Ты ведь знаешь, надеюсь, что весь мусульманский мир стремится к единству. Стремится к былому величию. Стремится возродить халифат, доходящий до Аральского моря!», но советского солдата так просто не проведешь, он сразу все понял: «Его искушали. Ему предлагали предать. Хайбулина, грубоватого, резкого, отобравшего миноискатель на склоне, упавшего среди коз на горе. Пылкого таджика Саидова, который был ему переводчиком на встрече в афганском полку: когда, возвращаясь, сидели бок о бок, Саидов рассказывал, какой у них дома сад. И того казаха Мукимова, которого он не застал, но которого помнили в роте: отбивался от атакующих «духов» до последнего патрона, до последней гранаты. Их всех предлагали предать». С чего начинается прохановщина – с любви к пылкому таджику, и если мы исходим из того, что именно имперство в прохановском изводе привело нас на украинскую войну, может быть, именно с тем таджиком (а заодно и лакцем, конечно) и стоит пересмотреть отношения, разлюбить его наконец, забыть о нем, полюбить себя.

Способ преодолеть наше имперство есть только один – стимулировать русский национализм, проектировать будущее русское национальное государство, преодолевать советские комплексы и избавляться от советского наследия. На практике – да хотя бы чтобы вместо очередного «Дождя» коллективный Госдеп однажды дал денег на новый «Спутник и погром». Когда вместо этого предлагают бороться с русскими, как будто это и есть борьба с имперством – перед вами либо дураки, либо (что скорее всего) циничные негодяи, которым на самом деле хочется, чтобы нынешнее кровавое движение по кругу не прекращалось никогда, а борьба с имперством так и оставалась выгодной и престижной работой, которая никогда не даст результата, но обеспечит деколонизаторов на десятилетия вперед.

19 декабря 2022

Осенью 1994 года Елизавета II собиралась в Москву. Это был первый в 500-летней истории отношений двух стран визит британского монарха в Россию. Можно сказать, что именно для таких событий и придуман дипломатический протокол, даже с американским президентом многими ритуалами можно пренебречь, а тут – такой вершинный гость, и Москва ждала визита, в газетах восторженно описывали будущие церемонии с участием королевы и президента Ельцина, которому, в частности, полагалось быть во фраке и при бабочке. Первая встреча должна была пройти в Кремле, а встречать королеву в аэропорту должен был премьер Черномырдин, второе лицо в государстве.

И первая же сенсация – отдыхающий в Сочи Черномырдин отказался лететь ради королевы в Москву, и гостью у трапа приветствовал вице-премьер Олег Сосковец, который на протяжении всей поездки будет сопровождать королеву в России. Несколько лет спустя вхожий тогда в самые статусные кремлевские круги юморист Геннадий Хазанов в лицах расскажет, как Черномырдин хотел встречать королеву сам, но Ельцин без каких-либо пояснений буквально вытолкал премьера в Сочи – вы, мол, устали, вам надо отдыхать.

Такой, наверное, подарок любителям криптоколониальных теорий. Знакомство с королевой – смотрины для преемника, и тяжеловес Черномырдин, которого Ельцин скорее терпел, чем любил, мог слишком загордиться, если бы почувствовал, что понравился ей. А в том, чтобы королеве понравился Сосковец, наоборот, Кремль был крайне заинтересован, и это уже безо всякой конспирологии были смотрины – самый влиятельный в тогдашнем окружении Ельцина человек, Александр Коржаков даже годы спустя, вспоминая о тех временах, будет жалеть, что вторым президентом России не стал Олег Сосковец, которого Коржаков в 1994-96 гг. настойчиво двигал в преемники.

В 1996 году, когда Борис Ельцин объявит о намерении выдвинуться на второй срок, Сосковец возглавит его предвыборный штаб, и это будет исторический максимум влияния Коржакова. Уже через несколько недель российская элита, не спросив ни у Коржакова, ни, в общем, даже у самого Ельцина, перегруппируется, выдвинет на первые роли Анатолия Чубайса (которого на старте своей кампании Ельцин шумно и торжественно, – «во всем виноват!» – отправил в отставку), Чубайс возглавит еще один штаб Ельцина, замкнет на себя все денежные потоки и пропаганду и приведет Кремль к победе на выборах летом. Влияние Коржакова начнет стремительно таять. Уже весной он не сможет пролоббировать свою идею роспуска Госдумы и переноса выборов, а в самые суровые выборные дни, в промежутке между турами, вместе со своим другом директором ФСБ Михаилом Барсуковым будет скандально отставлен. Вместе с ними снимут, по выражению победившего Чубайса, «их духовного отца господина Сосковца».

История, хорошо известная и при этом недооцененная, потому что это ведь чудо, фантастический и необъяснимый сюжет. Середина девяностых в команде Бориса Ельцина – натуральный конец истории, борьба аппаратных группировок и амбициозных фигур закончилась триумфом охранника, он главный человек, за ним последнее слово в любом споре, он может все. А потом как будто само собой происходит падение, именно самый главный человек оказывается самым слабым звеном, и хотя формальным победителем Коржакова окажется Чубайс (Коржаков даже придумает для обозначения нового порядка слово «регентура», подразумевающее, что Чубайс – регент при недееспособном первом лице), таким же, как был Коржаков, бесспорным хозяином Кремля он не станет никогда, быстро будет задвинут в правительство, и фигуры, равной Коржакову, во власти

Потому что это ведь не Чубайс победил Коржакова, и не Березовский, и не семибанкирщина. Победителя как персоналии не было вообще, победила именно система, и хотя по тем временам (девяностые, персоналистская власть, институтов и правил, по большому счету, нет) само существование системы было под вопросом, этот эпизод доказывает и ее существование, и собственные интересы, и способность их защищать.

Падение Коржакова было следствием не интриги его недоброжелателей (у него вообще не было недоброжелателя, равного ему по аппаратной силе), а его собственной неспособности справиться с задачей переизбрания Ельцина. Скандальная отставка была предрешена уже в тот момент, когда вместо победы на выборах он задумал новый 1993 год, который в тех условиях был никому не нужен и даже опасен. Можно вообще сказать, что Коржаков оказался обречен именно в тот момент, когда ему удалось стать главным человеком в Кремле, победив все конкурирующие аппаратные группы. Для случайного человека именно победа оказывается неподъемным бременем, и не нужен враг, сопоставимый с ним по силе – все случится само. И разве не так же случилось в свое время с Берией, про которого неверно думать, что его победил Хрущев, Маленков или Жуков. Собственное влияние его победило, собственная сила – возвышение над системой создает положение неустойчивого равновесия, и падение уже неизбежно.

Работает ли этот принцип в наших условиях? Вообще-то да, просто примеры менее выразительные и драматичные, чем с Коржаковым или Берией. Скажем, Виктор Золотов – охранник Путина, мечтавший о собственной силовой структуре и, достигнув нужного влияния, получивший ее. Ожидание – сидеть между Бортниковым и Патрушевым на олимпе силового сословия. Реальность – нулевое политическое влияние, репутация штатного идиота при Путине, сама силовая структура так и осталась несубъектным довеском при МВД. Был Золотов, и нет Золотова. Зарина Догузова, представительница, как считается, влиятельнейшего клана Ротенбергов, получила в свое распоряжение маленькое федеральное агентство, освоилась в отведенной роли, захотела выйти за ее пределы и была технично съедена формально вице-премьером Чернышенко, а на самом деле – да тоже системой как таковой, без имен и интересов. Риски всегда связаны с желанием выйти за рамки отведенной роли, а не с персональными конфликтами и интригами. Система – искусственный интеллект с собственными инстинктами, мотивациями, иммунитетом, субъектностью. Кто угрожает системе, тот обречен, кого она терпит, тот ей не опасен.

И именно с этой точки зрения интересно посмотреть на несбывшиеся ожидания табакерки, модные в начале нынешней войны и совсем неприличные сейчас. Система жива, система субъектна, система эффективна. Путин воюет на Украине, а система проводит мобилизацию, поддерживает экономику в рабочем состоянии, импортозамещает, что надо, осваивает завоеванные территории и все такое. Был бы Путин по-настоящему опасен для системы, она бы уже сто раз нашла способ от него избавиться, легко справилась бы со всеми рядами охраны, железными дверями бункеров, длинными столами. И если этого до сих пор не произошло, дело только в том, что по сравнению с довоенными временами соотношение между неудобствами, которые несет Путин, и неприятностями, которыми чревато его исчезновение, до сих пор таково, что лучше потерпеть.

21 декабря 2022

Очередной день рождения Сталина – очередной дежурный повод поговорить о нем, и вдруг замечаешь, что впервые за десятилетия разговор не клеится, вечнозеленая тема завяла, исчез предмет спора. Все прежние модели разговора о Сталине – оправдание, ниспровержение, что-то компромиссное про неоднозначную фигуру, – вдруг устарели и выпали из актуального языка. Сталин был всегда, а теперь его нет, исчез.

Когда-то (при Брежневе, при Путине и даже немного при раннем Горбачеве) ждали его государственной реабилитации, но теперь – даже если вдруг Путин соберет специальное торжественное собрание и объявит, что на Красной площади будет поставлен памятник, Волгограду вернут имя, а высшей наградой вместо Андрея Первозванного станет орден Сталина, – это только формально будет сенсацией, на самом же деле – ну, очередной и не самый жуткий на фоне всего остального эпизод государственного безумия, не очень-то и интересный; для «Путина мирного времени» декларация о ресталинизации была бы принципиально поворотным шагом, сменой курса, теперь же, когда курс и так уже сменился, риторическая и символическая составляющая, имевшая значение в мирное время, осталась необязательным бубнежом в добавление к военным действиям и внутрироссийскому террору (мобилизация – акт террора, разумеется). Своим поворотом к сталинизму Путин мог шокировать тех, кто чего-то от него ждал и на что-то рассчитывал, теперь же – остались ли вообще такие люди? Окровавленный ножик в руке оратора впечатляет сильнее, чем любые его речи, и это повод заодно понять, чем были для современников идеологические эксперименты самого Сталина, и в какой мере человек, заклинавший в сорок первом году «мужественный образ великих предков», на самом деле переставал быть Сталиным тридцать седьмого или двадцать девятого года – не переставал же, так и оставался чудовищем, и если кто-то тогда или после мог купиться на произносимые им слова, уж нам-то десятилетия спустя видно, до какой степени они ничего не значили.

Потеряла значение и народная реабилитация – та, которая начиналась на контрасте с Хрущевым и прежде всего Брежневым, когда тоска по порядку конвертировалась в портреты на кабинах дальнобойщиков и черно-белые календарики на фотобумаге, которыми торговали в электричках глухонемые коробейники. Эта форма фронды пережила свое время, застали ее и мы в эпоху сталинобусов и попаданческой литературы, и в принципе даже сейчас, в эту войну, если завести разговор о недосягаемом государственном идеале, когда условного Шойгу давно бы уже расстреляли за провалы на фронте, нетрудно будет найти благодарного слушателя, да и находят – но в аудитории уже не повиснет напряженная тишина, ссылка на Сталинa звучит естественно в общелюдоедском контексте, и даже сам Путин вполне уже может сказать, что Сталина на вас нет, и это тоже не нарушит сложившейся атмосферы, потому что мечта о Сталине впервые за все постсталинское время перестала быть фрондой, она ушла в зону консенсуса между властью и лояльной частью общества и заняла свое место в общей картине мира.

Семьдесят лет Сталин оторвавшейся пушкой скакал по палубе российского корабля, не давая никому покоя, а теперь пушка стреляет по Киеву и вообще никак не выделяется из остального арсенала. Вся прежняя недосказанность исчезла. Когда-то Сталин был фигурой умолчания в отношениях между властью и интеллигенцией; в 1965 году ходили слухи о реабилитации, и было коллективное письмо Брежневу с подписями Чуковского, Эренбурга и прочих с требованием этого не допустить – Брежнев требование выполнил. В 1965 году,

Спорная фигура перестала быть спорной. Сталинизм, будучи помещенным в новый военный контекст, перестал быть тем сталинизмом, который пугал одних и вдохновлял других – теперь он не более чем второстепенная деталь, которую еще надо поискать в тени Путина, Пригожина, Кадырова и прочих. Всегда был центром композиции, а теперь сливается с пейзажем или уже растворился, исчез, сгинул. До нынешней войны любое переосмысление отечественной истории должно было начинаться с него, теперь он не нужен ни тем, кто привык быть сталинистами, ни тем, кто привык отстраиваться от сталинизма в своем представлении о российском прошлом.

Когда его вытаскивали из мавзолея и хоронили у кремлевской стены, в кругах, которые потом станет принято называть «русской партией», родится апокрифическое объяснение – неотпетый Ленин так и остался непогребенным, а Сталин, которого в 1953 году поминали во всех церквах СССР, все-таки сумел преодолеть проклятие и лечь в землю. Может быть, и сейчас мы присутствуем при завершении того процесса, и выдуманная сталинистами девяностых формула про ветер истории, который развеет мусор с могилы, наконец-то сработала – вся окружавшая имя Сталина национал-большевистская мерзость сгнивает вместе с Российской Федерацией, и в историю уходит не тот исполин, о котором спорили когда-то, а неинтересное ничтожество, грузинский бандит, недоучившийся семинарист, дутая и крайне переоцененная фигура, не заслуживающая на самом деле тех слов, которые о нем были сказаны в разное время. Сталина похоронил Путин, теперь ему быть главной неоднозначной фигурой, но уже в совсем карикатурной и фарсовой форме.

29 декабря 2022

Автономизация – это когда нарком по делам национальностей Сталин хотел все новые национальные республики оформить как автономии в составе большой советской России, а Ленин назвал это великодержавным шовинизмом и настоял на том, чтобы Россия стала одним из соучредителей нового союзного государства, которое в итоге и стало Советским союзом. Официальная (да и неофициальная – у Суворова-Резуна об этом есть книга «Последняя республика») мифология интерпретировала идею союза в том духе, что по мере движения к мировой революции семья советизированных народов будет расширяться за счет стран, в которых к власти придут коммунисты, но семидесяти лет практики, наверное, достаточно, чтобы заметить, что этого не просто не случилось – никто и не пытался включить в состав СССР территории, не принадлежавшие Российской империи. При позднем Брежневе сверхлоялисты с обеих сторон границы пытались заговаривать о присоединении к СССР Болгарии и Монголии, но такие разговоры приводили в ужас и советский ЦК, и Софию с Улан-Батором, и оба раза идея не доходила даже до газетных страниц, ну и можно представить себе, как бы это выглядело на практике – лозунгов о братстве и совместном строительстве социализма придумать можно было сколько угодно, но с международной точки зрения это было бы безусловное нарушение ялтинского (позднее – и хельсинкского) миропорядка, поглощение одного государства другим, нарушение того равновесия, которым сам Брежнев и дорожил. Понятно, что это уже другая эпоха, никакой мировой революции никто уже не планировал, но ведь и Сталин, деля с союзниками Европу в 1945 году, даже гипотетически не поднимал вопроса о Венгерской или Румынской ССР – наоборот, независимость всех стран в советской зоне влияния сомнению не подвергалась. Захватнический опыт Сталина впечатляет именно с этой точки зрения – вроде бы и безумный диктатор, но за исторические границы не заходил, кроме Кенигсберга, подаренного союзниками, все экспансионистские устремления – строго в пределах дореволюционной карты России. Даже Тува по состоянию на 1917 год была частью Российской империи, и, очевидно, только это и позволило Сталину присоединить ее к СССР – с той же Монголией аналогичных попыток не было в принципе, а еще нагляднее опыт северного Ирана, который и фактически был завоеван, и народная республика была провозглашена, и в Баку местные власти уже готовились к расширению советского Азербайджана, но в последний момент все свернули, СССР не расширился. Про довоенную экспансию тоже все понятно – Прибалтика, Финляндия, Польша, и какой бы ни была риторика, реальных попыток шагнуть за исторические границы России не было, такая странная мировая революция в тех пределах, которые на картах начала века были закрашены российскими цветами. Что бы ни говорилось с трибун, на практике идея Советского союза имела отношение только к исторической России и предусматривала ускоренное строительство многих национальных государств именно на ее территории. Можно даже заподозрить, что так все и было задумано, чтобы по истечении семидесяти лет на обломках большой империи образовалось полтора десятка полноценных государств, но даже безотносительно замысла – именно это ведь получилось на выходе, и драма 1991 года, дошедшая, как теперь кажется, до финального акта с украинской войной, стала прямым последствием союзного переустройства большой России в 1922 году, чеховское ружье союзного договора выстрелило в назначенный час – не могло не выстрелить.

Тридцать постсоветских лет кажутся сейчас полураспадом – в первые годы общие деньги, общая армия, еще дольше общее культурное пространство, скрепленное телевизором, но все заняты собственным обустройством, у всех уже собственные судьбы, и отчаянный, возможно, самоубийственный военный демарш Путина поражает прежде всего своей неадекватностью времени – Путин смотрит на постсоветское пространство так, будто на календаре вечный 1991 год, и в отделившихся республиках вообще ничего не произошло, не выросли новые поколения, не сформировалась постсоветская культура. В таком наблюдении нет ничего сенсационного, все вполне очевидно, только выводы (ах эта имперская оптика) по умолчанию касаются России – путинская неадекватность губит ее, лишает прежнего лидерства на постсоветском пространстве, открывает перспективы исторических катаклизмов. Но если в порядке исключения подумать не о России, а о тех остальных четырнадцати?

Они действительно прожили эти тридцать лет очень по-разному. В Эстонии еврозона, в Туркмении тоталитарная диктатура, в Карабахе (опять) война. Кто не Путин,

Литва и Латвия в конце восьмидесятых отделялись не от России (ельцинская демократическая РСФСР вообще была их открытым союзником) – они отделялись именно от Союза, то есть и от Украины, и от Грузии, и от Средней Азии. 2022 год вернул их в общесоюзный контекст, они теперь – украинский тыл, дальние пригороды Киева, да и Минска тоже – не стоит забывать, что Вильнюс остается резиденцией Светланы Тихановской и главным местом белорусской эмиграции, и если завтра Лукашенко падет, а в Минске установится даже умеренно проевропейский режим, именно Литве предстоит с ним взаимодействовать теснее всего (в 1918 году большевики пытались строить республику Литбел – вот это будет она).

Сама Белоруссия – да, все тот же больной человек Европы, но уже не самый больной, и самое интересное, что в этом году было связано с Лукашенко – удастся ли ему вновь, соблюдая все положенные ритуалы, выскользнуть из рук Путина, не позволить втянуть себя в войну, удержаться в том условно нейтральном статусе, который, возможно, уже спасал Украину этой весной. Пусть и с совсем другим уровнем драматизма, но цель его теперь – та же, что и у Украины, не сдаться Путину, и он держится – почти как Зеленский.

Центральная Азия и Казахстан – новые эмигрантские направления, новые маршруты «параллельного импорта» для России, новые отношения и с Россией, и с Украиной. В 2022 году все видели, как Токаев и Рахмон публично оппонируют Путину, не готовые уже соглашаться с ролью вечно молчащих младших партнеров. Характерны слухи об ударах по Энгельсу, что украинские беспилотники на самом деле летят с территории Казахстана, и если представить, что это так, сам этот факт будет более чувствительным ударом по России, чем обстрел стратегического аэродрома.

Закавказье – Грузия и Армения принимают тысячи российских эмигрантов, Азербайджан воюет с армянами, не оглядываясь больше на зафиксированную два года назад миротворческую роль России, заодно поставляет Украине и генераторы (точно), и оружие (скорее всего). Тоже новая жизнь, как и у всех.

После 1991 года естественное движение было – в разные стороны. Все реинтеграционные инициативы России выглядели попыткой повернуть время вспять и чаще всего оказывались провальными. 2022 год смешал все карты, и оказалось вдруг, что «постсоветское пространство» – самый бесспорный факт геополитической реальности. В новогоднюю ночь 1995 года, в ту самую, праздничное шоу Первого канала называлось «Мы так любили друг друга», в терминале шереметьевского аэропорта встречались звезды из бывших союзных республик, вспоминали времена совместной жизни и разлетались – казалось, навсегда. Дурацкий релокантский стишок из этой осени («А может, к Ларисе? – Лариса в Тбилиси») в те времена звучал бы как ностальгия по позднесоветским временам, когда у всех были друзья и родственники в союзных республиках, а теперь он просто описывает реальность – то есть в некотором смысле реальностью стало то, о чем ностальгировали, и шоу «Мы так любили друг друга» можно снова снять в аэропорту Стамбула, где теперь все встречаются.

Вдруг оказалось, что все по-прежнему вместе. Всем приходится реагировать на один и тот же вызов и на одну и ту же угрозу. Все надеются на одно и то же. Все вслух или молча сочувствуют Украине и отстраиваются от России.

«Все» – это Советский союз минус Россия. У Литвы и Кыргызстана, у Грузии и Латвии, у Молдовы и Таджикистана по итогам военного года опять обнаружилась общая судьба и общее направление движения. В год своего столетия Советский союз как будто возродился, только без России.

Россия, которая единственная не стала воссоздавать себя заново в постсоветской реальности, единственная не озаботилась постсоветским нацстроительством, единственная, поставившая в основу всего наследование Советскому союзу – именно ее и нет сегодня в новом возродившемся СССР. Она так и не смогла из него по-настоящему выйти, в итоге он сам от нее отделился. Наш русский брексит, как и было сказано.

31 декабря 2022

Прощаться с плохим годом – все умеют. «Хорошо, что он закончился», «уходи и не возвращайся» и все такое. С 2022-м так не поговоришь, заканчиваться он не хочет и уходить не собирается. Стоит на сцене, как Сталин в финале пьесы «Дальше, дальше, дальше» – очень хочется, чтобы ушел, но нет, он остается.

Не ищите слова, чтобы проститься с ним или проклясть его. Он вас не слышит, он прошелся по вам, не глядя вниз, ему нет до вас дела, он с первых минут в истории, он нравится себе – грозный, страшный, бескомпромиссный. Год, не похожий ни на один из тех, который был у ныне живущих, даже у глубоких стариков, и хотя, споря с ним, можно выкрикивать какие-то более страшные цифры – сорок первый, пятьдесят второй, тридцать седьмой, да даже и девяносто первый, – две тысячи двадцать второй и из этого ряда вываливается, вызывая почему-то более сильные чувства даже рядом с более кровавым, более унылым или более безвыходным. Омерзительность двадцать второго – в интонации, в выражении лица, в голосе, в самодовольстве. В сочетании военного дерьма и крови с невозмутимостью потерявших человеческое и c торжеством вечно правых. В невозможности оказаться частью какого угодно «мы», не жертвуя чем-нибудь жизненно важным в себе. Когда-то невыносимым казалось безвременье, несочетаемость реальности с историей, пустота слов и чем еще было принято быть недовольным – что ж, преодолели пустоту, и не осталось теперь слов, не подкрепленных кровью, и если когда-то так говорили о свободе, то теперь только о жизни – это она начинается там, где заканчивается чужая, и слишком близок край траншеи, в которую закапываются мертвые тела, а максимальным и единственно возможным счастьем по итогам года осталось вот это – не упасть в траншею самому, и не встать над нею с окровавленной лопатой, ну или, давайте уж в праздник погрязнем в метафорах, с мегафоном, из которого или «воюй», или «сдавайся», или что угодно – сам по себе мегафон в руках и уверенный голос теперь кажется признаком мерзавца.

Смеялись над американским политработником, провозгласившим конец истории – выдал желаемое за действительное, захотел успокоиться, нет уж, история не позволит. Она действительно не позволила, но чему тут радоваться. Продолжение истории – заведомая беда, а мечта – это именно конец истории. Чтобы она действительно закончилась,

Может быть, самая дурная привычка – держаться за довоенное жизненное устройство, за людей, давно съеденных войной, за прежние иерархии, направления, желания. Говорят, в этом должен быть какой-то успокаивающий эффект, но нет, отрицание не успокаивает, и по-настоящему спокоен именно тот, кто понял, что закончилось вообще все, и оглядываться не на что. Прежние привычки предполагают взгляд вперед, но это – если только вам что-то видно. Конечно, смотреть в будущее без оптимизма – привычная и давняя поза, удобная хотя бы в том смысле, что любые хорошие новости в сочетании с заниженными ожиданиями дадут больше радости, чем если бы ты ждал чего-то очень хорошего, а просто хорошее разочаровало бы. Сейчас о будущем разумнее думать так, что оно уже наступило, вот в этом году, в феврале, то есть главное – просто не ждать его наступления и не готовиться жить по окончании нынешнего катаклизма. Если катаклизм длится какое-то ощутимое количество времени (не как взрыв или землетрясение, когда раз, и все, дальше только разбор завалов), то он сам становится жизнью, к которой и нужно относиться как к жизни и жить ее, стараясь помнить о нормальности и соотносить с ней каждый проживаемый ныне день, чтобы ни отчаяние, ни азарт не столкнули туда, где добро и зло подменены цветами флага или шеврона, правду придумывают уполномоченные кем-то люди, а моральная правота или неправота размазана по неопределенному кругу лиц, к которому причисляют не глядя и часто заочно. Остаться в собственных границах, защитить их даже от правоты, если она чужая, и слышать собственный голос хоть в тишине, хоть в окружающем шуме, видеть себя даже в те моменты, когда логика происходящего заставляет оперировать масштабными панорамами и статистическими данными; потеряться в них – это не доблесть, это несчастье, избежать которого важнее, чем чувствовать себя частью какого угодно «мы», а все соблазны коллективной правоты не более чем упаковка для коллективной ответственности, от которой даже если не укрыться, но ведь и рваться к ней не стоит. В военное время в категориях побед и поражений логичнее рассуждать только о воюющих сторонах, но стоит помнить, что и победа может быть персонально над тобой, и поражение персонально твоим, и чтобы не проиграть, не нужно играть – возможно, это скучно, но нескучная у нас сама реальность, и кто пожелает, чтобы она стала еще интереснее?

6 января 2023

Войне конца не видно, но календарь располагает к подведению предварительных ее итогов, а набранного за военные месяцы опыта и наблюдений достаточно, чтобы хотя бы приблизительно оценить, по крайней мере, необратимые перемены, случившиеся с Россией за это время. Наверняка эти выводы безнадежно устареют к тому моменту, когда война закончится, но тем интереснее записать их сейчас.

Власть. Начиная с «того самого» заседания Совбеза 21 февраля важнейшей публичной миссией Владимира Путина в его отношениях с высшей российской номенклатурой остается вовлечение всех ее членов в систему круговой поруки, основанной на соучастии. Принципиально новой эту систему не назовешь, равное распределение ответственности («И за все, что мы делаем, отвечаем тоже вместе») было основой внутриэлитной гармонии на протяжении обоих путинских десятилетий, но когда речь шла о коррупционном обогащении, электоральных манипуляциях или, скажем, о пенсионной реформе, это не производило впечатления «греха на душу» ни на самих соучастников, ни на общество; все этически и юридически спорные действия власти укладывались в рамки общественного договора и не сотрясали никаких устоев. Общество никогда всерьез не предполагало, что власть может смениться в результате выборов, или что чиновники могут жить на одну зарплату, или что гражданину от государства стоит ждать каких-то гарантий на старость. Ставка никогда не была выше, чем жизнь, и впервые изменил это именно февраль 2022-го.

За путинские двадцать лет в России за пределами престарелого высшего эшелона сменилось целое поколение номенклатурщиков. Немолодой банкир, которого в эти новогодние дни принимает у себя Путин – это уже сын человека, который когда-то у того же Путина работал премьер-министром. Нынешние сорока-пятидесятилетние высшие чиновники – люди, двигавшиеся к своим целям по головам конкурентов, а не по костям соотечественников, и целью их движения всегда было богатство и статус, а вовсе не штабная землянка на бахмутском направлении. Путин увел на войну тех, кто никогда о ней всерьез не думал, и то, что им сейчас некуда бежать, осталось теперь единственным консолидирующим фактором, обеспечивающим принципиально новую систему отношений внутри властного сословия, и принципиально новый его качественный состав – раньше человек мог стремиться в министры, чтобы стать богатым, теперь в министры можно стремиться, только если ты хочешь убивать, ну или, говоря мягче, если считаешь допустимыми все новые свойства власти, связанные с военными и репрессивными делами, и поскольку нельзя исключать, что путинская власть продлится еще ощутимо долго, легко представить себе следующее поколение российской номенклатуры как уже такое сборище натуральных маньяков, людоедов и извращенцев. Любые уместные прежде поиски нормальных людей среди них заведомо обречены.

Общественный раскол. Говоря о нем, мы исторически имеем в виду частью естественное, частью сконструированное противостояние между условно прогрессистским протестным меньшинством и консервативно-лояльными всеми остальными. Военный год фактически исключил

Но удивительное дело – общество так и осталось разделенным на две неравные части, и прежнее тихое большинство, которое голосует на всех выборах за начальство, а в соцопросах всегда отвечает «да», никуда не делось и едва ли изменилось, разве что, описывая это большинство, теперь можно говорить не о выборах и не об опросах, а о мобилизации – сами не рвутся на призывные пункты, но и не уклоняются, если забрали, едут на фронт и воюют; как и у номенклатуры, ставка впервые стала больше, чем жизнь, но деться уже некуда.

А активное меньшинство теперь – провоенное и пропутинское. Люди с Z-стикерами на машинах, аудитория военкоров, собиратели денег для фронта, добровольно едущие на фронт инициативники. Как и либералы в прошлой жизни, они чувствуют себя выразителями воли народа, но реальный народ им не нравится именно в силу несоответствия их представлению об идеале. Представить себе в послевоенной России драку с поножовщиной между Z-ветераном и отсиживавшимся в тылу обывателем (пусть даже обыватель и сам всю жизнь был патриотом с георгиевскими ленточками) гораздо проще, чем романтическую встречу уехавших (кто сказал, что они вообще когда-нибудь вернутся?) с оставшимися. Линии будущего общественного раскола проходят внутри границ уже нынешнего общества, того, в котором нет прежних либералов.

Ценности. Сбылись все довоенные алармистские опасения по поводу злоумышленности государственного победного культа – да, может быть, вначале, пересобирая Девятое мая как ключевую конструкцию народного единства, власть ничего такого не имела в виду, но нынешняя война зафиксировала поклонение той войне именно в виде изуверского культа, оправдывающего любое насилие в наше время. Сейчас уже, кажется, невозможно праздновать День победы, не будучи лояльным Путину и его войне, и даже «Прокляты и убиты» или воспоминания Николая Никулина читаются теперь не как свидетельства чудовищности войны, а как ее оправдание – хотя бы потому, что ни одна из очевидных ныне исторических параллелей (бессмысленные многомесячные бои за никому не нужные города типа Бахмута, расходование солдатских жизней вообще без оглядки на их ценность, лицемерие политруков и командования) не срабатывает как бесспорный антивоенный аргумент. Разговор о Великой отечественной войне окончен, финальные точки в нем расставлены войной путинской. Власть настаивает, что это одинаковые войны, и стоит ей поверить с тем только уточнением, что весь позор и ужас происходящего теперь приходится распространить и на 1941-45 гг. Основой народного единства девятое мая быть перестает, и то, что других основ в принципе нет, открывает самые безрадостные перспективы для любого нового взгляда на отечественную историю – если, конечно, после всего кто-нибудь захочет оглядываться на предыдущее тысячелетие, и если новой объединяющей идеей не станет бежать от общего прошлого да хоть бы и в разные стороны.

Что-то похожее происходит с официальной многонациональ-ностью, несостоятельность которой и раньше не вызывала сомнений, а теперь она дает о себе знать и в особом статусе чеченских формирований на фронте, и в спорах «про бурятов», и в тыловых сюжетах наподобие провозглашения татарского президента «раисом» – стало в какой-то момент общим местом говорить о минах замедленного действия, заложенных большевиками в национальной политике, теперь есть возможность увидеть, как эти мины расставляются в реальном времени. Все надежды на то, что Российская Федерация сможет стать полноценным Отечеством для русских, остались в довоенных временах, одиннадцать военных месяцев (а сколько их впереди) оставили достаточно свидетельств тому, что русские для этого государства – не более чем расходный материал, и единственная форма сбережения народа, доступная самому народу – бежать на Верхний Ларс при первом намеке на возможное соприкосновение с государством. И, наверное, на Верхнем же Ларсе история народа и заканчивается, потому что успешного диаспорального опыта у нас не было никогда, все попытки унести Россию с собой заканчивались неудачей, а тот наш вопреки мифу о соборности индивидуализм, который не раз спасал многих от государственных и не только гадостей, ведет не к цели, а а от опасности – и, значит, бессмысленны и разговоры о чем бы то ни было объединяющем в обозримой перспективе. Распад народа – пожалуй, вот главный и уже достигнутый итог военного катаклизма. Все остальное следует (точнее – не следует, потому что нет поводов ждать ничего хорошего) именно из этого уже свершившегося факта.

9 января 2023

В ситуации, когда обезумевший Владимир Путин, опираясь на всех извечных врагов русского народа в диапазоне от чеченских боевиков до татуированных урок, уже почти год ведет войну на востоке Украины, ежедневно убивая сотни людей, разрушая города и лишая Россию любой надежды на сколько-нибудь приемлемое будущее – в этой ситуации, конечно, ужасно интересно, что сказал в интервью хорошему русскому Кириллу Мартынову не самый знаменитый отечественный актер Артур Смольянинов. То есть, даже понимая, что это примитивная политтехнология, легкий способ отвлечь общество от очередного позора на фронте, от любых серьезных внутренних проблем – нельзя ведь отрицать, что это работает, зацепились за Смольянинова, и все с удовольствием подхватили, забыли и о Макеевке, и о Соледаре, спорят, переживают, ну и не надо снобизма; если все переживают, то нет ничего стыдного в том, чтобы быть как все.

Строимся, строимся. Кому высказывания актера кажутся неприемлемыми, становитесь к маразматику Бастрыкину с его уголовным делом, к Медведеву с «ошметками дерьма» и угрозами внесудебных расправ, к кувалдам, операциям возмездия, генералу-армагеддону, каменному веку и всему такому прочему. Кто с актером согласен, тому на львовский концерт органной музыки раскладывать мертвых русских солдат для праздничного постера, слать известно куда крейсер «Москва», радоваться бавовнам в российском тылу, порицать за излишнюю человечность телеканал «Дождь» и так далее. Построение регулярное, все давно знают, куда кому, все в глубине души ждут уже, чтобы гражданская война перестала быть холодной, и чтобы друг друга убивать за слова, за лайки, за косой взгляд, можно было вообще всем, а не только тем, кому на нынешнем этапе выдали кувалду или хаймарс.

Но все-таки к Смольянинову. Не сказать ведь,

И, значит, публика расходится строиться в колонны – кому к Бастрыкину, кому к Смольянинову. Тут чаще тоже «безо всякого сомнения», но когда речь не о стрельбе, то оставаться уверенным не так тяжело. В самом деле – тебе ведь не понравилось то, что сказал актер, и ты, даже не зажимая носа, плюхаешься в зловонную лужу к Александру Бастрыкину и военкорской интеллигенции, а если наоборот, слова Смольянинова кажутся приемлемыми – перебираешь, наверное, своих знакомых на предмет стрельбы в них и радуешься тому, что о Сослане Фидарове слышишь впервые в жизни, а то бы пришлось, хотя бы мысленно, стрелять в него. И понятно, что оба варианта не идеальны, но неидеальность их не такова, чтобы быть невыносимой, и нет здесь ничего, чем нельзя было бы пренебречь, на что нельзя было бы не обращать внимания, ну и главное – варианты не идеальные, но где тот идеал – нет его.

И здесь остановимся. Давно сказано, что беда именно нашей общественной мысли в том и состоит, что реальность конкурирует в ней с идеалом, ради которого едва ли не каждый готов все разрушить и всем пожертвовать, а что потом окажется, что вышло хуже – так это потом. Мы жили так всегда, мы именно так приходили и к 1917 году, и к 1991-му (и, наверное, уже можно поставить в тот же роковой ряд и 2022-й). А теперь не получается, теперь идеала нет.

Оказавшись перед необходимостью заново формулировать для себя базовые вещи, заново с учетом изменившихся реалий соотносить себя с Отечеством, а Отечество с государством, сегодняшний русский, может быть, впервые сталкивается с тем, что весь имеющийся у него опыт и вся его система взглядов, складывавшаяся даже не на протяжении жизни, а дольше – прошлые поколения начали, мы продолжаем, – все вдруг оказывается неприменимо к тому, что есть теперь, все несостоятельно, и даже простенького и наивного образа, который был бы точкой Б, куда желательно попасть из нынешней точки А – такого образа нет ни у кого. У Артура Смольянинова его, разумеется, тоже нет, и то, что он, вероятно, туповат, как раз и делает возможным его спокойное «а чё такого» по вопросу, в котором, как все видят, на самом деле такое очень даже есть. И именно это приводит в ужас, от которого, как всегда, хочется спрятаться, а уже некуда.

Скажите мне, что у вас есть правильные ответы на те вопросы, на которые неправильно ответил Смольянинов;

Скажите мне, что вы видите ту желаемую цель, к которой в этой войне или после нее должна и может прийти Россия;

Скажите мне, что у вас внутри все хорошо и гармонично, когда вы смотрите сейчас на происходящее с Россией;

Скажите мне, что вы понимаете, где тот предел, за которым можно не сожалеть о смертях даже знакомых вам людей;

Скажите мне, что вы во что-то верите и на что-то надеетесь, и если да, то на что – на мирную благополучную Россию, добрососедски живущую с Украиной или другими странами, или на блистательную империю, которую все уважают, или на новую маленькую родину в границах какого-нибудь региона, где все будет хорошо, даже если вокруг будет плохо?

Нет ни ответов, ни надежд. Смольянинов заставил вздрогнуть, потому что не рефлексирует, говоря довольно ужасные вещи, но это ведь действительно единственное его отличие вообще от всех, кто думает и высказывается о происходящем, потому что самые жуткие и прогнозы, и планы, и выводы в эти одиннадцать месяцев мы в ста случаях из ста слышим от людей, чье отличие от глупого актера только в том, что они понимают, где нужно сделать паузу, где – трагическое выражение лица, а где и смахнуть слезу, чтобы дрогнувшим голосом сказать то же самое – да, мол, надо убивать, мне жаль. И если украинцу по понятным причинам тот, кто готов стрелять «в Сослана Фидарова», будет симпатичнее того, кто готов вгонять Украину в каменный век, то для нас так ли имеет значение разница, в чьих именно руках в конце концов окажется кувалда или ствол, их уже внесли в дом, и нет повода думать, что кто-то когда-нибудь захочет от них избавиться раньше, чем воспользуется ими.

11 января 2023

Курский депутат Васильев (который на новый год пил пиво в Мексике) еще пытается спастись, публично зовет к разговору Турчака, грозившего ему кувалдой Вагнера, и губернатора Старовойта, настаивает на чудовищной ошибке; спасется вряд ли, но видно, что надеется, видно, что ищет пути. Что у него внутри на самом деле, мы, конечно, не знаем, но хотя бы теоретически можно предположить, что, вымаливая прощение за эту Мексику, сам он думает, что какое это в принципе дерьмо, когда за невинные каникулы приходится оправдываться, а перед негодяем, публично пообещавшим разбить ему голову огромным молотком, приходится заискивать. И даже не ставя этого Васильева через запятую с нормальными жертвами войны, и вообще избегая слова «жертва», стоит заметить – даже вот этому провинциальному хозяину жизни, богатому и благополучному депутату война спутала все карты, поломала привычный порядок, и конкретно ему тоже есть за что ненавидеть тех, благодаря кому та Россия, в которой он делал свою депутатскую карьеру, превратилась в ту, где размахивают кувалдой и унижают человека за новогоднюю загранпоездку. Он хочет объясниться с губернатором, но это дохлый номер – губернатор отведет глаза и скажет, что думать надо было, и что теперь-то

Зато какой разговор представить проще – в той же Мексике с русским случайным попутчиком или собутыльником, который окажется айтишником, выехавшим в сентябре через Верхний Ларс. Слово за слово, и точки соприкосновения обнаружились бы сами, а к концу разговора оказалось бы, что оба и к Путину относятся одинаково, и к войне, и надежды общие, и страхи. Это как раз не фантастика, люди, чью жизнь сломала война, общий язык найдут легко. Другой вопрос, что, скорее всего, столкнувшись в самолете или в баре с антивоенным «релокантом», курский депутат пересядет, отвернется, притворится невидимым. Разговора не будет ни в каком случае. Даже на стадии публичной обструкции и призывов к расправе (а также, поверим депутату Васильеву, звонков с угрозами беременной жене, которая тоже, между прочим, депутат) он исходит из того, что все еще принадлежит к правящему классу и свои проблемы намерен решать согласно принятым в его среде правилам. Он никогда не признается даже себе, что враг его – как раз система, грозящая ему кувалдой и воюющая на Украине. Он никогда не противопоставит себя системе, и она его тихо растопчет, а он и не поймет, что айтишник-релокант ему на самом деле ближе и роднее, чем губернатор Старовойт, и интересы его совпадают с айтишником, а не со Старовойтом. Что-то из гулаговских воспоминаний, когда убежденные коммунисты старались держаться особняком, потому что чудовищная ошибка – она только у идейных, а остальной-то барак правильно сидит, кулачьё и фашистское охвостье. Ну и понятно также, что не будь этой истории с Мексикой, и ругали бы какого-нибудь другого депутата, сам бы этот Васильев соглашался, что критика правильная, и что отпуск стоит кувалды, аплодировал бы, одобрял, вообще никак не соотнося себя с жертвой.

А другие номенклатурщики, федеральные и провинциальные, отдохнувшие на новый год в Эмиратах и Турции, а кто посмелее – и в «недружественных странах», они себя соотносят с курским Васильевым, ставят себя на его место, поеживаются от мысли, что завтра кувалдой могут грозить уже им? Депутаты, начальники департаментов, министры какие-нибудь, дети министров, включая Ксению Шойгу, губернаторы, включая того же Старовойта, который, вероятно, верит, что сумел откупиться от Пригожина, хотя понятно ведь, что не сумел, нельзя от такого откупиться. Эти люди, которые достигли всего в системе – как они переживают путинскую культурную революцию (в китайском смысле), которая полностью поломала привычную для них систему координат и ценностей, поставила выше их каких-то непонятных уголовников, а залогом уже даже не успеха, а выживания сделала соучастие в грязной войне? Курский Васильев – типичный российский номенклатурщик. Понимает ли он и такие, как он, что самый опасный их враг, самая большая угроза, которая им адресована – это и Пригожин, и Турчак, и сам Путин, и что если все будет так продолжаться, то именно с ними, а не с тем антивоенным релокантом (который уехал и, в общем, уже недосягаем), враг расправится максимально скоро и жестоко? Понимают ли они, что именно им жизни не будет прежде всего с Путиным, и ладно бы только без мексиканских каникул он их оставляет – он лишает их вообще всего, что составляло их довоенную жизнь. Это до войны они были самодовольными и уверенными в завтрашнем дне помещиками в своих Курсках и Вологдах, теперь им жить от окрика до окрика, смириться со своим положением тех, на кого орет Турчак, понять и принять, что именно для системы они – заведомые ничтожества, пригодные только для показательных унижений и расправ.

Тут можно было бы политологически спрогнозировать обострение противоречий внутри системы, признаки скорых внутриэлитных конфликтов и что-нибудь еще в том же духе, но нет, речь ведь действительно идет о ничтожествах, которые едва ли в состоянии даже осознать собственный интерес, не говоря уже о том, чтобы защищать его от угроз сверху. Их не жалко, в конце концов, они, будучи по ту сторону, тоже никогда не переживали о неприятностях обычных людей. Но и злорадствовать по поводу того, что война сделала российскую элиту более уязвимой, тоже не стоит. Съедят этого Васильева, его место займет какой-нибудь совсем кровавый негодяй, и чем больше времени будет продолжаться война и Путин, тем больше таких замен произойдет, и к тому моменту, когда зайдет речь о постпутинском будущем, субъектами предметного разговора об обустройстве России окажутся уже не «жулики и воры» из десятых, а какие-нибудь совсем жуткие ветераны Соледара. Переформатирование элиты в ходе войны – уже свершившийся факт, а представить себе будущее страны, в выстраивании которого не участвует элита – можно, конечно, но только в случае физического ее уничтожения, а такая задача под силу, говоря мягко, еще более чудовищной и опасной элите. И, значит, максимальный политический оптимизм, который возможен сейчас, может быть связан только с тем, чтобы процесс вагнеризации путинской системы происходил как можно медленнее, чтобы к моменту ее крушения типичным представителем номенклатуры оставался сибарит с мексиканскими каникулами, а не тот, кого выносит на поверхность кровавой военной волной.

13 января 2023

Пишут, что Кремль готовится к переизбранию Путина в 2024 году, и можно, конечно, посмеяться над человеческой самонадеянностью, но вообще чего смешного – взяли же Соледар, еще что-нибудь возьмут, дотянут до мира, власть не пошатнется, ну и прежняя жизнь хотя бы в том виде, в каком она есть теперь, затянется – с китайскими «Москвичами», «Чебурашкой» в кино, внутренним туризмом (а для богатых – Эмиратами), Навальным в тюрьме, Кудриным в «Яндексе» и военкорами по телевизору. Все как сейчас, только уже без той остроты невыносимости, которая сопровождает войну и которая за 11 месяцев тоже значительно снизилась, возвращаясь к пиковым значениям только время от времени – как в первые дни мобилизации. Представляя, что все как сейчас, только нет войны, уже не так просто найти повод для ежедневного «чтоб вы сдохли» – напротив, застойная перспектива кажется не очень совместимой с любыми сильными чувствами, и даже если сейчас это кажется невозможным, однажды они пройдут, и окажется, что без адреналиновых интервенций смотреть на окружающую реальность так же, как в 2022-м, уже не получится.

Окажется, что вещей, которые можно забыть и простить, гораздо больше, чем принято думать теперь. Окажется, что бытие определяет сознание, и что вопрос возвращения – для кого в страну, для кого

Гражданское примирение в том или ином виде наверняка станет ключевой потребностью послевоенного путинского государства. И хотя оно возможно только на государственных условиях, то есть в самой неприятной и унизительной для людей форме, запрос на него неизбежно будет так высок, что не будет повода и торговаться – года войны уже достаточно, чтобы все желающие смогли проверить себя на предмет существования вне системы или даже в противостоянии с ней. Это специфические обстоятельства, комфортные для очень немногих, а для большинства именно выход из этих обстоятельств и станет важнейшей послевоенной задачей, никак уже не увязанной с политическими порядками в России – грубо говоря, если Путин на месте, и если в стране все так же, это не повод оставаться в грузинской или прибалтийской неустроенности с неясными перспективами, когда в Москве тебя так и ждет прежняя жизнь, относительно легко восстанавливаемая. Все моральные установки, принятые во время войны часто под воздействием очевидной угрозы (мобилизации прежде всего), а то и за компанию, ждет испытание, несопоставимое по сложности с тем, что есть теперь. Легко клясться, когда назад дороги нет, а если она есть, и уже протоптана, и ты знаешь людей, которые по ней прошли и не пострадали? Радикалы будут кричать что-то в спину, но их голоса, теряясь в шуме ветра, будут только убеждать в правильности выбора.

Это, наверное, очень грустная перспектива, и стоит ее уравновесить каким-нибудь сдержанным оптимизмом, про который на самом деле все очень понятно. Единственной реальной преградой на пути будущих предательств, компромиссов и разочарований остается бескомпромиссность той стороны, безумие власти и готовность бенефициаров нынешней войны стоять на страже своих внутрироссийских завоеваний. От сложного выбора в послевоенном будущем всех может спасти только сама власть, если она решит, что никаких больше оттепелей и никаких гражданских примирений, только закручивание гаек, конфискация собственности и полицейская дубинка для недовольных. Нет оснований думать, что в российском обществе за 11 месяцев произошли какие-то необратимые перемены – необратимой кажется отмороженность власти, вот только на нее и стоит надеяться.

16 января 2023

Большая на самом деле сенсация. Человек пропадал почти год, пару раз попадая в новости как бессловесная фигура, которую сначала нашли и арестовали, а потом обменяли как военнопленного, и тут он вдруг нашелся, и какая тут может быть реакция – ну где ты пропадал, расскажи о своих приключениях, где прятался прошлой весной, как восстанавливался после плена, – а у него как будто неотправленное прошлогоднее письмо в черновиках застряло, что-то из тех далеких дней, когда и Путин обращался к украинским военным, уговаривая их свергать «нацистов и наркоманов», а на самом деле – себя уговаривая, что не зря все это начал и что возможна какая-то приемлемая для Москвы развязка. Год назад Медведчук с тем же текстом однозначно выглядел бы как ключевой элемент путинского спецоперационного замысла – он наверняка им и был, и, вероятно, будучи более вменяемым, чем его российский кум, предпочел не садиться на глохнущий на киевской трассе российский танк. Только теперь, когда российская сторона удерживает его буквально в заложниках, и когда его мнение ничего не значит (понятно же, что будь его воля, он так бы молчал и дальше), из него вытрясли программное заявление от имени «правильной» Украины, которое выглядит несопоставимо более нелепо и жалко, чем даже прошлогоднее путинское «берите власть в свои руки».

Жалко, нелепо, но в то же время и пугающе – если Москва вдруг озаботилась конструированием приемлемого для себя украинского политического поля, значит, еще более реальной кажется перспектива нового похода на Киев, десятков новых Соледаров на пути к нему, да даже и ядерного удара, в конце концов. Провозглашение Медведчука лидером «другой Украины» – заявка на новый сезон войны, но заодно и на дерусификацию Z-проекта как такового. Жалобное «То есть наши парни погибают за Медведчука что ли?» Антона Красовского заслуживает вполне однозначного ответа – да, именно, парни погибают за Медведчука, и если у парней и их тыловых вдохновителей были на этот счет какие-то другие версии, все вопросы к ним, зачем-то поверившим или захотевшим поверить, что у Владимира Путина в его военных или геополитических инициативах может быть какая-нибудь другая мотивация кроме как убить максимум людей во имя медведчуковского реванша. Все разговоры о «новых территориях», «внутреннем Азовском море» и прочем империализме – очевидно, в пользу бедных. Если представить, что «движение», заявленное Медведчуком, станет основой для государственного строительства пророссийской Украины, территория для такого проекта уже есть, и единственная интрига, связанная с ним, может касаться только того, готов ли Путин отдать Медведчуку и Крым, или же Крым пока еще поберегут для каких-то будущих важных нужд.

Самое смешное, что Медведчук во главе оккупированной Украины – наименее катастрофический вариант, как бы оскорбительно для украинцев ни звучала такая формулировка. Представим, что Путин взял Киев, ну и несколько

Другое дело, что это все сверх меры гипотетический разговор. Чтобы даже по совсем смолотым в труху городам и по нескольким слоям трупов российская армия дошла до Киева во имя Медведчука, нужна, очевидно, новая мобилизация, а еще согласие Лукашенко вступить в войну, а еще отказ Запада от новых поставок Украине оружия, а еще неготовность украинцев защищать свою страну так же, как в 2022 году, то есть много чего нужно, и наверняка хотя бы чего-то не случится, и весенне-летняя кампания 2023 года будет в итоге настолько тяжелой и безрезультатной, что ни о каком Медведчуке уже весной никто не вспомнит. Но сам нынешний его промельк – такое уже совсем избыточное, для тех, кому не хватало имеющихся, свидетельство тупиковости и бессмысленности всего путинского Z-проекта. Наш Гитлер снимает усики, переклеивает их на надбровные дуги и превращается в Брежнева – того, предфинального, «не приходя в сознание». Ему в его безумии кажется, что с Медведчуком – хитрый и остроумный ход, но нет же; если твоим последним доводом оказывается Медведчук, это прежде всего твое собственное банкротство, когда вдруг становится ясно, что у тебя не осталось ничего – ни страны, ни армии, ни роли в истории, только Медведчук.

19 января 2023

Двойное политическое убийство в центре Москвы средь бела дня – даже по нашим, 2023 года, меркам это событие нерядовое, и тем более странно, что в мирном и благополучном 2009-м оно не стало общенациональным потрясением. Если полистать сейчас архивы российских медиа за 2009 год, российская политизированная публика жила интригой, связанной с возможным противостоянием тогдашних президента Дмитрия Медведева и премьера Путина, в 2009 году оба заявили, что не исключают своего участия в президентских выборах 2012 года (Медведев уточнил, что с Путиным они договорятся, а Путин сказал, что слава Богу, у нас никаких выборов нет), самый модный политологический термин – тандем, о расколе которого хотя бы раз говорил или писал каждый уважающий себя автор. А убийство на Пречистенке – да, в общем, не такая уж и политика, и если не просто криминальная хроника, то, по крайней мере, эпизод противостояния субкультур, имеющий значение только для тех, кто вовлечен в соответствующую среду. Маркелова и Бабурову считало своими московское антифа-сообщество, и только для него день 19 января станет памятной датой, которую в течение нескольких лет подряд будут отмечать самым по тем временам значительным протестным шествием по центру Москвы. Но это – именно субкультура, до которой остальным обычно не бывает дела, и вот им, остальным, было тогда интереснее про раскол тандема.

Московские менты, следуя вечной привычке во всем винить жертву, через своего журналиста Перекреста объявят мотивом убийства ревность – в самом деле, молодой мужчина шел по улице с молодой женщиной, вы же понимаете, – но довольно скоро честный и амбициозный следователь Краснов (будущий генпрокурор) докажет, что нет, не ревность, а именно противостояние фа и антифа; по делу арестуют правого радикала Никиту Тихонова и его подругу Евгению Хасис, суд признает их виновными и отправит в колонию Тихонова на пожизненное, Хасис на 18 лет. Ультраправые подпольщики-убийцы – сюжет понятный, но по мере расследования силовикам придется приложить некоторые усилия, чтобы подполье так и осталось подпольем, а не выглядело частью большого провокаторского контекста, созданного Кремлем – сам Тихонов начинал в кремлевской газете «Реакция», одним из свидетелей, потенциально легко переквалифицируемым в соучастника, оказался знаменитый военкор «Комсомольской правды» Дмитрий Стешин, в суде прозвучит имя функционера созданного Кремлем движения «Местные» Леонида Симунина, которого Тихонов и Хасис считали своим «куратором из АП», а через два года после приговора в аэропорту Белграда задержат и выдадут в Россию (и он тоже получит пожизненный срок) политолога Илью Горячева, обвиняемого в организации убийства Маркелова и Бабуровой. Горячев – совсем не подпольщик, человек вполне публичный, многолетний сотрудник структур, подконтрольных Владиславу Суркову, второстепенный, но при этом настоящий кремлевский политтехнолог. Собственная организация Горячева называлась «Русский образ», она проводила мирные публичные мероприятия, в том числе знаменитый концерт на Болотной площади с участием группы «Коловрат», а теневым ее крылом была так называемая Боевая организация русских националистов (БОРН), помимо Маркелова и Бабуровой убившая еще несколько важных для тогдашнего антифашизма деятелей, включая судью Эдуарда Чувашова и активиста Ивана «Костолома» Хуторского. Иными словами, на протяжении нескольких лет в двух рукопожатиях от Владимира Путина (или Дмитрия Медведева, кому как нравится), под контролем и на деньги кремлевской администрации в Москве действовала банда серийных убийц, занимавшаяся политическим террором. Беспрецедентная политическая драма, отсылающая к золотому веку отечественного провокаторства времен Азефа или убийства Столыпина. Нет, разумеется, Владислав Сурков не начинал совещаний в Кремле с ненавязчивого «А давайте убьем кого-нибудь», но на совещаниях сидел, по крайней мере, один парень, который потом шел из Кремля к своим друзьям-подпольщикам и, видимо, так и говорил – давайте убьем.

Драма разворачивалась в начале десятых, и чем тогда жила политизированная часть общества, вспомнить несложно. Как можно забыть

Тот ужас, который внушает сегодняшнее российское государство – он ведь всегда был рядом, он не возник из ниоткуда 24 февраля 2022 года. И опыт сосуществования с ним, опыт жизни даже не в его присутствии, а под его сенью – в малых делах, в велодорожках и театрах, даже и в протесте в специально отведенных местах и по никем не оспариваемым правилам, – даже сейчас, когда только самый ленивый хоть раз не рассуждал о коллективной ответственности и путях выхода из нее, – тот опыт так и остается за пределами общественного зрения, вероятно, как раз потому, что он сложнее и болезненнее того, который приобретен за последние 11 месяцев. Мирный тандемный 2009 год – он начался с Маркелова и Бабуровой, закончился Магнитским, где-то между была Эстемирова. Российское государство на глазах выстраивало систему своих отношений со смертью, а никому до этого не было дела. Время, которое мы называем мирным, и которое действительно было мирным, было временем самого паскудного всеобщего компромисса, буквально – «знали, в какую сторону не стоит смотреть». В порядке пусть даже и простого самокопания – попробуйте вспомнить 19 января 2009 года, где вы были, чем занимались, что чувствовали, слышали ли об убийстве, как на него среагировали. Остальные ответы придут сами, главное начать.

20 января 2023

Установки ПВО на московских крышах – как будто прямая цитата из осени 1941 года, дальше только прожектора, дирижабли и ночные дежурства жителей; говорили же, что можем повторить, и вот вам пожалуйста. Но параллели с ВОВ официальная Россия и так выстраивает слишком навязчиво, это давно раздражает, и всерьез не воспринимается, поэтому оставим соответствующую риторику товарищам из телевизора, а сами подумаем, с чем на самом деле должна ассоциироваться военная техника на московских улицах. Да, понятно, что раньше это были не ракеты, а, как правило, танки; осень 1993-го и август 1991-го (а старожилы помнят и 1953-й, когда танки в город вводил маршал Жуков, чтобы арестовать всесильного Берию) – если в городе военная техника, значит, в стране большой политический кризис. Ракеты в Москве – наследницы не зениток сорок первого года, а танков 1991-го.

Между прочим, пусть это и совсем для ценителей, московская ПВО однажды даже была поводом для довольно серьезного кризиса власти – при раннем Брежневе, когда бровастый генсек был еще молодым, здоровым и воспринимался как компромиссная фигура, устраивающая все группировки в высшей номенклатуре, самой амбициозной из которых были «комсомольцы» – молодые консервативные функционеры, настроенные на возобновление дружбы с Китаем и реставрацию сталинизма. В июне 1967 года на пленуме ЦК, посвященном обсуждению неприятных для СССР итогов шестидневной войны, выступил один из «комсомольцев», руководитель московской парторганизации Николай Егорычев – «противовоздушная оборона столицы недостаточно надежна; существующая система все более морально устаревает, модернизация ее должного эффекта уже не дает, создание же новой системы ПВО столицы слишком затягивается», – вроде бы ничего особенного, но Брежнев все правильно понял, и, провожая Егорычева с трибуны, напомнил, что вопросы обороны Москвы – это исключительная его, Брежнева, ответственность, и делить ее с кем бы то ни было он не намерен. Через две недели Егорычев выйдет на новую работу – заместителем министра тракторного машиностроения, остальных «комсомольцев» тоже вскоре выдавят из власти. Получается, ПВО Москвы – вопрос не столько военный, сколько политический, и вряд ли что-то в этом смысле изменилось за полвека.

Лосиный остров, Тимирязевская академия, Таганка, Фрунзенская набережная и даже Рублевка – на карту украинской войны наносятся новые точки, но неизвестно еще, что впечатляет больше и что имеет большее значение – что российская сторона собирается отстреливаться от украинцев с московских крыш или что она заявляет об этом так громко, наглядно, почти натужно. Со времен Троянского коня известно, что скрытность в военном деле первейшая задача, и в принципе можно представить (оцените контекст – параллельно пресса пишет о завозе в Белоруссию российских солдат в топливных цистернах; даже если это неправда, ход мысли понятно какой – к будущим битвам надо готовиться так, чтобы никто этого не заметил), как можно было размещать эти ракеты таким образом, чтобы никто ни о чем не догадался – ночью, под видом каких-нибудь строительных работ, в каком-нибудь хитром камуфляже; люди ведь таким вещам в военных академиях учатся, они умеют, и если это не сделано, значит, публичность – когда при свете дня и на глазах у всех, – и есть если не главная, то точно одна из задач, которые сейчас решаются. Ракеты в Москве – жест политический, декларация, или, как было когда-то модно говорить, сигнал. Ну и как этот сигнал расшифровать – готовы отступать до Москвы? Не верят, что между Украиной и Западом сохранится договоренность не использовать поставляемое вооружение на «классической» российской территории? Можно об этом рассуждать, но сама по себе вероятность ударов по Москве даже в формате повторения того, что было в Энгельсе, выглядит сейчас почти нулевой, а защитные меры – избыточными.

Но если предположить, что декларация обращена не к военному противнику, а к собственному населению. Они ведь уже говорили о народной войне – и на старте мобилизации, и раньше. Если действительно хотят встряхнуть мирных москвичей, втянуть их в военный контекст, то нагляднее жеста не придумаешь – выгляни в окно, видишь пушку на крыше, вот, уже война у твоего порога, и даже если не пойдешь воевать, то, по крайней мере, терпи все сопряженные с

Понятно, что это такая романтическая и в любом случае не бесспорная версия, и вполне может оказаться, что расставить ракеты по Москве решил сам Путин под влиянием какого-нибудь духовника или астролога, ну или вообще провокацию какую-нибудь готовят, с них станется. Но в самом общем виде – да, перед нами эпизод не военной, а политической истории, и да, военная техника в центре Москвы так и остается понятным и очевидным признаком кризиса власти.

23 января 2023

На инициативу депутата Вяткина изъять из школьной программы «Архипелаг Гулаг» самая естественная реакция – он что же, не знает, кто эту книгу туда включил? Солженицын в школе – личное решение Путина, принятое после встречи с Натальей Дмитриевной Солженицыной, вызвавшейся по такому случаю своими руками сократить трехтомник, сделав более компактную, не пугающую школьников, версию для изучения на уроках. Дело было вскоре после смерти Солженицына, с которым у Путина в последние годы сложились особые близкие отношения, и слово, данное вдове едва ли не над гробом – Путин ведь не возьмет его обратно, даже если депутат Вяткин очень попросит, да? Ведь да? Ну скажите кто-нибудь – да?

Очевидный трагикомизм этой надежды сам по себе отлично характеризует и время, и Солженицына в нем. Как будто мы не знаем, в какой мере Путин хозяин своему слову, как будто не было многих других, куда более серьезных, чем какая-то книга в школе, обещаний, данных публично и потом преспокойно нарушенных, но дело даже не в этом. Если спор о книге на первом уже шаге упирается в давнее административное решение, и если первым аргументом в защиту оказывается ссылка на Путина, значит, нет никаких аргументов и никакого спора, и депутат Вяткин, каким бы ничтожеством ни был, более прав, чем защитники Солженицына – конечно, «Архипелагу Гулагу» не место в российской школе. Там, где «разговоры о важном» и «парты героев», где в программу по литературе только что вернули «Молодую гвардию» и «Как закалялась сталь» – зачем там «Архипелаг Гулаг», для чего, для кого? Что может быть вообще более несовместимо с нынешней государственной системой ценностей, чем антитоталитарный пафос, бескомпромиссное неприятие государственного насилия, человекоцентричность во всех проявлениях, да и в деталях – одобрение любого антисоветского вооруженного сопротивления («власовцы», «бандеровцы» – гарантированный инфаркт советского патриота), один положительный герой звонит в американское посольство, чтобы сдать секреты советской атомной разведки, другой зовет американскую бомбу на голову Сталина; это вообще законно?

Депутату Вяткину стоит пожелать, чтобы его идея не оказалась погребена под ворохом других, более насущных и политически важных. Солженицын именно сейчас и нуждается в том, чтобы в его двусмысленных отношениях с путинским государством была поставлена понятная и заметная точка. При его жизни Путину было важно иметь в хотя бы молчаливых союзниках человека с таким именем, и как он с ним заигрывал, все помнят – государственные награды (от Ельцина Солженицын ничего не принимал), экранизации на госканалах, цитаты про сбережение народа. После смерти – как будто инерция, уносящая вообще черт знает куда: вот Наталья Дмитриевна вместе с Путиным открывает памятник князю Владимиру, а вот экранизация «Ивана Денисовича» в дедывоевальском и примирительном (вплоть до «хороших чекистов») духе, а уже сейчас, во время войны – последнее издание Солженицына, тенденциозно скомпонованный сборник высказываний по украинскому вопросу, составленный, как указано на титуле, той же Натальей Дмитриевной, а зачем, можно только гадать – может быть, она и сама захотела защитить мужа от условного Вяткина ценой оправдания СВО цитатами из «Архипелага» и позднейших интервью, может, просто попросили, но выглядит это в любом случае так себе, и честнее будет даже не просто изъятие трехтомника из школы, а вообще запрет, нежелательность переизданий, какое-нибудь уголовное производство по «фальсификации истории ВОВ». Тоже, конечно, ничего хорошего, но заведомо лучше, чем посмертное привлечение к соучастию в путинской жизни по лжи.

И еще хочется дождаться, чтобы давление неосоветских запретителей встретило (вряд ли громкую, но даже и молчаливая подойдет) поддержку тех, кто привык быть во всем не согласным с российской властью – когда окажется, что Солженицын для них невыносимее Путина, это будет, по крайней мере, красиво. Традиционно в спорах о Солженицыне тон задают советские реваншисты, коллективный Гоблин-Пучков, но пожалуй, даже интереснее те, которые уже ни о чем не спорят, и для которых Солженицын безо всякого Гоблина давно находится за пределами исторической и художественной приемлемости. Советские суетятся, цепляются за фактические неточности, пытаются ниспровергнуть и сами не очень верят, что у них что-то выйдет. А те, для кого Солженицын – Сим Симыч из книги Войновича или портрет на стене у сорокинской Марины, давно его ниспровергли, и ладно «Архипелаг» – в их вселенной нет и «Матренина двора», нет вообще ничего. Для леволиберального российского мейнстрима Солженицын хуже Путина. В этих кругах Солженицын оказался отменен еще в глубоко допутинские, часто вообще советские времена – одни не выдержали «Красного колеса», другие – «Как нам обустроить Россию», третьи – «Двести лет вместе». Националист,

25 января 2023

Владимир Путин за одиннадцать месяцев так и не смог, хотя не раз пытался, внятно сформулировать цели украинской операции. В путиноцентричной системе это не очень большая проблема – за двадцать лет Кремль, помимо прочего, преуспел в воспитании чувств лояльных подданных, приучая их к тому, что власть всегда знает лучше, что делать, и не обязана никому ничего объяснять. Но претензия на народную войну, вовлекающая в соучастие и тех, кто не привык безоговорочно следовать политическим установкам (от аполитичных обывателей, подвергаемых в том числе мобилизации, до независимых лидеров общественного мнения из политических субкультур – националистов, неосталинистов и т.п.), уже привела к потребности в дополнительной, неформальной риторике, ориентированной на тех, кого так и не удалось выдрессировать в том духе, что начальство всегда право – даже если официальные лица путаются в показаниях, без какого-то понятного объяснения не обойтись.

Здесь, возможно, сработал тот же принцип, что и с самообеспечением мобилизованных – кто-то из умеренных провоенных комментаторов (Евгений Норин?) очень точно заметил, что как берцы и тепловизоры людям приходится покупать себе самим, так и идеологию они везут с собой на фронт в частном порядке. Но идеология – слишком громоздкая вещь, на практике речь идет о потребности в самых простых формулах житейского свойства, выводить которые пришлось тем же умеренным комментаторам (включая упомянутого Норина), сделавшим в феврале прошлого года ставку на Путина, но при этом все еще уважающим себя и не готовым поэтому всерьез повторять его пустые слова о денацификации, демилитаризации или тем более шизоидную конкретику про биолаборатории и что там еще было. Таким людям, очевидно, пришлось формулировать цели войны самостоятельно, и в какой-то момент консенсусной для тех, кто не готов к радикализму формата «убить всех украинцев», точкой зрения стало что-то вроде «уже не имеет значения, кто и зачем все начал, но если сейчас Россия проиграет, это приведет к гибели самой ее государственности, поэтому надо довоевывать и побеждать» (дальше – уже более факультативная дискуссия о том, что такое победа). За неимением других, и прежде всего официальных, объяснений, привязка перспектив войны к перспективам государства фактически стала сегодня самым убедительным аргументом в пользу войны. Второсортным, поскольку возник он уже сильно позже начала войны и призван убедить прежде всего самих сторонников войны в том, что все не зря – но все же аргументом.

Главная уязвимость его понятна. Проигранных войн, за которыми не следовало крушения государства, в истории несопоставимо больше, чем тех, которые оказывались фатальными для проигравшей стороны, то есть вероятность гибели России в случае, если украинцы отвоюют обратно Соледар или Мариуполь, если не нулевая, то, по крайней мере, как в анекдоте про динозавра – 50 на 50, а если кто-то настаивает на том, что соотношение должно быть другим, пусть как-нибудь (а как?) доказывает, одного утверждения недостаточно. Впрочем, недоказуемые аргументы сами по себе нельзя считать несостоятельными, отсутствие доказательств делает их вопросом веры, то есть просто переводит в другой статус, никак не снижающий их веса и значения, а даже и повышающий – практика показывает, что вера часто оказывается сильнее рационального расчета.

Поэтому продолжать этот разговор стоит именно в пространстве веры. Давайте поверим, что поражение в этой войне приведет к гибели российского государства, и будем исходить из этого. Война в этой конструкции оказывается необходимым условием выживания государства, его ценой, и тогда неизбежно возникает вопрос о приемлемости этой цены, особенно если учесть, что с каждым днем платить становится все сложнее, а единственной надеждой на благоприятную для Москвы развязку оказывается не зависящая от ее воли перспектива, что у противной стороны (у Украины или Запада, кому как нравится) однажды сдадут нервы. А если не сдадут – тогда в какой-то момент платить станет нечем, возникнет необходимость в выходе из войны, и окажется, что жизни и ресурсы расходовались зря.

Не будет преувеличением назвать именно такое описание войны, – «если проиграем, погибнет государство», – формулой очевидного исторического тупика, и конечно, можно считать прямой таран тупиковой стены приемлемым способом выхода, но было бы хотя бы ясно, что именно увидит в образовавшейся дыре тот, кто готов долбить стену лбом, и какова вероятность, что картина, которая там откроется, будет менее жуткой, чем то, что есть теперь. Допустим, разбитый лоб во имя сохранения государства – не так страшно. А жизнь, а тысяча жизней, а миллион? Или миллион много, а полмиллиона приемлемо? Сторонники «войны во имя государства» такой конкретики избегают, а она ведь интереснее всего. Сколько людей ты готов погубить, юзернейм, во имя того, чтобы Российская Федерация сохранилась в нынешнем виде? И самый жуткий вопрос – а собственно, зачем она нужна?

И менее жуткий, если хотите. А что конкретно мы сохраняем? Россия меняется каждый день, и даже с довоенной ее сравнивать уже пожалуй что и не стоит, сравните с той, которая была полгода назад, когда спорили о москвичах на верандах Патриарших. Россия начала 2023 года отличается уже и от

Уже не раз говорилось, что российская власть и персонально Путин фатально ошиблись еще на старте, полагая, что украинское государство не выдержит самого факта набега, Запад окажется расколот, и спецоперация так и не станет войной в полном смысле. Возможно, именно поэтому сторонники войны и избегают сейчас разговора о том, кто начал и кто виноват – это снижает весь драматизм, заменяя «экзистенциальный» вопрос о сохранении государства более приземленным вопросом об ответственности и о признании ошибки, из которого никакое государственное крушение автоматически не следует, а следует (да и то не гарантированно) конец одной конкретной политической карьеры. Почему-то об этом у нас мало говорят – вероятно, нет политических сил, приспособленных для таких разговоров, – но вообще-то это совсем не экзистенциальная и не исторически беспрецедентная, буквально рабочая ситуация – конкретный глава государства оказался неадекватным и не справился с возложенными на него обязанностями, принял преступное или ошибочное решение, преодоление последствий которого с этого момента становится самой насущной потребностью и для правящего класса, и для всего общества. Это не «Гаага», это не демонтаж государства, это один конкретный кадровый вопрос, с которого в любом случае начинается выход из войны и строительство (сейчас вообще непонятно какого) мирного будущего, и хотя, повторим, политических сил, которые реально могли бы сегодня добиваться отставки Путина, в России сегодня нет, сам он, понимая, что именно в его судьбу эта война и уперлась, повышает ставки и настаивает на том, что речь идет о каком-то исторически обоснованном всемирном противостоянии. Вычтите Путина из украинского военного сюжета, и окажется, что и России на самом деле ничего катастрофического не грозит, и Запад не настолько смертельный враг, и даже, о ужас, Украина до сих пор в состоянии быть пусть и не дружественным, но в любом случае соседним государством, отношения с которым будет выстраивать очень трудно, но не невозможно.

30 января 2023

Понятно, что переименование Волгограда наряду с захоронением Ленина и восстановлением памятника Дзержинскому на Лубянке – это такой неприкосновенный запас государственной манипуляции общественным мнением, неразменный рубль, который выбрасывается на стол, когда требуется отвлечь публику от чего-то более актуального и болезненного, и потом прячется в карман до следующего раза, и сейчас, конечно, тоже ощущение, что дальше разговоров дело не пойдет. Но разговоры в преддверии 80-летия сталинградской победы как-то громче обычного, а даже если и не громче – прошедший год сильно изменил все представления о допустимом, и невозможное когда-то стало теперь нашей обыденностью. Представить сегодня возвращение Волгограду имени Сталина несопоставимо проще, чем всего год назад. Даже когда Песков говорит, что вопрос о переименовании не обсуждается, выглядит это как аргумент в пользу того, что переименование случится – за этот год и Песков стал восприниматься иначе, чем раньше, приучил к тому, что если он что-то отрицает, то именно так очень скоро и произойдет.

Сталинград/Волгоград всегда был самым слабым местом хрущевской десталинизации. В апреле 1964 года, когда вся страна отмечала 70-летие Никиты Хрущева, не зная еще, что царствовать ему осталось полгода, советские газеты напечатали на первых полосах многословное поздравление юбиляру от ЦК и советского правительства – своего рода юбилейный тост, в котором перечислялись все ключевые заслуги Хрущева перед партией и страной, в том числе – участие в Волгоградской битве. Бывают такие вещи, о которых не задумываешься и принимаешь как должное, но стоит произнести вслух и сам же ахаешь – вот ведь абсурд. Волгоградская битва – но как еще ее назвать, если XX и XXII съезды партии твердо поставили задачу избавиться от последствий культа личности, и на эту формулировку, пожалуй, стоит обратить внимание; логоцентричная и идеократическая советская власть всегда уделяла гипертрофированное внимание словам, и это очень наглядный эпизод: культом личности в хрущевском СССР называли сталинизм, то есть весь террор, лагеря, коллективизацию, холодную войну – все завернули в, скажем прямо, не самую кошмарную на общем фоне практику возвеличивания Сталина (положа руку на сердце – был бы так ужасен сталинизм, если бы повсюду портреты и памятники, но при этом не сажают и не расстреливают?), и как следствие, избавление от сталинского наследия свелось в основном к сносу памятников, переименованию городов, колхозов и улиц, и снятию портретов со стен (а отмщение палачам или хотя бы роспуск колхозов – об этом и речи не было), зато – бескомпромиссно, без исключений, бульдозером. Даже бюстик на могилу поставят только при Брежневе. Даже детям поменяют паспорта, переименуют в Аллилуевых.

При этом с самого же начала было понятно, что если какой-то из артефактов культа личности может быть исключением, то как раз Сталинград – единственный сталинистский топоним, сумевший за время существования обрести дополнительный, не привязанный к культу и к идеологии смысл, прошедший испытание войной, ставший в прямом смысле конвертируемым – в Париже есть метро Сталинград, Сталинграду дарил меч английский король, имя Сталинграда с надеждой повторяли миллионы людей во всем мире, наблюдая за великой битвой на Волге. Чтобы считать, что город должен носить знаменитое имя, не нужно быть сталинистом, не нужно одобрять Гулаг, не нужно мечтать о жесткой руке. Сталинград – это военная история, славная победа, народный подвиг. Сталинград – нижняя планка массового неосталинизма, компромисс, который, будучи правильно поданным, не заденет даже

Неудивительно, что за вычетом двух первых, еще хрущевских лет, слухи о скором возвращении городу исторического имени стали неотъемлемой частью истории Волгограда – как минимум с 1965 года, когда накануне 20-летия Победы вся Москва говорила о планируемой реабилитации Сталина, и до сих пор, вот буквально до путинского празднования 80-летия окончания битвы. Если Путин не переименует город сейчас, слухи притихнут только до следующей громкой даты. Они будут всегда, пока город носит это серое и ни с чем не ассоциирующееся позднесоветское название эпохи культа безличности.

Стоит помнить, конечно, и о настоящем историческом имени этого города. Красивое, звучное, с многовековой историей – и совершенно бесперспективное с точки зрения современной социологии и топонимики. Во всех опросах на тему наименования Волгограда имя Царицын занимает почетное третье место из трех. За Волгоград голосуют те, кто не хочет никаких перемен и кто боится сталинистского реванша. За Сталинград – наоборот, реваншисты и с ними умеренные дедывоевальщики. А Царицын – как бы ничей; те, кого называют булкохрустами – они (мы) да, хотели бы возвращения этого имени, но сами прекрасно понимают, что шансов нет никаких. Но это если Путин не решится сейчас переименовать город.

А если решится, то окажется, что контекст уже совсем другой, чем в позднесоветские годы или чем даже несколько лет назад. На парижское метро ссылаться уже не получится – где он тот Париж, да и лучше французам (которым сейчас по телевизору грозят ядерным ударом) о таких вещах лишний раз не напоминать, а то они и свое метро переименуют, скажем, в честь батальона «Азов», с них станется. Сама реабилитация Сталина – людей, готовых протестовать против нее вслух, в системном поле не осталось, скандалить некому. Великая отечественная война – ну да, переименование города органично встанет в один ряд с другими эпизодами нынешней победоцентричной политики памяти российского государства где-то между георгиевскими ленточками и кинофильмами эпохи Мединского – это уже не советская история, это история путинской России, даже персональная биография Путина. Всемирная узнаваемость имени в нынешнем контексте – не более чем дразнилка для бывших западных партнеров, боевая слава восьмидесятилетней давности – утилитарный политработнический инструмент для украинской войны. Будучи помещенным на карту России 2023 года, Сталинград теряет все свое грозное историческое обаяние – это уже не Сталинград Гроссмана и Виктора Некрасова, это Сталинград Владимира Соловьева и Семена Пегова. Сталинград, не вызывающий ни восхищения, ни уважения. Сталинград, который после Путина не жалко будет стереть с карты России – уже навсегда.

Сейчас по довоенной инерции болеть за переименование Сталинграда должны неосоветские патриоты, коллективный Захар Прилепин, а бояться переименования должны, в свою очередь, олдскульные либералы круга «Новой газеты». На самом деле ни тем, ни другим не стоит тратить свои нервные клетки на этот, в общем, уже совсем пустой разговор. А для кого в этом сюжете действительно есть некоторая надежда – это как раз немногочисленные сторонники Царицына. Если мы хотим (а мы хотим), чтобы городу вернули его настоящее историческое имя – надо надеяться на то, что Путин решится переименовать Волгоград в Сталинград. В этом случае уже в ближайшем будущем город станет Царицыном – никто ведь не станет бороться за Волгоград, слишком уж никакое название. Видимо, первое имя города и кажется сейчас таким далеким, что путь к нему ведет через второе, напрямую нельзя. Хочешь Царицына – болей за Сталинград. А вот если город сейчас не переименуют, то он так и останется Волгоградом навсегда, потому что – ну и имя нейтральное, и переименование вещь дорогая и хлопотная, и вообще более насущных проблем всегда будет хватать. Чем больше советского в России сейчас, тем меньше советского в ней завтра, когда избавляться от него будут уже не как от советского (которое «ну это же наша история», «было много плохого, но много и хорошего», «давайте не огорчать ветеранов»), а как от путинского.

3 февраля 2023

Каким бы ни было послевоенное будущее России, в одиночку его она строить не будет. Даже иранско-каэндээровский вариант, кажущийся теперь крайне вероятным, может быть основан только на готовности Запада сосуществовать с изоляционистской диктатурой, которая, допустим, ни на кого вовне не нападает, торгует нефтью и газом, а что там внутри творится – до этого никому нет дела, и так лет на пятьдесят вперед. Противоположный сценарий – допустим, и после войны сохраняется нынешняя относительная бескомпромиссность с санкциями и неготовностью возвращаться к прежней терпимости, Путина додавливают, режим рушится, а с ним и государство, ну и дальше что-нибудь такое, чем пугает сегодня Путин и на что надеются радикальные его оппоненты – независимость каких-то регионов, денуклеаризация, де-что-нибудь-еще-зация – и дальше десятилетия трудной жизни на обочине мира. Из промежуточных сценариев – когда кто-то более умеренный сменяет Путина и проводит мягкую либерализацию оттепельного типа, налаживая отношения с тем же Западом и встречая в чем-то его поддержку, в чем-то – ту же бескомпромиссность (скажем, по крымскому вопросу), но в любом случае последнее слово будет опять же не за Москвой.

В какой бы роли ни оказался западный контрагент в российском завтра – грозящий ракетами из-под Киева натовский генерал, или чиновник МВФ, увязывающий очередной кредит Москве с какой-нибудь реструктуризацией угольной отрасли, – он, этот незнакомый пока герой, будет важнейшим действующим лицом российской реальности. Путину ли, анти-Путину ли, конфликтовать ли, слушаться ли, но в любом случае взаимодействовать с ним, находясь на более слабых, чем у него, позициях.

Строго говоря, так ведь всегда было, другое дело, что на каждом историческом витке поводов говорить о зависимости Москвы от Запада, в общем, не было – каждый раз, даже в девяностые (когда кредиты МВФ отдельно, а ядерный статус и положение региональной державы на постсоветском пространстве – отдельно), зависимость смягчалась чем-то еще – союзничеством во Второй мировой войне при Сталине, ядерным паритетом при Хрущеве, Брежневе и Горбачеве, «борьбой с терроризмом» при раннем Путине, и вот чем отличается наше вероятное будущее – видимо, тем, что даже формальных признаков, которые позволят разговаривать с внешним миром плюс-минус на равных, у Москвы не будет, украинская война уже ослабила ее позиции до исторического рекорда, и если даже нынешний Путин разговаривает с Западом все более жалобным тоном, то откуда взяться уверенным ноткам в голосах будущих российских лидеров, которым предстоит разгребать оставленные Путиным завалы?

Неизбежная слабость на грани зависимости – но и консенсусное понимание, что это ненормально. Память, в том

И вряд ли в этом смысле возможна какая-то принципиальная разница между неопутинистами у власти и какими-нибудь глубоко прозападными их сменщиками – в суверенитете будут одинаково заинтересованы и те, и другие, и не сказать ведь, что он может быть чем-то совершенно недостижимым. Стремление к цели в сочетании с общественным консенсусом и, что тоже вероятнее всего, равнодушием Запада, позволит добиться многого, ну и при удачном для Москвы стечении обстоятельств лет через тридцать опять, наверное, идти брать Киев, ну или Грозный, или Новосибирск – в зависимости от того, как к тому времени будет устроена географическая карта. Нет, по крайней мере, ничего, что внушало бы надежду на то, что российское движение по кругу может быть как-то нарушено вследствие даже серьезного исторического катаклизма, это как в истории про бородатого мужчину, похожего на Маркса – бороду-то сбрить можно, а умище куда девать. Возможно, с нашим умищем нам только по кругу и двигаться, сворачивать некуда.

Чтобы свернуть, нужно, наверное, отрефлексировать в том числе и путинский опыт, который в любом случае ценный – на старте хотели, чтобы экономика не зависела от МВФ, а политика от госдепа, к концу получили репрессии, цензуру и войну, но кто понимает, что из этого должно следовать, кто готов сформулировать это, условно – чтобы не было войны и террора, надо отказаться от складывавшегося веками представления о государстве и его роли в мире? Где кончается независимость и начинается изоляция, но и наоборот – где грань между открытостью и той зависимостью, которая (в каком-нибудь латиноамериканском формате из ХХ века) тоже не гарантирует обществу ничего хорошего, а плохое – очень даже.

Слово «суверенитет» само по себе содержит манипуляцию – понятно, что говоря о нем, Путин имел в виду собственное всевластие и независимость не столько от тех, кого он называл уважаемыми партнерами, сколько от общества, но даже с поправкой на эту манипуляцию – как противопоставить свободу суверенитету, и можно ли в наших условиях добиться и того, и другого. Вопрос остается без ответа и кажется неразрешимым, но, скорее всего, именно потому, что война не закончилась, Путин и его государство на месте, и есть иллюзия не пройденных пока исторических развилок. Но когда придет время отвечать на этот вопрос, лучше быть готовыми к нему.

6 февраля 2023

Едва ли не в тот же день, когда под Луганском выстрелом в голову тяжело ранили одиозного Игоря Мангушева, депутат Госдумы и профессор ВШЭ Олег Матвейчев выступил на тему «турбопатриотического майдана» как главной опасности для государства, и хотя не стоит сходить с ума, прямо увязывая эти два эпизода, в самом общем виде это, конечно, звенья одной цепи. Одиозные украиноеды, совпавшие в этот год с государственным мейнстримом, не перестали и не могут перестать быть для государства той группой риска, которой они были всегда – потенциально нелояльные, укладывающиеся во все системообразующие определения экстремизма и прочего бесспорного с точки зрения властей криминала. Кто-то реагирует на них словом, кто-то пулей. Забавно, что выступивший в роли обличителя турбопатриотической угрозы депутат Матвейчев – сам известный турбопатриот, чьи высказывания в том числе с призывом к прямому насилию не раз шокировали даже лояльную публику, и не стоит, очевидно, считать его сейчас транслятором официальной кремлевской точки зрения – придет время, мы услышим ее по телевизору, пока же Матвейчев выглядит как человек, которому зачем-то понадобилось отделить себя от упыриной части своего сообщества, ну и, не стоит забывать о его основной профессии, как ученый-политолог, совершивший, может быть, вполне важное открытие и предвосхитивший основную интригу послевоенной российской политики.

Об этом ведь с самого начала все говорят – война уже изменила общество, война вывела из маргинальности многих радикалов, война изменила прежние представления о допустимом в общественных отношениях, даже кувалду война легитимировала. И любой разговор о том, какой будет Россия дальше, невозможен без учета новых настроений и новых героев, тех людей, которые будут готовы принести собственный (или с одобрением принятый чужой, это большого значения не имеет) военный опыт и в политику, и в преступность, и, – тут слово «майдан», использованное Матвейчевым, вполне уместно, – в уличный протест. Это – вполне очевидное описание российского общественно-политического будущего, а все вопросы по его поводу связаны только с масштабами явления и с его стихийностью, а также с тем, сумеет ли власть (путинская, постпутинская, антипутинская) справиться с ним.

Первый, предварительный ответ на этот вопрос уже дали неизвестные, но вряд ли не связанные с российским государством люди, которые стреляли в затылок Мангушеву – опыт зачистки самостоятельных командиров Донбасса в 2015 году с точки зрения российской власти вполне можно считать успешным, а в способности государства к бессудным расправам сомневаться уже давно не приходится. Да и много ли тех, чья физическая жизнь по-настоящему угрожает устойчивости власти – кто сможет назвать хотя бы десяток имен, из которых можно было бы составить координационный совет турбопатриотического майдана? Начнешь перебирать, и окажется, что этот подневольный, этот продажный, этот еще как-нибудь уязвим, и самостоятельных пассионарных фигур полтора человека, да и те того же типа, что и Мангушев, который позирует с черепом, а Z-барышни ахают – мол, какой он милый. Но можно ли это конвертировать во что-то более угрожающее – да не факт же на самом деле.

Галерея лиц нового людоедского государственного мейнстрима, если вглядеться, довольно однообразная – в ней Пригожин со своими заключенными и переодетыми военными, Кадыров с бородатыми Героями России, новое журналистское сообщество из военкоров и подражающих им московских комментаторов, деятели культуры прилепинского типа, и нет в этом ряду никого, кого нельзя было

Трудно спорить с тем, что война породила новый тип публичной персоны с самыми радикальными представлениями о допустимом насилии и вообще о государственном идеале (грубо говоря, чтобы вся Россия была как ДНР или как Чечня), но нет оснований думать, что такие люди в принципе могут быть голосом народного большинства, чью заинтересованность в спокойной и благополучной жизни вряд ли сможет сломать даже самый пассионарный боевой лозунг. Рожденная войной турбопатриотическая фракция – да, наверное, ее можно считать потенциальной оппозицией, но оппозицией того рода, которая только и нужна для того, чтобы более умеренная на ее фоне власть показывала на нее пальцем и пугала ею обывателя, и в этом смысле роль, на которую нынешние Z-радикалы могут претендовать или, что вернее, которую им могут навязать и, возможно, уже навязывают, прямо наследует роли «красно-коричневых» в девяностые или «несистемной оппозиции» при довоенном Путине. Люди, не имеющие никаких шансов прийти к власти, но официально и навязчиво предлагаемые обществу как альтернатива ей, альтернатива нежелательная и пугающая и в этом смысле бесценная с политтехнологической точки зрения.

Чтобы справиться с турбопатриотической угрозой, российской власти не нужно будет даже придумывать ничего сверх того, чем пользовались поколения политических менеджеров Кремля при Путине и при Ельцине. Само существование потешной угрозы, на борьбе с которой делаются карьеры и состояния – не просто комфортное состояние для власти, она ведь вообще не знает и не помнит другой жизни. В каждый конкретный момент у нее есть то коммунисты, которые готовы утянуть страну в Гулаг, если не сплотиться вокруг Кремля, то либералы, которые хотят вернуть девяностые и устроить гей-парад. В обозримом будущем свято место займут те, кто хочет бесконечного похода на Киев, новых волн мобилизации, ядерного удара и военной экономики – те, от кого российского обывателя всегда защитит действующая власть. И, вероятно, второстепенное значение имеет то, кто именно будет действующей властью – воинственные оппоненты будут нужны и оттепельному преемнику Путина, и антипутинским демократам, если власть когда-нибудь достанется им, и кому угодно вообще. Нестабильные люди нужны для политической стабильности.

8 февраля 2023

Телеграм-каналы Z-направленности полны требований найти и наказать убийц Игоря «Берега» Мангушева, и нет более жалкого зрелища, чем люди, воспроизводящие бессмысленный ритуал, в который сами не верят, но понимают, что надо сделать вид, что грозят кулаком, шлют куда-то проклятия и требования, чтобы не так невыносимо было назавтра забыть о постигшей их беде и снова отождествлять себя с той силой, которая их же самих и пожирает. Такой договор, такая сделка – ты отводишь глаза, миришься с тем, что отвратительно и ужасно прежде всего тебе самому, зато – родина, зато – «те» еще хуже, зато – история когда-нибудь рассудит, и какие там еще бывают утешения.

Напрасно говорят, что 24 февраля как-то по-особенному разделило все на до и после. Уж года-то достаточно, чтобы заметить, что никто особенно ведь не сломался и не разочаровался, разделение осталось прежним, и даже по всем признакам действительно роковую и ни с чем не сравнимую веху наша вагонетка пролетела по накатанной колее, не снижая скорости. Кто был за, тот и остался за, кто был против, тот и остался против, готовые ответы на все возможные вопросы были написаны сильно заранее, и их оказывалось достаточно даже в самые сложные моменты – вспомним хотя бы Бучу, – и как-то нет оснований ждать, что инерции не хватит еще на долгое время, но хотя бы в такие моменты, когда кровавый встречный ветер обдувает лицо сильнее обычного – неужели нет повода для сомнений?

Любовь к Отечеству подвергается испытанию именно в периоды кризисов и катаклизмов, это нормально, естественно, но, видимо, доступный нашей исторической памяти прежний опыт любви слишком искажен ошибкой выжившего, а ключевое-то слово здесь – «испытание», которое не подразумевает заранее известного ответа, мол, выдержу, пройду, и даже больше – нет ведь обязанности его выдерживать, сохраняя любовь даже в тот момент, когда Отечество стреляет в затылок очередной своей жертве. Это даже не значит, что надо переставать его любить, но преступления во имя любви – вообще-то известный криминальный жанр, и года достаточно, чтобы даже самый верный патриот сломал себе шею, пытаясь отводить глаза от того, на что смотреть неприятно. Тот образ Отечества, который можно было видеть год назад и любить, погребен теперь под месивом из кровавого мяса и бетонной крошки, вымазан всяческим дерьмом, и вся возможная ныне любовь основана уже не на образе, а на допущении, что где-то там, в глубине, под слоем этого дерьма и крови, еще осталась та Россия, на которую смотреть ладно бы приятно – не страшно. Насколько это допущение верно, можно будет проверить через годы, когда внешний слой остынет и подсохнет, и можно будет начать его отдирать, надеясь, что под ним что-то осталось – а если нет? Такой хорошо знакомый по репортажам и кино о всяких бедствиях и катастрофах сюжет, когда в первый день спасатели еще прислушиваются к шорохам из-под обломков, но уж через год-то – уже ведь и не слушают, мрачно разбирают завалы, давно понимая, что́ обнаружат под ними.

И нет, мы не пишем ужастик, чтобы пощекотать нервы, и не пугаем тебя, патриот, тем, что под обломками ты найдешь некрасивый полусгнивший труп, да и пугать трупами в наше время – дело заведомо бессмысленное, война производит их в избытке каждый день, и их давно никто не боится. Нет, патриот, тут существеннее, что под слоем дерьма и крови и под осколками битого бетона ты найдешь свою любовь к Отечеству, ставшую топливом для убивающей машины. Найдешь свои надежды и иллюзии, да и страхи, наверное, тоже. И конкретно тебе, наверное, нужно будет пристальнее рассмотреть именно их, а не трупы, потому что

Понятно, что если бы в начале этой любви кто-нибудь честно бы сказал, что к куполам, березкам и Пушкину пакетом идет кувалда, многие бы крепко задумались, а другие многие даже и согласились бы, полагая, что кувалда в надежных руках – инструмент совсем не страшный и даже полезный. Да и теперь, когда кувалда уже в крови, и руки, которые ее держат, сами по себе страшные, корявые, татуированные, один вздохнет, что деваться уже некуда, а другой еще и разозлится на зудящего откуда-то сбоку неприятного резонера, который скажет «я же говорил». На самом деле и «некуда деваться», и злость на резонера – это уже шаг в правильную сторону от той любви, которая привела к кувалде, и следующий шаг дастся легче, потому что и абсолютного «некуда» не бывает – на самом деле всегда есть куда отползти, и резонер – да кто он тебе вообще, чтобы что-то о нем думать.

Это, наверное, вообще отдельный разговор, потому что слишком удобно в каждый конкретный момент соотносить свой собственный ад с чьим-то чужим. Видеть что-то неприемлемое – на Западе, или у украинцев, или у наших тех, кого по старинке называют либералами, – но самый неприятный для нашего человека собирательный образ либерального гея-бандеровца уже не справляется с тем, чтобы выгодно оттенить то, что осталось в Отечестве. Он ведь и кувалду едва ли удержит в руках, этот собирательный образ, да и вообще – приглядеться к нему, ну и чем он страшнее любого из тех, кто в этом году стал лицом России в украинской войне?

Может быть, с этого и стоит начать – уже ведь оглядываться на самом деле не на кого. Нет такого американца, украинца или либерала, который, даже если бы он действительно был реальной альтернативой пригожинцу или кадыровцу, был бы чем-то заведомо его хуже, страшнее, неприемлемее. Можно перебрать все хорошие новости, которые российская власть в этом году преподносила лояльной аудитории – присоединение регионов, восстановление памятников Ленину, колоссальный успех «Чебурашки» в кинопрокате, да что угодно, по верхней планке позитива – есть ли среди этих хороших новостей хоть одна, про которую можно бы было сказать, что во имя ее не жалко гробить страну и убивать людей? Хорошие новости, впрочем, никто уже никуда и не тащит, чаще военная риторика основана на чем-то совсем абстрактном – Запад, геополитика, славная история, – что ж, поищите и в этом абстрактном хоть одно слово, которое оправдывало бы хоть одну смерть и хоть один разрушенный дом. Раз уж Мангушев в эти дни на слуху, давайте с ним: «Игорь Мангушев отдал свою жизнь во имя великой истории», – так, да? Нравится?

Если так вышло, что для любящих Отечество людей 24 февраля не стало точкой слома, если время, в котором можно жить, ни о чем сверх меры не переживая, так затянулось, то, может быть, стоит отнестись к этой затянутости как к подарку судьбы (как бы это ни звучало) – именно сейчас, когда еще небо не упало на землю, и над душой не встал какой-нибудь неприятный надсмотрщик с глазами и повадкой мента, требующий покаяния и коллективной ответственности – именно сейчас еще не поздно отделить любовь к Отечеству от лояльности войне; здесь нет дедлайнов и сроков, и нет той инстанции, которая осудит тебя за то, что, скажем, до убийства Мангушева (или до любой другой даты, любой другой точки) ты не возражал против того, что делает Путин, одобрял войну или просто считал, что раз уж ввязались, проиграть будет еще хуже, да мало ли что – вот прямо сейчас, имея в распоряжении весь опыт этого года, рассмотреть его внимательно и увидеть, что в нем нет ничего, что оправдывало бы соучастие. Год ужаса, год безысходности, год ада – в нем нет пространства для энтузиазма, но мы видим, сколько людей его еще сохраняют, и разгадка тут одна – самообман и готовность отводить глаза.

Давно нет повода чего-то ждать от давно сложившегося антипутинского меньшинства, на автомате ставшего антивоенным, но не утратившего своих самых одиозных черт – ну и ладно, что о них говорить-то вообще. В большой реальной драме сегодня участвуют именно те, кто любит Отечество и кого эта любовь привела в пригожинско-кадыровско-симоньяновский тупик. Однажды из него все равно придется выходить, и на выходе будет давка, но пока ее нет – есть возможность осмотреться, ужаснуться, сказать, пусть и тихо, свое «нет» и дальше смотреть, во что это «нет» может обернуться – в протест, в отъезд, в молчаливое неучастие. Нет никого, кто имел бы право требовать от других подвига (и если кто потребует, пусть сам с порога идет к черту), но разве это подвиг – перестать поддерживать и одобрять чужие преступления, перестать прятать глаза, когда преступление оказывается чрезмерным даже по «их» меркам, оставить Путина и его людей наедине с тем, что они натворили. Отечество всегда заслуживает любви, но равнять любовь с соучастием – подлый обман. Патриотизм сегодня – быть против войны и против Путина, других его форм уже не осталось.

10 февраля 2023

Выстраивая систему подавления, запугивания, подкупа или обмана, диктатура стремится охватить все социальные слои, включая те, которые выглядят как ее опора, и здесь уместно буквальное толкование этого слова – у опоры нет права сказать «нет», у опоры нет голоса, она бессловесна и бесправна. Отношения власти с людьми в диктатуре – неравноправные, абьюзивные, основанные не на диалоге, а на односторонней связи, инструментами которой в равной мере служат и сила, и соблазн, но ни то, ни другое не подразумевает ответа, и права оставаться собой нет даже у самых благополучных лояльных диктатуре людей. Это очень неприятно, практически невыносимо, и неудивительно, что общим делом для всех, живущих в диктатуре, оказывается самообман, оттенки которого – да, понятно, очень разные, но идея одна. Между «мы лучшие в мире» и «падение режима неизбежно» разница не так уж и велика – по крайней мере, если оценивать степень соответствия реальности. И тот, кто убедил себя, что живет в согласии с властью, и тот, кто недоволен и готов протестовать, как бы ни отличались друг от друга, всегда будут вынуждены себя обманывать, чтобы сохранять даже не надежду, а самоуважение, хотя ни для того, ни для другого оснований нет. У общества нет голоса, но можно сделать

И если лояльное большинство готово делать вид, что власть и есть его голос и его представитель, то недовольные вынуждены искать или конструировать свою «мы здесь власть», которая позволит смотреть на происходящее не как на уже случившуюся политическую и государственную катастрофу, а как на продолжающийся процесс борьбы, результат которого еще не предопределен. Но не стоит спешить называть эту борьбу имитацией – поддельный драматизм никого бы не тронул, а источником неподдельного всегда будет борьба за само право быть той силой, которую все будут воспринимать как главную альтернативу имеющемуся режиму, хотя весь смысл диктатуры и состоит в безальтернативности, режим на самом деле безальтернативен и именно поэтому обречен – безальтернативность сама по себе есть тупик. Диктатура исключает конкуренцию, и чтобы кто-то действительно начал претендовать на власть, сначала нужен будет катаклизм, который разрушит вообще все, что есть при диктатуре.

Случится ли этот катаклизм – зависит от самой диктатуры и только от нее, и это тоже невыносимо, играть в такую лотерею, полагаясь даже не на судьбу, а на какие-то совсем случайные и необязательные обстоятельства. Эта невыносимость также порождает потребность в имитации и веру в нее – психологически комфортнее ощущать себя стороной противостояния, а не объектом подавления, и видеть в себе сторонника альтернативной политической силы, а не жертву диктатуры. Наверное, это естественные защитные механизмы, и нет смысла разоблачать их; в конце концов, сам по себе психологический комфорт в этих условиях – ценная и дефицитная вещь, то немногое, что позволяет не сломаться под очень сильным государственным гнетом. Люди и в концлагере имеют право выдумывать себе надежду, искать признаки скорого окончания кошмара, строить планы на потом, даже если сами понимают, что они, скорее всего, не сбудутся.

И вопросы здесь не к обществу, а именно к тем, кто оказывается готов ему подыгрывать в поиске иллюзий. Претензия на авангардную роль, попытка конвертировать массовое «против них» в столь же массовое «за нас», вероятно, просто не может не быть аморальной, и даже естественно, что все архетипические носители этой претензии от Ленина до Хомейни оказывались несопоставимо хуже тех царей и шахов, которым они приходили на смену. Тут сбой в самих правилах игры, в идее, что будущую свободу можно спроектировать при диктатуре, заявляя о какой-то силе как об альтернативе ей.

Реальный и единственный оппонент диктатуры – само общество, и претендовать на первенство в оппонировании можно только в ущерб обществу, это та же узурпация, только воспроизведенная в миниатюре в пределах недовольной части общества. В таких условиях речь может идти только о переустройстве политического тупика, а не о выходе из него. Источник же надежды если где-то и искать, то только в непредсказуемости катаклизма – он смешает карты всем, а дальше уже вопрос, кто чего хочет. При этом сама точка на горизонте (неизбежность того, что нынешнее безобразие однажды закончится) сводит докатаклизмную задачу общества к неамбициозному выживанию и сохранению себя, с точки зрения которого любое расходование времени и сил, даже просто эмоциональных, на любую абстрактную политику по своему смыслу, точнее, бессмысленности имеет ту же природу, что и уход добровольцем на войну, потому что какая разница, с кем отождествляет себя человек – с бабкой с красным флагом или с протестными аниматорами, в обоих случаях речь идет о размене собственного интереса на непонятно что, а времена теперь слишком суровы для любого легкомыслия и идеализма (что на самом деле одно и то же).

Если вам выпало жить при диктатуре, учите санскрит, укрепляйте здоровье, золото какое-нибудь покупайте, если есть на что – от диктатуры только в себя и можно уйти. Глаза на происходящее закрывать при этом не нужно, плохие новости лучше не пропускать, но не для того, чтобы самому становиться их героем, а чтобы не забывать, от чего именно ты спасаешься и чего избегаешь.

13 февраля 2023

Иноагентство Земфиры – странный жест государства, необязательный и скорее необъяснимый. Даже в иерархии «антивоенных» артистов Земфира находится сильно ниже тех же Максима Покровского или Монеточки, высказывания Земфиры на злободневные темы звучат не радикально и не очень громко, аудитория – ну вряд ли слишком молодежная, скорее люди тридцать плюс, уже переросшие восприятие гражданской позиции артиста как руководство к действию. Но ведь и сам поиск закономерностей в иноагентской политике государства – так себе занятие; имеющегося опыта достаточно, чтобы заметить, что никакой логики там и нет. Сидит кто-то в администрации президента, аппарате совбеза, на Лубянке или даже, почему нет, в минюсте, и, когда наступает пятничный вечер, он должен вспомнить сколько-то еще имен для внесения в список – нет ничего, что свидетельствовало бы о более системной работе и о более масштабном замысле, кого вспоминают, того и вносят. В эту пятницу вспомнили Земфиру.

И тут интереснее – что́ вспомнили. Можно подумать, что что-то из недавнего про войну, но уж кто этой войной не исчерпывается, так это Земфира, да и стоит ли вообще беспомощное «В Мариуполе полночь» каких-то ответных движений государственного механизма? Тут если вспоминать, то что-то другое, и российский чиновник, сорок ему лет или семьдесят, помнит, конечно, как появилась Земфира и что она значила для своего времени. Первый альбом вышел 10 мая 1999 года. 12 мая Борис Ельцин отправит в отставку премьер-министра Примакова, начнется эпоха, которая в конце концов окажется путинской. Земфира талисман этой эпохи. Начало ее – дефолт, слом и без того хрупкого бытового мироустройства девяностых, руины экономики и всеобщая мечта о возрождении, всеобщее желание наладить жизнь как можно скорее, желание работать и жить. Югославская война, кульминация давно копившегося разочарования в Западе, консенсусное чувство несправедливости, напрашивающееся замещение – бомбят Белград, а как будто Москву. Совсем немного до второй чеченской войны, она уже ощущается неизбежной, и когда новый (его тогда считали преемником) премьер Степашин называет ваххабитов мирным религиозным течением, ключевое слово здесь не «мирное», а «ваххабиты» – новый страх, новая угроза, которая вот-вот сбудется. Летом начнется война, летом назначат Путина, осенью будут взрывы домов, зимой будут выборы, и фоном до конца года – «привет, ромашки».

Журнал «Огонек» цитировал тогда пятнадцатилетнего актера Артура Смольянинова – «Попса кабацкая, а грузит – я гений, гений. Противно!», – кто бы знал, что в наше время они оба станут фигурами из одного ряда, антивоенными оппонентами государства. Тогда все воспринималось иначе, и Константин Эрнст, на правах почти соавтора участвовавший в

И, видимо, сползание в застой тоже общее. Третий (2002) и далее альбомы Земфиры не повторили успеха первого и второго (1999 и 2000), и найдется, конечно, музыковед, который это объяснит, анализируя песни, но в песнях ли дело? Аудитория – это общество, и потребность в новом голосе, сделавшая первый альбом общенациональной сенсацией – это эпизод общественной истории, идущий через запятую не с музыкальными новостями 1999 года, а с политическими, военными, социальными. В «Старых песнях о главном» 2001 года Земфиру поет Людмила Гурченко – возможно ли более наглядное признание статуса классика за артистом?

И статус такого классика максимально адекватен нулевым как таковым. Ты уже ничего не доказываешь, замолкаешь на годы, и лояльная пресса поясняет, что это из-за перфекционизма, но кто может это проверить? Критерий успеха в застое – не работать, быть адекватным времени – именно молчать, присутствовать только как имя, произносимое вполголоса и с максимальным почтением. Звезда, состоявшаяся на сломе эпох, в эпоху стабильности не сможет быть ни Пугачевой, ни Цоем, в эту эпоху можно быть только Путиным. Единственная ролевая модель – вот такая, когда в основе всего образ, вот эта натужная сакральность, немногословие, таинственность, и забота одна – рейтинг. Даже о Кабаевой и Литвиновой таблоиды написали примерно в одно время, но современники не заметили сходства. Когда в 2021 году вышел «Бордерлайн», обнаруживший пропасть между восторженными критиками и равнодушной публикой – как можно было не заметить, до какой степени воспевающая риторика неотличима от восторгов лояльных политологов после очередной исторической речи Путина, про которую понятно, что завтра никто ее и не вспомнит (а «Бордерлайн» – многие ли его переслушивают?). Вспомним и смутившие многих нападки на Гречку и Монеточку несколько лет назад; тут нужна, наверное, поправка на разницу темпераментов – или на то, что Земфира не может отравить или посадить молодых конкуренток?

Исторический тупик – он для всех исторический тупик. Земфира времен позднего путинизма не могла остаться похожей на себя раннюю в той же мере, в какой и Россия двадцатых не может быть похожа на Россию 2000 года. Но когда путинский чиновник нынешнего поколения спотыкается об антивоенное высказывание Земфиры, вряд ли он, реагируя на имя, имеет в виду нынешнюю тихую парижанку или предшествовавшую ей подругу Суркова и звезду вечеринок Петербургского экономического форума, нет, история всегда фиксирует наивысшее достижение, и Земфира для власти, как и для нас – символ того давнего подъема, действительно талисман эпохи, и голос того времени, когда все началось.

Не имеет значения, как зовут того чиновника, который вписывает ее сейчас в иноагентский список. Хороший чиновник всегда чувствует актуальную потребность системы, и сегодня она, видимо, в том и заключается, чтобы даже на совсем символическом уровне отказаться от того времени, когда власть и общество совпали в своих настроениях и надеждах, и когда Россия пережила, возможно, последний в своей истории общенациональный подъем, не понимая еще, к чему он ведет. Россия времен альбомов «Земфира» и «Прости меня, моя любовь» – несопоставимо более свободная, честная, живая, настоящая, чем теперь, она максимально не похожа на то, что есть сегодня. По той России можно скучать, но насколько невыносимо помнить, что и Путина нам дала та, именно та, Россия.

И, видимо, системе тоже невыносимо об этом помнить. Ту Россию Путин предал, переделал, испортил. Ему тоже не нравится, что он происходит оттуда – из эпохи «привет, ромашки». Система это чувствует, и тот клерк, который составляет списки врагов, понимает, почему в этих списках должна быть Земфира. Иноагентское клеймо ставят на последнюю допутинскую весну, на то время, когда еще можно было верить и надеяться. Земфира символизирует то время, в этом все дело.

15 февраля 2023

Годичной давности шок давно прошел, о рутинизации войны дурным тоном стало говорить еще летом, если не весной, но общая картина, отношение к происходящему – оно все равно из 24 февраля, апокалиптический образ, большая катастрофа, событие космического масштаба, увиденное глазами жертвы. Это впечатление статично, оно никуда не делось и от рутинизации не зависит. Даже год спустя – смотришь на топтание под Бахмутом и слышишь скрежет подземных рулей мировой истории, видишь Гитлера, испытываешь трепет.

И, может быть, от трепета и стоит уже избавиться. История страшная, но масштаб все-таки не настолько космический, и Гитлера в этой комнате нет, скорее Передонов. Все прежние попытки остаться в истории, мы видели их, и нет в довоенной практике Путина и его людей ничего, что позволяло бы всерьез считать их историческими фигурами. «Второй президент Российской Федерации» – и не более того, второй всегда второй, никуда не деться. Попытался Россию поднять на дыбы, но если это ваять, не фальконетовский всадник получится, а якутский петух – года достаточно, чтобы это заметить. Умение сделать несчастными миллионы людей, умение убивать и разрушать – оно не красит, оно несет проклятие, но не более того; чтобы быть Гитлером, одного этого умения недостаточно, но других, как давно понятно, у него нет.

Здесь тот же дефект восприятия, что и у среднего антивоенного активиста, настроенного на то, чтобы платить и каяться – он будет бегать за кем-то, кричать, мол, подожди, я сейчас заплачу и покаюсь, – а от него будут шарахаться, как от уличного сумасшедшего, потому что и масштаб вины, и вообще само допущение, что кому-то до этой вины есть дело – та же иллюзия, что и ощущение переднего края в противостоянии с Западом у военкора под Бахмутом. Вопросы уровня «кто и как будет платить за разрушенные города» будут решаться в рабочем порядке, без молитвенных стояний и симфонических концертов. Выкарабкиваться из неудобств каждый будет в одиночку, года достаточно, чтобы увидеть утопичность любой коллективной идеи в этом контексте. Отмена культуры – ну да, наверное, будут спорить о том, уместен ли Достоевский и исполнять ли Чайковского, но споры будут вести западные профессора, не соотнося при этом художников позапрошлого века с обывателями нынешней России. Деколонизаторов будут звать на какие-нибудь BLM-форумы сидеть у стеночки, не

Все разговоры о судьбах мира, которые решаются в эти месяцы – все в пользу бедных. Судьбы мира привязаны к другим факторам, и любые американские выборы значат больше, чем Бахмут. У нас на кону – только судьбы двух периферийных держав, не более, и если что-то изменилось за год, то только соотношение между масштабами одной державы и другой, а точнее даже, впечатление о масштабах. Те, кто недооценивал Украину, посрамлены давно, но это не значит, что они (мы) чем-то принципиально отличаются от тех, кто переоценивал Россию.

Война не сделала Путина злодеем космического масштаба, не сделала Россию новой ордой или рейхом, не изменила ничего на мировой карте, и это в равной мере плохая и хорошая новость. У тех, кто на обочине, меньше амбиций и возможностей, но и спрос с них меньше – последнее в нынешних обстоятельствах, очевидно, существеннее. Когда ты сделал что-то хорошее, а до тебя нет никому дела, это обиднее. Когда тебя уже почти уговорили, что ты во всем виноват, то, что до тебя никому нет дела – это уже надежда, это уже шанс.

Чем бы ни закончилась война, по ее итогам невозможен ни Венский конгресс, ни Версаль, ни Ялтинская конференция, а есть ли более точный критерий истинного значения войны, чем переустройство континента или всей планеты по ее итогам? Количество погибших на судьбоносность войны не влияет в принципе. Россия не станет мировым игроком, даже если сбросит ядерную бомбу хоть на Киев, хоть на Вашингтон (стал ли мировым игроком Бен Ладен после 11 сентября?), способность убивать – это просто способность убивать, к величию она не привязана.

Ни за столом, за которым решаются судьбы человечества, ни в клубе молодых европейских демократий России места нет; можно предположить, что путь ей один – в ось зла к Ирану и КНДР, и Путин уже не скрывает, что хочет именно туда, и, как бы комично это ни звучало, здесь и прячется вполне обоснованная надежда. Наши провинциальные гопники не дотягивают ни до Кимов, ни до аятолл, они до такой степени ничтожества, что и в клуб привычных мировых злодеев фейсконтроля не пройдут. Историческая роль постсоветской России, бывшая источником и общенациональной травмы, и ресентимента, и нынешних бед, остается неизменной с самого начала, и это могло быть отправной точкой для последующего прорыва хоть к звездам, хоть в ад, но некоторая справедливость в сочетании с иронией судьбы в том и состоит, что очевидной исторической возможностью воспользовались люди, чей потолок – таскать портфель за Собчаком. Программное кино эпохи – не про обаятельного киллера, попавшего в Америку, как все думали, а про пропавшего отца, который вдруг нашелся, начал издеваться над сыновьями, но почти сразу же погиб, и дальше им жить как-то самим.

17 февраля 2023

О том, что чеченские власти практикуют бессудные казни геев, первой написала несколько лет назад Елена Милашина в «Новой газете», и хотя преувеличением будет назвать ту мрачную сенсацию большим общероссийским потрясением, по крайней мере, сенсацией она действительно была. Образ кадыровской Чечни в российском общественном мнении складывался поэтапно, и сейчас уже трудно вспомнить массовое настроение середины нулевых, когда эксцентричность молодого диктатора не пугала и не шокировала – Ксения Собчак летала в Грозный закладывать с Кадыровым аквапарк, сам Кадыров разбрасывал банкноты на местном конкурсе красоты, Церетели ставил памятник Кадырову-папе, а потом его сносили и строили на его месте мраморную мечеть – много дурновкусия, много китча, но спроси любого тогда, что лучше, война или аквапарк с Собчак, ответ не был бы очевиден, наверное, только для Анны Политковской. В России нулевых кадыровская Чечня не воспринималась ни как угроза, ни как проблема. Первое убийство врага Кадырова в центре Москвы – Мовлади Байсаров, 2006 год, – кто сейчас о нем помнит, кого оно потрясло и шокировало? Спустя два года, когда под окнами Белого дома убьют Руслана Ямадаева, это уже как будто часть общественного договора – ну да, Кадыров может убивать где угодно, но только своих, чеченцев, за пределы полномочий обещал не выходить. Тогдашняя Чечня если чем-то и раздражала, то прежде всего расходами на нее – тем самым «Аллах дает». Митинговали – «Хватит кормить». Не убивать, кормить.

Последние предвоенные минуты, февраль 2022 года, кадыровские бойцы в Нижнем Новгороде утаскивают босиком по снегу жену федерального судьи Янгулбаева – ее ни в чем не обвиняют, она заложница, у чеченских властей претензии к ее сыну, но он за границей. Высшая точка кадыровщины – акт натурального разбоя в глубоком российском тылу. Чеченская тюрьма, куда увозят Зарему Мусаеву, уже имеет бесспорную зловещую репутацию, Милашина уже писала и о геях, и о других бессудных расправах. Когда Мария Захарова, отвечая финскому журналисту на вопрос о чеченских геях, предложила ему самому съездить в Чечню, звучало это как однозначное приглашение на казнь, и даже украинская тематика – где вы были восемь лет? – в сочетании с колоритом кадыровской Чечни произвела на свет шокирующее даже по тем времена дело Клыха и Карпюка, двух наугад взятых украинских пленных, этапированных в Чечню и запытанных до потери рассудка.

Зловещих сенсаций в те годы было много, в их числе убийство Бориса Немцова, и хотя в наиболее радикальных антипутинских кругах до сих пор считается хорошим тоном не верить, что осужденный за убийство Заур Дадаев действительно стрелял, а не назначен виновным, чтобы прикрыть каких-нибудь нечеченских силовиков – такая конспирология кажется избыточной, в конце концов, Дадаева публично защищал сам Кадыров, не столько настаивая на его невиновности, сколько беря на себя ответственность за убийство (вскоре после расправы над Немцовым в инстаграме Кадырова появятся прямые угрозы убийством Михаилу Касьянову, тогда еще одному из заметных оппозиционных лидеров), а противопоставлять чеченских силовиков нечеченским в те времена, скажем прямо, хотелось, да и поводы были, та же Милашина не скрывала, что разоблачать кадыровских убийц ей помогали федеральные спецслужбисты. Точки на тогдашней новостной карте легко складывались в контур неизбежной третьей чеченской войны, и, говоря о Кадырове, естественным казалось взывать к эмоциям нечеченской части силового сословия, к людям, воспитанным двумя войнами, терявшим товарищей от рук будущих

Это была отчаянная надежда на то, что феодально-фашистский анклав на юге России – аномальная зона, мутантное образование, основанное на трагических издержках недовоеванной войны, на выборе меньшего зла, да даже и на расплате за ужас первой войны, как угодно. Такой взгляд и тогда, конечно, был наивным, но надежда всегда наивна, а это ведь именно надежда и была – что большая Россия все-таки чем-то принципиально отличается от кадыровской Чечни, и что поставленный в основу местной государственности бандитизм и террор – это то, что терпят, а не то, чему завидуют и к чему стремятся.

Пространство для этой надежды и для всех связанных с нею допущений схлопнулось 24 февраля 2022 года. Все поводы думать, что у большой России есть какой-то иммунитет от людоедских практик Чечни, остались в довоенном прошлом. Нет повода разделять кадыровских бандитов и «обычных» федералов – это действительно единое государство, единое силовое сословие, единая система ценностей, и общее «Ахмат сила» на всех. Принимая Кадырова как терпимую замену войне и терактам, Россия приняла его полностью. Может быть, и есть где-то (где?) романтический офицер за пятьдесят, который видит в очередном «дорогом БРАТЕ» новое издание Басаева, но такого офицера никто не видел, зато нечеченские Басаевы – с кувалдами, с канцелярскими ножиками, с какими-то еще приспособлениями для пыток, – воспроизводятся повсюду в буквально промышленном количестве. Все, что шокировало в связи с Чечней в довоенные годы, выглядит теперь репетицией, успешно пройденным тестом, по итогам которого Российская Федерация наконец-то имеет право считать себя большой кадыровской Чечней со всеми вытекающими.

Никто уже, конечно, не помнит, но всего два дня назад в московском аэропорту Домодедово чеченские силовики при поддержке московских коллег похитили приехавшего из Нидерландов на похороны отца Идриса Арсамикова – в Чечне его считают геем и, скорее всего, теперь ему грозит смерть. Очередная жуткая чеченская сенсация не прожила и дня. Любое «да что же это творится» здесь будет наигранным и фальшивым – военный год стер грань между Москвой и Грозным, говорить о Чечне в третьем лице уже не получается.

24 февраля 2023

В поруганном Отечестве жизни уже нет и не будет дальше, и если первое, про сейчас, еще терпимо, то про будущее – кто вообще сталкивался с подобной невыносимостью? Лучший единомышленник – тот, который ни о чем не думает, а если думает – ну, пусть скажет, как он видит общее завтра с кем-нибудь, у кого этот год сложился чуть иначе, чем у него; чтобы после всего сосуществовать заново, ну совсем грубо – вернулась Земфира, а сцена занята Акимом Апачевым, и как-то, видимо, надо отменять его концерт, возвращать деньги за билеты, а сам Аким – кто-то ведь скажет, что его в тюрьму, хотя в кодексе ничего про песни нет, и следователь – даже если совсем юный, все равно сколько-то проработавший и заставший хотя бы дела о фейках, сам ничего не делал, рядом стоял, его и увольнять не за что, – и, значит, он листает кодекс, имея в виду, что надо подобрать статью для Z-певца, долистывает до какой-нибудь совсем неприличной экономической, сажает Акима Апачева за налоговую недоплату после концертов в Херсоне – так? Уже в таком виде нехорошая утопия, что-то в самом плохом смысле революционное, и, даже на минуту представив, захочешь, чтобы было наоборот, то есть да, вернулась Земфира, но пусть места хватит и ей, и Апачеву, и Чичериной, и Оксимирону, то есть вот зал, скажем, «Крокус», и в нем в понедельник бывший иноагент, во вторник бывший Z, ну и так далее вперемешку, и если, например, один артист встречается за кулисами с другим, то надо будет улыбаться друг другу, здороваться; или не обязательно? Лицо кирпичом, проходишь мимо, стараешься, чтобы было все равно, и он тоже старается, и если повезет, у обоих не сдадут нервы, хотя могут и сдать, и другие люди за кулисами с пониманием отнесутся к тому, что двое музыкантов подрались, но из зала этого не видно, и более того – в зале же примерно одна и та же публика, те же люди; хорошо, Аким Апачев слишком одиозно, но в Z-мире есть и Вячеслав Бутусов, а в эмиграции есть Гребенщиков, и уж у них-то публика часто буквально одна и та же, и ей когда-нибудь придется сидеть в одном зале. Или все-таки не придется?

От ответа сейчас уйти просто, но это сейчас, а наступит же однажды шесть часов вечера после войны, и как бы это ни выглядело – догорающие руины Кремля или свежие цветы под бюстиком Путина у кремлевской стены, – все равно ведь окажется, что пусть и через Турцию, но пора возвращаться из релокации, и из тюрем кого-то выпустят, и умеренных молчать уже не заставляют, и сайты не блокируют, и иноагентам амнистия, и вообще все позади. Кто-нибудь вообще представляет, как получится и получится ли вообще жить вместе, куда девать сказанные слова и сделанные дела, смотреть в глаза тем, кого за глаза ты как только и не называл? Вот меня называли, и хотя я знаю, что еще не раз на все прежнее наложится что-то новое, что перекроет и обессмыслит, но все равно – вот перед тобой человек, который персонально тебя обещал убить или посадить, с ним надо как-то выяснить отношения, или проехали, кивнул и сел рядом, даже светскую беседу вести никто не заставляет, сиди и смотри в другую сторону – но это конкретно твой темперамент, а кто-то другой никого не простил и предусмотрительно взял с собой нож; фактор ножа уже сейчас нельзя сбрасывать со счетов, и время работает и на этот фактор тоже, ножа уже стало больше, никто ни у кого его не отберет, да и если бы только нож – видели ведь и покрупнее предметы. Такая, видимо, будет популярная игра – в любой новой компании осмотрись и угадай, кто тут вооружен, кто опасен. Заманчиво.

Не будем драматизировать, выбор всегда есть. И если оставаться внутри общества, то выбор именно такой – мириться и прощать, обрекая и себя тоже на, возможно, вечный душевный дискомфорт, на необходимость терпеть в том числе и самых омерзительных людей вокруг (не забывая, что кому-то и сам ты омерзителен), или не терпеть и ориентироваться на необходимость завершить конфликт разгромом противной стороны, ну и абстракции тут ни к чему – вообще-то понятно, о какой именно стороне идет речь,

Это даже не вопрос, чего добиваться, скорее – чего хотеть, и говоря откровенно, каждый имеет право в том числе и мечтать, чтобы конкретный Аким Апачев гнил в тюрьме и плакал, когда ему в задницу засовывают швабру – почему нет, в конце концов. Просто и такой мечте надо честно смотреть в глаза и сказать себе вслух – да, мол, хочу, чтобы Евгению Пригожину разбили кувалдой голову, чтобы кровища, чтобы дергался сколько-то секунд или минут с разбитой головой, чтобы уборщица потом оттирала со стен мозговое вещество, чтобы останки зарыли в безымянной яме. Любая мечта имеет право на существование, но если она у вас такая, и вы ее скрываете – объясните, почему. Может быть, окажется, что вы боитесь не вида крови, а себя, того зверя, который внутри вас, и который не описывается известными формулами добра и зла? И тут ведь еще нюанс – думая о себе в этом ключе, вряд ли многие станут иметь в виду именно себя как оператора кувалды, нет, максимум – смотреть ролик в телефоне, а тот, кому выпадет убивать Пригожина – ну наверное, ему будет трудно успокоиться, и он захочет еще, и вполне может погнаться за вами или за мной.

И чтобы этого не было, остается, видимо, смириться с тем, что лучше без крайностей, что тюрьма – обычная честная тюрьма, без швабр – только для бесспорных преступников, а даже для Акима Апачева – ничего; он бездарный, он пропадет без войны, будет где-то тихо доживать, а имена повесомее (Певцов? Дюжев? Лепс?) – с ними тоже надо будет смириться, будет какая-нибудь кинематографическая премия, и даже если на сцене ее будут вручать Ахеджаковой, Певцов все равно будет в зале, и Дмитрий Назаров в заднем ряду или будет терпеть соседство, или сам на эту премию не придет, и лучше не прийти, наверное, даже может быть – лучше вообще не возвращаться ни через Турцию, ни прямым рейсом. Когда выбор между кувалдой для тех, от кого ты бежал, и примирением с теми, от кого ты бежал, лучше воздержаться от выбора, это нормально, ну и дополнительная хитрость – этого выбора же на самом деле пока нет, он возникнет только после войны и после Путина, и следует из этого что-то совсем ужасное – что война и Путин выгодны не только тем, о ком все привыкли думать в этом контексте, а когда все кончится, избавлением это станет только для непосредственных жертв. Для российского же общества разморозка путинской мерзлоты как раз и станет настоящим катаклизмом, тем, которого, пусть и каждому по-своему, в основном удается избегать и уехавшим, и оставшимся. И даже если все окажутся настолько благоразумны и ответственны, чтобы избежать крови, как избежать кала, который сейчас вморожен в каждый элемент общественной жизни?

Война все спишет – так говорят о воровстве, о неэффективности управления, о том, за что можно было бы пострадать в мирное время. Но вообще это более универсальная формула. Всеобщие публичные воспоминания о первом военном дне в соцсетях и в прессе – нет ли в них прежде всего желания спрятаться в тот первый день, когда случившаяся беда плотнее и дальше всего закрывала весь горизонт, давая почти законное право не думать о том, что будет завтра (да и наступит ли оно само). Сейчас, когда у всех уже есть этот годовой опыт, когда слишком многие раскрылись с самой отвратительной стороны, а представление о допустимом расширилось так, как никогда еще на памяти ныне живущих не бывало, по-настоящему страшным и невыносимым кажется именно будущее. Смотреть в него уже получается, но это в нем, а не в настоящем, нет ничего хорошего, и ты отворачиваешься в прошлогодний февраль, укрываясь им, как теплым одеялом. «Рио-рита, рио-рита, вертится фокстрот».

27 февраля 2023

Когда нынешние военкоры возмущенно вспоминают довоенные времена и «Гонку героев» под покровительством Ксении Шойгу (к развлекательному мероприятию дочки министра привлекали боевые корабли и авиацию), они кого разоблачают – бессовестное министерство или себя самих, которые, даже если их действительно тогда злили мажорские игры Шойгу-младшей, годами сидели тихо с умильными улыбочками, и ни одного злого слова ни про министра, ни про дочку, ни про зятя не говорили? А был ведь и военный год, когда в Z-кругах тоже никто публично не обращал внимания на Ксению с ее жизнерадостным мужем, у которых вообще ничего не поменялось, тот же военно-спортивный и военно-урбанистский гламур, одинаковый и в дни первых боев, и во время Мариуполя, и когда тонул крейсер «Москва», и когда раскапывали Бучу. Это была уже даже не неуместность, это был вызов, только кому, Шойгу-папе, чья волшебная репутация в патриотических кругах как раз с первых месяцев войны начала рассасываться, но еще работала инерция прежних, годами вручную создаваемых табу на критику, – или всем остальным во главе с Путиным от имени в том числе и министра, который, не умея и, возможно, не желая воевать, нарочно не стал задействовать ни семейный, ни административный ресурс, чтобы что-то сделать с дочкой и зятем – либо поставить их на службу СВО, либо увести куда-нибудь в тень, – и все их пляски на дубайских пляжах и идиотские челленджи были такой общесемейной фрондой, может быть, даже заявкой на отставку министра, о которой он явно мечтает и до сих пор не может добиться.

Разоблачать и ругать их стало модно (или можно) только теперь, в первую военную годовщину и, скорее всего, в рамках очередного и самого острого за все время публичного противостояния между кожугетовским министерством и Пригожиным. Несколько дней подряд Пригожин и его люди жаловались на организованный военным ведомством снарядный голод для «Вагнера», а потом все публичное возмущение как-то само собой переключилось на министерского зятя, лайкнувшего антивоенное высказывание Юрия Дудя (было еще «Z-быдло» в личке инстаграма, но с ним быстро разобрались, фотошоп – то ли пригожинский, то ли уже украинский, ЦИПСО такое любит).

Но это все аппаратный аспект, а есть же и эмоциональный, и не будем отказывать Z-общественности в человеческих чувствах – когда турбопатриоты ругают Столярова, заметно, что это не для галочки, он их действительно бесит и не может не бесить. «Если бы я был министром обороны, а мой зять выставлял в инсте задницу моей дочери, я бы позвонил ей и сказал», – Бог бы с ней с задницей, это ведь не про нее, это гнев и досада по поводу всего, и невзятого Киева, и оставленного Херсона, и сожженных колонн, и всей затянувшейся войны. Будь Шойгу менее бессмысленным и бездарным, будь в его деятельности хоть что-то, за что Z-общественность могла его хвалить, понятно, что в этом случае и к Столярову его нынешние критики относились бы спокойнее, ну вот как до войны, то есть никак. Теперь же на глазах сложился миф, в котором проваливающий все министр неотделим от зятя, лайкающего антивоенного Дудя. Потребность в антигерое из своих – прямое следствие военных неудач и обязательное их условие.

И тут напрашивается, конечно, самая очевидная историческая отсылка к последним годам Российской Империи, когда по мере увязания страны в первой мировой войне общественное мнение решало проблему невыносимости сочетания патриотической лояльности с недовольством военными делами и, спустя тоже примерно год после начала войны, нашло для себя, как многим казалось, приемлемое объяснение всем неудачам и противоречиям на фронте и в тылу, обвинив императрицу Александру Федоровну чуть ли не в прямой работе на немецкий генштаб. Теперь можно и пошутить о Столярове – какая империя, такая и императрица, – но тут интереснее про претензии. Императрицу обвиняли в шпионаже, зятя Шойгу обвиняют в лайке Дудю. Не в работе на украинский генштаб, не в каком-то взаимодействии с военным противником, а в лайке Дудю – понимаете?

Даже с поправкой на официальный иноагентский статус и такую антивоенную позицию, которую можно интерпретировать как проукраинскую, Юрий Дудь – бесспорный лидер российского медиапространства, законодатель медийных мод, знаменитейший и влиятельнейший русский журналист. Аудитория Дудя огромна, и даже те, кто не смотрят его выпуски, всегда оказываются в курсе того, с кем и о чем он говорил в последнем эфире – беседа с Оскаром Кучерой стала большим информационным поводом даже для аполитичных массовых таблоидов, Марию Певчих миллионы зрителей впервые увидели именно у Дудя, и так далее. Исторические выпуски Дудя становились первоисточником соответствующего знания для целого поколения вне зависимости от того, о чем именно рассказывал им Дудь – о Колыме, Беслане или о режиссере Балабанове. В этом жанре он уже занял то место, которое когда-то создал и занимал Леонид Парфенов. Другие медиа, в том числе государственные, следуя за Дудем, пытаются воспроизвести его технику и повторить его успех – так можно описать множество феноменов лояльных медиа в диапазоне от Антона Красовского до Надежды Стрелец. Дудь величина, Дудь фигура. Если для государства и для лояльных ему кругов лайк Дудю равноценен государственной измене, это плохие новости именно для государства, а не для Столярова или для самого Дудя. И хотя, наверное, говорить, что Дудь сам и есть Россия, все-таки было бы преувеличением, он, безусловно, Россия в гораздо большей степени, чем любой из тех, кто сегодня делает большие глаза, разоблачая Столярова как предателя. Невозможно быть предателем, лайкая Дудя – наоборот, это те, кого такой лайк возмущает, находятся в противофазе с Россией и точно не имеют права выступать от ее имени.

Это не делает блогера Столярова и тем более всю семью министра обороны как-то лучше и симпатичнее. Но такие эпизоды, даже мелкие, случайные, позволяют, глядя на происходящее, как на загадочную картинку, отчетливо вдруг увидеть, до какой степени утопична и бессмысленна сама идея, сопровождающая эту войну во внутрироссийских делах – переформатировать общество, перевоспитать его, вычесть из него если не все, то критически многое из того, на чем в довоенные годы держалась общественная жизнь и культура. В эту утопию уже не вписывается плоть от плоти (буквально!) путинской номенклатуры Столяров, завтра окажется, что кто-то из того же элитного слоя, о ужас, слушает Земфиру или смотрит Урганта. Во имя войны путинская власть предлагает России отказаться от многого, что определяло ее довоенный облик, и всякие материальные штуки типа «Макдоналдса» тут менее важны, чем имена, институции и культурные привычки, а это ведь самое интересное и трагическое – чтобы соответствовать тому образу, за который она воюет, Россия должна перестать быть собой и уже, наверное, перестает.

1 марта 2023

Новые репрессивные и запретительные законы (прямо сейчас Госдума принимает «поправки Пригожина» о наказании за дискредитацию добровольцев, до пяти лет) на фоне войны кажутся избыточными и необязательными, у власти и так хватает способов посадить своих критиков и удержать в молчании тех, кто критиковать уже не готов. Тем не менее производство новых законодательных ограничений остается бесперебойным, и ни об одном новом законе нельзя сказать, что он окончательный – мол, примут, успокоятся и больше не будут совершенствовать и так почти совершенное с репрессивной точки зрения законодательство. Нет, этому совершенству нет пределов, и пока заседает Госдума, пока работает телефонная связь между Старой площадью и Охотным рядом, между Лубянкой и Кремлем, фантазия не иссякнет. Что бы ни происходило вокруг, они придумают что-нибудь еще, и хотя новые репрессивные меры очевидным образом привязаны к войне, здесь нет даже повода для спора о яйце и курице – с гражданскими правами и свободами российская власть начала последовательно бороться задолго до нынешней войны и задолго до 2014 года, и если до какого-то момента государству в силу конъюнктурных (в том числе, вероятно, и внешнеполитических) причин приходилось маневрировать, то с 2012 года, когда главный внутриполитический конфликт оказался сосредоточен вокруг последствий Болотной, со своего курса Кремль уже не сбивался ни разу. И, как новости об очередном репрессивном законе выглядят раздражающим инфошумом на фоне военных сводок, так и сама борьба государства со свободой граждан сейчас кажется чем-то второстепенным в сравнении с войной. В нынешней обстановке главная

И это, конечно, ловушка. Война закончится, а потребность в свободе так и останется стерта. Даже тот, кто сейчас скептически относится к навязываемому властью требованию чем-нибудь жертвовать во имя военно-победных интересов, вдруг окажется готов жертвовать теми же своими правами и свободами, тем же гражданским достоинством, но уже во имя какой-то новой, более, как покажется, благородной, чем война, цели, будь то послевоенное возрождение или даже депутинизация. Как именно формулируется государственный интерес, значения, в общем, не имеет, предмет конфликта именно в том, в какой мере этот интерес может быть выше личности. И, возможно, именно сейчас, когда это кажется таким неважным, стоит прямо ответить, что ни в какой, и будущего это тоже касается.

Свое право чего-то требовать от граждан, принуждать их к тому, чтобы они чем-то жертвовали во имя высших целей, государство в России утратило на годы вперед. Нынешняя война располагает к тому, чтобы ретроспективно переоценить весь прежний опыт сосуществования с государством. Современники, которые с пониманием относились к «борьбе с терроризмом» начала нулевых, теперь готовы соглашаться с маргинальной некогда версией о причастности российских властей к взрывам домов в Москве. Те, кто верил, что Путин был в ярости, когда убили Бориса Немцова, признают теперь, что версия о чисто чеченской инициативе в этом преступлении выглядит неубедительно и наивно. Гораздо более частыми, чем пять-десять лет назад, становятся попытки переосмыслить казавшийся бесспорным опыт девяностых – в наше время трудно делать вид, что выборы 1996 года были честными, или что в 1993-м «наши танки расстреляли большевистскую сволочь». Наверное, в этот же ряд стоит поставить и самый свежий и потому неотрефлексированный опыт несвободы по обоюдному согласию, возможно, последний эпизод, когда готовность потерпеть и войти в положение вышла за пределы лоялистской среды и стала почти предметом консенсуса – 2020 ковидный год, локдауны и прививочная кампания. Не нужно быть антиваксером-конспирологом, чтобы сегодня признать, что слишком охотно тогда общество согласилось с репрессивным правом власти, не обращая даже внимания на то, что пандемический повод повлек за собой и некоторые немедицинские последствия – вспомним хотя бы, как оказалось, окончательный запрет протестных митингов, фактически действующий и до сих пор.

Чем важен ковидный пример – он позволяет увидеть изъяны привычной логики протеста. Ты недоволен тем, что тебя заставляют сидеть дома и вакцинироваться – значит, надо толпиться и отказываться от прививок? Да нет же. Бороться с пандемией надо, отрицать важность социального дистанцирования и вакцин не надо. Но не надо делать вид (а ведь все делали, и других голосов тогда не звучало!), что все происходящее нормально и естественно. Соглашаясь с властью в ее антиковидной политике, люди были готовы не обращать внимания на то, что происходящее с ними ненормально и унизительно, и как бы это смешно ни звучало, в 2020 году обществу не хватало хотя бы буквально нахмуренных лиц и ворчания. Даже если некуда деваться, право быть недовольным – важнейшее, базовое. А обществу навязали отказ от него.

Нетрудно представить, что было бы в России, если бы пандемия случилась сейчас. Те же маски, QR-коды и вакцины, но уже под лозунгом патриотизма и войны, «бабка с флагом вакцинировалась», «герои СВО соблюдают дистанцию», «антиваксерам кувалда». Чего вообще не отнять у войны – она все делает нагляднее, и стандартное «так надо» лояльного гражданина, будучи теперь подкрепленным кровью и разрушениями, уже не кажется безобидным, цена его огромна, и естественный вывод – что лучше ее не платить, – становится, может быть, самой очевидной политической программой.

Свое право что-то требовать у граждан российское государство за год войны утратило на десятилетия вперед. Само понятие государственного или национального интереса дискредитировано очень надолго. Все будущие попытки заменить неправильный путинский интерес на какой-то новый правильный стоит считать заведомым обманом и манипуляцией. Очевидно, такой подход затруднит достижение каких-нибудь амбициозных целей, но ведь и потенциал национальных амбиций Владимир Путин израсходовал в этой войне. Единственная амбиция, о которой нельзя забывать, связана со свободой и гражданскими правами – даже в ущерб тем государственным интересам, о которых говорят и будут говорить с трибун. Война, которая идет сейчас – только финальная серия длинного процесса лишения российских граждан свободы, поэтому и мечтать стоит именно о свободе, а не о чем-то еще.

Хотя бы мечтать, хотя бы понимать, что нынешние запреты, репрессии и ограничения – это ненормально. Ответа на вопрос «что делать» пока нет и неизвестно, когда и у кого он будет, но если человек забудет о ценности свободы, то однажды ему на вопрос о том, что делать, скажут, что надо копать Беломорканал. «Удивляйтесь, когда вас унижают», – было написано на обложке старого журнала; именно – удивляйтесь. Сейчас уже многое разрушено, многое будет разрушено, и что нужно прежде всего сберечь – представление о ценности свободы. Просто не забывайте о ней.

3 марта 2023

По поводу рейда «Русского добровольческого корпуса» в Брянскую область мнения ожидаемо разделились. Вооруженная вылазка на российскую территорию – такая гипертрофированная форма «донатов ВСУ», о которых спорили и раньше, просто брянский эпизод по понятным причинам нагляднее, чем просто перевод денег. Вот перед нами русские, которые согласны с тем, что единственная реальная и действенная форма противостояния Владимиру Путину – борьба с оружием в руках на стороне Украины, и жертвы среди мирных российских жителей (тут делаем поправку на то, что верить российским силовикам на слово не стоит, но в любом случае – при таких рейдах исключать потери среди мирных невозможно) не кажутся им достаточным аргументом против того, чтобы стрелять. Те же, кто счел их поступок недопустимым, сравнивают их с террористами чеченских войн и коллаборационистами Второй мировой и готовы относиться к ним как к врагу, заслуживающему смерти. Понятная разница отношений к происходящему, но где тут точка консенсуса – обе стороны не возражают против того, чтобы русские убивали русских, находящихся на стороне врага, и здесь ведь нет разницы, кто именно враг – недопустимости убийства русских нет ни там, ни там. Русский может (да даже – должен) убивать русских – сейчас с этим не спорит никто.

Другое дело – кто такой русский. Вечнозеленый довоенный разговор сочится теперь кровью и делается, по крайней мере, менее праздным, чем был когда-то. Российская официальная многонациональность, раздражавшая когда-то идеологов поколения Константина Крылова, стала важнейшим фактором в этой войне, в

Отдельный разговор – о том, кто именно заходил в брянские села. Уайт Рекс показывал украинский военный билет, а свой корпус называл подразделением ВСУ, и это нравится российской стороне, настаивающей на том, что брянский рейд был именно военной операцией украинцев, выполнением приказа Зеленского, эпизодом войны. Украинская же сторона свою связь с корпусом отрицает, и об участниках вылазки говорит как о не имеющих отношения к ВСУ россиянах, зашедших в село в рамках каких-то собственных внутрироссийских дел, к которым Украина отношения не имеет; российские симпатизанты украинской стороны, не готовые вслед за официальным Киевом играть в путинское «их там нет», предпочитают конспирологию, ищут гэбэшный след в действиях российских ультраправых, чувствуют запах Гляйвица и так далее. В общем виде – перед нами люди, от которых все отрекаются и все их гонят, ничьи люди, брошенные. Бабченковское «родина всегда тебя бросит, сынок» парадоксальным образом продолжает действовать даже при смене родины, то есть, видимо, ключевое слово в этой формуле не «родина», как все думали, а именно «сынок», в нем дело, это он, русский, устроен так, что не нужен никому вне зависимости от того, с какой именно родиной он себя связал. Русский – человек без родины, ничей человек.

Война всегда – высшая форма человеческой агрессии и озлобленности, это не то чтобы нормально, но так мир устроен. Агрессия и озлобленность не знают ни социальных, ни национальных границ. За заборами каких-нибудь калифорнийских вилл (или где живут самые благополучные люди на свете?) тоже редко царит гармония и счастье, но при этом интуитивно понятна разница между злым и агрессивным миллионером и таким же по характеру бродягой. Злой миллионер раздавит бизнес-конкурента, снесет историческую застройку ради своего нового дворца, уволит тысячу рабочих и мрачно уплывет в закат на своей яхте. Злой бродяга будет забивать до смерти ногами какого-нибудь такого же несчастного, а потом протопает кровавыми подошвами к ларьку, возьмет (как Путин и говорил!) паленой водки, забудется до утра, а назавтра и сам свою смерть где-нибудь найдет, а если не найдет, сядет на тротуаре и будет отпугивать прохожих своими бессвязными ругательствами.

Не Бог весть какая метафора, но в положение такого бродяги эта война загоняет русских вне зависимости от того, какой позиции придерживается каждый конкретный человек. Ты можешь быть за, можешь быть против, но участь одна – или злобно орать, или, если есть силы и характер, убивать себе подобных и умирать самому. Когда это все в теории, это не так невыносимо, но для того и существует практика – чтобы теория отливалась в пули, чтобы вытекала кровью, и чтобы можно было запоздало понять: в том, что получается при реализации любых идеологических концепций, нет ничего, что могло бы понравиться даже самому экзальтированному романтику. Что общего между тем, кто видит в брянском рейде оправдание для СВО, и тем, для кого вылазка РДК воодушевляющий знак будущей победы Украины? И те, и другие желают нам зла. Нам – русским.

6 марта 2023

Официальную версию покушения на Константина Малофеева скептики оспаривают с первых минут – и машина слишком скромная, и стояла черт знает где и без охраны, но строго по центру кадра камеры наблюдения, и бомбу отвинчивали уже в другом месте, то есть ехали к месту отвинчивания с бомбой. В общем, все неубедительно, верить не надо, но если бы речь шла только о вере. Чем неубедительнее сюжет, тем очевиднее, что перед нами провокация, а значит – каким бы сомнительным ни было покушение, последствия его будут самые несомненные. Какая-нибудь кампания по выявлению врагов, массовые аресты с последующими пытками и длительными сроками, а может быть, возвращение смертной казни или, чем черт не шутит, удары по центрам принятия решений?

Оптимистичный лоялист верит, что русские неонацисты, вставшие на сторону ВСУ, пытались убить патриотического олигарха Малофеева. Сочувствующий Украине пессимист предполагает, что речь идет о провокации, которая повлечет за собой самые мрачные последствия. И только реалист знает, что новость о коварном покушении исчезнет из лент уже к концу дня, и Малофеев, а также его заминированный «мерседес» окажутся забыты навсегда. Собственно, подсказка заключена в самой понедельничной сенсации – ФСБ сообщает, что помимо покушения на Малофеева люди из «Русского добровольческого корпуса» пытались взорвать газопровод под Волгоградом; это относительно давняя история, август 2022 года, тогда речь шла о таинственных правых радикалах, которые оказали вооруженное сопротивление и были уничтожены – ни имен, ни подробностей, и ни последствий. Эпизод, скорее всего, какой-то воображаемой борьбы, имеющей значение только в смысле отчетности, и если спустя полгода на этот сомнительный эпизод ссылаются, чтобы с его помощью доказать что-то еще более сомнительное – может, так и задумано, может, подмигивает внимательному читателю чекистский прессслужбист – не пугайся, мол, это наши конторские штучки, тебя не касаются, забудь.

И если сам Константин Малофеев вдруг верит сообщениям ФСБ и думает теперь, что его жизнь теперь никогда не станет прежней, и для всех теперь он останется тем самым, которого хотели убить украинцы – пусть он позвонит Владимиру Соловьеву и спросит, помнит ли тот о предотвращенном российскими спецслужбами покушении на него самого, Соловьева, в самом начале войны; Соловьев будет долго морщить лоб, вспоминать, потом припомнит – да, что-то было. Может быть, у Малофеева получится лучше запомнить страшную веху своей биографии?

Единственное последствие новости о покушении на Малофеева – она на несколько часов продлила жизнь сюжету с брянской вылазкой

Это особенность еще довоенной медийной политики государства, выстраивать новостной поток так, чтобы плохие новости терялись, забывались сразу же, не оседали в массовой памяти, не влияли на общественное мнение. Все получилось, справились, а дальше непонятно – то ли на это и был расчет, то ли само так вышло, но и с войной теперь сосуществует то общество, которое приучили не обращать внимания на плохие новости и забывать обо всем каждый день. Именно это приобретенное общественное качество позволяет так спокойно переживать и человеческие потери, и повседневные неудобства, именно благодаря ему нет ни политического кризиса, ни массовых протестов, но оно же, это навязанное беспамятство, не позволяет государству сыграть в народную войну, сделать необратимыми те процессы хотя бы во внутренних делах, на которые власть явно рассчитывает. Если о точках невозврата и красных линиях, о которых говорили в новостях утром, уже к вечеру все забывают – тот же принцип распространяется и на все остальное. Завтра можно остановить войну, отвести войска на какие угодно рубежи вплоть до пресловутых «границ 1991 года», простить всех, кого назначили врагами и предателями, да что угодно.

В отличие от режимов, основанных на идеологиях, путинская власть всегда ставила в основу своих отношений с обществом коммуникативные технологии, и на все общенациональные потрясения первых лет реагировала не как на большую человеческую трагедию, а как на медийный провал – после «Курска» с Первого канала убрали Доренко, после «Норд-оста» разгромили йордановское НТВ, после Беслана отменили выборы. Десятилетия тренировок не прошли даром – людей, готовых искать в новостном потоке признаки какой угодно беды, осталось заведомое меньшинство, остальные привыкли к тому, что нет ничего, о чем стоило бы помнить и, значит, переживать. Такая особенность массового восприятия реальности позволяет власти не бояться общества, но и не позволяет ей на него опираться, и если первое свойство уже который год обеспечивает доведенную до абсурда политическую стабильность, то второе еще только ждет своего часа, оно дает о себе знать лишь однажды, но заведомо фатально. Говорят, так было у Бузовой на концерте – она хотела прыгнуть со сцены в толпу своих поклонников, чтобы те ее держали на руках, но фанаты реалити-звезды устроены иначе, чем рокеры, они расступились, и артистка упала на пол.

8 марта 2023

«Даже в той ситуации, в которой мы живем сегодня. Даже в том ужасе, что нас окружает. Я по-прежнему считаю, что если у России есть хоть малейший шанс как-то выкарабкаться, то этот шанс связан с такими, как Собянин. Ну и еще Мишустин», – Ксению Собчак навальнисты ругают за рекламные контракты с собянинской мэрией, но этот пост вряд ли опубликован на правах рекламы; во-первых, трудно представить себе, что Собянин решился бы нарушать сложившиеся политические табу, рекламируя себя как альтернативу Путину, а во-вторых – кажется очевидным, что Ксения Собчак ровно так и думает, она действительно связывает с Собяниным шанс для России на то, чтобы «как-то выкарабкаться», и более того, если год назад такое прособянинское высказывание звучало бы и вызывающе, и глупо, то теперь оно если и дает повод поморщиться, то как слишком банальное. И дело даже не в том, что за военный год Собянин (ну и еще Мишустин) вел себя так, чтобы ассоциироваться с Z-политикой Путина в минимальной степени, ни в чем таком особенно не участвовал, ничего такого не говорил и на общеноменклатурном фоне выглядит действительно нетипично миролюбивым. Такое поведение, конечно, имеет значение, но дело, повторим, не в нем. В конце концов, российская политическая традиция и многолетняя практика приучили нас, что если кто-то из высшей российской элиты ведет себя как-то особенно (либерально или антилиберально), то это прежде всего потому, что такая ему отведена роль, а если понадобится, – и тут у всех перед глазами пример Дмитрия Медведева, – то и маркированный либерал в минуту сделается ястребом и одновременно вечным немым укором тем, кто к его прежней либеральности относился всерьез. Поэтому да, воспринимать Собянина как либеральную альтернативу Путину – общее место, но место ненадежное, основанное даже не на допущениях, а на надеждах, не очень уместных в наших условиях.

Хитрость здесь в том, что от каких-то качеств Собянина, от его дел и слов сюжет не очень-то и зависит. Реальный источник этой неуместной надежды – эволюция антипутинского радикализма по итогам первого года войны. На старте он представлялся единственной возможной альтернативой путинщине. Лимит на компромиссы оказался исчерпан, и все прежние игры интеллигенции с властью («Эхо Москвы», Высшая школа экономики, Гоголь-центр, «Подари жизнь» и т.п.) в обратной ретроспективе стали восприниматься как нечто заведомо недопустимое, если не повод для покаяния (каяться у нас если и любят, то понарошку, всерьез это довольно тяжело), то, по крайней мере, как урок на будущее – кто выстраивает взаимовыгодные отношения с властью, тот способствует ее обнаглению и в конечном итоге становится ее соучастником уже в бесспорных преступлениях. Здесь можно заметить, что выбор в пользу радикализма прошлой весной в значительной мере облегчила сама власть, в первые же дни войны свернувшая практически все проекты по вовлечению в свою орбиту нелояльных лидеров общественного мнения – ладно «Эхо», даже «Вечернего Урганта» закрыли. Власть сбросила все маски, разбила все витрины, и люди, еще вчера бывшие умеренно лояльными, но не готовые теперь маршировать с буквой Z, естественным образом укатились в пространство непримиримости, кроме которого на тот момент никаких альтернатив Z-кампании и не было.

В темной комнате сначала совсем темно, потом глаза привыкают, а лучше бы не привыкали – в более масштабной и трагической форме повторился опыт Болотной, когда люди, успешно нашедшие себя в медведевской оттепели, попали вдруг в одну компанию к малосимпатичным митинговым завсегдатаям и начали учиться жить по-новому – от митинга к митингу, от суда до суда. Кто-то из них, из тех,

И ты забиваешься в угол и, вспоминая лица из прошлой жизни, цепляешься за тех, которые кажутся хотя бы чуть меньшими людоедами и упырями, чем кувалдистский мейнстрим. Ты вспоминаешь Собянина, радуешься тому, что он и за этот год замарал себя по минимуму, домысливаешь за него его мотивы и намерения и, по мере того, как протестные лидеры шизеют и звереют, только этой надеждой и живешь – что остался рядом с Путиным еще кто-то нормальный.

Эта надежда действительно слабая, но в основе ее – «хорошо там, где нас нет», потому что там, где ты есть, ты уже всех увидел, все про них знаешь и понимаешь. Альтернативой они и могли показаться только в тот первый темный миг, пока глаз к ним не присмотрелся, но уж спустя год – кроме воображаемого Собянина (ну и еще Мишустина), верить не в кого. И что важно: если Собянин воображаемый, то вера в него – вполне реальная. Запрос на умеренность, запрос на антивоенную и вообще нормализаторскую инициативу в верхах – он реален вне зависимости от того, есть ли там люди, в которых действительно стоит верить.

За то, что такой запрос теперь существует, благодарить стоит тех радикалов, которые не сумели воспользоваться предоставленными им в прошлом году возможностями и предпочли израсходовать полученные авансы на давнюю внутривидовую борьбу («Венедиктов умнее… Это делает его врагом более опасным, чем Симоньян»). Столкнувшись с тем, что на антипутинской стороне сегодня тон задают мелкие и подлые люди, человек, сделавший в начале войны антипутинский выбор, будет искать альтернативу где-то в умеренных фракциях власти, и даже если там на самом деле никого нет, этот запрос, как всегда бывает в политике, неудовлетворенным не останется. Кого-нибудь в конце концов подсунут, может быть, сам Путин и подсунет – вот как Медведева когда-то. И, даже понимая, какое это фуфло, многие из тех, кто год назад не допускал такого для себя, скажут – ну наконец-то, пойду к Собянину (или Мишустину).

10 марта 2023

Конечно, было бы преувеличением сказать, что в России перестали обращать внимание на войну, не перестали, она никуда не делась; даже в нашумевшем выступлении Леонида Волкова сказано, что «нет во всем мире задачи важнее, чем положить этой войне конец». О войне у нас помнят, о войне у нас думают.

Что думают? Ну, например, что для Владимира Путина война уже стала основой его политической системы, и что спрашивать о целях уже бессмысленно, война будет фоном и для будущего избирательного цикла, и для всего остального внутриполитического и социально-экономического. Инициатива Путина по внедрению «паспортов семей мобилизованных» – она же об этом; если бы были планы закончить войну на днях, никто бы не стал придумывать никакие паспорта.

Еще думают, что Пригожину так и не удалось конвертировать свои военные успехи в политическое влияние. Слухи о митинге против Беглова оказались слухами, сам Пригожин жалуется, что ему отключили спецсвязь и выгнали его представителя из армейского штаба. В телеграм-каналах пишут, что региональные полицейские главки получили указание «усилить работу по» вернувшимся с фронта пригожинским бойцам.

Не игнорирует войну и массовая культура. В «Крокусе» триумфальные концерты главной Z-звезды Шамана, а иноагент Земфира выпускает самую внятную за все годы карьеры политическую песню «Родина». Зять министра Шойгу блогер Столяров ведет на СТС шоу «Большой побег», что злит патриотическую публику – какое может быть шоу, когда война?

О том, чтобы дети в школах переставали изготавливать окопные свечи, речи тоже пока нет, и что касается детей, дебютант месяца – мальчик Федор из Брянской области, которого уже можно назвать новым живым военно-патриотическим символом России, третьим после бабушки с флагом и мальчика Алеши в танковом шлеме.

Войны в воздухе много, война на любой вкус – патриотический, антипутинский, просоветский, националистический, левый, правый, либеральный, какой угодно. Война как политический лозунг, война как песня, война как фактор в экономических выкладках, война как элемент политической интриги. Война как радость, что власть перестала заигрывать с Западом и внутренними либералами, война как надежда, что однажды у Путина все повалится, и сам он тоже, и дальше можно будет строить свободное будущее.

И чем больше войны – тем меньше войны. Чем органичнее она вписывается в жизнь, тем уютнее, что ли. Тема для ни к чему не обязывающего разговора, можно о погоде, а можно о войне. Сериал. Года хватило, чтобы довести реакции до автоматизма, нащупать телефон или пульт от телевизора получается и с закрытыми глазами. Страшное видео, трогательное видео, смешное видео, какое угодно.

Когда после назначения Суровикина наносили удары по украинским городам, это вызывало сильные чувства, кто-то радовался, кто-то ужасался, а если кто предпочитает безэмоциональную аналитику – тоже интересно, борьба башен, усиление группировок, ослабление группировок. Когда Иран стал поставлять беспилотники, тоже было интересно – надо же, Иран. Брали города, оставляли города. Любые новости прошлой осени, которые тогда будоражили – они ведь и сейчас на месте. «Во всех городах Украины объявлена воздушная тревога», – и кто, листая ленту, споткнется о такое нынешней весной? На каждый чих не наздравствуешься. Стреляют по Киеву «Кинжалами» – кто это вообще заметил? А кто заметил, у того первая мысль какая – много ли их у России, и что будет, когда закончатся.

При непрерывном наблюдении (а оно у всех плюс-минус непрерывное) это не так бросается в глаза, а отвернешься ненадолго, вот хотя бы на день, когда все («все») обсуждали Волкова с Венедиктовым, а потом посмотришь заново и прямо очень заметно – войны так же много, как год назад, но уже полностью вымыто человеческое измерение, нет его. Огромная и

Понимая ненормальность такого восприятия, догадываясь, что равнодушие не может быть ограничено какой-то одной темой из новостей, и рано или поздно за кадром окажутся и все остальные человеческие чувства, даже любовь – может, стоит уже как-то искусственно возобновлять в себе человеческое? То есть сознательно выделять, допустим, час в день, чтобы порассматривать фотографии разрушенных домов и мертвых тел, почитать посты родственников во «Вконтакте» по ссылкам из «Горюшка», представить, что в могиле или под обломками не кто-то незнакомый, а тот, кого любишь – инструкция, как будто для какой-то гимнастики для пожилых, но иногда нужна и гимнастика. Искусственно возобновлять в себе ужас и скорбь – ничего ненормального, как искусственное дыхание. Ненормально как раз считать более важным что-то другое. Ежедневные смерти ни в чем не виноватых людей не заслуживают того, чтобы не замечать их и не думать о них.

15 марта 2023

Люди, которые переживают о том, что российская оппозиция вместо того, чтобы объединяться и что-то делать полезное, скандалит и ссорится – они что имеют в виду? Чтобы на какие-нибудь очередные муниципальные выборы в России пошли какие-то консолидированные антивоенные кандидаты? Чтобы акции антивоенного и антипутинского протеста (ладно, даже не в России, в России они запрещены) проходили регулярно и по какому-нибудь графику? Чтобы общение с еврочиновниками и американцами на актуальные санкционные и еще какие-нибудь темы шло в организованном порядке, и чтобы в приемных не толкались представители конкурирующих структур?

Военный год показал, что политических сил, которые могли бы деятельно оппонировать Владимиру Путину и представлять, прежде всего за границей, интересы той части российского общества, которая недовольна войной – таких политических сил не существует в принципе. То, о чем можно было догадываться и задолго до войны (скажем, во времена координационного совета), в военных условиях стало более наглядным – до войны были хотя бы формальные точки приложения протестной активности, выборы или митинги, теперь же их нет, и быть антипутинским политиком значит либо сидеть в тюрьме, либо ездить по западным столицам, делая вид, что ты кого-то представляешь, и выдуривать всевозможные авансы от плохо разбирающихся в российских делах иностранцев.

Человек, который сочувствует оппонентам Владимира Путина, может смотреть их эфиры на Ютубе, читать их перепалки в твиттере, поддерживая их лайком, донатить. Медийная активность – в общем, это единственное, о чем можно говорить всерьез. Каналы ФБК, Ходорковского, Каца или Светова – медиа, существующие по давно сложившимся медийным законам и конкурирующие с «Дождем», «Живым гвоздем» или русскоязычными проектами иностранных редакций типа «Бильд». Кац как говорящая голова в интернете может быть более или менее интересен и убедителен, чем какая-нибудь другая говорящая голова, условный Плющев. Все остальные различия между ними – не более чем иллюзия. Плющев или Венедиктов называют себя журналистами, Кац или Светов – политиками, но ни документов, ни доказанных фактов, которые бы свидетельствовали о разнице между ними, у них нет. При этом положение Плющева более выигрышное – он равен себе и не пытается никого убедить, что кроме производимого контента он ценен чем-то еще.

Российский оппозиционер – несуществующая профессия, что-то вроде инфоцыганства, только хуже, потому что для стандартного коуча из Ютуба его аудитория – инструмент прямой монетизации, которая и служит целью всей игры, а антипутинский политик сам не в состоянии объяснить, что и зачем он делает (и хорошо, что не объясняет, все известные попытки выглядели совсем неприлично – см. эпизод с паспортами «хорошего русского»). Михаил Ходорковский анонсирует какую-то антивоенную конференцию в Брюсселе в мае и предварительные встречи российских оппозиционеров на правозащитном мероприятии в Берлине – что они там будут делать, согласовывать графики встреч с еврочиновниками или делить портфели в воображаемом будущем правительстве? Что бы ни делали, интуитивно хочется держаться от них подальше – да люди и держатся. Условный Оксимирон, дающий аншлаговые концерты в Стамбуле или Лондоне, для тех, кто уехал от войны, уже стал несопоставимо более бесспорным лидером и точкой сборки, чем любой из участников анонсированной Ходорковским «встречи антивоенных сил». Идешь на концерт и понимаешь, что ты не один, что единомышленников у тебя даже в чужой стране – вон сколько, а что касается конструктивной программы, так ее и у политиков нет, а Окси хотя бы музыку поет.

Имитация политической борьбы и в довоенные годы была основной проблемой антипутинских сил в России, и их беспомощность в ситуации, когда власть сама ликвидировала прежние формы протестной активности (а не ликвидировала бы – так бы и митинговали сейчас, так бы и выдвигались на выборах или призывали умно голосовать), можно назвать гораздо более важным итогом военного года для антипутинской среды, чем даже скандалы с Волковым или Венедиктовым. Разумнее всего сейчас им было бы хотя бы признать очевидное и перестать делать вид, что они кого-то представляют и на что-то претендуют. Сосредоточиться на медийной деятельности, и если договариваться между собой о чем-нибудь – да о времени прямых трансляций, чтобы несколько эфиров не шли одновременно, отбирая аудиторию друг у друга. До войны имитация политической борьбы служила по факту несменяемости власти, теперь она служит войне, а любые «съезды народных депутатов» и «форумы свободной России», которые и

Отсутствие возможности на равных оппонировать российской власти – обстоятельство, вызванное многими факторами, среди которых невысокие организаторские качества оппозиционеров далеко не первое. Но само право на что-то претендовать начинается с признания объективного положения дел, которое сегодня заключается в том, что никакой российской оппозиции не существует, и никаких политиков, способных и имеющих право говорить с Западом и российскими властями от имени недовольной войной части общества, нет. Когда в них возникнет потребность, они появятся, пока же хватит шарлатантствовать и инфоцыганствовать. От прошлых волн эмиграции остались достижения в искусстве, в науке, в бизнесе – самыми неуспешными и забытыми оказались именно политические структуры. Нет оснований думать, что сейчас что-то будет иначе.

17 марта 2023

Инициатива Михаила Светова снять санкции против «рядовых россиян», в общем, провалилась – количество подписавших петицию совсем не впечатляет, зато впечатляет реакция тех лидеров общественного мнения, на чью поддержку Светов, очевидно, рассчитывал, и прежде всего Михаила Ходорковского, среагировавшего на предложение Светова громче всех и радикальнее всех, если считать радикализмом в российских координатах усредненную украинскую позицию – хороших русских не бывает, отвечать должны все, долой рашизм.

Мизансцену украсила бы, наверное, массовка из «простых россиян», которые бы вздохнули – да, мол, надо с нами пожестче, – и разошлись бы по своим углам готовиться к неизбежному наказанию и покаянию. Но такой массовки здесь как раз и нет, и, может быть, это и есть самое обнадеживающее во всем сюжете. Отключенный SWIFT, заблокированные международные сервисы, усложненное получение виз – шоковые приметы прошлой весны, именно прошлой, хотя понятно, что ничего никуда не делось, но понятно также, что те, для кого это было насущной потребностью, за год (на самом деле не за год, быстрее) заново научились смотреть сериалы, пить кока-колу, одеваться в брендовую одежду, а заодно освоили карту мира, обнаружив, что она не исчерпывается шенгенской зоной, и безвизовые страны пригодны для эмиграции и туризма иногда даже в большей степени, чем те, куда было принято ездить до войны.

Реакция Запада на развязанную Путиным войну действительно ударила по миллионам русских, и действительно нет оснований считать, что причинение неудобств обывателям по принципу коллективной ответственности как-то ослабляет путинский режим или приближает окончание войны. Но и эта дискуссия осталась где-то в прошлой весне, и что интересного в том, чтобы спорить о давно случившемся. Нация, за три десятилетия пережившая несколько полномасштабных социальных и экономических катастроф, давно усвоившая в отношениях и с государством, и со всей окружающей реальностью, что полагаться можно только на себя, и верить кому-то, ждать от кого-то поддержки и помощи не стоит в принципе – эта нация и в военно-санкционных условиях доказала свои самые высокие способности выживать, подстраиваться под изменившиеся обстоятельства, уклоняться от ударов, вставать после падений. Не будет иронией считать это признаком истинного величия – оно ведь и приобретается в испытаниях, которых чем больше, тем сильнее выживаемость. Мы берем, когда дают, и бежим, когда бьют; не верим, не боимся, не просим. В пять часов утра пробьет подъем молотком об рельс у штабного барака – мы просыпаемся, мы живы. Другой бы умер уже, а мы нет. Внутренний либертарианский рай, рассредоточенный по времени и пространству.

В прошлой же весне остались разговоры о русской Тихановской, которой, как уже тогда можно было понять, не выйдет из публичных оппонентов Путина – это, наверное, до сих пор можно считать законным поводом для зависти по отношению к белорусам, у которых за границей есть политическое представительство, пусть и слабое, но, по крайней мере, располагающее ресурсами, чтобы вывести их из коллективной ответственности за установившуюся в их стране диктатуру. У нас Тихановской нет, наверное, с ней было бы лучше, но так-то – как привыкли давно жить без полиции и без суда, так и без политического представительства давно живем и на него не рассчитываем, и кто оказался в дураках – те, кто претендовал на то, чтобы быть таким представительством. Социальная база расползлась по углам по обе стороны границы, никто никого не представляет, и, может быть, суета последних дней (история с Фридманом и ФБК, украинизация Ходорковского и т.п.) тем и вызвана, что за год всем стала очевидна несостоятельность любых претензий на лидерство в нелояльной части общества – люди справляются без них, а западные контрагенты, познакомившись с «хорошими русскими» поближе, обнаружили, что говорить с ними скорее не о чем. Это не только, конечно, признак несостоятельности российских антипутинских политиков – здесь и западная система приоритетов, в которой понятное место занимает Украина и ее люди, а русские – и уехавшие, и которые в России, – интересны не очень по разным причинам. Восточный европеец, лелеющий свою советскую оккупационную травму, оценивает нас в том духе, что все они такие, оккупантская кирза; умеренный и компромиссный старый европеец типа Макрона реалистично рассуждает, что путинская Россия никуда не денется, а значит, те русские крестьяне, с которыми он просил себя не сравнивать, так и останутся бессловесной фигурой умолчания где-то в тени того режима, с которым так или иначе придется сосуществовать; госдеповский специалист по цветным революциям, прикидывая перспективы антипутинского протеста, еще раз поймет, что таких перспектив скорее нет, и значит, никаких интересов с нашим народом связывать не стоит. Нет никого, кому мы были бы нужны, и странно было бы, если бы о нас, никому не нужных, кто-нибудь бы думал. Субъектности нас лишило собственное государство, это плохо, но кому какая разница, кто виноват – субъектности-то все равно нет, и, значит, рассчитывать не на что, причем не только самому народу, но и тем, кто планирует привлечь его к какой бы то ни было ответственности.

20 марта 2023

Когда стало ясно, что люди, встречавшие Путина на улице ночного Мариуполя, действительно там живут и вряд ли имеют отношение к ФСО, антипутинская пресса даже не пыталась скрывать своего разочарования – за годы случайных встреч с одними и теми же простыми людьми то на рыбалке, то в монастыре, все привыкли, что простых людей Путин возит с собой, а тут вдруг не привез, встретился с настоящими, и придраться как будто не к чему (а когда на выложенном кремлевским сайтом видео нашли выкрик какой-то женщины, что здесь все не по правде

Но про двойников – и в самом деле интереснее всего. Не в том смысле, что давайте разберемся, кто ездил в Мариуполь, Путин или двойник, а в том, что давняя и заведомо маргинальная теория вызывает теперь интерес даже у тех, кто раньше от нее шарахался. И неужели не понятно, что дело здесь не в Путине, а в тех, кто вчера был не готов верить в двойников, а теперь верит. Это ведь самая естественная человеческая реакция. Своей поездкой Путин сломал складывавшееся годами представление о себе, о своих привычках и страхах, а для многих это представление было очень важной частью картины мира. Теперь они пытаются эту картину сохранить или восстановить, цепляются за дурацкую надежду на двойника. Путин, который всего боится, который никуда не ездит и сидит в бункере – это зона комфорта, и естественно желание тех, кто не любит Путина, остаться в этой зоне комфорта даже ценой собственного погружения в конспирологию.

Но ведь и те, кто испытывает по-настоящему или изображает восторг от смелости Путина – вообще-то и им должно быть не по себе. Они тоже привыкли к тому, что Путин чаще всего остается картинкой на мониторе видеоспецсвязи. Это ведь не вопрос лояльности или оппозиционности, это объективно слом давно устоявшегося положения вещей. Что такое Путин? Это многодневный карантин перед встречами, это неестественно длинный стол для встреч, это кружка с крышечкой, это вечные усиленные (и никем, в общем, не оспариваемые; в самом деле, а как же иначе?) меры безопасности вплоть до снайперов на возвышенных точках и запаянных канализационных люков. Частью параноидальный, частью объективно оправданный порядок. И вот Путин его ломает.

Летит на вертолете в прифронтовой город, ездит по нему на непонятно чьей машине с украинскими номерами, сам за рулем, дороги не перекрыты, уворачивается от каких-то грузовиков, разговаривает с какими-то прохожими, стоя к ним вплотную, заходит в квартиру, наверняка и в туалет где-то ходил, хотя считается, что нигде не ходит – даже с поправкой на то, что теоретически это все могло готовиться заранее (вряд ли, но допустим – и грузовики все проверенные, и машину держали на карантине, и прохожих проверяли, и ту женщину, которая кричала про неправду, специально поставили; допустим), мы видим демонстративный отказ от всех сложившихся за предыдущие годы норм предосторожности, от привычек, с которыми семидесятилетнему человеку обычно трудно прощаться, да даже и от предубеждений сакральности – такой демократизм горбачевского типа в нынешней властной традиции считается скорее слабостью.

И тут уж вне зависимости от вывода – будь то «наш дедушка еще ого-го» или «бункерный карлик засуетился», – что-то в любом случае ненормальное и даже страшное. Человек боялся заразиться или стать жертвой покушения, потому что хотел править и жить долго – и если бояться перестал, то, видимо, желания изменились? Что-то такое как будто предсуицидальное – всю жизнь опасался оставить включенным утюг, а когда пошел прыгать с моста, даже не взглянул, пусть греется, меня это уже не волнует. Как в старом немецком кино про двух раковых больных, которые хотят, пока живы, побывать на море и угоняют по дороге гангстерскую машину с деньгами – раньше бы побоялись, а теперь-то чего. Все думали, следующая станция Дно, а тут как будто Астапово – неожиданно и жутко. Вместо оператора-личника чья-то дрожащая рука снимает его на телефон. Последний кадр, последняя роль.

Это действительно не похоже на спланированный рекламный визит, каких были сотни с 1999 года. Тут что-то отчаянное и растерянное; хронологический контекст – почти безусловный, сразу после гаагского ордера. Как будто понял, что беречь себя уже незачем, завтра не наступит. В первом, севастопольском эпизоде выезда неожиданный спутник – тот, кого все эти годы называли духовником. Были бы у нас смелые таблоиды, написали бы – Путин попросил привести к нему священника.

Ведет себя так, будто ему жить надоело, и подзабытые уже опасения по ядерному поводу кажутся теперь более обоснованными именно потому, что «жить надоело» применительно к Путину – это не про него, это вообще про все. Простился с Крымом, посмотрел Мариуполь, заглянул к военным – сейчас поговорит с китайцем и дальше последний ход.

На что тут надеяться? На то, что он труслив и нерешителен. На то, что оцепенение пройдет, и он опять накроет свою кружку крышечкой и превратится в картинку на экране с трансляцией неизвестно откуда. Но пока не превратился – время бояться.

22 марта 2023

Чтобы международная встреча на высшем уровне воспринималась у нас как поворотное событие национальной истории или хотя бы внутренней политики – такого не было, кажется, никогда. Чтобы делили мир или останавливали Холодную войну – такое было, а чтобы во время серьезного кризиса в Москву приезжал лидер великой державы, от которого ждут даже не помощи, а спасения – может быть, так смотрели на Черчилля в 1942 году, но Черчилль, по крайней мере, тоже, как и Сталин, был лидером воюющей державы, и понятно, чего Москва и Лондон друг от друга хотели, а тут все тревоги и надежды как раз и основаны на таинственности и презумпции заговора, и обтекаемые формулировки итогового российско-китайского документа воспринимаются прежде всего как доказательство, что реальная договоренность – непубличная и судьбоносная.

Когда на одном конце неопределенности – темная комната, в которой о чем-то договорились, но никто не знает, о чем именно, разумнее, наверное, подойти с другого конца. Сдача России Китаю – это вообще что такое, как выглядит? Об экстремальной форме в виде передачи территорий никто, кажется, не говорит и не думает. Политическая зависимость – ну вот мы увидели, как Путин согласовывает с Си свои политические планы; даже Пескову, судя по всему, было неловко, и он пояснял, что все не так поняли, но что там понимать – вот это «Я знаю, что в будущем году в вашей стране пройдут очередные президентские выборы, уверен, что российский народ сильно вас поддержит» звучит неотличимо от того, что сам Путин говорит на встречах с губернаторами, у которых приближаются перевыборы. Дальше можно фантазировать – в рамках новой близости Путину придется согласовывать с Пекином и собственные кадровые решения, и какие-нибудь важные шаги вроде пенсионной реформы; допустим. Наверное, это унизительно для самого Путина – может быть, а может быть, ему нормально, мы же не знаем. Существеннее то, что с точки зрения российского общества никакой разницы нет. Допустим, раньше Путин принимал решения сам, теперь будет принимать решения с согласия Пекина. В обоих случаях ни мнения, ни интересов российских граждан никто не учитывает и не собирался, да и решения наверняка одни и те же – что, если бы не было необходимости спрашивать Си, Путин бы не стал выдвигаться в 2024 году?

Все пессимистичные построения относительно новых российско-китайских отношений крутятся вокруг суверенитета, которого, вероятно, станет теперь меньше. Но давно стоило заметить, что фетишизированный путинскими спичрайтерами суверенитет в наших условиях привязан не к государственности, а к самому Путину (Путин это Россия, как не раз было сказано). Можно предположить, что Путин торгует суверенитетом вовне – легко. Но отношения между властью и обществом внутри России при этой торговле не меняются. Предприятие переходит из рук в руки, рабочие продолжают ходить на работу, станки в основном исправны, все по-прежнему. Менеджмент тоже на своих местах.

Изменник на троне – понятный страх и понятный риск. Но, переживая, что Путин продает Россию, вспомните, принадлежала ли она вам до приезда Си. У нас давно ее отобрали, она давно принадлежит черт знает кому, и дальнейшие коррективы в реестре собственников – ну, наверное, исследователю интересно, но с точки зрения гражданина единственный существенный факт – что ему, гражданину, она не принадлежит, – не нов и привычен, а попытки чего-то бояться заранее кажутся искусственными и натужными. Чего боитесь – китайский турист будет хамить российскому прохожему, а мент станет на его сторону? Китайский лесоруб будет хищнически вывозить кругляк? Китайский архитектор построит в центре Петербурга пагоду? Все страшные картинки – и знакомые, и немного смешные. Если режим и так омерзителен и бесчеловечен, если государство уродливо и бессмысленно, имеет ли значение, что режим будет прокитайским, а государство – вассальным? Переживать имеет смысл, только если ты чиновник или силовик, который шел в систему, чтобы противостоять Китаю (интересно, существуют ли вообще такие) – в этом случае да, ты, наверное, сейчас огорчен и разочарован. Но остальным-то о чем беспокоиться? Мобилизованный сидит в окопе и грустит – Путин сдал Россию Китаю. Релокант в Ереване страдает – мол, все как у Сорокина. Политзаключенный в тюрьме – Боже мой, Путин мою родину продал. Каждому контрольный вопрос – была ли у тебя родина, и если да, чем докажешь.

Зависимость от Китая, если она действительно как-то усилилась после приезда Си – даже если считать ее проблемой, намертво увязана со всеми остальными проблемами путинского правления и нынешней российской государственности в целом, и даже если Кремль будет полностью подконтролен Пекину, на человеческом уровне операторами несвободы останутся мент, судья, чиновник, пропагандист, и когда (если) общество будет в состоянии защититься от несвободы, выяснять отношения оно будет именно с ментом, а не с товарищем из китайского ЦК, и если с ментом получится, то и китайский товарищ сам собой куда-нибудь денется.

Но сдача родины Китаю – это страхи, а есть ведь еще и надежды, и понятен восторг патриотов по поводу того, что увязшей на фронте стране кто-то сильный хотя бы символически (а может, и по-настоящему) протянул руку помощи. Понятно, что сама по себе такая надежда есть знак полного морального и не только морального банкротства, потребность в старшем брате плохо вяжется с прежним шапкозакидательством, но даже если все это оставить за скобками – Китай же не пришлет солдат, да и вооружения, какими бы они ни были, доехав до фронта, только подстегнут западную помощь Украине и никакого перелома не устроят. На что же тогда надежда? Ни на что ведь на самом деле. И тут уместна, может быть, странная историческая аналогия – никто уже не помнит, но в 1998 году после дефолта, когда Кириенко уже отправили в отставку, а Примаков как консенсусный премьер-спаситель еще не появился, правительством в статусе и.о. руководил Виктор Черномырдин, а на экономический блок он к себе позвал молодого реформатора Бориса Федорова, который, в свою очередь, был увлечен опытом экономических реформ в Аргентине и пригласил в Москву их архитектора Доминго Кавальо («приглашение в Россию для Кавальо «подобно инъекции кокаина»», – цитировал «Коммерсантъ» какого-то информированного аргентинца). Неделю подряд программа «Время» рассказывала об успехах аргентинских реформ и о безальтернативности их опыта для России; выглядело это довольно отчаянно, но, видимо, действительно больше надеяться было не на что, но кончилось все тем, что Черномырдина так и не утвердили, Борис Федоров исчез, а с ним и надежды на Аргентину – но поскольку они и так были сомнительные, никто особенно не расстроился, наступал новый 1999 год и с ним совсем другая эпоха, про которую никто не знал и не мог представить, какой она будет. Наверное, и сейчас надо исходить из чего-то такого – когда будущее настолько туманно, ни страхи, ни надежды никакого реального смысла не имеют, и лучше просто не обращать на них внимания.

27 марта 2023

«Русский шепот» – это был такой хэштег у военкоров на этапе суровикинских ударов по украинским городам. Какие-то (вероятно, выдуманные) анонимные харьковчане и одесситы, прячась в подвалах от воздушных тревог, писали, обращаясь к российской армии, что, мол, вы нас, пожалуйста, посильнее бомбите, мы понимаем,

А теперь о русском шепоте можно вспомнить уже и без военкоров. О чем говорит российская элита, когда ей кажется, что никто ее не слышит – ответ дают Иосиф Пригожин и Фархад Ахмедов. Антипутинская публика смеется над матерным диалогом двух немолодых мужчин, хотя чего смеяться – в этом разговоре нет ничего, что с понятными стилистическими правками не могло бы стать текстом или ютуб-монологом любого из антивоенных лидеров общественного мнения, и те из них, кто оттаптывается сейчас на Пригожине (чаще на нем – он более узнаваем и знаменит), не конкурента ли давят? Какой-то особенной фантастики в этом нет, представить, что Путин прочел стенограмму и обиделся на «лилипута» и «пустышку», совсем легко, ну а дальше – отмененные гастроли Валерии, какое-нибудь уголовное дело и последний рейс до Дубая. Будет там жить, понимая, что назад дороги нет, ну и, откровенно говоря, из Иосифа Пригожина получится отличный Альфред Кох или хотя бы Геннадий Гудков. Заведет свой канал, и все будут смотреть – «Пригожин ЖЕСТКО о путине. Кремлевскому КАРЛИКУ остались считанные дни». Параллельно у Валерии концерты в Хайфе, однажды ответит «Героям слава» на «Слава Украине» из зала, станет иноагентом, зато в «Медузе» выйдет статья Антона Долина, что вообще-то Валерия очень неплохая певица, зря мы ее недооценивали.

Раскол элит – о нем уже в этом контексте упоминали, и понятно, почему здесь так соблазнительно упрощение; в большинстве заголовков Фархад Ахмедов – бывший сенатор, самый понятный титул с точки зрения принадлежности обоих собеседников к кругу путинских прихлебателей, потому что и сам разговор будет по-настоящему скандальный, только если его ведут публичные лоялисты (представьте такую же беседу тех же Коха с Гудковым – никто бы и внимания не обратил). Но нет, и правы все защитники Ахмедова в диапазоне от Владимира Милова до Юлии Латыниной – азербайджанский олигарх действительно совсем не прихлебатель Путина, а буквально наоборот, и сенаторство его в середине нулевых было как раз билетом на выход из российской номенклатуры после того, как у Ахмедова «Газпром» отжал его «Нортгаз». Не Ходорковский, конечно, но и не Ротенберг. Человек, обязанный Путину не богатством, а наоборот, его лишением – почти безболезненным, но тем и интересней. В гангстерской логике путинизма нулевых еще было место для в каком-то смысле даже и благородства, и если раскулачиваемый олигарх сдался сам, не полез в бутылку, он и при деньгах остается, и при статусе, никто его добивать не станет.

Пригожин как генерал путинского шоу-бизнеса – тоже ведь продукт именно того времени и того же гангстерского (псевдо)благородства. Человек, попавший в высшую лигу в конце девяностых через партнерство с Борисом Березовским («ОРТ-рекордз» – это Пригожин), с легкостью встроился в путинские порядки, и никому не было дела до его прошлого, такая понятийная амнистия, в те времена достаточно было переприсягнуть и ни о чем больше не беспокоиться. Путинская элита так и складывалась – на одного ветерана гэдээровской резидентуры или кооператива «Озеро» приходилось с сотню людей совсем из других сфер и кланов, которые для старых чекистов были совсем чужими, но те еще понимали, что Россия без Иосифа Пригожина и Фархада Ахмедова – это утопия, поэтому не просто терпели, а были заинтересованы в том, чтобы и у ограбленного олигарха был мандат сенатора, и чтобы певица Валерия была народной артисткой. Собственно, именно так тогда власть и добивалась стабильности – следила, чтобы хорошо было даже тем, кто для нее не свой, минимизируя или даже уничтожая прежде всего элитную базу для любого недовольства.

Сейчас кажется, что это было таким путинским нэпом – терпели классового врага, а сами копили силы на коллективизацию и тридцать седьмой год. Что сил уже достаточно – было ясно и так. Опубликованный разговор делает ситуацию нагляднее, но не в том, желательном для многих, смысле, что путинская элита подспудно недовольна тем, что творит верховный психопат, а в более трагическом как для недовольных элитариев, так и для общества в целом. Матерящие Путина олигарх и продюсер действительно неотличимы теперь от любого оппозиционера из соцсетей – диагнозы ставить умеют точно и беспощадно, а что делать, не знают, и инструментами для действия не располагают. Просто они уже не элита, они уже бывшие – такие же, как, скажем, Алексей Венедиктов, тоже когда-то по всем признакам принадлежавший к путинской номенклатуре, а теперь – просто блогер-иноагент. В нулевые власть должна была их терпеть и считаться с ними, но свои двадцать лет она потратила не зря. Двадцать лет назад на одного государственного Сечина приходилось десять Ахмедовых-частников, теперь пропорция обратная, и с артистами так же – раньше власти нужна была Валерия, а теперь у власти есть Шаман, и Валерией она может пренебречь (и интересно, что Пригожин думает о своем друге Викторе Дробыше, который буквально с Валерией когда-то и начинал, а теперь работает с Шаманом и, может быть, уже не берет трубку, когда Пригожин ему звонит). В начале войны, прогнозируя раскол элит, можно было рассуждать о том, как Путин станет невыгоден для тех, чей успех был привязан к довоенным порядкам – судя по разговору Пригожина и Ахмедова, так и вышло, но есть нюанс – к тому моменту, как Путин стал для них невыгоден, их мнение и их интерес перестали что-то значить. В словосочетании «путинская элита» ключевое слово не «элита», как хотелось думать, а «путинская», и в наших условиях (когда любое благополучие привязано к лояльности) нелояльных членов элиты быть не может в принципе. Ждали раскола элит – дождались, но законы вычитания в путинской системе работают так, что от элиты не убудет. Сколько бы процентов ни составляли недовольные, довольных в элите всегда останется сто процентов просто потому, что элита у нас – это и есть те, кому хорошо.

31 марта 2023

Тринадцать человек сейчас сидят реальные сроки по статье 207.3 («Публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил») – Илья Яшин (восемь с половиной лет), Дмитрий Иванов (восемь с половиной), Андрей Балин (семь), Булат Шумеков (семь), Людмила Разумова (семь), Михаил Симонов (семь), Алексей Горинов (шесть лет одиннадцать месяцев), Александр Мартынов (шесть с половиной), Мария Пономаренко (шесть), Олег Белоусов (пять с половиной), Алтан Очиров (пять), Владимир Румянцев (три), Александр Тарапон

Криминализация критики власти – качественное изменение общественных отношений, революционное по своим масштабам и потенциальным последствиям. Сравнения с советским прошлым, заезженные еще в мирное время, также выглядят теперь по-новому. Довоенная Россия даже с ее политическими уголовными делами, разгонами демонстраций и прочим была несравнимо более свободным («западным») обществом в сравнении с тоталитарным СССР, где закон и административная практика полностью исключали многие из гражданских свобод, естественных для граждан даже путинской России. Теперь прежнего уверенного ответа на вопрос о разнице между эпохами нет. Репрессивные главы общественного договора брежневско-андроповских времен подразумевали нулевую государственную терпимость именно к активным оппонентам режима – чтобы уехать в политический лагерь в конце семидесятых, нужно было совершить понятный и общеизвестный набор действий, уводящий обычного советского человека в разряд диссидентов. Митинговать, собирать подписи, публиковать на Западе политические тексты или тиражировать их в советском подполье – поздняя советская власть, травмированная, пусть и по своему, тридцать седьмым годом не слабее, чем само общество, старалась придерживаться конкретики в своих репрессивных делах, и даже не вспоминая вслух о ХХ съезде, до самого конца соблюдала его прописанные между строк решения, среди которых была и недопустимость массовых посадок «ни за что».

Тридцать седьмым годом российские комментаторы пугают друга друга много лет, сравнение заездили, но если относиться к нему не как к страшилке, а как к нейтральному обозначению конкретного явления – массового террора в произвольном порядке и без реального состава преступления, – то именно статья 207.3 и уже имеющийся опыт правоприменения по ней делает нынешнюю Россию ближе к 1937 году, чем все репрессии первых двух путинских десятилетий.

При этом нельзя, конечно, сказать, что драконья логика, когда государство-людоед время от времени выхватывает наугад из многомиллионной массы очередную жертву, как-то нова для нынешней России. Внушителен список жертв бытового (задержан по пустяковому поводу и загадочно скончался в участке) полицейского террора, давно в привычный порядок вещей вошли неправосудные приговоры в том числе в рамках сведения счетов между кем-то более влиятельным и обычным человеком, не удивить нас и политическими заказными убийствами. Но до сих пор такие эпизоды хотя бы формально проходили по категории эксцессов, позволяя в том числе (хрестоматийным, видимо, навсегда останется дело Голунова) давать обратный ход в наиболее скандальных и трагических ситуациях. Теперь же драконий принцип становится полноценным законом, и за государством уже не побегаешь с криками о чудовищной ошибке – право решать, что именно сегодня считать ошибкой, а что преступлением, интегрировано теперь в российское формальное право. Массовое правоприменение по статье о мыслепреступлении делает потенциальным политзаключенным буквально каждого, а благодарность за то, что конкретно тебя и конкретно в этот раз не тронули, превращается в основу обратной связи между гражданином и государством. Понятно, что государство и раньше внушало у подданных страх, но, будучи формализованным, страх превращается в уже легитимный инструмент государственного управления, и если ставить новые репрессивные практики в один ряд с какими-то другими приметами военного времени, то ближайший родственник криминализации критики – это, очевидно, до сих пор не остановленная мобилизация, устроенная точно так же с поправкой на то, что в отличие от репрессий там на кону не свобода, а человеческая жизнь. Какая из форм террора более важна для государства, значения, вероятно, не имеет – без несвободы не было бы войны, без войны не было бы несвободы в ее нынешнем, вероятно, окончательном виде. О дальнейшем можно фантазировать – ну, допустим, сотни тысяч уголовных дел вместо нынешних просто сотен, смертная казнь вдобавок к нынешним длительным срокам, но это уже детали, не имеющие принципиального значения. Принципиальный перелом – это как раз уже случившиеся тринадцать реальных приговоров, пробные акты насилия в произвольном порядке и ни за что.

3 апреля 2023

Представим – убили Листьева, общество шокировано, но не как тогда, а как сейчас, то есть одни говорят – теракт, вернуть смертную казнь, сажать оппозицию, давить врагов, а другие – а что случилось, сам виноват, был безнравственным человеком, работал на Березовского (Листьев реально работал на Березовского), пропагандист из зомбоящика. Если кто-то скажет, что так нельзя, и что это абсурд – да вообще-то нет, сравнение корректное. Для той России, которая воюет сейчас с коллективным Западом, мечтает о победе, верит Путину, ненавидит укронацистов и все такое, Владлен Татарский – фигура вполне сравнимая с Листьевым. Популярнейший журналист, суперзвезда, всеобщий любимец и кумир, и Z-боль от его потери – в общем, такая же, как у России двадцать восемь лет назад от убийства создателя «Поля чудес», а объективная разница масштабов (Листьев все-таки был бесспорным номером один, а Татарский – «один из») компенсируется способом убийства; как реагировать на взрыв в людном кафе – это у нас все знают еще с начала нулевых, эпохи «поясов шахида» в новостях и общего антитеррористического консенсуса. Теракт, в котором погибает медийная знаменитость – понятная и бесспорная плохая новость для российского общества с его коллективным опытом тридцати постсоветских лет, и если вам это кажется странным

Такой вопрос не несет в себе попытки кого-то уличить или обвинить. Сама по себе принадлежность к обществу не может быть положительной характеристикой, обязательной для хорошего человека, а уж в том виде, в котором нам его сегодня описывают официальные голоса (беспрецедентное народное сплочение перед лицом украинской угрозы со всеми вытекающими от добровольной записи на фронт до окопных свечей в школах), российское общество выглядит так, что лучше держаться от него подальше. Скорее всего, это обман, и в действительности под видом общества нам подсовывают агрессивное меньшинство, настроенное на «всех убьем, всех ограбим» и не способное когда-нибудь стать большинством – да, скорее всего, так и есть, но любые догадки по поводу того, что есть какое-то другое, более правильное общество, антивоенное или хотя бы молчаливо-выжидающее, не подкреплены ничем, а голоса тех, для кого Татарский настоящая большая потеря, в сложившейся за год тишине особенно слышны. Можно спорить, был ли у тех, кто смотрит на происходящее иначе, реальный шанс заявить и доказать, что настоящая Россия это именно они, может, и не было такого шанса, но какая разница – даже если и был, никто им не воспользовался, и сейчас все претензии к покойному Татарскому формулируют в основном те же люди, которые по всем точкам невозврата последнего года прошли ровно так, чтобы никогда больше не иметь ничего общего с российским Z-мейнстримом.

Теракт в людном кафе – ужасно. Сейчас взорвали бар с Татарским в Петербурге, а всего две недели назад вооруженные бандиты захватили в заложники посетителей «Андердога» в Москве, издевались, заставляли петь песни в наручниках. Найдется ли кто-нибудь, кто был бы одинаково возмущен обоими преступлениями, а если найдется – что это будет за мутант, кому он нужен, кому симпатичен? Может быть, лучше и будет разойтись каждому в свой бар и не пускать посторонних? Проблема общественного раскола – давняя, еще довоенная, и не стоит забывать, как российская власть, культивируя массовую ненависть к протестному меньшинству, делала все, чтобы ситуативные политические разногласия конвертировались в неразрешимые ценностные и мировоззренческие. До какого-то момента разумно было надеяться на преодоление раскола, но не было случая, когда такая надежда была бы подкреплена хоть чем-нибудь реальным. Движение в разные стороны – никто даже на словах не был готов ему сопротивляться, и сама война, начавшись, ускорила это движение во много раз уже не только ценностно, но во многих случаях и географически. Расколотое общество оказалось уничтожено – вероятно, уже с концами, навсегда. И тот, кто доказывает скорбящим, что покойный не заслуживает добрых слов, и тот, кто ругает нескорбящих за неподобающую моменту злорадную развязность – они что, действительно что-то хотят доказать, условно – «возьми свои слова обратно, и мы снова будем дружить»? Никто ведь ни с кем дружить не будет, никто ни с кем не помирится, и надо как-то свыкнуться с тем, что это навсегда.

Там, где растут березки, где в школах учат Пушкина, где смотрится в воду Покров на Нерли – там поставят памятники Татарскому, Жоге и Дугиной (а Мангушеву с черепом не поставят только потому, что не смогли подобрать убедительную украинскую ДРГ, чтоб его на нее списать), там к детям на «урок мужества» придет ветеран с кувалдой, а в Храме вооруженных сил счастливые молодожены будут фотографироваться на фоне фрески с Пригожиным. Такая картина, наверное, вызывает желание дистанцироваться от нее и укрыться хоть где, но, видимо, только когда-нибудь потом придет понимание, что нет спасения там, где булькает злоба не только к покойному, но и к тем молодоженам на фоне фрески, и вообще ко всем, и кто далеко, и кто рядом, а дальше снова сработает заржавевший, но никогда не дававший сбоев механизм, подталкивающий прощать «тех», потому что «эти» вдруг показались хуже.

Не лучше ли искать не тех, кто хуже, а тех, кто лучше? А не найдя, сделать шаг в сторону, принять душ, выпить, выспаться и сказать себе, что так, мол, и так, выпало жить в ужасные времена, и привычка к поиску тех, к кому прибиться, иногда бывает вредной. Оставим словарь, в котором есть «всех ограбим» и «это политика, деточки», другим. Не происходит и до сих пор не произошло ничего, что могло бы помешать смотреть на происходящее, как позавчера, как неделю и месяц назад – с ужасом и отвращением. В день, когда в Петербурге погиб Владлен Татарский, война оборвала жизни скольких людей – сотен, наверное? Не забывать об этих ежедневных сотнях – лучший способ удержаться в человеческих рамках. Листьев, кстати, тоже погиб во время первой чеченской войны, кто об этом помнит – и, может быть, стоило бы не забывать еще тогда?

5 апреля 2023

Кто чего больше боится – фашизма или анархии, – зависит, наверное, и от опыта, и от темперамента, и от системы ценностей и много от чего еще, но существеннее именно страх, который в обоих случаях подменяет четкую картину желательного будущего и смещает точку приложения мечты, делая так, что мечтать получается не о том, к чему все должно прийти, а всего лишь о том, как избавиться от источника страха. Кому проще поставить себя на место Владлена Татарского, тот хочет, чтобы больше не взрывались статуэтки, и значит, надо сажать, расстреливать, запрещать, и весь набор высказываний с охранительной стороны на этот счет подразумевает срочное принятие репрессивных мер именно во избежание повторения воскресного взрыва, а что будет дальше – подумаем об этом завтра. Если же Татарский для вас воплощение того зла, которое зрело десятилетиями и обрушилось на Россию и персонально на вас 24 февраля прошлого года, ваш диапазон возможных реакций – от прямой радости по поводу того, что одним фашистом меньше, до каких-то более умеренных форм сочувствия бомбистке или поиска следа ФСБ, который, даже если в него трудно поверить, позволяет избегать неприятных вопросов о приемлемости некоторых форм борьбы.

Уязвимость обоих подходов понятна. Соглашаешься с антитеррористическим карт-бланшем для государства, а в следующей серии сам ноешь в судебном аквариуме, что произошла чудовищная ошибка. Приветствуешь партизанскую борьбу, а потом и тебя задевает осколками статуэтки. Даже не уравнивать риски, а просто выяснять, какой из них приемлемее – разговор даже не бессмысленный, а безнравственный, понятно, что лучше было бы, чтобы и не взрывали, и не сажали, а нулевая вероятность именно такой, лучшей развязки – это,

Первым признаком будущей мирной (не в украинском, а гражданском, внутреннем измерении) жизни станет консенсус по поводу того, что время террора прошло, и что насилие может быть, во-первых, только государственным, и во-вторых – формальным, отрегулированным исключительно правовыми нормами, а не целесообразностью. Сейчас кажется, что такой консенсус у нас был до 24 февраля. Вероятно, это позднейшая иллюзия, но что бесспорно – отказ от того консенсуса или его иллюзии сегодня уже стал всеобщим, и сценария, в котором бы не было окончательного выяснения отношений с оппонентами, не предлагает вообще никто – очень может быть, что именно потому, что такой сценарий уже невозможен.

Но вне зависимости от того, какая станция ближайшая – семнадцатый год или тридцать седьмой, за ним придет и пятьдесят шестой, и так ли важно, кто будет проводить двадцатый съезд – раскаявшийся путинский чекист или успевшая побывать постпутинским чекистом Даша-тыковка. В общем виде образ будущего избавителя подразумевает и то, что он однажды насытится кровью и поймет, что дальше так нельзя. Речи о том, чтобы последнее слово было за тем, кто крови не пробовал, уже не идет в принципе.

Оптимистичный взгляд на происходящее сейчас – воспринимать уже ставшие нормой призывы к (государственному или антигосударственному) террору как первый шаг к будущему консенсусу о неприемлемости террора, а с какой позиции путь к этой неприемлемости будет короче – наверное, все еще с государственной, хотя омерзительность государства, рекордная в сравнении с тем, что было в любой довоенный постсоветский момент, уже стала фактором, прямо влияющим на готовность недовольных соглашаться с самыми радикальными (бомбистка) формами противостояния. Возможность пожалеть о своем выборе еще не раз предоставится и тем, и этим, а право не делать выбора кажется сейчас привилегией, образцовым носителем которой можно считать уехавшего айтишника, то есть не подпадающего под мобилизацию и российский УК представителя конвертируемой профессии, не привязанной к публичному политическому выбору. Всем остальным можно посоветовать завидовать этому айтишнику и стараться быть как он, избегая всех присущих военному времени и жизни при диктатуре мутаций и рисков. Ему не поставят памятников и не назовут его именем улицу, но и в тюрьме ему не гнить, и статуэтку ему бомбистка не вручит, и, даже не задумываясь об этом, он, оставаясь ближе всех к довоенному состоянию психики, будет лучше любого из тех, кто сегодня эмоционально вовлечен в гражданское противостояние и уже заработал себе как минимум нехороший диагноз на будущее – спокойное время когда-нибудь наступит, но люди формата «под Кандагаром было круче» (или «под Магаданом») никуда не денутся, и еще детей своих или внуков воспитают подобающим образом.

Главное последствие прошлогоднего слома в том и состоит, что какой бы ни была будущая нормальность, путь в нее лежит в любом случае через ад.

7 апреля 2023

Нулевая терпимость к терроризму – такая же часть нашего национального культурного кода, как и смотреть в новогоднюю ночь «Иронию судьбы», повязывать ко Дню Победы георгиевскую ленточку или купаться в проруби на Крещение. То есть такая старинная традиция, которая на самом деле совсем не старинная, но быстро и хорошо прижилась, всем нравится, а если учесть, что более серьезных традиций и нет, и культурный код заполнять, в общем, нечем, то и жаловаться не стоит. Но все-таки в порядке занудства – мы, конечно, к терроризму нетерпимы, но дата рождения этой нетерпимости – 8 сентября 1999 года, первый (улица Гурьянова) взрыв жилого дома в Москве, всего 24 года назад.

В тройке самых страшных терактов новейшей российской истории до сих пор – захват отрядом Шамиля Басаева заложников в районной больнице Буденновска в июне 1995 года. Цитату Булата Окуджавы насчет того, что Басаеву за это однажды поставят памятник, до сих пор любят патриотические комментаторы, часто вспоминающие ее именно для того, чтобы показать, каким глубоким было падение либеральной интеллигенции, готовой свою ненависть к России конвертировать даже в симпатию к бандитам и убийцам. Стоит отметить, что поздний Окуджава, оставаясь кумиром своей исторической (то есть шестидесятники и их дети) аудитории, для патриотически настроенных современников действительно был одной из наиболее одиозных фигур, выделявшейся даже на общем либерально-интеллигентном фоне. Во время гастролей знаменитого барда в Минске актер Владимир Гостюхин, например, лично стоял в пикете у концертного зала и разбивал об асфальт принесенные с собой пластинки Окуджавы. Но если полистать патриотическую (по тем временам – оппозиционную) прессу середины девяностых в поисках антиокуджавовских манифестов, то вы обнаружите, что самой частой компрометирующей цитатой, которая и Гостюхина заставила бить пластинки, окажется высказывание Окуджавы о расстреле Дома советов в октябре 1993 года – он, по его словам, наблюдал за происходящим, как зритель детектива, дождавшийся развязки, когда злодей еще сопротивляется, но уже понятно, что его сейчас арестуют. Вот это действительно было такое, чего не забудешь и не простишь, а памятник Басаеву – ну что памятник Басаеву.

Уже полгода шла первая чеченская война, второе издание (а она-то и закончилась всего пятью годами ранее, многие офицеры побывали и там, и там) всеми проклинаемой афганской, срочников массово гонят на (тогда еще так не говорили, но смысл ясен) мясные штурмы, в провинцию возвращаются цинковые гробы, а по телевизору – да даже не Елена Масюк, а передача «Взгляд» довольно умеренного Александра Любимова, и командующий чеченскими силами советский полковник Аслан Масхадов, давая интервью в своем блиндаже накануне 9 мая, рассказывает, как командовал последним в своей жизни парадом Победы в Вильнюсе в 1991 году, а по обочинам стояли литовцы и кричали что-то злое.

Начало войны в декабре 1994-го шокировало. А дальше, как сейчас, рутинизация – ну, не будешь ты до бесконечности сидеть, замерев, у телевизора, наблюдая за тем, как старики в папахах водят хороводы

Чтобы она пришла, потребуются еще четыре года – сначала проигранная война, потом неудачный опыт жизни порознь, когда ну черт возьми, мы их уже отпустили, а они и пленным головы режут, и заложников берут, и даже воспевавшую их журналистку Масюк не пожалели, а кульминацией – их поход на Дагестан, и та обреченность повторения только что пережитой войны (сразу после всеобщей экономической и социальной катастрофы, это тоже имеет значение), и как будто хуже уже не будет, и в этот момент они взрывают дом с живыми людьми. «Они» – да, это сейчас сомнение по этому поводу не в последнюю очередь на фоне Украины стало если не всеобщим, то легитимным далеко не только в антипутинских кругах. Тогда сомневаться было неприлично, ясно же, что они, и значит – да, мочить. Тут некоторая неясность, в какой степени общество направляли аниматоры-политтехнологи, а в какой все происходило естественно, но да, нетерпимость к терроризму впервые выходит на сцену только в тот момент, осенью 1999-го, и за прогремевшим тогда путинским «в сортире» – не только удачная находка спичрайтера, но и реальное общественное отчаяние, ищущее выход и обнаруживающее его в израильской модели, когда с террористами не договариваются, стреляют без пощады, преследуют действительно везде.

Тут еще ведь надо учитывать – Россия девяностых еще не чувствовала себя, как сейчас, единственной страной в мире. Одной из точек консенсуса по всем вопросам было согласие с тем, что слишком долго мы игнорировали иностранный опыт, а его скопилось столько, что на каждый случай существует отличный рецепт. Всего годом ранее, после дефолта, черномырдинское временное правительство всерьез обещало реформировать экономику по аргентинскому образцу, а по поводу террористов – ну, у каждого есть знакомый «дядя Яша Кедми», который доходчиво расскажет, как надо их побеждать. У радикальной израильской модели в тот момент просто не оказалось конкурентов – да и с чем еще было сравнивать российско-чеченскую ситуацию, не с Северной Ирландией же. Евреи против арабов и федералы (а ведь не скажешь почему-то «русские», да?) против чеченцев – тут ведь имеет значение и религиозная, да даже и расовая составляющая, мочить в сортире чужого – если разобраться, это самое естественное, что только может быть. Если бы бородатые мужики из сепаратистских отрядов были похожи хотя бы на героев вышедшего тогда же фильма Луцика и Саморядова, наверное, все воспринималось бы иначе, а тут – ну да, столкновение цивилизаций, и всем примерно понятно, за что и против чего воюем на самом деле.

И дальше несколько лет того повторения, которое мать учения. Взрывы смертниц в Москве, захваты заложников на Дубровке и в Беслане, падения самолетов – окончательный образ терроризма сложился и был канонизирован к 2004 году, и места для разночтений не осталось. Те люди, которые брали в заложники детей или убивали себя и всех, кто вокруг, взрываясь в толпе – это ведь действительно бесспорное и беспримесное абсолютное зло. Его абсолютности хватит почти на два десятилетия, она позволит силовикам всего Северного Кавказа, не только Чечни, убивать и пытать кого заблагорассудится, и к середине десятых формулировка «уничтожен террорист» в пресс-релизах ФСБ будет значит вообще что угодно – но инерция окажется настолько сильна, что в некавказской России так и не удастся сделать это общественно значимой темой, хотя понятно уже было, что кавказские практики однажды неминуемо распространятся на всю страну, иначе и быть не может.

До некоторых дошло, когда случились дела «Сети» и «Нового величия», но вспомните, как Путин, отвечая журналистке Винокуровой, вытащил справочку и прочел из нее одно слово – «теракты», – и сам возмутился, мол, вам что, уже случившихся терактов мало? Практики цивилизационной войны с точки зрения государства (которое по этому поводу, конечно, никак не переживало и не переживает) оказались применимы и к внутреннему противостоянию. Взорвавший себя у местного УФСБ архангельский Жлобицкий по всем бумагам неотличим от тех чеченских девушек, которые взрывались на фестивале «Крылья» и у гостиницы «Националь» в начале нулевых. Нынешний спор о Дарье Треповой ведется на том же языке, на котором двадцать лет назад говорили о Басаеве и Радуеве. Проще объявить чужим своего, чем искать новый язык и ориентироваться на другой опыт. Песню Шевчука про террориста Ивана Помидорова постбасаевская Россия просто не поймет – слова знакомые, а смысл уже не считывается. «Жрите бесплатно, царёчки природы, мысли, идеи, все то, чем я жил. Рвите беззубыми ртами свободу, вонзившуюся вам между жил», – о чем это вообще? Непонятно.

Не было ни ирландских республиканцев, ни армянских сепаратистов, взрывавших московское метро и поддержанных на суде Андреем Сахаровым, ни итальянских и немецких леваков семидесятых, ни русских народовольцев, чьими именами до сих пор названы улицы во многих наших городах – был только Басаев, и если запуганная девочка в судебном аквариуме на него не похожа, тем хуже для девочки. Девочку будем мочить в сортире, ведь нулевая терпимость к терроризму – она в нашем культурном коде. Как купание в проруби, как георгиевская лента, как «Ирония судьбы».

11 апреля 2023

Давайте поговорим об украинцах. Об их нежелании вести переговоры, о планах дерусификации Крыма, о Лавре, об обстрелах Шебекинского района и не только Шебекинского района, о выдаче Нужина, о русском добровольческом корпусе,

Или о Западе, давайте поговорим о Западе. О его лицемерии, о том, что, воспользовавшись украинским поводом, он сводит с Россией счеты вообще за все, что накопилось за десятилетия, о готовности закрывать глаза на символику «Азова» и памятники Бандере, о политизированности Гаагского суда, о визовом и денежном бане для обычных русских в сочетании с терпимостью к «необычным», о замалчивании преступлений украинских военных и презумпции виновности по отношению к российской стороне. Тут ведь тоже есть о чем поговорить. Давайте поговорим о Западе.

Или зачем далеко ходить. У нас ведь есть и свои, к которым за этот год скопилось столько вопросов. Медиа, транслирующие украинские пропагандистские установки. «Медуза», закавычивающая «теракт», когда пишет о взрыве в петербургском кафе. Меладзе, отвечающий «Героям слава» на «Слава Украине». Внучка Чкалова, собирающая деньги для ВСУ. То есть коллективная внучка, коллективная «Медуза» и коллективный Меладзе, вот эти все, преимущественно уехавшие и, даже если поначалу их что-то сдерживало, теперь спокойно желающие поражения или гибели своей стране. К ним есть вопросы, давайте поговорим о них.

Эти вопросы – действительно законные, действительно трудные, действительно неудобные для того, у кого Украина и Запад всегда правы, а если неправы, то смотри пункт один, и нет, конечно, ни один из этих вопросов в принципе не отменяет неприятия войны, несогласия с Путиным, сочувствия убитым и всего остального, что так и представляется бесспорным с февраля прошлого года. Просто чем дальше тот февраль, чем привычнее то, что шокировало год назад, и, может быть, чем меньше новостей с фронта сейчас, тем больше пространства остается для этих вопросов, и даже ответ на них на самом деле не нужен, тем более что его, скорее всего, и нет, но это ведь лучше, чем когда невыносимые вопросы задаются только одной стороне. Лучше – значит, комфортнее, спокойнее, просто лучше.

Давайте говорить о Лавре, о донатах ВСУ, о передачах для Треповой; потребность в моральном преимуществе – естественное человеческое качество, и если в монолите большой беды возникает даже еле заметная трещинка, душа рвется к ней, смотрит в упор, хватается за краешек чужой неправоты, понимая, что именно ее весь этот год не хватало. И отступает невыносимость, и увереннее делается взгляд, и легче становится дышать. Очередной разрушенный город – да Бог бы с ним, никто ведь и не говорит, что разрушать города хорошо, о городах и людях спора нет, а вот закавычивать ли «теракт» – о, давайте об этом.

Вопросы трудные, разговор тяжелый, и ты ведешь его, ведешь, приводя попутно в порядок все мысли и чувства, растрепанные за год. Вы не задумывались о том, куда деваются украинские пацифисты? А почему до сих пор нет поименного списка погибших в Буче? А какие людоедские вещи говорит Подоляк? Обломки довоенной картины мира встают на место. Почти гармония, девочки.

А потом наступает утро, депутат Картаполов разъясняет новый законопроект о повестках и Госуслугах, Песков отрицает, что это про мобилизацию, Госдума голосует, и вроде тоже ничего особенного, но вчерашние вопросы почему-то застревают в горле, хотя с чего бы – Трепова перестает быть террористкой, танцующие у Лавры перестают быть бесами, Запад делается менее лицемерным? И вроде бы совсем мелочь, ну Боже мой, электронные повестки, и всего лишь во втором чтении, и безо всякой мобилизации, и никто из-за этих поправок не умер, но повтори вопрос про Лавру или про Подоляка – и голос почему-то сорвется, и интонация какая-то жалкая.

Потому что никакие это на самом деле не острые и не тяжелые вопросы, и сама драматургия разговора задана год назад Владимиром Путиным, и нужно, наверное, располагать сопоставимой с ним силой, чтобы какие-то другие ответы на неправоту той стороны звучали так же весомо. Запад лицемерен? – Повестка считается врученной с момента попадания в реестр. Украинская власть затыкает рты своим пацифистам? – Уклоняющиеся от призыва не имеют права покидать страну и брать кредиты. «Медуза» закавычивает «теракт»? – Кара-Мурзе обвинение требует двадцать пять лет. Не льстите себе, если государство забрало себе все, то это значит именно все, без исключений, и вашу правоту, которую вы по крупицам вытаскивали из трещин в том монолите, оно тоже забрало, и все ответы на ваши вопросы дает само, и стоит ли удивляться, что его ответы оказались еще невыносимее, чем ваши вопросы?

Давайте поговорим об украинцах, давайте о Западе, давайте о наших трансукраинцах – тут принцип тот же, что и с передачами в СИЗО, есть ведь люди, которые шлют Треповой соль, чтобы израсходовать тридцатикилограммовый лимит передач и не позволить сочувствующим ей отправить что-то действительно нужное. Общественная дискуссия лимитирована и временем, и пространством так же, как передачи в СИЗО, и на что ее разумнее израсходовать – это ведь понятно на самом деле. Свои тридцать килограммов гнева, тридцать килограммов возмущения, тридцать килограммов ненависти – отдайте их тем, кто действительно их заслуживает, а не тем, кто их и не заметит под обстрелами.

14 апреля 2023

На каком-то концерте Аллу Пугачеву представили как народную артистку России, и она, прежде чем запеть, уточнила в микрофон – не России, Советского союза. Тут можно посмеяться над избыточным тщеславием, ну в самом деле, она ведь и без формальных титулов примадонна, а ей почему-то важно, чтобы прозвучало более престижное звание. Но все-таки презумпция тщеславия здесь неуместна, реальная разница между советской и российской наградами не в престижности – тут важнее, что указ президента России о награждении тебя каким угодно почетным званием или орденом ты, озаботившись такой задачей, можешь организовать с помощью двух-трех телефонных звонков, а награду советскую (если не брать, конечно, какие-нибудь артефакты из мира нынешних «граждан СССР») уже не добудешь ни за какие деньги, и именно это делает их буквально бесценными; такое волшебство Золушкиной полуночи – вот декабрь 1991 года, и 24 числа ты или твои доброжелатели еще могут кому-то звонить, интриговать, искать выход на Горбачева, чтобы он наградил тебя престижным званием, а через два дня (Горбачев официально ушел 25-го) все признаки прежней жизни превращаются в конечный невосполнимый ресурс, нового уже не будет ничего, советская история стала герметичной, дописана последняя глава и книга закрыта навсегда.

Понятно, что это не единственное свойство слома эпох,

Когда заходит речь о постсоветской ностальгии по советскому, чаще всего вспоминают «Старые песни о главном», и это действительно важнейший символ того нового взгляда назад, который потом еще долго будет определять общественные настроения в России, но что важно – «Старые песни» это уже 1995-96 год, четыре года после крушения, и чем те песни действительно важны – это была если не первая, то самая успешная попытка зафиксировать в виде цельного и готового произведения то, что несколько лет носилось в воздухе, но не было четко сформулировано даже теми, кто пытался; в 1992 году такого шоу не получилось бы ни у кого – просто не осела еще пыль от руин, ну и опыта исторического слома (кто из живших тогда застал 1917-й?) ни у кого не было. Спустя еще несколько лет в интервью режиссеру Виталию Манскому, недовольному возвращением советского гимна, Владимир Путин вспомнит, как где-то в Сибири к нему подошла немолодая женщина, которая попросила вернуть все, как было в 1980 году, и Путин ее понимает – «Люди, – говорит он, – должны почувствовать, что у них не все отняли», а дальше говорит о своих родителях – если отказаться от всего советского, то получится, что они «как будто и не жили». Сейчас кажется более важным, что это оказалась программа ползучего советского реванша, но если оставить за скобками, что случилось потом – сам-то диагноз в чем неправильный?

Тот диагноз лечили «Старыми песнями» и советским гимном, многие действительно были недовольны, но никто не сказал ни в 1995-м, ни в 2000-м, что главная проблема ностальгического реванша в том, что никакие «Старые песни» не исправят уже пережитого. Челночный торговец не вернется в НИИ, спившийся батя не получит кооперативную квартиру, тележурналист Анпилов не уедет в командировку, и тот летний отпуск 1992 года – его уже в любом случае не будет. Разрушенное не чинится, отнятое не возвращается, и кто не дожил, тот не воскреснет. Люди должны почувствовать, что у них не все отняли – наверное, только проблема в том, что отняли действительно все. Люди как будто и не жили – да, но они ведь действительно не жили («потому что нельзя это жизнью назвать»), и все сопутствовавшие той нежизни оправдания – «ради детей», «лишь бы не было войны» и т.п., – обессмыслились при сломе, и этого не исправит никакая София Ротару, перепевающая «Каким ты был, таким ты и остался».

Спор о советской ностальгии до 2022 года был необязательным, академическим, уровня «каверзный вопрос Леониду Парфенову». Война сделала его практическим. Другой, чем в 1991 году, контекст, совсем другой исторический катаклизм, но тупик, в который упирается каждая судьба и каждый жизненный план – тупик и есть тупик, они все одинаковые. Карьера, учеба, планы на лето, да даже и подписка на любимую газету (у нас, с поправкой на эпоху и технологию – допустим, подписка на «Нетфликс») – такое новое издание 1992 года, ну разве что некому, как тогда, резонерствовать на тему того, что есть люди, которые не вписались в рынок, которые жили зря, которым доживать, а другим жить.

Хотя это так и есть. В эпоху Владлена Татарского человек, делавший в прошлой жизни карьеру в «Яндексе» (а теперь где-то скитающийся и ничего про свое будущее не понимающий) – это полный аналог не вписавшихся в рынок совков. Россия сочинской Олимпиады и ЧМ-2018 ушла туда же, куда и СССР с надувным мишкой, улетавшим из Лужников. Довоенные истории успеха – все конечные, чего достиг к 24 февраля, то и имеешь, нового в любом случае достигать с нуля. Надо учиться относиться к себе как к совкам в девяностые – кто первым поймет, что все закончилось, тому и будет легче. История довоенной России, как история СССР в 1991 году, стала герметичной, добавить к ней никто ничего не сможет, и оборванное на полуслове повествование оказалось последней главой, за которой только обложка. Снова ходят слухи о возвращении Урганта на Первый канал. Верить им или нет – Бог весть, но что бесспорно – речь может идти только о возвращении или невозвращении конкретного Урганта, суперзвезды довоенного времени, воспитанного им и обязанного ему, а новый Ургант уже невозможен. Это как с народными артистами СССР – после слома ресурс стал конечным и невосполнимым. «Хочу, чтобы у меня все было, – Мужик, у тебя все было».

Пока не осел военный пепел, это не очень бросается в глаза, но однажды придет время и для ностальгии, и для спекуляций по ее поводу, и для того, чтобы использовать ностальгию уже в новых, неизвестных пока целях. Наше, ныне живущих, преимущество перед советскими людьми – мы, в отличие от них, не столкнемся с неизведанным, их опыт нам известен, и ошибки тоже. И очень важно, даже когда послезавтрашние звезды начнут перепевать довоенное «Солнце Монако», понимать, что старые песни ни на что не влияют, отнятого никто не вернет, мертвых никто не воскресит, лучшие годы нашей жизни всегда оказываются лучшими, только когда пройдут, поиск дороги назад ведет в новый тупик.

17 апреля 2023

Очередной повод ужаснуться и возмутиться – двадцать пять лет Владимиру Кара-Мурзе;

Вопрос, как это произошло, и как мы здесь оказались, задается в наше время очень часто, и может быть, самое удивительное – как раз в том, что никто на самом деле не пытается отвечать на этот вопрос, никому, видимо, этот ответ не нужен. Предвоенные восемь или двадцать лет все прожили, как прожили, и любой разговор о том, что привело в февраль 2022 года, неизбежно упрется в меру вины и ответственности, которая, конечно, уже безоговорочно возложена на ту сторону, но люди, которых Путин разбудил 24 февраля – они ведь на самом деле и не спали, и сила системы в ее довоенной инкарнации во многом и была основана на том, что она и нынешним своим бескомпромиссным критикам позволяла сосуществовать с собой, занимаясь делами, которые тогда называли малыми, и которые точнее было бы назвать взаимовыгодными. Люди, которых ужасает приговор Кара-Мурзе, в мирное время были максимально далеки от того, чем он занимался, и ни у кого из них сейчас даже нет ритуального селфи с ним для украшения возмущенного поста, как и повода сказать о чем бы то ни было «мы с Володей». Это ни в коем случае не значит, что они чем-то его хуже, но закономерность быть должна – если его довоенное занятие привело к 25 годам лагерей, а довоенные малые дела других людей привели их в нынешнюю эмигрантско-антипутинскую иерархию, то, может быть, это прежде всего характеризует саму нынешнюю антипутинскую среду, чье и слово, каким бы гневным оно ни было, ничего не стоит, и дело уважения не заслуживает.

Кажется, одна только Чулпан Хаматова (и правильно, что именно она – генеральный секретарь довоенной партии малых дел и велодорожек) в одном из первых после начала войны интервью высказалась в том духе, что жаль, что я все эти годы не смотрела телевизор, иначе бы поняла, к чему все идет. Допустим, телевизор – это объяснение, одно из. Но где остальные? Все сегодняшние лидеры антивоенной среды от Каца до Шульман и от Максима Покровского до Аллы Пугачевой имеют конкретный публичный опыт нулевых и десятых, и чтобы понять, как мы здесь оказались – может быть, имеет смысл изучать сейчас этот опыт, заново проходя по обмелевшим руслам в поисках точки, которая оказалась точкой невозврата?

Это не вопрос поиска виновных и ответственных, это именно поиск ответа, без которого не обойтись ни после войны, ни даже сейчас. Без «что надо было делать тогда» не получится «что делать» в реальном времени. Ошибочные ходы и недоделанные дела в прошлом не гарантируют безошибочности в дальнейшем, но хотя бы повышают ее вероятность, а в наших условиях консенсусным предпочтением оказывается не думать о прошлых ошибках, подменяя работу с ними резонерством, не имеющим вообще никакого смысла и значения ни сейчас, ни потом. Кто верил в способность системы эволюционировать – ошибся ли он, или эта способность никуда не делась, просто персональное безумие Путина вызвало сбой, который потом удастся преодолеть? «Приличные» довоенные места работы формата «Эха», ВШЭ или «Яндекса» – их можно отделить от системы, нуждается ли в сохранении то, что осталось сейчас от них, или уже нет, пусть горят? Технократическая составляющая власти, те фракции, взаимодействие с которыми (первая здесь, конечно, собянинская мэрия) не было до войны общественно порицаемым – ступени ГЭС-2 вели в ад, или кроме выставочного зала там ничего нет, и идти по этим ступеням было можно и еще будет?

Ту энергию, которая сейчас тратится на имитацию гнева и ярости по регулярно возникающим поводам, разумнее тратить на что-то более содержательное, и ревизия накопленного за двадцать лет опыта – самое доступное (как будто у нынешних критиков власти сейчас большой выбор, что делать и о чем думать) из имеющегося. С Путиным разберется Гаагский суд, а с антипутинской средой, которая еще вчера не была антипутинской, только она сама и сможет разобраться. Понятно, почему она этого избегает, самокопание такого рода – занятие крайне болезненное и дискомфортное, но, во-первых, не смертельное, и во-вторых, крайне полезное. Не во имя покаяния, тем более что каяться, по крайней мере, не перед кем, но ради выхода из сложившихся за эти десятилетия порочных кругов, ради того, чтобы однажды что-нибудь получилось. Ну и в конце концов, неужели тебе, юзернейм, самому не интересно, что и когда ты сделал неправильно? И если поиск ответа почему-то сопровождается страхом, само преодоление этого страха может быть первым шагом вперед – куда-нибудь вперед, неизвестно куда, но лучше неизвестность, чем гарантированный тупик.

А нет – тогда ждите следующего приговора, ну или следующего поста Лобушкина, в комментариях к которому так приятно доказывать, что ты чем-то лучше. Доказывать, разумеется, себе. В этом ведь реальный смысл любого резонерства, и ты, юзернейм, это сам прекрасно понимаешь.

19 апреля 2023

Отменили «Бессмертный полк», и понятно, что это связано с нынешней войной, но как именно – здесь определенности нет. Официальные объяснения туманны, власти говорят о возможных провокациях, намекая скорее на какие-то нежелательные действия вплоть до терактов и диверсий на праздничных шествиях, но более убедительной кажется версия о портретах участников СВО, которые как бы и не запретишь, но если ощутимое количество участников «Бессмертного полка» принесет с собой не дедов, а мужей и сыновей, то это уже будет не традиционное мемориальное мероприятие, а как будто протестная демонстрация, которая власти не нужна. Конечно, и эта версия может оказаться привычной уже политологической ерундой формата «Герасимов хотел закончить войну до химиотерапии Путина», но если ерунда выглядит реалистично – значит, догадка попадает в какой-то нерв, фиксирует существующую проблему и потребность в ее решении. И конкретно здесь о чем речь – о памяти, о новом мемориальном укладе, который нужен и которого до сих пор

Стоит заметить, что нынешняя война – первая в новейшей истории, когда и сама власть понимает значение политики памяти даже в реальном времени, когда помнить и гордиться нужно, не дожидаясь окончания войны и не отпуская массовую скорбь по массовым потерям в неконтролируемое подполье, как это было во время Афганистана (когда до 1986-87 гг. о потерях вообще не полагалось говорить вслух) и отчасти Чечни (когда государственное равнодушие к погибшим было одной из наглядных иллюстраций к антивоенной правоте правозащитников и прессы). Сейчас – вешают билборды с портретами погибших, устраивают в школах «парты героев», рассказывают по телевизору о награжденных посмертно. В большинстве случаев, как всегда у них, получается совсем неприличная казенщина, и допустим, с задачей воспитания у публики искренней скорби эти билборды и парты не справляются, но мы ведь и не знаем, есть ли у власти такая задача, добиваться, чтобы люди искренне плакали по погибшим, вполне может быть, что государству как раз и выгоднее засушить память уже на этой стадии, чтобы завтра, когда билборды поснимают, никто бы о них не жалел. Но, каким бы формальным и бессмысленным ни было государственное увековечение, одну заведомо важную политическую задачу оно решает, продолжая сложившуюся еще до войны линию общественного раскола, уводящую протестное меньшинство в заведомую маргинальность.

Сейчас это выглядит так, что если ты против войны и против Путина, ты смеешься над кринжем геройских парт, плюешься, проходя мимо очередного портрета на рекламной поверхности, не замечая при этом, что государственная монополия на память и скорбь от такой реакции оказывается только прочнее, и что вообще-то из неприятия войны равнодушие к павшим не следует, более того – разве бессмысленные смерти солдат сами по себе не являются важнейшей причиной неприятия войны?

Тысячи и десятки тысяч погибших – уже факт национальной истории. Даже делая поправку на то, что известно о неприемлемом поведении (некоторых!) российских военных на этой войне, никто не вправе на этом основании записывать в преступники всех, кто погиб на фронте за эти четырнадцать месяцев. На каждого преступника приходятся десятки жертв, неотличимых от него ни по погонам, ни по оружию. Никто не требует умиляться татуировкам вагнеровского рецидивиста или восхищаться добровольцем-маньяком, ушедшим воевать, чтобы доказать себе свои сверхчеловеческие качества. Но само присутствие маньяка или бандита на фронте не отменяет того, что сидевший с ними в одном окопе мобилизованный из провинции не заслуживает проклятий, а честной памяти и человеческой скорби – заслуживает. Человек, позировавший на концерте с черепом украинского солдата в руках – один. Людей, вопреки их воле отправленных на эту войну и погибших на ней – тысячи. Ну и кого стоит считать типичным?

Тысячи портретов молодых мужчин, чья жизнь навсегда оборвалась из-за преступной авантюры Владимира Путина – если бы вдовы и дети пронесли их в колоннах «Бессмертного полка», это действительно стало бы самой сильной протестной демонстрацией. И если такую демонстрацию сегодня некому организовать, это не отменяет ни бессмысленности смертей, ни права на память. Беспрецедентные в сравнении и с Афганистаном, и с Чечней потери никуда не денутся, даже если завтра не станет Путина, а Россия под бело-сине-белым флагом начнет выплачивать репарации. Коллективный опыт осиротевшей части общества уже слишком велик, чтобы его можно было игнорировать – но кто из нынешних критиков войны готов его учитывать, кто вообще думает о том, что даже если после Путина начнется демократия, заметная часть избирателей окажется вдовами и сиротами этой войны, которые будут знать и помнить, что в самый страшный момент их жизни никто не сказал им даже сочувственного слова? Сейчас кажется, что даже если от путинской России не останется камня на камне, тот общественный раскол, который есть теперь, сохранится и на руинах, и какой бы морально безупречной ни была позиция тех, кому выпадет демонтировать путинизм – как они представляют себе свои отношения с теми, кто будет справлять семейные даты на военных кладбищах? Они эти кладбища что, бульдозером будут разравнивать?

Путин никогда не попросит прощения у погибших и их родных. Что у него с эмпатией – мы давно знаем и не раз видели. Но найдется ли кто-нибудь когда-нибудь, кто скажет свое «простите» перед рядом надгробий с цифрами «2000-2023», кто поставит памятник тем, кому бы еще жить и жить, если бы не Путин? Фантазии хватает только на раскаявшегося путинского преемника, а нынешняя антивоенная публика – нет, она пройдет ногами по этим могилам, не опуская глаз на цифры и на имена и не понимая, что она исторически обречена.

21 апреля 2023

Авиаудар по Белгороду вечером 20 апреля – беспрецедентный эпизод нынешней войны, а может быть, и не только ее; просто не все понимают, что беспрецедентность здесь не в факте падения бомбы в центр города, а в оперативности и однозначности взятия на себя ответственности за случившееся российским Минобороны. Пресса и телеграм-каналы еще выясняли, откуда взялась воронка, подробностей было – буквально полторы, включая выразительнейшую деталь в виде автомобиля на крыше «Пятерочки» (при этом многие считали, что взрыва не было – только падение неопознанного объекта, отсюда и воронка), комсомольцы из «Ридовки» уже приготовились привычно врать, версия со случайно выпавшей российской бомбой уже вползала в телеграм, но выглядела скорее дежурной конспирологией, которая к утру так и осталась бы достоянием тех же комментаторов, у которых в Луганск ездил двойник Путина. В общем, ничто не предвещало, но уже через час после взрыва вылезло Министерство обороны, которого никто и не ждал, и заявило – да, мол, это мы.

Сейчас, когда и машину уже убрали с крыши, и дом расселили, и пострадавшим оказали помощь, это остается главной интригой случившегося – чего это они? Год войны приучил к тому, как российская сторона реагирует на любые плохие новости, будь то Буча или крейсер «Москва» – да хоть камни с неба, но до завтрашнего (а чаще послезавтрашнего) брифинга Конашенкова никаких официальных пояснений не будет, а когда будут – непонятно, зачем они нужны, там и ни правды, ни даже любой конкретики. Возгорание, задымление и подтопление, цели СВО будут достигнуты. Еще с давних, довоенных времен официальная Москва выработала удобный для себя алгоритм отработки неприятных тем, классическим в этом смысле стоит считать опыт сбития малайзийского «боинга», когда с первых минут падения самолета вся российская государственная машина работала прежде всего на создание самого обширного набора альтернативных версий, призванных не столько убедить кого-нибудь в вине украинского летчика или ракетчика, сколько добиться консенсуса

Собственно, если есть сейчас причина не верить, что на Белгород упала российская авиабомба – она именно в том, что о «сходе боеприпаса» официально заявляет Минобороны, и медиа, которые пишут о выпавшей бомбе как о факте, выглядят странно, потому что никто ведь ничего не проверил – с таким же успехом могли бы и о провокации в Буче уверенно писать, источник ведь буквально тот же.

Это не значит, конечно, что про упавшую бомбу неправда – может, правда, может, нет. В любом случае падение бомбы – случайность, а заявление официальной структуры – сознательный ход. Может быть, поскольку из напрашивающихся альтернативных версий первая была (а у конспирологов так и остается) – удар с украинской стороны, Минобороны, спешно возложив ответственность на ВКС, думало о репутации сил ПВО – между халатностью летчиков и уязвимостью большого города выбрали менее болезненное для себя. И кстати, кто выбирал? Чем дольше готовится официальное объяснение, тем больше у него соавторов, больше инстанций участвует в согласовании, и это не только вопрос формулировок, от правки к правке становящихся все более размытыми, но и вопрос интересов – военный, готовя пресс-релиз, будет думать о своих погонах, а чиновник АП, которому на военного скорее плевать, скорректирует финальную версию с учетом рейтингов Путина и международной обстановки. Потом пресс-релиз перешлют на всякий случай в аппарат Совбеза, и чья-то добрая рука добавит что-нибудь важное про англосаксов. А тут ничего этого не было, и если искать разгадку такой скорости – понятно, что торопились совсем не для того, чтобы успокоить общество. Скорее – чтобы поздним вечером четверга ни в администрации, ни в Совбезе не нашлось бы никого, кто одернул бы генералов и помешал бы им в их отчаянном швейковском жесте.

Даже не имея в виду напрашивающиеся шутки про «бомбить Воронеж» – удар по Белгороду стал мощнейшей метафорой нынешней войны, бессмысленность которой помножена на некомпетентность и невезение российской военщины. В сочетании с торопливым «да это мы» белгородский инцидент производит впечатление способа коммуникации, условно – Путин, ну смотри какие мы идиоты, отпусти нас уже с этой войны хоть куда, хоть в отставку, хоть в тюрьму, продолжать это невозможно. Вероятность, что услышит и поймет, невелика, но других способов не осталось. Как бы абсурдно такое ни выглядело, на недавние утечки о Герасимове и Патрушеве, саботировавших войну прошлой весной, ложится вполне нормально. Поводов убедиться, что люди не умеют воевать, за четырнадцать месяцев скопилось достаточно, но ведь не было и поводов думать, что воевать они хотят – вот Путин хочет, по нему видно, а даже Шойгу – ну посмотрите на Шойгу. Трудно (хотя можно, почему нет) представить, что бомбу они уронили нарочно, но даже как случайная неудача – нормальный генерал, не желающий воевать, отнесется к ней как к подарку судьбы. Задание провалил, дорогостоящую бомбу потерял, да еще и не убил никого – давайте же, отправляйте меня на пенсию, ну пожалуйста. Но Путин не любит, когда на него давят, он злится и хочет, чтобы воевали дальше.

26 апреля 2023

Говорить о России («о судьбах родины») – вечный интеллигентский жанр, и не только интеллигентский; в разных ситуациях и с разным настроением каждый много раз заводил эту беседу, но никогда до сих пор она не носила такого практического характера. Раньше даже если до драки споришь – доспорил и пошел по своим делам, назавтра и не вспомнишь, теперь – от того, как воспринимаешь и что думаешь, зависят все жизненные планы, куда поедешь завтра, на фронт или на Верхний Ларс. Содержание разговора не изменилось, но повысились ставки, слово стало весомее, решения необратимее.

Россия – самая большая страна в мире, родина наша и наших предков. Страна, ведущая прямо сейчас тяжелую и несправедливую войну, испортившая отношения с самыми богатыми и влиятельными странами мира. Одним из рисков (но для кого-то и надежд), связанных с этим конфликтом, теперь кажется перспектива интеграции России во второй или третий, как правильно его назвать, незападный мир, и если перспектива китаизации была темой разговоров о судьбах родины задолго до войны, новая география – со стамбульским аэропортом, дубайским люксом, пригожинской Африкой, – создается прямо сейчас. Если считать, что родина начинается со взгляда на карту мира, то карта теперь – новая, во многом неизученная.

Отрыв от Запада – в том числе и по официальной, транслируемой государственными голосами, версии, это отрыв и от новой западной этики, культа меньшинств, правил социального поведения. В довоенной России существовала, пусть и ограниченная, возможность принадлежать к западному контексту – запрись в журнале «Докса» и не смотри в окно, под которым шагает «Бессмертный полк». Сейчас, даром что шествие отменено, способов «быть свободным от общества» стало ощутимо меньше. Если представить себе, что изоляция от западного духовного стандарта продлится долго, возможностей вернуться в тот контекст будет меньше вне зависимости от того, чем вы это считаете, трагедией или спасением.

Сейчас Россия воюет, потенциальные и уже состоявшиеся ветераны, вдовы, сироты – заметной частью общества их, вероятно, еще не назовешь, но военные нравы распространяются быстрее, чем персональный опыт, и даже те, кто сознательно стараются жить так, как будто ничего не происходило, на самом деле тоже пережили войну и стали другими. Изменились границы допустимого – как в насилии, так и в уклонении от него, изменились отношения с государством. И тот, кто согласился с тем, что государство имеет право распоряжаться его жизнью, и тот, кто сопротивлялся этому, работают на один и тот же результат – общественное ожесточение; о нашей приверженности крайностям говорили и сто лет назад, военный опыт подкрепляет крайности кровью – в большинстве случаев чужой, но значения это не имеет.

Россия – авторитарное государство, сверх меры замкнутое на первое лицо и потому никак не застрахованное от самых серьезных политических потрясений при любых переменах наверху. Отечественный опыт политических кризисов в новейшей истории не очень богатый, но он включает в себя и танковую стрельбу с городскими боями в центре Москвы, и максимально жесткие полицейские разгоны демонстраций, многие относят к борьбе за власть и террористические взрывы жилых домов. Наверное, после Путина или при его заметном ослаблении нужно быть готовым и к чему-то такому.

Россия – многонациональная страна, и все, что мы знаем о мирном сосуществовании разных, в том числе исторически враждующих между собой (взять хотя бы осетин и ингушей) народов внутри одной страны, имеет

Россия – богатая страна без традиции неприкосновенности собственности и долговременного удержания ее в одних и тех же руках. Уже сейчас активы ушедших из России иностранных компаний достаются либо государству, либо каким-то новым героям, чаще всего с государством же и связанным, что, в свою очередь, делает почти неизбежным переход имущества в чьи-нибудь еще руки на следующем политическом витке – вероятно, довольно скоро. Риски насилия здесь тоже вполне понятные.

Россия страна великой культуры и всеобщей гордости за великую культуру. Это обстоятельство не может так или иначе не определять обстановку и настроение в обществе – в том числе и с точки зрения надежды на то, что по итогам нынешнего катаклизма если не новые Толстой и Эйзенштейн, то новые Пелевин и Балабанов переосмыслят пережитое и объяснят, как нам с этим быть. Где они сейчас – воюют, эмигрировали, сидят в тюрьме, убиты или бродят по нынешней Москве или Омску, сами ничего не понимая? Они нужны, и вероятность их появления ненулевая.

Даже делая поправку на неизбежное для эмигрантского автора некоторое сгущение красок – едва ли кто-то станет спорить с тем, что историческое положение России сейчас не самое комфортное, поводов для уверенности в завтрашнем благополучии немного, надежды – иллюзорны. Другой вопрос, что из этого следует. Наверное, для тех, кто хочет жить долго, счастливо и спокойно, Россия сегодня не лучшее место. Но для сильных духом (да и физически), для тех, кто готов рисковать и понимает, сколько вокруг возможностей для удовлетворения, в общем, любых амбиций, и для тех, кому нечего терять, для тех, кто готов бороться – Россия оказывается и потенциальным, а во многом уже и реальным, ныне существующим Эльдорадо, страной неограниченных возможностей, которые всегда и бывают основаны на неограниченных рисках. Это трудно сформулировать так, чтобы звучало не по-издевательски, но все серьезно – кто не побоится и кому повезет, тот и разбогатеет, и прославится, и придет к власти, и посрамит скептиков. Возможности, открывшиеся при трагических обстоятельствах, возможностями быть не перестают. Бояться или надеяться – сейчас это вопрос выбора. Еще, наверное, вопрос совести, но практикой доказано, что шансов на успех больше у бессовестных, и пусть последнее будет утешением для тех, кто боится.

28 апреля 2023

Слово недели – «Тараспереход». Медиаменеджер Илья Красильщик, формулируя свою политическую позицию, заявил, что он не собирается совершать тараспереход, то есть не хочет становиться украинцем. Довольно быстро он сотрет этот твит, но единственная причина – упреки в трансфобии, неполиткорректно здесь только исковерканное «транспереход», а пренебрежительное «Тарас» (пророссийские радикалы так называют украинцев, как русских враги дразнят Иванами или, если сексистский контекст, Наташами) споров не вызвало – ради него все и писалось. Необходимость назрела, явление нуждается в термине. Тараспереход – пусть будет тараспереход, а злая ирония формулировки позволяет не уточнять, что к этому явлению тот, кто называет его тараспереходом, относится плохо.

Удивителен тайминг – десятый год украинского противостояния и второй год «полномасштабного вторжения», и только теперь до кругов, не поддерживающих Путина и войну, доходит понимание, что из нелояльности путинскому режиму не должна следовать лояльность украинскому государству. Да и как доходит – ладно бы само или в результате собственного усилия, нет же. Каждое озарение, как у Красильщика (в предыдущих сериях были Екатерина Шульман, Виктор Шендерович и другие во всех смыслах лидеры общественного мнения с антивоенной/антипутинской стороны), вызвано столкновением либо с украинской публикой, либо с бывшими единомышленниками, чей тараспереход кажется успешным. Здесь можно было бы позлорадствовать – в конце концов, противоестественность самоотрицания в формате «за вашу и нашу свободу» была очевидна и в давние довоенные времена, но само по себе злорадство бессмысленно и контрпродуктивно, интереснее – что будет дальше. Поскольку в своем большинстве российские либералы, в том числе те, до которых сегодня доходит неприемлемость тарасперехода, в недавнем прошлом были либералами системными, стоит иметь в виду опыт верховного сислиба Дмитрия Медведева, превратившегося за военный год в самого одиозного мракобеса-милитариста, нетрудно представить себе аналогичную эволюцию коллективного Красильщика – тут зарекаться не стоит, если тебе целый год говорят, что хороших русских не бывает, нетрудно в какой-то момент согласиться и уже сознательно стать плохим. И если во времена мейнстримного «за вашу и нашу» можно было надеяться, что российские голуби однажды поймут, что украинскими ястребами им быть не стоит, то теперь, наверное, стоит предостеречь их уже от других крайностей, нередко теперь бросающихся в глаза, когда они спорят с украинскими и проукраинскими оппонентами.

И это странно, наверное – российский леволиберальный интеллигент почему-то одинаково нелеп и когда он надевает вышиванку, и когда сдержанно зигует, обороняясь от украинских критиков. Возможно ли состояние, в котором он будет выглядеть как-то иначе, не вызывая желания послать его к черту вне зависимости от того, что он говорит? Видимо, нет. Другой вопрос, как с этим быть, и существует ли вообще какой-то рецепт, который позволил бы хотя бы не сразу, но избавиться от давно висящего над этой частью пространства общественной мысли проклятия.

Рецепт на самом деле очень простой и очевидный. Если мы говорим о лидерах общественного мнения, ответ заложен в самом этом обозначении – общественное мнение в России сейчас задавлено, его нет, даже в буквальном, социологическом смысле общество лишено сегодня всех возможностей высказывания, право говорить монополизировано государством. И значит любой нелояльный лидер общественного мнения – заведомый самозванец. Когда украинцы не видят различия между хорошим русским и тем, который бомбил Умань, с этим можно спорить, а можно и признать, что общественное устройство России сегодня таково, что возможность говорить от имени общества действительно осталась только у власти, то есть буквально у тех, кто бомбит, и в этих условиях любая претензия на лидерство в общественном мнении оказывается несостоятельной, и (как и протест в отведенных местах в мирное время) работает на власть, которая и до войны любила акцентировать комплиментарный для нее общественный раскол – когда против только недалекие маргиналы, принципиально чуждые подавляющему большинству общества.

Чтобы сломать этот порядок, нужно перестать ему следовать. Режим ждет от вас глупых высказываний – ну и не идите навстречу режиму, не делайте их, и если других нет, то никаких и не делайте. У вас нет обязанности высказываться,

4 мая 2023

Моральную победу федеральным силам в первой чеченской войне принес Шамиль Басаев. До июня 1995 года происходящее в Чечне укладывалось в образ несправедливой и ненужной войны, примерно такой же, как несколькими годами ранее в Афганистане. Срочники, цинковые гробы, самые невнятные официальные объяснения, сочетающие прямую ложь с самым подлым новоязом (в Афганистане было – «интернациональный долг», тут – «операция по восстановлению конституционного порядка»). Отчаяние солдатских матерей, пацифизм интеллигенции, идеально легший на ее извечное «за нашу и вашу свободу»; даже публичная лояльность чеченским лидерам не казалась чем-то неприемлемым – они, по крайней мере, могли объяснить, за что воюют, и вообще выглядели несравнимо приличнее, чем любое из лиц той войны с федеральной стороны, первым из которых был министр обороны Павел Грачев, общепризнанный коррупционер, на совести которого, в чем никто не сомневался, было недавнее убийство журналиста Дмитрия Холодова, да и танки в Москве за год до Чечни народным любимцем его не сделали. Общественное мнение войны не хотело, не одобряло ее, протестовало против нее. Так было первые полгода.

А в июне в Буденновск пришел Басаев, и захваченная больница, врачи и пациенты которой уж точно ни в чем не виноваты и страдать не должны – эта больница изменила сам образ войны, и хотя Елена Масюк на НТВ по инерции еще снимала почти восторженные репортажи о Басаеве, а Булат Окуджава даже предложил поставить ему памятник (за остановку войны; федералы действительно остановились после переговоров Басаева с премьером Черномырдиным), необратимая перемена уже произошла. Декабрь 1994 года ушел в историю, и зачем Ельцин решил повести войска в Чечню, вдруг перестало быть интересно – ну решил и решил, дело прошлое, а настоящее – вот эти с бородами, которые не остановятся ни перед чем, если их не уничтожить. Спустя еще полгода появится Радуев, двойник и подражатель Басаева, о котором даже умеренные на его фоне грозненские лидеры доброго слова не скажут – зло в чистом виде, общепризнанный и бесспорный источник страха, и когда в августе 1996 года в Хасавюрте сбудется желанное многими «да отпустите их уже», всем будет ясно, что уже поздно, да и разве можно отпустить того, кого боишься. Это он тебя должен отпускать (но не захочет, конечно). Вторая война будет уже войной не с сепаратизмом, а с терроризмом, консенсусным злом России девяностых и нулевых, не подлежащим ни прощению, ни оправданию.

Это важный на самом деле опыт, и когда Путин начал украинскую войну, чеченский шаблон на нее спроецировать было несложно – да, сейчас украинцы жертвы, но в какой-то момент они что-нибудь такое устроят, что Россия, как после Буденновска, вздохнет и скажет, что уже не имеет значения, кто прав, а кто нет, и нужно довоевывать, иначе жизни не будет. Такой почти самосбывающийся прогноз, к которому примеряли любую жуткую новость не с поля боя – первые обстрелы белгородских сел, расстрел пленных на камеру, слухи о кастрированных пленных, удар по Крымскому мосту, убийства Дугиной и Татарского. Каждый раз подспудный вопрос – оно это или не оно, и хотя пропаганда всегда спешила подтвердить, что да, именно оно, и теперь-то уж вместо агрессии начинается чистая месть, ни в одном случае не было этого бесспорного буденновского ощущения, не вскипала благородная ярость, весь гнев провоенной стороны оставался на том же уровне, когда в конце февраля прошлого года они ждали концерта Газманова на Крещатике.

И вот новейший эпизод, удар по Кремлю, дым над куполом Сената, кадры, до сих пор казавшиеся вообще невозможными. Оно? И снова привычные голоса уверенно гудят – оно, оно, но веры им нет, и невозможен антивоенный голос, который бы сейчас сказал, что, мол, украинцы, это уже слишком – по Кремлю, по памятнику Юнеско. Пространство сомнения остается безопасным для украинской репутации, и в чью картину мира не укладывается украинский удар по Кремлю, тот охотно подозревает российскую провокацию, в самом деле – кто сказал, что они сами не могли ударить по Сенату, чтобы обосновать, скажем, удар по центру Киева или хотя бы отмену парада 9 мая? От них чего угодно можно ожидать, а верить им не стоит. Контекст остается неизменным, и удар по Кремлю в этом контексте не выглядит чем-то ужасным. Погибших нет, картинка впечатляющая – да больше и ничего.

В Краснодаре тем временем допрашивают Демьяна Кеворкьяна, признавшегося в убийстве аниматоров Кирилла Чубко и Татьяны Мостыко. Драматический триллер, державший в напряжении аудиторию, по крайней мере, кубанских медиа, оказался вдруг политическим. Двое ехали с работы на машине, повредили колесо и успели сообщить родным, что кто-то предложил им помощь. После этого пропали, машину нашли сожженной, тел не было, но через несколько дней найдут и их, а подозреваемый в убийстве – человек, которого за прошлое убийство осудили на много лет, и он должен был сидеть в колонии, но не сидит, потому что его освободили для пригожинской ЧВК и отправили на фронт, он повоевал, вернулся и погубил двух ни в чем не виноватых людей за 190, что ли, тысяч рублей, которые были у них на карточках. В те же дни в Приморье начались поиски убийцы охранника с острова Русский – имя известно, и биография та же, был осужден и должен сидеть, но сам воевал, только не в ЧВК, а в губернаторском отряде. Пока от таких сюжетов люди еще вздрагивают, но все ведь приедается, будет рутиной и это. Осужден, должен был сидеть, но повоевал, вернулся и убил.

Ну и дальше самый очевидный вопрос с самым очевидным ответом – что страшнее, дымящийся купол Кремля или двое

Логично было ждать чего-то такого с «той» стороны, но в этой войне вообще все шиворот-навыворот. Как если бы буденновскую больницу или школу в Беслане захватили не люди Басаева, а какие-нибудь московские патриоты. Террористическое самообслуживание, герметичное производство ужаса, для которого никто посторонний и не нужен. Наши Басаевы приходят не из-за линии фронта, а, как это у них называется, из-за ленточки. Война вторгается в жизнь без участия военного противника, и логика «чтобы этого не было, придется воевать до конца», не работает – чем больше войны, тем больше ужаса, а противник так пугать не умеет.

10 мая 2023

Алексей Арестович обнаружил в Евгении Пригожине черты настоящего украинца – «качает права, требует и поступает так, как ему хочется» (сколько хороших русских мечтало бы о такой похвале!). Цитату про «счастливого дедушку», который может оказаться «законченным мудаком», с удовольствием выносят в заголовки самые антипутинские медиа, а политическая интрига, в которой требование дать снаряды логично перерастает в жесткое оппонирование сначала министру обороны, а теперь как будто и самому первому лицу – эта интрига всем нравится, не может не нравиться, и хотя, говоря о Пригожине, еще принято оговариваться, что он, конечно, все равно злодей – предательское «но» после «злодея» звучит все чаще и весомее. Злодей, но харизматик; злодей, но реалист; злодей, но понимает, как разговаривать с массами и даже с врагом; злодей, но политические его амбиции и перспективы игнорировать уже нельзя.

О массовом очаровании рано говорить, но перспективы уже кажутся вполне очевидными. Приписываемое Ганди «сначала над вами смеются» у нас обычно относят к каким-нибудь чудаковатым диссидентам, но кто сказал, что формула не распространяется на бандитов. Навязчивое «Евгений Викторович» от его пресс-службы уже выучили наизусть, Евгений Викторович у нас один. Орет матом в аудиосообщениях и «том самом» видео на фоне мертвых тел – ну и, видимо, мертвые тела и заставляют слушать его мат всерьез, а если слушать всерьез, то и вывод единственный – видно же, что душа у человека болит. А если болит, значит, есть.

Интеллигенция поет блатные песни. Когда Кадыров возражает Пригожину по поводу будущих боев в Бахмуте, он ссылается на понятия, отсылая тем самым аудиторию ко временам сериала «Бригада», и есть ли более понятный и узнаваемый архетипический сюжет из криминальных девяностых – чеченский беспредельщик притягивает за базар нашего классического, понятийного бандита; тут понятно, выбор не так чтобы очень приятный, двустульный, но при этом однозначный, бесспорный – беспредельщика-чужака боимся несравнимо больше, а с Викторовичем в одном дворе росли, он, по крайней мере, поймет. Пригожин действительно уже сейчас самая заметная и самая спорная фигура этой войны, и чего точно нет (и сейчас уже кажется, что и не было никогда), когда заходит о нем разговор – заведомого отторжения, чтобы так с порога – а Пригожин, нет, нет, не будем о нем. Будем, именно что будем.

Политолог Марков, мастер постиронии, комментирует нарочито уродливый стоп-кадр из видео с Пригожиным в том духе, что одни смотрят в это лицо со страхом, а другие с надеждой – так и есть, и в этом как раз проблема. Выбор между надеждой и страхом сам по себе подразумевает приемлемость предмета выбора, «все не так однозначно». А тут-то что неоднозначного? Вычерпывать живую силу из тюрем и расходовать ее на «мясных штурмах» – хорошо, давайте считать (да все уже и считают), что такие полководческие таланты заслуживают того, чтобы относиться к ним с почтением, а уж на фоне Шойгу и его армии – так и вообще, но даже вне войны вся публичная карьера повара, разворачивавшаяся на наших же глазах – что в ней было кроме мелкой уголовщины формата «облить фекалиями агитаторов Соболь» или «избить человека за комментарии во Вконтакте»? Никто доподлинно не знает, готовил ли этот повар какую-нибудь еду в последние десять лет, но как ответственный за криминальные методы в российской политике он знаменит уже давно, а мелкая уголовщина никогда не существует вне крупной, и, скажем, подозрения в спланированном заказном убийстве Орхана Джемаля, Александра Расторгуева и Кирилла Радченко основаны в том числе и на той репутации, которую пригожинские бандиты зарабатывали себе в третьих странах, не встречая при этом серьезного возмущения внутри России – кто знает, в какой мере и украинская вой-на была предрешена в том числе и тем, что ставшее публичным расчленение сирийского пленного в 2021 году не вызвало вообще никакого общественного потрясения в России – одна публикация в «Новой», не более. Можно сказать, что сами по себе преступления, даже такие чудовищные, как то, сирийское, в наших условиях принесли меньше вреда, чем готовность общества признать их нормой – готовность молчаливая до нынешней войны и вполне осознанная, формулируемая вслух теперь, когда бандит Пригожин – любимый герой всеобщих разговоров о политике и в военном, и в послевоенном контексте.

Шаламовскую непримиримость к блатным никто никогда содержательно не оспаривал, да и как – ни у какого радио «Шансон» не было и быть не могло достаточных аргументов для спора с опытом нашего колымского Данте, и известное всем «рыцарские плащи слетают, и остается подлость как таковая» – оно как бы бесспорно, но только как факт литературы, не жизни. В жизни – понятия и почти консенсус насчет того, что настоящий бандит заведомо честнее и ответственнее, чем в среднем по обществу. Винить в этом Пригожина повода нет – иммунитет ушел десятилетия назад, повар только пользуется приобретенным иммунодефицитом, и ясное дело, пользоваться будет до конца, до предела – почти всеобщая готовность смотреть на Пригожина как на политическую фигуру сама по себе приговор. Его не должно быть в политике, его не должно быть вообще нигде; все методы, этика, стиль – все, что ассоциируется с Пригожиным, в здоровом обществе существует вне любых конвенций, преследуется полицией и уголовным кодексом и не служит предметом для споров. Если в России есть политические перспективы у маньяка, кривляющегося перед трупами (им же по сути и убитых) людей – это довольно тяжелый диагноз самой России, даже не маньяку.

12 мая 2023

Самый болезненный (а в некоторые моменты казалось, что и фатальный) удар по путинской системе нанес сам Владимир Путин 24 февраля прошлого года. Одномоментный

Когда спорят об объединении оппозиции – все ли понимают, что вопросы, адресуемые антипутинским деятелям, можно задать и путинским элитам? До войны они могли конкурировать и за аппаратное влияние, и за денежные потоки, но теперь, в условиях одной на всех большой угрозы, логично ведь было бы отвлечься от текущих амбиций и конфликтов и совместными усилиями защитить собственные интересы, которые формулируются вполне понятно, – чтобы в тюрьму не сажали, чтобы активы не отбирали, чтобы санкций не было, – и в каждом случае упираются в фигуру Владимира Путина. В феврале прошлого года Владимир Путин объявил дефолт по обязательствам в том числе и по отношению к своей элите, и по всей логике ей бы следовало сразу же озаботиться вопросами своего выживания вопреки Путину, но единственное, что можно вспомнить за этот год – опереточный сговор акционеров «Альфы» с ФБК. А остальные куда смотрят? Им ведь всем нужны и собственные мини-армии, чтобы хотя бы отстреливаться от бойцов Пригожина, когда те пойдут на условный «Лахта-центр», и медийные ресурсы, чтобы защищаться в пространстве общественного мнения, и союзники в политической среде, без которых будет не обойтись при любом политическом кризисе и после Путина, и даже при нем. Тишину первых военных месяцев можно было списать на шоковое оцепенение, но сейчас, год спустя, бессубъектность всей путинской номенклатуры выглядит просто странно. Лишившись всех гарантий своего выживания и благополучия, они ведут себя так, будто все осталось по-прежнему. О чем они на самом деле думают – ну вот были недавно две утечки, с Иосифом Пригожиным и с Троценко. Очевидно, что там такое вполне всеобщее настроение, о военном энтузиазме коллективного Сечина за этот год никто ничего не слышал. Но почему настроения не конвертируются даже в символический протест? Если, конечно, не считать поцелованную руку Пугачевой; кто бы мог подумать, что самым смелым и отчаянным в этой среде окажется осторожнейший Песков. Почему руку Пугачевой не поцеловал тот же Сечин, или Миллер, или хотя бы Греф – им так страшно? То есть наблюдать за тем, как война губит выстроенную ими же Россию, не страшно, а любой самостоятельный поступок – выше их сил? Речь ведь даже не о пресловутой (и за год оставшейся в пределах несмешного анекдота) табакерке, люди вообще никак не защищают собственные интересы. Даже Хуснуллин, который как будто радуется, что ему доверили пилить на восстановлении городов Донбасса – он что, не понимает, что напиленное ему будет негде тратить? Он на что вообще рассчитывает?

Лейтмотивом споров вокруг эмигрантских антипутинских структур на протяжении почти всего этого года остается подозрение или упрек, что наши оппозиционеры рассчитывают въехать в прекрасную Россию будущего на горбу воюющей Украины – если она победит, то власть в России достанется им. Понятно, что это крайне наивная надежда, но у тех, кого война застала близко к Путину – у них ведь вообще никакой надежды нет, обреченные несчастные люди. Они это про себя понимают? Они что-нибудь вообще думают?

Это главная политическая интрига военного года. Люди, которым в самом прямом смысле принадлежит Россия, сами не считают себя ответственными за что бы то ни было, ведут себя как последние фаталисты и, судя по всему, смирились в любыми своими потерями, и уже случившимися, и с будущими. И даже предполагая, что ближайшая точка возникновения надежды у них – уход (смерть) Путина, чего от них ждать – им Путин оставит два железных шарика, они один сломают, другой потеряют. Вся нынешняя путинология, цепляющаяся то за Мишустина с Собяниным, то даже за Патрушева – феномен сугубо психологический, призванный смягчить невыносимость гораздо более очевидного представления о путинской элите как о сборище перепуганных ничтожеств, не способных произвести не то что графа Палена, но даже и Хрущева, и Горбачева. Владимир Путин может считать их смирение своей заслугой и доказательством правильности своей кадровой политики, но рад ли он, что и ему только на этих ничтожеств и можно опереться? Этих четырнадцати месяцев достаточно, чтобы понять безнадежность всех построений в том духе, что без Путина они (в альянсе с нынешними несистемными силами или сами по себе) смогут как-то оживить и возродить Россию – не смогут, они ничего не могут.

17 мая 2023

Споры между критиками власти и охранителями – жанр вечнозеленый и очень предсказуемый. Лоялист может быть умным, опытным, сильным полемистом, но даже у совсем дурачка, наскакивающего на него, имея за пазухой полтора аргумента, будет даже не фора, а заведомо беспроигрышная позиция, потому что неравные в принципе силы вообще никак не зависят от личных качеств оппонентов. Тот, кто выступает с позиции защиты власти, ее же в этом споре и представляет – не себя, и критику достаточно будет пройтись по самым слабым местам не оппонента, а самой системы, вынуждая лоялиста либо защищать тех, кого защищать невозможно, либо отводить глаза и сдаваться. Ты за Путина? Отлично, объясни мне тогда (если брать довоенные темы) про пенсион-ную реформу, и почему Путин дочек прячет, а зачем Навального отравили, а Кадыров убивает геев, а Эрдогану обещали мстить за летчика, а потом он оказался другом и партнером – просто подряд берешь неприятные для лоялиста темы, и ему либо врать и изворачиваться, подражая программе «Время», либо признавать, мол, да, в этом конкретном случае власть неправа. А в этом? Ну и в этом тоже.

Лоялист, конечно, тоже может сыграть в эту игру, но ничего у него не выйдет. Он может пройтись по слабым местам американской политики – но оппонент не американец. Может зацепиться за украинские дела – но оппонент не украинец. Может вспомнить какие-нибудь провалы российской оппозиции – но оппонент не принадлежит к политическим структурам, и вопросы снова окажутся не по адресу. В этом, собственно, секрет любого русского политического спора

Очевидные, в общем, правила, сложившиеся давным-давно, и во многих случаях действующие до сих пор. Во многих, но уже не во всех. Война изменила общественную архитектуру, она упразднила не только системных либералов как сущность, она сделала невозможным даже простого честного гражданина, вслух оппонирующего власти – его правота ограничена теперь новыми уголовными статьями, и чтобы не нарушать закон, ему нужно молчать. А те, кто не молчит, весь прошлый год посвятили тому, чтобы найти себя где-то вне пределов досягаемости отечественного репрессивного и административного аппарата, потому что сегодня критиковать Путина получится, только если он (ну не сам, а его система) тебя в ответ не уволит, не посадит, не убьет.

Где искать себя – да, в общем, много где. Даже с учетом пониженной терпимости украинских и западных институций к россиянам как таковым, военный год сохранил многие прежние и добавил новые возможности для антипутинских медийщиков, художников, интеллектуалов. Русскоязычные медиа, неправительственные организации, университеты – кто хотел себя найти, тот нашел, не у дел никто не остался. Некоторым (таким, как Марк Фейгин) удалось даже встроиться в украинское медийно-интеллектуальное пространство, большинству – во вновь выстроенное русскоязычное западное. Тот, кто до войны сидел в московской студии «Эха», сидит теперь в берлинской студии «Бильда», говорит примерно то же, что и раньше, и, наверное, чувствует себя примерно так же, как раньше.

Другое дело, что оснований ни чувствовать себя, как раньше, ни говорить, как раньше, на самом деле нет.

В московской газпромовской студии ты со своей неприятной для режима правдой – фрондер, даже борец, субъект противостояния, но и даже игрок; понимая, где у власти «двойные сплошные» (стоит помнить, что это конкретное выражение – из опыта системной, но при этом даже сейчас не сервильной редакции РБК), ты либо виртуозно балансируешь на их грани, либо, играя ва-банк, отмораживаешься и сознательно уходишь в несистемщики (как из того же РБК ушел Роман Баданин, ставший первым «нежелательным» из российских журналистов). Там – неровный рельеф, там – пространство для выбора, там – да вообще-то свобода. Понятно, что относительная, но знали ли вы другую?

И ты принес эту свободу в берлинскую студию, но как ее в ней расположить? Ругать Путина теперь для тебя – не фронда и не риск, это теперь твоя работа, и от прежнего нонконформизма само собой отваливается ключевое «нон». Двойные сплошные теперь другие – как будто более комфортные для тебя; да, ты не имеешь теперь права защищать российское государство и не имеешь права обижать украинцев – ничего особенного, тебе ведь и самому никогда не хотелось ни того, ни другого. Но запрет от желания в действительности не зависит никак, запрет всегда будет выше желания по определению, и это значит, что твоим желанием можно пренебречь. Наверное, тебе повезло, что в этот раз оно совпало с запретом – но ты ведь понимаешь, что это очень необязательное совпадение, буквально – повезло сегодня, а завтра может не повезти.

Если охранитель и критик режима поспорят сегодня, охранитель будет так же уязвим, как и раньше – бери слабые места системы и гоняй по ним охранителя. Но по сравнению с довоенными временами изменилось положение критика – во многих (если не в большинстве) случаях он уже представляет не только самого себя, и неловкого молчания, для которого раньше у него не было поводов, добиться теперь не сложнее, чем у охранителя. Раньше российскому режиму оппонировал «я», теперь – «мы», и к этим «мы» вопросов хватает, и даже если они в среднем гораздо менее болезненные, чем вопросы к защитникам Путина – тут существеннее, что вопросы есть. Раньше их не было в принципе.

Само игнорирование сменившегося контекста гарантирует неловкие ситуации – такие, как с историческими роликами Зыгаря. Представим, что какой-нибудь преподаватель московского истфака сегодня выступает с удивительным открытием насчет того, что так называемое славное историческое прошлое России на самом деле не такое и славное, а наоборот, череда злодеяний и безобразий, основанных на деструктивной традиции нашего имперства и векового рабства. Его, наверное, уволят, накажут и будут ругать в телеграм-каналах – он диссидент, он бунтарь, он герой. Можно даже не фантазировать про гипотетического историка, а вспомнить конкретного Кирилла Александрова, поплатившегося академической карьерой в России за не совпадающий с казенной точкой зрения взгляд на советский коллаборационизм во Второй мировой войне. Все ли понимают, что если бы свою диссертацию он писал не в российском университете, а в каком-нибудь буэнос-айресском обществе ветеранов РОА – грош бы ему была цена, да и нам бы в голову не пришло запоминать его имя? Чего бы стоил «Один день Ивана Денисовича», выйди он в не в «Новом мире», а в эмигрантском издательстве, которое и без того наштамповало антисталинской литературы на годы вдумчивого чтения?

Так и тут – разоблачительный мультик про Екатерину II, снятый хотя бы на «Союзмультфильме», был бы и бунтом, и интеллектуальной честностью, а если ты выступаешь от имени (все грантодатели указаны в титрах) организаций, которые и без тебя к Екатерине всегда были не очень – ну и кто ты? Максимум – пиарщик, и тут прав ты или нет, значения не имеет. Если есть вопросы к тому, что транслирует пиарщик, задавать их надо его начальству. И именно это главная перемена, связанная с эвакуацией довоенной свободы из московской студии в берлинскую – спасали свободу, а растеряли субъектность. И, видимо, добывать ее нужно заново – как в России, фигой в кармане, умением говорить «нет» начальству, ежедневной борьбой за то, чтобы «я» не растворялось в «мы», и чтобы те, чье мнение что-то значило в России, не превращались в безликую обслугу фондов и советов, обозначенных в титрах. Понятно, что не все смогут быть как Маша Гессен, но стремиться лучше именно к тому образцу, который демонстрирует она, а не новые конформисты.

19 мая 2023

Китайский спецпредставитель Ли Хуэй ездит со своей «формулой мира» по Европе, и с каждым днем ему там все теснее – варианты мирного российско-украинского урегулирования настойчиво предлагают лидеры африканских стран, папа римский, даже венгерский премьер Орбан предлагает площадку для переговоров. С российской стороны об отказе говорить с Украиной заявляет в своем телеграм-канале Дмитрий Медведев, которого никто всерьез не воспринимает,

Сейчас кажется, что не хватает какого-нибудь решающего эпизода на фронте, даже символического – допустим, падения Бахмута, формального повода убедиться, что более серьезных прорывов обеим сторонам ждать не стоит, да и не надо – ну и дальше как-то разговаривать. Очевидно, что ни в украинские границы 1991 года, ни тем более в «денацификацию и демилитаризацию» никто всерьез не верит, и предметом разговора, помимо прекращения огня, будут какие-то более приземленные вещи типа демилитаризованной зоны (чаще всего говорят о ста километрах), контроля над Запорожской АЭС, ну и какие-нибудь еще не всплывавшие до сих пор компромиссные идеи, которые позволили бы сохранить лицо обеим сторонам конфликта. В предметном разговоре такого рода самое фантастическое – не его содержание, а его участники.

Нетрудно представить себе, что Россия и Украина при чьем-нибудь посредничестве ведут совместный поиск компромисса, который бы позволил закончить или хотя бы надолго остановить войну. Самое сложное здесь – не содержание разговора, а имена его участников. Скорее всего, все, кто предлагает сейчас свои площадки и мирные планы, мечтают о том, чтобы за столом переговоров оказались и посмотрели друг другу в глаза Владимир Путин и Владимир Зеленский, но именно это – самый фантастический сценарий.

Зеленскому разговаривать с Путиным официально запрещает украинский закон. Наверное, его можно было бы как-то подправить, отменить, в конце концов, эмоциональная политическая декларация, оформленная законодательно – не самый обязательный элемент государственного устройства, а все имиджевые и репутационные риски, подразумевающие, что если Зеленский станет говорить с Путиным, воюющий украинский народ выйдет на майдан и прогонит Зеленского – эти риски сейчас кажутся преувеличенными, а если готовность говорить с Москвой приведет к тому, что следующей весной Зеленский проиграет выборы, вряд ли это станет для него реальной жизненной трагедией – в национальную историю он уже вошел и главную победу (не дал Путину взять Киев за три дня) одержал еще в прошлом году. То есть нюансов, конечно, множество, но нет ни одного аргумента против переговоров, который можно было бы считать железным и непробиваемым.

Сложнее с Путиным. В отличие от Зеленского он политически не рискует вообще ничем, никакое его решение (да сама нынешняя война и есть самый наглядный пример) не может вызвать серьезных протестов элит или тем более общества. Проблема в другом, буквально в человеческом факторе – говоря грубо, Владимир Путин слишком невменяем для такого разговора, а если деликатно – в его положении (когда в собственном государстве ты давно абсолютный хозяин и высшая инстанция), да и в возрасте (когда тебе за семьдесят, переступать через себя гораздо сложнее) просто невозможно ни признание за теми, кого он называл нацистами и наркоманами, положения равной переговорной стороны, ни уступки по тем вопросам, которые в путинской системе координат считаются давно закрытыми – это не только Крым, о котором украинцы в любом случае будут говорить, но даже и «внутреннее Азовское море», которое Путин уже провозглашал своей исторической заслугой. Даже восьмилетней давности Минск, когда и украинский контрагент, и франко-германские посредники были для Путина несравнимо более приемлемыми, а цена вопроса – несравнимо более низкой, был для Путина и политически, и личностно этаким прыжком выше головы, теперь же он и на такой прыжок едва ли способен, а ситуация требует прыгать гораздо выше, чем тогда.

В таких условиях разумнее исходить из того, что прямой контакт между первыми лицами Украины и России невозможен, но эта невозможность – не непреодолимое препятствие к разговору, а скорее первый шаг к нему. Если мир не могут заключить Путин и Зеленский, значит, его должен заключить кто-то другой. Самый близкий нынешней России исторический опыт такого рода – очевидно, Хасавюрт 1996 года, когда война между Россией и Чечней закончилась подписанием договора, в котором Россия была представлена секретарем Совбеза Лебедем, а Чечня – командующим ее вооруженными силами Масхадовым, и даже с поправкой на то, что тогда формально воевали между собой федеральный центр и мятежная провинция, кто сказал, что в конфликте двух независимых государств точку не могут поставить люди того же, второго властного уровня? Условно говоря – с украинской стороны это может быть главком Залужный, а с российской – ну черт его знает, ту должность, которая в Хасавюрте была у Лебедя, занимает сейчас Николай Патрушев, пусть это будет он, а при необходимости можно подобрать и более экзотическую фигуру, уполномочив для переговоров с украинцами, например, Евгения Пригожина, или, если это слишком, того же Валерия Герасимова, в уважении к которому украинская сторона расписывалась несколько раз публично. Если хотя бы один из потенциальных посредников, бегающих сегодня со своими мирными планами, понимает, что при заключении мира на этом этапе можно обойтись без первых лиц, переговоры кажутся вполне реальными уже сейчас.

А дальше уже – ждать новой войны или смены власти в России. Отложенная развязка, ожидание которой парализует обе страны, и представьте себе жизнь, скажем, в Донецке и Мариуполе или в Харькове и Херсоне в эти годы – наверное, ничего хорошего, но какой вариант из доступных вообще можно считать хорошим? Дальше как повезет, и вероятность, что с властью Владимира Путина закончится и его личный проект по уничтожению Украины, вообще-то очень велика, гораздо выше, чем у любой другой развязки, о которой сегодня мечтает та или другая заинтересованная сторона. Тот, кто сегодня всерьез ждет мира, должен понимать, что доступный мир – именно такой, неприятный, вообще никак не соответствующий чьим бы то ни было романтическим устремлениям.

22 мая 2023

В принципе нет большой сенсации в том, чтобы очередной случай религиозного хулиганства власть использовала как повод для большой кампании, выходящей за пределы конкретного уголовного дела, да и само понятие кощунства на наших глазах неоднократно менялось – 11 лет назад еще беспрецедентным казалось дело Pussy Riot, лет пять спустя уже нормой стало преследование даже за относительно фривольные фотографии в опасной близости от какой-нибудь церкви или тем более мечети. Но история со сжиганием Корана в Волгограде выглядит сейчас огромной вехой даже в сравнении с тем скандальным судом, на котором цитировали Трулльский собор. К участницам Pussy Riot, пусть и в рамках заведомо политического преследования, применяли общепризнанные и

19-летнему Никите Журавелю выпало стать первой жертвой принципиально нового для России способа наказания. Помимо выбитого при жестком задержании сомнительного признания в том, что Коран он сжег не просто так, а по заданию СБУ, Журавель уже сейчас публично и официально объявлен если не вне закона, то очень близко к этому статусу – Следственный комитет, ссылаясь фактически на анонимные «письма трудящихся» (а не на закон; закон ничего подобного не предусматривает), передает дело Журавеля чеченским следователям, а министр юстиции Чуйченко обещает отправить Журавеля отбывать срок в регион с «преимущественно мусульманским населением» (читай – в ту же Чечню). Поскольку в интерпретации СК потерпевшими от поступка Журавеля оказались жители Чечни, не будет преувеличением описать ситуацию так, что даже формально выдача подозреваемого для наказания непосредственно в руки потерпевших – беспрецедентный и революционный для российского права эпизод, такой практически суд Линча с поправкой на кавказскую специфику.

В чем конкретно заключается специфика, всем примерно понятно, и тем сложнее ее описать точно. Кадыровская Чечня известна своими особыми, несравнимо более жесткими, чем в остальной России, нравами в том числе в силовой среде и более радикальными, чем в остальной России, репрессивными методами. О бессудных казнях и пытках в Чечне много раз убедительно писала пресса, и даже в сравнении с самыми одиозными эпизодами насилия в нечеченской части РФ то, что известно о происходящем в Чечне, превосходит и фсиновские швабры, и казанскую бутылку от шампанского. Об этом пишут давно, но нельзя сказать, что даже самые подробные описания ужасов кадыровщины как-то ощутимо впечатляли и потрясали российское общественное мнение. Вопреки навязчивой официальной риторике, в которой многонациональная многоукладность провозглашена преимуществом российского государства, реальное отношение общества к Чечне не так уж и изменилось в сравнении с военными временами девяностых, в самом общем виде – жизнь там устроена иначе, чем у нас, люди живут тоже другие (чужие), и если у них принято друг друга убивать, едва ли это касается нас, остальных. И когда люди Кадырова убивали его оппонентов в центре Москвы, и когда уже из самой Чечни приходили новости об убийствах геев и просто каких-то нелояльных Кадырову людей, и когда из российских шелтеров похищали и увозили в Чечню молодых чеченцев и чеченок, пытавшихся бежать от придуманных при Кадырове «древних чеченских традиций», и даже когда в Нижнем Новгороде, волоча ее босиком по снегу, похитили (и до сих пор удерживают в тюрьме) жену федерального судьи – ни один из этих информационных поводов не оказался настоящим потрясением даже для той аудитории, которая следит за всеми российскими ужасами и готова против них протестовать. Особняком в этом ряду стоит убийство Бориса Немцова, но, видимо, именно потому, что оно стоит особняком, а лучше бы уложилось в какую-нибудь из понятных картин мира, в антипутинской среде так популярны альтернативные версии того, как все было на самом деле – от бескомпромиссной конспирологии, что невиновных чеченцев заставили отвечать за чужое (федеральных спецслужб) преступление, до умеренной в стиле Ксении Собчак («Путин был в ярости») концепции, согласно которой Кадыров, увлекшись, вышел за рамки отведенного его права разбираться только со своими, был даже за это как-то наказан и обещал больше так не делать.

Ближе всего к делу Журавеля – история Николая Карпюка и Станислава Клыха, украинских военнопленных 2014 года, на которых навесили участие в первой чеченской войне и на этом основании отдали их в Чечню. О том, как их там пытали, подробно писала пресса, описания звучали максимально жутко, но кто сейчас об этом вспомнит – война в Донбассе в те времена жуткой была сама по себе, а Клых и Карпюк, по крайней мере, выжили и при Зеленском были обменяны на российских пленных, вернулись домой. А видимо, в каком-нибудь кремлевском или лубянском блокнотике тогда же чья-то мудрая рука сделала пометочку, что, мол, это интересный метод, надо внедрять.

До сих пор можно было говорить, что кадыровская Чечня стала зоной фашистского террора потому, что федеральный центр то ли по недомыслию, то ли за неимением доступных альтернатив, с самого начала относился к этой республике как к обычному российскому региону, в котором действуют обычные российские законы – все всегда понимали, что это не так, но другого подхода никто не нашел, поэтому ну вот такие издержки, даже приемлемые в сравнении с войной. Случай Журавеля в этом смысле поворотный. То, что можно было считать издержками, оказывается теперь официальным инструментом российского государства; на этапе Клыха или даже Немцова можно было подозревать (но никак не доказать), что власть уже сознательно пользуется чеченской спецификой в своих интересах, но только теперь под чистосердечным признанием ставят свои подписи двое главных государственных юристов. Если бы это был один Бастрыкин (который не первый год ведет себя странно) или один Чуйченко (о котором обычно ничего не слышно), то это можно было бы считать сбоем системы, а тут – выступили одновременно, согласованно, то есть не сбой и не аномалия, а декларация – мы сознательно отдаем парня кадыровским силовикам и не возражаем, если они с ним обойдутся так же, как с предыдущими своими жертвами.

Стоит, наверное, еще учитывать контекст – всего две недели назад другой знаменитый юрист (над ним сейчас принято смеяться, но голосом власти от этого он быть не перестанет) прямым текстом и публично пообещал внесудебную расправу в тюрьме будущим осужденным по делу о подрыве машины Захара Прилепина. Выступление Медведева – тоже такой недооцененный эпизод расширения границ допустимого, то есть самими по себе убийствами в тюрьме давно никого не удивишь (вспомним хотя бы Тесака), но до сих пор официальные лица не говорили об этом как о чем-то хорошем и правильном. Заявление Медведева и инициатива Бастрыкина-Чуйченко – такое движение теории и практики навстречу друг другу. Правовая система путинской России и в лучшие годы была далека от совершенства, все давно привыкли и к избирательному правоприменению, и к политически (или коррупционно) мотивированным делам, и к безнаказанности силовой и чиновничьей номенклатуры, но теперь, в военных условиях, к прежним уродливым чертам системы добавляются новые, невозможные еще год назад – государство впервые провозглашает своим репрессивным инструментом не укладывающиеся ни в какой УК формулы «отдадим его чеченцам» и «пусть его убьют в тюрьме». Тут уже и заезженные ссылки на тридцать седьмой год не годятся – это уже

26 мая 2023

Инфраструктура доносительства (когда есть специальные общественники, внимательно за всеми следящие и всегда готовые выступить с сигналом, который повлечет за собой уголовное дело, или увольнение, или отмену мероприятия) создавалась для борьбы с «либералами», но теперь, когда «либералы» побеждены, никто ничего не сворачивает и не прекращает, доносы так и пишутся, оргвыводы так и делаются, а жертвами их становятся либо те, кто еще вчера проходил по умеренно системной категории (вот сейчас отменяют концерты группы «Сплин» как неблагонадежной, и кто вспомнит, как во время протестов в Москве группа выступала на фестивале шашлыка, спешно организованном именно чтобы отвлечь публику от митингов?), либо вообще самые лояльные люди, про которых непонятно, чем и кому они могли не угодить. В этом случае те, кто привык возмущаться, когда доносы писали на «приличных людей», реагируют злорадно, шутят про жабу и гадюку, желают удачи обеим сторонам или ищут подвох – все репутации давно сложились, и понятна разница между одними и другими. Но имеет ли она значение, когда к «конформистской» группе «Сплин» применяют те же методы, от которых в прошлом сезоне страдали «нонконформисты» типа Монеточки? О границах конформизма можно спорить, а методы бесспорно одни и те же – донос, за доносом оргвыводы. Сначала отменят концерт, потом навесят иноагентство, а дальше тур по странам Балтии, потому что Россия для тебя уже закрыта, и какая разница, на каком фестивале шашлыка ты когда-то пел.

Режиссер Богомолов с позиции художника, сумевшего вписаться в Z-реальность, критикует тех своих коллег, чье нынешнее диссидентство обусловлено их прежним фрондерством, до войны разрешенным, а теперь криминализованным. Под описание Богомолова подпадают многие, первым приходит в голову, наверное, Кирилл Серебренников, который когда-то был возможен как разрешенное и модное явление, потом перестал – можно ли считать самого Богомолова занявшим его освободившееся место? Отвечая на этот вопрос, не нужно сравнивать спектакли. Более существенным кажется то, что если завтра кому-нибудь придет в голову опять, как во времена дела «Седьмой студии», искать вредителей в театральном мире, фрондер Богомолов – самый очевидный кандидат на вредительскую позицию, и место Серебренникова, которое он может занять – именно в уголовном деле, а не в истории театра. Претендуя на какое-то лидерство в том фрондерстве, прежние лидеры которого стали диссидентами и эмигрантами, Богомолов, даже если он сам об этом не думает, может претендовать только на то, чтобы следующий донос был на него – занимая освободившиеся места, стоит думать о том, что риски, от которых бежали прежние обитатели тех мест, остались неизменными.

Околокультурные телеграм-каналы уничтожали Зельфиру Трегулову и добились ее изгнания из Третьяковской галереи, но полугода не прошло, а новое начальство Третьяковки остается мишенью для тех же орудий, которые били по их предшественнице – теперь поводом стала коллизия с «Троицей», но разве в поводе дело. Доносы пишут и на Z-поэтов, которые, какими бы лояльными ни были, тоже, оказывается, могут не нравиться какому-то начальству, и на несчастный «Антиглянец», кощунственно устроивший вечеринку в музее Шаляпина. Люди, которые в довоенные времена находились в глубоком тылу общественного раскола, оказываются теперь на переднем крае ровно потому, что прежние обитатели переднего края отовсюду изгнаны и побеждены. Когда-то все смеялись над Венедиктовым с его «зато станцию сохранили» – теперь ту же формулу дословно повторяет начальство нынешнего «Нашего радио», объясняясь с теми, кто возмущен спецпроектом «Нашествия» для ДНР с Денисом Майдановым. В следующем сезоне та же роль достанется – да хоть кому, хоть Симоньян.

В довоенном прошлом не хватало вот этого самого очевидного лозунга – мол, берегите либералов, разберутся с ними, возьмутся за вас, а теперь за неимением прежней группы риска именно лояльная публика, которой когда-то ничего, в общем, не угрожало, начинает сталкиваться с отменой концертов, кампаниями ругани в телеграм-сетках, давлением подментованных общественников – дождемся и чьей-нибудь посадки, про которую одни будут говорить, что это чудовищная ошибка, а другие – что жаба сажает гадюку. Но жаба и гадюка ни при чем, это не называется «система пожирает сама себя» – большинство нынешних диссидентов когда-то сами были системными, и, видимо, процесс перехода из системных в несистемные – бесконечный и непрерывный.

Те люди, которые в довоенные времена хотели оттепели, демократизации, тем более революции – проиграли, разбежались, пропали. Вместо них теперь те, кто ничего такого не хотел. Но какая разница, кто именно не добился свободы? Существеннее, что свободы нет. Несвобода, от которой бежал Серебренников, достается Богомолову, и теперь ему либо сдаваться ей, либо бороться с ней. Почему-то не бывает так, что после зачистки неблагонадежных остаются только благонадежные, нет – брожение начинается немедленно, и новые неблагонадежные появляются в самых неожиданных местах. Каким бы опереточным ни было увольнение Константина Долгова, противостоять цензуре теперь будет именно он и такие, как он, а не «Дождь» или «Медуза», которые цензуре уже проиграли и которых уже нет в этом противостоянии. И если вдруг замкнутый круг однажды разорвется, и наступит какое-то подобие свободы, то лицами этой свободы будут те, кто именно в этот конкретный момент окажется на линии противостояния с цензурой и репрессивной системой, люди случайные и ничего такого не заслуживающие, но вообще в тех же выражениях можно описать и тех их предшественников, которые проиграли.

30 мая 2023

Особой конспирологии или, скажем, мистики здесь нет, это знание основано даже не на рассказах «информированных источников» (хотя и на них тоже), это всеобщий опыт, наблюдение, доступное каждому – так было и год назад, и пять лет, и двадцать, так было всегда. Как научили Путина в 1999 году,

Об этой войне с самого начала говорили, что у российской стороны в ней нет даже теоретического, условного образа победы – все разговоры о «целях СВО» и о том, что «все по плану», и год назад звучали анекдотически, сейчас тем более. Но стоит дополнить эту формулу – нет ведь не только образа победы, образа поражения тоже нет. Белгородскому Гладкову после войны нужно будет поставить памятник и написать на постаменте, что за спиной этого скромного человека в самые суровые военные дни прятался Владимир Путин, и каждый из тех, чей голос в этой войне звучит с российской стороны, вообще-то должен отдавать себе отчет, что всем им – и губернаторам, и Пескову, и Пригожину, и последнему депутату, – прежде всего приходится расплачиваться за трусость Владимира Путина, который, втянув Россию в войну, оказался не способен нести даже символическую ответственность за все провалы, из которых она, как оказалось, состоит. Да сама война и ведется за путинскую трусость, буквально – если сейчас остановиться, то это будет болезненно для рейтинга. Но, может быть, черт с ним, с рейтингом?

Ведя себя так, чтобы не ассоциироваться с плохими новостями, Путин ставит себя вне страны, и вообще-то это должно быть максимально оскорбительно прежде всего для тех, кто воюет с российской стороны или поддерживает армию, находясь в тылу. Говорят, путинское «разбирайтесь сами» было коронным его приемом в любых довоенных спорах между лидерами номенклатурных группировок, но теперь разбираться самим предложено и военным, и беженцам, и шебекинским погорельцам, и тем москвичам, чьи окна оказались разбиты после последней атаки, Россия без Путина – это буквально то, что есть теперь. Тот же Гладков, рассуждая о том, как сделать так, чтобы его область не бомбили, предлагает захватить соседнюю Харьковскую, но что здесь существенно – само желание губернатора найти решение, то есть он понимает, что кроме него, думать об этом некому, а дальше уже за торгом принятие, и когда Гладкову станет ясно, что его идея нереализуема, он найдет другую – да хоть бы и прямые переговоры с украинцами. К моменту нынешней атаки на Москву вся риторика «красных линий» оказалась дискредитирована, в них не просто никто не верит, все знают, что их нет, и давно понятно, что каким бы чувствительным ни был очередной удар по российскому тылу, мобилизующим фактором он быть не может, и в этом смысле даже естественной кажется всеобщая российская привычка забывать то, что еще несколько часов назад казалось большим и серьезным событием – зачем о нем помнить, если оно ничего не изменит?

Может быть, в том и проблема, что наша политическая традиция не подразумевает конструирования приемлемого образа поражения, и вся стереотипная картина проигранной войны строится на единственном общеизвестном для нашего победоцентризма опыте Гитлера в сорок пятом году. Навязанная государством зацикленность на единственном нерелевантном примере мешает увидеть, что вообще-то нынешнее положение дел и так неотличимо от уже свершившегося поражения с той только разницей, что продолжающиеся боевые действия ежедневно уносят многие жизни людей, никак не меняя общего положения страны и народа, и речь уже не о том, чтобы сдаваться (и жаловаться потом на украденную победу), а чтобы зафиксировать уже свершившийся факт. Бои в Белгородской области, беспилотники в Москве, привычные уже диверсии в глубоком тылу – это проигранная война, и проигрыш нуждается только в том, чтобы его зафиксировать и дальше преодолевать его последствия. Если у какого-нибудь рассерженного патриота есть другое решение, пусть скажет и сам убедится, до какой степени это бессмысленно и дико звучит – новая мобилизация, центры принятия решений, или, по Пригожину, пожить сколько-то как Северная Корея. Чем дольше Россия продолжает войну ради войны, тем болезненнее будет из нее выход, и если сейчас кажется, что выход загораживает Путин, тем хуже для Путина. Бояться поражений – привычка, наверное, хорошая, но и хорошие привычки доводить до абсурда не стоит. То, что есть сейчас, хуже любого поражения, и само признание проигранной войны, сама готовность зафиксировать то, что и так случилось – вообще-то это гораздо менее нездоровое отношение, чем надежда на продолжение войны, на эскалацию, на ядерный удар, на конец света. Время бояться поражения прошло, сейчас только оно и может быть надеждой.

1 июня 2023

Несколько лет назад российские и западные военные историки поспорили о Прохоровском сражении – было ли оно вообще, кто в нем победил, на что оно повлияло. Бесспорный с точки зрения советской мифологии героический и чуть ли не поворотный для всей войны эпизод оказался вдруг в зоне риска и переместился в категорию «все не так однозначно» – может быть, менее драматично, чем подвиг панфиловцев, но и не совсем на уровне конспирологического ревизионизма; западные комментаторы ссылались на вновь обнаруженные немецкие документы и фотографии, потери советской стороны оценили в 235 танков, а немецкой – всего в пять. Российская сторона в ответ жаловалась в ООН на газету Die Welt, опубликовавшую расследование. Была ли битва под Прохоровкой на самом деле? Сейчас, глядя на карту Белгородской области, можно перефразировать старый анекдот – мол, мы не знаем точно, была ли битва, но обязательно будет. Может быть, на том же самом поле.

Война в Белгородской области не производит впечатления конца света и большой катастрофы – горящее Шебекино и эвакуируемых граждан нетрудно продать лояльному обществу как аргумент в пользу того, что теперь-то вы видите, от чего мы защищаем страну, и цели СВО должны быть достигнуты, и враг коварен и жесток. Но риторику подобрать потому и легко, что наша традиция ее восприятия не слишком соотносит ее с реальностью, и одним из ключевых критериев лояльности давно стала готовность верить даже в тех случаях, когда очевидно, что правды в официальных словах нет – подразумевается, что у власти есть даже не право, а обязанность говорить неправду, если так надо (а «так надо» – величина постоянная; всегда зачем-нибудь надо). Характерно, что первой официальной реакцией на обстрел Шебекина

Сами по себе обстрелы никак не характеризуют ни соотношение сил на фронте, ни серьезную перемену хода войны. Если и искать какую-то закономерность, то неожиданные удары туда, где их меньше ждут, могут быть свойством слабейшей стороны – в конце концов, и советская авиация бомбила Берлин летом 1941 года. Другое дело, что в общевоенном зачете любой очередной эпизод оказывается повышением ставок и смещением той отметки, которую на языке мемов принято обозначать формулировкой «вы находитесь здесь».

Теперь кажется, что иначе и быть не могло, и благополучные белгородские районы были обречены уже тогда, когда российские войска стояли под Киевом, а о боях на «настоящей» российской территории не думали всерьез даже алармисты. Цена войны растет постепенно и небыстро, катастрофа в рассрочку – как бы и не катастрофа, так, череда слабо связанных между собой эпизодов, и если уже потраченные (преимущественно впустую) жизни никому всерьез не кажутся неприемлемой платой за неясные «цели СВО», то что говорить о Шебекинском районе, в котором и жертв почти нет, и эвакуация организованная, и даже глава награжден орденом Мужества, даже не имеет значения, за что – награда здесь тоже скорее знак того, что все по плану и в порядке. Следующей вехой, наверное, станут российские удары по российской же территории – хотя чего говорить об этом в будущем времени, Конашенков же уже показывал удар по погранпункту в Грайворонском районе, и не сказать, что российские самолеты, сбрасывающие бомбы на российский же погранпункт, кого-то всерьез шокировали или как-то впечатлили – ну, бывает, почему нет.

Подлинным переломом в войне, наверное, было бы реальное, а не «сфотографировались и ушли» завоевание украинцами или гибридными их отрядами какого-нибудь российского приграничного района или нескольких, чтобы дальше – российская сторона их оттуда пытается выбить, а они закрепляются, бахмутизируют то же Шебекино или Грайворон, и в какой-то момент требование «границ 1991 года», привязанное сейчас исключительно к украинской стороне, станет и выполнимым, и желательным прежде всего для России. Между этим пока еще не самым реалистичным сценарием и тем, что есть в действительности, разница понятна и пока велика, но вспомните, как выглядела сама возможность боевых действий в пределах общепризнанных границ РФ еще несколько месяцев назад – ядерные угрозы тогда еще не приелись и не обессмыслились, о том, что западное оружие по причине тех же угроз не должно использоваться для ударов по «исторической» России, на Западе говорили как о самом собой разумеющемся, и хотя никто до сих пор ничего из сказанного прежде не дезавуировал, война в Белгородской области, какой бы символической она ни была в сравнении с тем, что происходит на территории Украины, размывает прежние табу и делает более вероятным и реальный захват каких-нибудь российских районов, и регулярные удары по тому же Белгороду, и все прочее вплоть до большого танкового сражения на Прохоровском поле.

Российская же власть и персонально Владимир Путин так же плавно и незаметно, как сама война проникает в российскую повседневность, переходят из статуса втянувших Россию в бессмысленную войну в статус не способных обеспечить безопасность граждан и порядок на всей ее территории. По всей логике это должно повлечь за собой ослабление самой власти, возникновение новых игроков и субъектов, с которыми она должна считаться, и самые серьезные перемены в политическом устройстве страны или после войны, или даже до ее окончания – но логика, политическая и историческая, кажется сейчас первой потерей этой войны, и самое логичное выглядит теперь самым невероятным, но так ли важно, по какой именно траектории летит в пропасть упавший объект.

5 июня 2023

В эфир «Дождя» звонит зритель из Петербурга и говорит, что он хочет, чтобы государство тратило больше денег на свинорез. Зрителя, конечно, выключают, но он положил трубку и, наверное, сидит довольный – потроллил иноагентов, настроение должно улучшиться. Но чтобы оно действительно улучшилось, ему, человеку Z-взглядов, нужно совершить над собой существенное усилие и, по крайней мере, постараться не думать о событиях последних дней, о Шебекине, о плененном «вагнерами» подполковнике, еще много о чем. Собственно, поиздеваться над иноагентами в нынешней ситуации – единственное, что хотя бы теоретически может стать источником хорошего настроения для Z-персоны, других поводов радоваться нет и, вероятно, не будет.

Но это Z-зритель, а ведущие «Дождя», отключившись от него, смущенно комментируют услышанное – мол, вы не подумайте, что мы согласны с этим зет-звонком; никто бы и так, конечно, не подумал, но такие вещи лучше протоколировать, память об инциденте с ведущим Коростелевым и изгнанием «Дождя» из Латвии еще свежа, повторения никто не хочет. Для русскоязычного медиа в эмиграции даже идиотский звонок в прямой эфир – рискованная ситуация, буквально – кто-то поймет не так, и прощай лицензия. Любой «хороший русский» в своей публичной деятельности должен учитывать вот эту вероятность – когда или на улице к тебе подойдет обмотанный украинским флагом некто, кто обольет тебя кетчупом или публично нахамит, или, если что-то более серьезное – нажалуется в какой-нибудь регулятор, как тогда у «Дождя» в Латвии, ну и проблем не оберешься. Лицом сегодняшней антипутинской российской эмиграции стоит считать Виктора Шендеровича – человека, чья антипутинская позиция на протяжении десятилетий гораздо более бесспорна и последовательна, чем в среднем по этой среде, но при этом почему-то именно ему приходится, собирая все плевки мира, раз за разом безуспешно объясняться то с грузинским пограничником, то с уличным активистом в Литве, то просто с троллями в фейсбуке. Проблема, которой не было в феврале 2022 года, и которая сегодня чуть ли не главная – не только для Шендеровича, для всех, кто был против, кто уехал, а теперь оказался недостаточно проукраинским (и кажется, быть достаточно проукраинским для человека из России невозможно в принципе).

Тот «зет-звонок» в эфир «Дождя» (как и более нашумевший опрос «пророссийских» читателей «Медузы») – на самом деле сейчас это наименее драматичная и, по большому счету, самая бесконфликтная форма диалога в российском обществе. Оппонент, даже враг – сущность, оставшаяся неизменной с довоенных, даже вообще с незапамятных времен, и не имеет значения, кто на

В начале войны способов быть Z-патриотом было множество – ты мог или просто поддерживать и одобрять Путина, или свои какие-нибудь более сложные (националистические, просоветские, монархические, даже антиглобалистские) взгляды конвертировать в одобрение украинской операции, желая хоть спасения детей Донбасса, хоть завоевания земель, хоть концерта Газманова на Крещатике. По мере развития военных событий любой позитивный образ тускнел, и в какой-то момент единственным способом ощутить свою правоту для Z-патриота остался вот этот «зет-звонок» – чтобы пробиться к человеку антивоенных взглядов и сказать ему про «свинорез». Его ты, допустим, огорчишь, и он быстро положит трубку, отвернется и не увидит твоих слез, поводов для которых несравнимо больше, чем для любого удовлетворения. Быть Z-патриотом сегодня – или цепляться за какую-то совсем чепуху типа «гибели Залужного», или с ужасом наблюдать за тем, как твоя система ценностей и взглядов распадается вместе с государством, выглядящим уже даже не экстравагантно, а просто позорно. О триумфе в любой его версии уже никто не думает – каждый день приносит новый повод для самого невыносимого стыда.

Но что Z-патриоту стыд, то антивоенному либералу – злорадство. Полемика Кадырова и Пригожина, трагическая метаморфоза губернатора Гладкова, ставшего вдруг последним государственным человеком на фоне замолчавшей Москвы, бои в Белгородской области – да много поводов для либерального злорадства, и главное – не отводить от этих поводов взгляда, потому что как только отведешь – увидишь пикетчиков с бутербродом на митинге за Навального, отмененный концерт Шендеровича, свастики на бойцах РДК (которых тебе как бы надо поддерживать), да и просто свой собственный страх, когда в прямом эфире приходится принять «зет-звонок». Без фрустрации, без испуга, без разочарования получается смотреть только на тех, кто для тебя сторона зла, при этом от стороны добра давно ничего не осталось, и ты сам это прекрасно понимаешь. В начале войны все выглядело иначе, и поводов для сомнений в себе не было, но сейчас кроме этих сомнений – только Z-неправота. Скачай с «Госуслуг» бесплатный томик Z-поэзии и порадуйся, как отвратительна и бездарна та сторона – при должном старании получится укрыться от отвратительности и бессмысленности своих.

Российское общество и до войны было расколото на две неравные части, и разница между ними понятна – количественная, качественная, какая угодно. К своему банкротству обе части шли собственными курсами, но так ли это важно – старая формула про советских и антисоветских оказалась по-прежнему рабочей. Образа победы нет у путинистов – но как будто у антипутинистов она осталась; прекрасную Россию будущего не придумал никто, и себя в ней – кто видит? Все как-то свелось к выбору между Пригожиным и Капустиным, ну и что это на самом деле за выбор, как именно надо уничтожать Россию – кувалдой или украинским автоматом.

7 июня 2023

Петру Порошенко приписывают сказанное в 2014 году после падения малайзийского «боинга» – «Господь спас Украину», ну и понятно, что он имел в виду, если действительно так сказал. Внезапная гибель трех сотен граждан третьих стран превращала локальный кризис в проблему международного масштаба, и те решения, которых от Путина ждали тогда ястребы в России и которых боялся Киев (ввод войск, официальная аннексия Донбасса), воспринимавшиеся до того июльского дня как вполне вероятные, становились практически невозможными; все дальнейшее – минские соглашения, фактическая заморозка конфликта, – можно вполне уверенно увязать со сбитием «боинга», поднявшим ставки до того предела, который для тогдашней России был недопустимым, и хотя самые ожесточенные столкновения того периода («котлы») произойдут только в августе, спустя полтора месяца после «боинга», единственным последствием их будет консервация Донбасса в том состоянии, в каком он был летом 2014 года – ни на что большее Россия уже не претендовала, и любой шаг за пределы линии разграничения 2014 года был бы уже вызовом тем западным лидерам и обществам, для которых именно сбитый «боинг» стал точкой невозврата.

И, видимо, это и есть принципиальная разница между «тогда» и «теперь». Сбили бы «боинг» сейчас – новость побарахталась бы в лентах первые полдня и отступила бы под натиском каких-нибудь заявлений Пригожина или брифингов Минобороны, и украинскому президенту тоже не пришло бы в голову реагировать на случившееся в том духе, что Господь спас Украину. Взвинчивание ставок больше не проблема, верхнего предела нет, правила игры теперь не предусматривают понятия перебора. Разрушение каховской плотины (и показательно, как в тени этого события затерялся взрыв знаменитого аммиакопровода, имевшего, между прочим, именно в российских провоенных кругах репутацию символа тайных договоренностей с Западом и Киевом – символа больше нет, и что, и ничего) стоит считать знаковым именно в этом смысле. Окажись в вегетарианском 2014 году затопленной какая-нибудь огромная, как сейчас, территория, тогда бы и Путин обрывал телефоны американского и французского президентов, доказывал бы, что это не мы, и что готов приложить все силы для преодоления последствий. В архивах кремлевского сайта до сих пор лежит ночное телеобращение Путина после сбития «боинга» – ночное, чтобы подстроиться под американский часовой пояс, опередить Белый дом, не дать ему обвинить Россию первым. Сейчас – где вообще этот Путин. Ставки растут сами собой, и ни один эпизод их повышения не производит впечатления точки невозврата. Вероятно, когда невозврат уже пройден, срабатывают какие-то другие принципы, условно – семь бед, один ответ. Наводнение сделало непригодными для жизни какие-то районы в Херсонской области – помилуйте, разве они были пригодными до разрушения плотины. Что быть сему месту пусту – это безо всякой ГЭС определено самой войной. В Шебекине вон никаких плотин и электростанций нет, и что, это как-то влияет на пригодность района к жизни? Нет, там тоже теперь жить нельзя, и много где еще, и по мере развития военного сюжета много где еще будет нельзя жить. Пригожин прогнозирует тактический ядерный удар по Белгородской области, и не сказать ведь, чтобы кто-то встретил этот прогноз с ужасом или возмущением. Уже

Много раз было сказано, что у российской стороны нет даже теоретического образа победы в этой войне, теперь и это кажется неважным – зачем воображаемое, если есть реальное. Чем дольше идет война, тем четче именно этот образ послевоенного будущего, уже никак не привязанный ни к будущему победителю, ни к будущим государственным границам, и если у Украины мрачность будущего сейчас хоть как-то смягчена европейскими мечтами и вообще международным неодиночеством, то Россия даже при самой благоприятной для нее развязке (как сейчас модно прогнозировать – остановятся на нынешней линии разграничения и объявят о победе) остается с этими руинами наедине, и вся будущая жизнь нынешнего, по крайней мере, поколения (а скорее всего и нескольких следующих) не просто привязана к преодолению последствий войны, а полностью им посвящена и не предусматривает вообще никакого просвета. Поздно, наверное, спрашивать энтузиастов Киева за три дня, зачем им это было нужно – понятно уже, что сами не знают и ответа не дадут, – но даже если лично Путин на коленях проползет к месту казни и попросит прощения за все, что сделал, это не сделает послевоенное будущее менее беспросветным и страшным. Сейчас, когда частью военного контекста делаются уже техногенные и природные катастрофы, война становится экзистенциальной не в том смысле, в каком это записано в российской военной доктрине (там-то понятно, речь о существовании государства, то есть, грубо говоря, о том, чтобы в каждом городе был мент и портрет Путина на стене), а в самом прямом, когда под сомнение ставятся самые бесспорные вещи, вот если оперировать штампами про любую войну – закончился бой, вылезает солдат из танка, а снаружи солнышко светит, деревья шумят, птички поют, а в нашем случае уже далеко не факт, что останутся птички и деревья, вылез из танка и понял, что лучше бы не вылезал, снаружи жизни нет. И это мы еще на самого солдата не смотрим, в какой мере он пригоден к послевоенной жизни, не сошел ли с ума, не бесповоротно ли озверел – а это ведь само по себе экзистенциальный вопрос, человеческое измерение, по поводу которого уже сейчас слишком много неясного.

Если формулировать мечту о послевоенной России в промежуточном виде, по состоянию на июнь 2023 года, то с учетом имеющегося опыта нет вообще никакого повода мечтать о правильном государственном и политическом устройстве – все возможные сценарии уже сосредоточены в пределах какой-то большой антиутопии, и чтобы стать ее хотя бы второстепенным героем, уже нужно было несколько раз спастись (от мобилизации или гибели на фронте, от тюрьмы, от обстрела, от «ветерана ЧВК Вагнера», который кого-то уже убил по возвращении с фронта), и еще много раз придется. Пригоден ли в принципе накопленный опыт к какому-то будущему созиданию – сомнительно, конечно, и лучше сейчас об этом вообще не думать, более насущная задача уже просто дожить до конца войны.

9 июня 2023

История «несистемной оппозиции» в России закончилась 24 февраля 2022 года, но едва ли кто-то об этом сожалел всерьез. Эта политическая сила к началу войны и так оказалась практически добита и находилась на историческом минимуме своих ресурсов и возможностей. На протяжении всего постсоветского тридцатилетия в России всегда существовала часть политического спектра, по меркам государства неприемлемо радикальная, но при этом достаточно популярная, чтобы влиять и на общественные запросы, и на поведение системных политических сил. Анпиловские бабушки и баркашовцы начала девяностых, нацболы рубежа девяностых и нулевых, яблочники и наследники СПС после непопадания этих партий в Госдуму в 2003 году – наследование кажется неочевидным, но, какими бы разными они ни были, их роль в отечественной политике была неизменной; лишенные права быть в парламенте и на телевидении, они уверенно чувствовали себя на митингах и в «пространстве общественной мысли», снабжая власть одновременно и угрозами, без борьбы с которыми она себя не мыслила вообще никогда, и идеями, которых ей традиционно не хватало. Лимоновцы конца девяностых защищали советских ветеранов в Латвии и боролись за русский Крым, создавая государственный мейнстрим на десятилетия вперед. «Креативный класс» начала десятых на Болотной требовал и не добился честных выборов, но все ультрапрогрессивные черты предвоенной России – и похорошевшая Москва, и комфортные цифровые сервисы, в том числе государственные – во многом оттуда, из деполитизированного Кремлем и Собяниным запроса на «как в Европе». В довоенной России – кто был более влиятельным политиком, любой из депутатов и сенаторов, чья функция никогда не выходила за пределы выполнения инструкций Кремля, или не занимавший никаких государственных должностей и обвешанный судимостями, не позволявшими ему баллотироваться, Алексей Навальный?

Власть годами боролась с «несистемными» силами, никогда не пытаясь уничтожить их окончательно (иначе – с кем потом бороться), и хотя 2020 год стал переломным («ковидный» запрет митингов, фактически сохранившийся до сих пор, отравление и посадка Навального), даже в этой максимально некомфортной обстановке прежняя конфигурация сохранялась – традиция «несанкционированных» акций протеста не прерывалась, существовали легальные медиа без стоп-листов для «несистемных» политиков («Эхо», «Дождь», «Новая»), на выборах Госдумы 2021 года сторонникам уже сидящего Навального удалось привычно сыграть в «умное голосование», ставшее чуть ли не единственной интригой тех выборов. Людей, которые бы верили, что политическая борьба в специально отведенной для этого нише способна на что-нибудь повлиять, осталось совсем мало, но они были, и ниша тоже была, и вот именно ее ликвидировали в первые же военные дни. Допустимые прежде формы протеста, включая даже высказывание в соцсети, были криминализованы, легальные бесцензурные медиа были закрыты, те лидеры и активисты, кого не сажали годами, оказались либо в тюрьме, либо в изгнании. Прежняя жизнь закончилась, должна была начаться какая-то новая – да, на фоне войны такая интрига выглядела не слишком интересно, но она была. Сейчас, спустя почти полтора года, ее можно считать разрешившейся.

На старте войны можно было ожидать, что нелояльная Путину (и, значит, войне) часть общества автоматически перейдет в состояние своего рода украинской диаспоры, словом и делом поддерживающей ВСУ и украинские власти и оппонирующей Путину уже с новых, самых очевидных на тот момент позиций. Возможно, все так и вышло бы, и в первые дни, когда и Владимир Зеленский вполне дружелюбно обращался к россиянам, ища у них поддержки, украинизация прежних антипутинских кругов выглядела

Дискуссию о «хороших русских», случившуюся на второй или третий военный месяц, можно считать первой попыткой (дальше будут «наши мальчики» и «донаты ВСУ») переформатирования прежней антипутинской вселенной без оглядки на Киев, которому, как уже стало ясно и самим российским оппозиционерам, они оказались не нужны. На этом этапе уже шла речь о другом, помимо Киева, центре силы, на который могли бы ориентироваться бывшие «несистемные оппозиционеры» – антипутинский Запад, как США, так и Евросоюз. Активность того периода основывалась на предположении, что чем важнее для Запада поражение Путина, тем нужнее ему российские помощники с их богатым антипутинским опытом – консультировать о санкциях, обсуждать послевоенное устройство, координировать эмиграцию (еврочиновник, раздающий гуманитарные визы, плохо понимает, кому их раздавать – а мы подскажем). Типичная новость того периода из жизни оппозиционного российского политика – очередная встреча с американскими сенаторами или еврочиновниками и обсуждение каких-то совместных с ними дел, как будто всю прежнюю кремлевскую пропаганду про «пятую колонну» вдруг решили сделать былью – но, если пользоваться той же терминологией, стоит помнить, что вся ценность пятой колонны в том, что она остается внутри и ждет, когда придут четыре настоящие, а как только она сама оказывается снаружи, ее пятый номер – в конце очереди, то есть претендовать не на что. Наверное, года достаточно, чтобы зафиксировать – никакого серьезного политического партнерства между антипутинской эмиграцией и западными государствами не вышло. Недавнее (и самое представительное за все время) собрание наших политэмигрантов в Европарламенте иллюстрирует именно этот вывод – когда между собой разговаривают люди, которые друг другу не нужны, не имеет значения, о чем именно они говорят. Все возможные перспективы бывших несистемных оппозиционеров в постпутинской России связаны не с Западом и не c Киевом, а с российским обществом и, о чем говорили самые смелые ораторы в Брюсселе, с той частью путинской номенклатуры, которая переживет войну и Путина, и тут тот же вопрос – а им, тем, кто сейчас переживает войну внутри России, зачем эти союзники? Новых Горбачевых, Гайдаров, Лебедей Россия произведет сама, а за право быть в постпутинской политике несистемной силой нынешним эмигрантам еще придется бороться с бывшими Z-патриотами, которым, наверное, уже пора учиться несанкционированно митинговать – они-то уж точно не нужны вообще никому.

13 июня 2023

Выражение «туман войны» (когда сведения противоречивы и запаздывают, и что-то происходит, но что именно, станет ясно, когда все закончится) вошло в моду только сейчас, и это странно – когда год назад российские войска шли на Киев и потом от Киева, тумана не было, не было тумана и когда шли бои за Мариуполь и Бахмут, и даже когда сдавали Херсон, тоже не было тумана, а сейчас вдруг появился. Есть подозрение, что если бы украинское контрнаступление началось с прорыва российской обороны и с отступления российских войск, о тумане бы тоже никто не говорил, и даже спорные сводки с фронта воспринимались бы как плюс-минус правдивая информация. Видимо, определение тумана войны нуждается теперь в уточнении; туман – это когда Путин берет на себя обязанности Конашенкова и рассказывает, что атаки противника успешно отражены, а российские военкоры тиражируют кадры подбитых «леопардов», а Пригожин поздравляет с боевым успехом минобороновских генералов, о которых он до сих пор иначе как матом не разговаривал. «Туман войны» – это компромисс для болеющих за Украину. Когда Киев молчит, а Москва, по крайней мере, делает вид, что торжествует, самым разумным способом боления за Украину будет именно такое отношение к происходящему – настоящей правды мы не знаем, все не так однозначно, время покажет. На таком языке до сих пор разговаривала Москва, и сквозь саркофаг этого «время покажет» прорывалась заведомо неприятная для нее правда – от сгоревших колонн под Киевом прошлой весной до «мясных штурмов» бахмутской битвы. Шестнадцати месяцев, вероятно, достаточно для выработки каких угодно рефлексов, и восприятие военных новостей, конечно, тоже превратилось в рефлекс – все уже выучили, каких новостей ждать с российской стороны, каких с украинской, какой интонации, какого пафоса, какого настроения. И тут вдруг – все как будто наоборот. Болеющему за Украину вера в туман – как спасение, потому что иначе придется согласиться, что у российской стороны в эти дни есть поводы для хорошего настроения, а слухи (знаменитый и традиционно приятный именно для украинского/проукраинского глаза Бульба писал о такой возможности еще в апреле) о неготовности украинцев к контрнаступлению кажутся обоснованными, и даже если перед нами только медийная, пиаровская удача российской стороны – это тоже сенсационно, потому что до сих пор и пиаровских удач у России, в общем, не было, и нынешняя перемена настроения – повод, по крайней мере, задуматься и о возможности военного успеха, а точнее – насколько морально готова к нему та часть нашей публики, которая привыкла о себе думать и говорить, что она против войны, но на самом деле, конечно, она за Украину, и беспокоиться ей стоит буквально о том, как минимизировать боль от возможных плохих новостей и заодно неловкость, когда окажется, что эта («военная» или «геополитическая») боль вопреки всей морали и гуманизму будет невыносимее тех видов боли, которые стали за эту войну привычными, конвенциональными, формата «российский удар по жилому дому, шестеро погибших».

Если играть в объективность, то можно было бы сказать, что проукраинский наблюдатель в случае неудачи контрнаступления окажется в том же положении, в котором весь этот год прожила Z-публика, но вообще-то нет, и разница понятна. Здесь, вероятно, злую шутку со всеми играет случайное, в общем, наложение друг на друга моральной и военной составляющей, дававшее иллюзию, что между неудачами на фронте и моральной неправотой есть связь, но это ведь не так.

Пока захлебывался блицкриг, пока генералы учились произносить выражение «жест доброй воли», пока операции по взятию городов на практике оборачивались

Именно сейчас, когда «туман войны» окутывает в том числе и недавнее прошлое, стоит помнить, что национальная катастрофа для России прошлой весной состояла не в том, что российская сторона воевала плохо, неграмотно и непрофессионально, а в том, что она воевала вообще, и если сейчас вдруг окажется, что за этот год она стала воевать лучше и грамотнее, катастрофа не перестанет быть катастрофой. Историческое поражение, нанесенное России этой войной – в самом ее факте, и сами военные действия здесь – да, в общем, второстепенная сюжетная линия в сравнении с цивилизационным выбором в пользу третьего мира, с минимизацией свобод внутри страны, с архаизацией и прочим. Преступная война остается преступной вне зависимости от того, сопутствует ли войскам успех на фронте, это разные системы координат, разные плоскости, а победа или поражение в такой войне – не более чем варианты одной и той же национальной катастрофы.

19 июня 2023

Большие телевизионные форматы с участием Владимира Путина придумывали в первые годы его царствования на контрасте с тем, что было при позднем Ельцине, который на людях появлялся редко, говорил плохо, а к телекамерам выходил прежде всего для того, чтобы никто не подумал, что он умер. Понятно, что ни «прямой линии», ни «большой пресс-конференции» у Ельцина не было и быть не могло, и даже послание Федеральному собранию в те времена оформляли так, что непосредственно послание – это большая толстая книга с какими-то статистическими сводками, которых никто не читал, а президент приходит к депутатам с пятиминутной пояснительной речью, и все понимают, что дольше он говорить не может. Когда в 2000 году старого и больного сменил молодой и энергичный, всю публичность первого лица пришлось переизобретать заново, основываясь именно на непривычной тогда способности Путина говорить долго и не по бумажке, импровизировать, шутить, вступать в диалоги.

Понятно, что никто не думал тогда о сроке годности таких форматов публичности. Заглядывать за горизонт у нас и так умеют не очень, а представить себе двадцать лет назад, что Путин и на восьмом десятке останется во главе государства – ну, наверное, никто не мог, и никто не написал секретных инструкций насчет того, что если он по мере своего увядания, допустим, начнет заговариваться, то надо как-то снизить его публичную активность, да и кто посмел бы сейчас, на высшей точке путинского всевластия, подойти к нему и сказать, что, мол, Владимир Владимирович, ваши импровизации вам теперь не помогают, а наоборот, и люди смеются, и даже самым преданным неловко, ну и сам Путин тем более, конечно, ничего не замечает, хотя стоило бы – раньше сыпал цифрами про лес-кругляк, а теперь на языке сплошь нацисты и геи. Африканской делегации рассказывает про нелегитимность майдана, арабам – про холокост, военкорам – пересказывает сводки Конашенкова; пять лет назад, анонсируя производство нового супероружия, придумали иллюстрировать речи Путина видеорядом (знаменитые мультики про удар по Флориде), теперь включает видео – и там про бандеровцев.

Как ни относись к «старому» Путину – нынешний в любом случае выглядит его бледной тенью. Что он живет в каком-то своем мире – это Ангела Меркель сказала почти десять лет назад, и за эти годы все стало несравнимо хуже, прежнего Путина нет, есть злой старик, помешанный на Второй мировой войне и не способный всерьез вникать в текущие дела. Когда-то нам показывали его, чтобы мы понимали, что он все контролирует, но теперь эффект строго обратный – чем чаще он появляется на людях, тем понятнее, насколько он оторван от реальности, насколько он неадекватен, насколько он слаб.

Очевидно, это должно свидетельствовать о его уязвимости. Путин ослабленный, Путин деградировавший, Путин постаревший – и при этом окруженный хитрыми, циничными и рациональными людьми, он должен быть если не легкой мишенью для любого заговора, то, по крайней мере, самым удобным объектом для манипуляций. Мы видим, что он в его нынешнем состоянии едва ли способен править

И, видимо, самой правдоподобной гипотезой по поводу того, как у них там сейчас все устроено, будет именно такая – да, Путин уже совсем не тот, и он не в состоянии адекватно исполнять свои законные и фактические обязанности, но при этом система остается путиноцентричной, она по-прежнему замыкается только на него, и последнее слово по-прежнему за ним, а что это слово звучит неразборчиво, а если разборчиво – то странно, – значения не имеет, на устойчивости системы это никак не сказывается, и нет оснований думать, что ей сейчас что-то грозит. Такое положение невозможно сравнить ни с одним эпизодом советского опыта (когда генсек не справлялся по состоянию здоровья, власть перехватывало политбюро; даже Сталина в последние годы подменяли всевозможные «пятерки» и «тройки», им же самим и создаваемые), ни с эпохой Ельцина, когда слабость президента была прямо пропорциональна усилению «семьи». Сейчас ничего такого нет, Путин доказал, что Россией в принципе можно не править – война идет сама собой (и кто ее ведет на самом деле – не Шойгу же? Пригожин? Герасимов?), силовики сами занимаются репрессиями, экономический блок – экономикой. Оркестр играет без дирижера, и никому это не кажется ненормальным – играет же. Прямо сейчас система демонстрирует, что Путина она переживет очень легко. Наверное, это значит, что не стоит ждать какой-то особенной постпутинской разрухи (а постпутинского возрождения – наоборот, стоит), но и позитивному образу демократической вестернизированной России здесь места нет. Реальная (а не прекрасная) Россия будущего – государство коррумпированных наследников Путина, дозированно реконструирующих элементы довоенной реальности, пытающихся помириться с Западом и опирающихся при этом на то большинство, которое сейчас не очень точно называют провоенным. Поводов рассчитывать на что-то большее, кажется, нет, а хорошо это или плохо – вопрос слишком бессмысленный, чтобы отвечать на него всерьез. Конечно, плохо, но надо учитывать, что хороших вариантов нет и не будет.

21 июня 2023

Реальных поводов говорить о кампании за возвращение релокантов пока скорее нет – было заявление Володина, была идиотская «исповедь айтишника» у Коца, есть еще министр Максут Шадаев, который уговаривает не уезжать и возвращаться сотрудников подведомственной отрасли. Это не кампания, скорее вспышки, но так всегда и бывает, когда какая-нибудь тема проникает «в повестку» не потому, что кто-то так решил, а потому, что проблема назрела и животрепещет. Две прошлогодние волны массового отъезда (начало войны весной и потом мобилизация осенью) были преимущественно импульсивные, срок действия у импульса не бесконечен. Последние месяцы не назовешь спокойными – война как шла, так и идет, была даже возможность увидеть, как все выглядит, когда боевые действия переносятся на российскую территорию, а взрыв плотины Каховской ГЭС позволил представить себе, чем чревато сочетание военного катаклизма с техногенным и природным, то есть поводов для тревоги меньше не стало, но при этом, если брать прямое вторжение военной реальности в пространство частной жизни – осенний запуск мобилизации так и остается единственным эпизодом такого рода, все остальное, в том числе реальные смерти реальных людей, проходит по категории новостей, за которыми можно следить, а можно выключить телевизор, и, вероятно, в ситуации срочного переустройства жизни выключить телевизор оказывается и проще, и естественнее всего – когда у тебя у самого новости, Каховская ГЭС значения не имеет, и вопросы увольнения/трудоустройства, отъезда/неотъезда в любом случае будут более важными, даже если у тебя в принципе с эмпатией все в порядке. И, что бы ни происходило на фронте или в тылу (можно вспомнить, как быстро прошла шоковая реакция на электронные повестки – как только стало ясно, что из «технократической» инициативы не следует немедленная новая волна мобилизации), если человек в его собственной жизни переживает драматические события, все остальное становится незначительным фоном для них. На чем бы ни основывался выбор неучастия – на гражданской совести или на человеческой осторожности, – он радикально меняет восприятие. Принимая решение об отъезде, человек имеет в виду внешние обстоятельства, на которые он повлиять не может и которые одни на всех, а думая о возвращении, он опирается уже на собственный уникальный опыт, который, каким бы незначительным он ни был в масштабах всей войны, по понятным причинам имеет большее значение. Абстрактный риск оказаться в тюрьме для того, кто никогда не был политическим активистом или трибуном в соцсетях, если не близок к нулю, то вполне терпим. Риск быть отправленным на фронт – как будто сильно выше, но и он не кажется смертельным; опыт мобилизации показал, что на войну забирают далеко не всех, и что тот, кому нужна бронь, добьется ее довольно легко. Такого описания достаточно, чтобы не считать само по себе пребывание в России заведомым источником неприятностей, ну и если релокация на практике обернулась не экспатским пакетом, а безработным проеданием довоенных накоплений в съемной квартире в какой-нибудь постсоветской стране, мало того, что вернуться захочешь, так еще и новости будешь отфильтровывать, замечая только те, которые будут в пользу возвращения (или, если так и не уехал, в пользу того, чтобы оставаться).

Поводы для колебаний у каждого свои, но количественно – наверное, именно сейчас, когда новой мобилизации (почему-то) никто не ждет, а старая уже забыта, этих поводов больше всего. Володин с Коцем это, очевидно, чувствуют, но именно их «репатриационную» активность вообще-то стоит воспринимать как аргумент в пользу того, чтобы уезжать или, если уже уехал, не возвращаться. Это имеет значение: возвращаться сейчас призывают даже по меркам системы самые одиозные и неприятные персонажи. Странно было бы думать, что ими движет искренняя забота о тех соотечественниках, которые попали в трудную ситуацию вне России, а что конкретно – желание обеспечить военкоматы новыми мобилизованными, или

Дело, конечно, не в Коце как таковом, но он – голос того государства, поводов доверять которому и уважать которое давно не осталось. Устроив войну, оно рассчитывает втянуть в нее как можно больше людей – наверное, этому не так трудно сопротивляться, и, если вам это важно, от плетения маскировочных сеток и от танцев с буквой Z вы сможете уклониться и даже оградить детей (последнее сложнее; школа, как правило, сильнее семьи). Реальная проблема, наверное, в том, что и само государство ни разу не продемонстрировало, что оно хотя бы знает, чем у него все кончится, и мины замедленного (вообще не такого уж и замедленного – в каждом случае вопрос всего лишь лет, не поколений) действия, закладываемые сейчас под любое послевоенное будущее, будь то пригожинские ветераны или потенциальные меж-этнические конфликты, практически гарантируют самое неприятное и не различающее лояльных и нелояльных будущее, пережить которое тем тяжелее, чем реальнее была возможность остаться хоть бы и в Ереване – но вне зоны действия тех угроз, которые производит война. Но любые угрозы и риски, как правило, стоят того, чтобы рисковать. Жизнь без угроз сама по себе утопия, а конкретная военная реальность на нынешнем этапе демонстрирует и понятные возможности – и пресловутые «сто тысяч вакансий» вследствие путинской революции сверху, и перспективы в перестраиваемой экономике, да и в целом сохранившийся довоенный бытовой комфорт вполне может иметь значение, ничего неприличного в этом нет. Если вести разговор о возвращении (или о том, чтобы оставаться) в практической плоскости, он будет интересным, а финальный ответ зависит именно от склонности к авантюризму и готовности рисковать.

Но тут в чат заходит Анна Андреевна Ахматова и говорит, что была тогда с моим народом (вообще – если бы она знала, для скольких судеб эта строчка будет иметь вполне прикладное значение, может, крепко подумала бы, прежде чем писать). Мы романтический народ, и «гуманитарная» аргументация во многих случаях оказывается весомее практической, поэтому надо иметь в виду и ее. Да, пребывание внутри России в сложные для нее времена дает вам моральное преимущество над теми, кто предпочел безопасность и комфорт, да, ваш взгляд на настоящее и будущее России имеет несравнимо больший вес, чем у тех, кто из нее уехал. Правда, сейчас это имеет какое-то значение разве что с той точки зрения, что оставшийся в России может позволить себе смеяться над эмигрантскими конференциями по разделу постпутинской России и над антипутинскими ютуберами, предрекающими конец режима уже на следующей неделе, или (что, наверное, уже становится заметной проблемой) плыть, не выдерживая давления пропаганды и среды – вставая на точку зрения типа «надо побеждать, а то распад страны и репарации» или что-нибудь в этом духе. Риск потерять себя здесь не меньший, чем риск быть мобилизованным, но любая «гуманитарная» мутация, пережитая коллективно и становящаяся всеобщим свойством, оказывается не такой и болезненной – дожившие до путинских времен советские люди не дадут соврать. В любом случае и такие вещи стоит формулировать максимально четко – вознаграждением за пребывание в России при благоприятном развитии событий для вас станет право поглядывать свысока на тех, кто не решился рисковать и уехал. Тут тоже нет ничего стыдного, и тот, для кого это действительно важно, конечно, должен оставаться или возвращаться, а дальше – ужасаться, что по итогам катаклизма на вершинах опять окажутся не те, кто этого заслуживает, сожалеть, что и послевоенная (постпутинская) Россия свернула не туда, переживать в конце концов о том, что все было зря, и изобретать какую-нибудь новую надежду, ориентированную уже на следующие поколения. Это очень, конечно, тоскливо, но ведь и эмиграция тосклива сама по себе, и значит, выбор, перед которым стоит сегодня общество, только разными формами тоски и ограничен, и, решая уравнение, смело сокращайте тоску по обе стороны знака равенства, и просто смотрите, что останется. Ответ ведь очевиден на самом деле.

23 июня 2023

Во вторник Джо Байден, выступая перед спонсорами своей предвыборной кампании в Калифорнии, сказал, что считает реальной угрозу использования Россией тактического ядерного оружия. За полтора военных года можно было привыкнуть, что информация американской стороны по поводу того, что делает или собирается делать Россия, как правило, достоверна – собственно, опыт предвоенных недель, когда об угрозе войны только американцы и говорили, служит лучшим аргументом в пользу того, что к ним надо прислушиваться, и если Байден допускает ядерный удар – наверное, это важно и интересно. Но удивительное дело, прогноз американского президента не стал вообще сколько-нибудь серьезным информационным поводом, никто не бросился его обсуждать, спорить, да даже и опровергать, если мы говорим о российских официальных лицах. Зловещее предсказание затерялось в новостном потоке сразу же, и сейчас – кто вообще о нем помнит?

В четверг Владимир Зеленский сказал, что, по данным украинской разведки, российская сторона готовит взрыв с выбросом радиации на Запорожской АЭС. Допустим, к словам Зеленского отношение должно быть чуть другое, чем к словам Байдена – у украинцев все подчинено войне, и любые публичные слова тоже; они могут быть правдой, могут быть сознательным актом дезинформации в рамках войны, могут – способом психологического давления на общественное мнение. Российский официальный нарратив, в котором Буча считается сфабрикованной, а боевые комары реальными, подразумевает, что украинская сторона всегда готова подставить российскую, сами что-то сделают, а обвинят российские войска. Но даже если так – ключевым словом должно быть именно «сделают», то есть дальше можно будет спорить и настаивать, что это не мы, но сама возможность взрыва – ее-то и наши обманщики не опровергают и не пытаются, это вполне реальная угроза, тем более очевидная, что предыдущее «вы находитесь здесь» уже пройдено – взрыв Каховской ГЭС уже пережит и точкой невозврата ни для кого не стал, случилось и случилось. Дальше ведь действительно только ядерная катастрофа, и надо, видимо, ее бояться, но никаких

Допустим, перспектива стрельбы ядерными ракетами или взрыва на АЭС – это слишком опереточно, заезжено пропагандой и кинематографом, не привязано к человеческой повседневности и поэтому не трогает. Но тогда ведь должны быть какие-то понятные и всеобщие страхи, поводы для всеобщего потрясения, угрозы, сама возможность реализации которых шокировала бы. Коллективный опыт постсоветского российского общества не очень богат, но были ведь эпизоды, когда всех как обухом по голове – «Курск», «Норд-ост», Беслан, из более поздних – «Зимняя вишня» и даже дело Голунова. Ставишь себя на место жертвы, ужасаешься, кулаки сжимаются, понимаешь, что это предел. А сейчас ничего такого нет. Прилетают беспилотники даже в Москву – ну, нервный смех в крайнем случае. Война заходит в Белгородскую область – тем хуже для Белгородской области, лозунг «Шебекино это Россия» не такой уж и шутливый – теперь такие вещи требуется доказывать и не получается; боевые действия и в самом деле отдалили Белгородскую область от остальной страны, загнали ее куда-то в тень, и кто вообще следит за судьбой шебекинских беженцев? Мобилизация, репрессии, экономика – кто чего боится? Никто ничего.

Бесстрашие – исторически это слово с позитивными коннотациями, бесстрашный – противоположность трусу, герой, человек, который все преодолеет и, скорее всего, всех спасет. Но вообще здесь мы описываем человека с плаката или из кино, потому что в реальной жизни тот, кто ничего не боится, устроен как-то иначе и на симпатии по умолчанию рассчитывать не может – он может быть отморозком, а может и лунатиком, который не боится, потому что не видит угрозы, потому что спит. В том бесстрашии, которое сегодня свойственно российскому обществу, больше от лунатизма, чем от героизма, и источники бесстрашия – это и навязанная гражданская пассивность, и никуда не девшийся шок от самого факта войны, и неверие во всех смыслах – от религиозного до «в себя». Наверное, кто-то ничего не боится и по причине собственной отмороженности, но вряд ли количество таких людей может быть заметным. В общем же виде нежелание и неготовность бояться выглядит глубоко нездоровым проявлением. Год назад всеобщее бесстрашие еще можно было интерпретировать как самую доступную форму гражданского оптимизма, но теперь, когда реальных поводов бояться скопилось сверх любого предела, неготовность бояться выглядит не просто безумно, а даже самоубийственно. Лишившись одного из базовых чувств и инстинктов, человек перестает быть способен принимать решения, касающиеся даже его самого, он не спасет свою жизнь, не сделает правильного или неправильного – вообще никакого – выбора, и свое бесстрашие, которое на самом деле безучастность, пронесет до того самого момента, пока в его собственную дверь не постучит уже персональная беда в каком угодно виде.

26 июня 2023

Война закончилась 24 июня. О боевых действиях разговор, разумеется, отдельный, но к ним одним сводить войну – вообще не понимать, что она такое; боевые действия да, продолжаются (хотя – в такой обстановке их можно прекратить моментально, никто и не заметит), и тот, кто после двухдневного перерыва обратится к фронтовым сводкам, обнаружит в них что-то новое – пишут даже о захвате украинцами плацдарма на левом берегу Днепра у Антоновского моста, но ключевое слово здесь не «плацдарм», а «двухдневный перерыв» – если от войны можно отвлечься на два дня, возникают вопросы о реальном ее значении для страны, для народа, для власти. Если вдруг оказывается, что есть вещи важнее войны, это значит, что можно вообще без нее. За эти дни она перестала существовать как ключевой фактор российской реальности, ушла даже не в тень, совсем исчезла – и если обыватель, привыкший скроллить ленту новостей, в эти дни не видел военных сводок, то кто сказал, что на верхних номенклатурных этажах кому-то было в эти дни дело до ставшей вдруг такой далекой Украины. Фронт на два дня стал тылом, и имеет ли происходящее на линии соприкосновения какое-нибудь значение теперь – это станет ясно только постфактум, по мере обнаружения ответов на вновь возникшие вопросы, преимущественно, между прочим, довольно простые – где этот, где тот, кого снимут, кого назначат и даже – что там в итоге с уголовным делом, которое в нашей традиции должно быть окончательным актом о поражении или победе, и если его нет, то и проигравший неясен, и победитель.

Переформатирование империалистической войны в гражданскую – все как будто увидели такую перспективу и ужаснулись, и это странно; гражданская война, и даже не так чтобы заведомо холодная, объявлена была сразу же одновременно с СВО, и бескровность ее обусловлена исключительно неготовностью атакуемой стороны к сопротивлению, но это именно что детали. Напав на Украину, Путин сделал заявку и на насильственное переформатирование общества, исключив из него всех, кто при прежних порядках мог относительно спокойно сосуществовать с властью в качестве ее оппонента, критика, полулояльного фрондера или даже (до войны они могли жить и работать в России!) иноагента; если государство сделало ставку на уничтожение огромной социальной группы – почему это не гражданская война, потому что никто не стреляет? Слишком формальное следование условностям, которых, впрочем, теперь и нет – итоги субботней стрельбы по воздуху и по земле до сих пор не подведены и имена погибших не обнародованы, но сам факт пролившейся крови уже не позволяет говорить, что гражданская война у нас холодная – уже нормальная, обычная, и колебания линии фронта, когда врагом государства оказывается уже не только давно стигматизированный либерал или нелояльный националист, – к этим колебаниям тоже стоит привыкать, они и затухая могут много кого поломать. А если описывать происходящее в более привычной терминологии «целей СВО», про которые и раньше можно было догадаться, что они сосредоточены внутри России, то исходное и по-настоящему опереточное «Россия без “Эха Москвы”» или «Россия без Аллы Пугачевой» уже сейчас разрослось до «Россия без ЧВК Вагнера»

Мы – те, кто скроллит ленту с новостями, – приучены относиться к себе как к пусть и не «с правом решающего голоса», но все же к участникам политического процесса; приучены принимать сторону, и если даже не выходить на площадь, то иметь в виду возможность выйти, выборы опять же, участие или неучастие. Может быть, это и есть критерий серьезности политического катаклизма – когда он наделяет тебя объектностью, и степень вовлеченности ограничивает в лучшем случае, как у ростовчан, правом сфотографироваться на фоне танка, застрявшего в воротах цирка. Формула получается такая – если политические новости вдохновляют идти митинговать, значит, все понарошку, а если более логичным кажется бежать за наличными, запасом еды и бензином – тогда да, все более по-настоящему. В такой обстановке огорчаться, что чего-то не понял или неправильно интерпретировал – да Бог с ним, инсайдерское знание здесь подразумевает соучастие, а неотъемлемые гражданские качества – они же и человеческие, и чтобы видеть зло, чтобы отличать его от добра, инсайд не нужен. Наверное, это деморализует, но странно было бы, если бы сосуществование с чудовищами не сказывалось на моральном состоянии. Чувствовать себя обманутым, задавленным, проигравшим – лучше, чем самодовольно торжествовать победу вместе с заведомыми уродами, и то, что до сих пор не вполне ясно, кто именно из уродов оказался в выигрыше (и дело, что с уголовным делом?), позволяет относиться к ним одинаково, не отвлекаясь на несущественные вещи. Уж право на народное равнодушие эти люди точно заслужили, они годами его добивались, десятилетиями – зачем же их его лишать.

Анонсируя свой рейд на Москву, Евгений Пригожин говорил о двадцати пяти тысячах его участников, и цифра кажется сомнительной – сколько их на самом деле было на фотографиях из Ростова, и сколько в колоннах на пути к Москве; мало того, что не посчитать – неясно даже, о каких именно людях шла речь, о привычных по новостям бахмутского периода заключенных или о тех вагнеровцах, которых помнят по Сирии и Африке, о старых пригожинских бойцах. Другое дело, что сама абсурдность сюжета и давняя репутация Пригожина как тролля позволяет не воспринимать его слова буквально, а заявленную им цифру считать даже заниженной – представим, что он имел в виду двадцать пять тысяч (а их же на самом деле сильно больше) покойников, людей, его же стараниями и убитых на этой войне; это даже не будет мрачным поэтическим преувеличением, именно сейчас, в атмосфере жутковатого спектакля, в котором и сбиваемые самолеты оказываются не более чем реквизитом, единственное настоящее, единственное, о чем стоит думать и говорить – вот эти тысячи мертвецов, лишенных покоя, людей, чьи жизни оказались платой за, процитируем Путина, непомерные амбиции (он-то имел в виду Пригожина, но как будто у него у самого померные) – они ведь так и идут своим маршем справедливости на Москву, и долго еще будут идти, и однажды придут.

28 июня 2023

25 февраля 2022 года популярный патриотический телеграм-канал «Караульный» проводил опрос – «Через пару часов наши танки будут на Крещатике. Кого жарим-то по итогу?» (варианты ответа – «Ковбаску», «Гарных дивчин», «Кого встретим, того и отжарим»); такие вещи стираются быстрее всего, но тем интереснее вспомнить – первые сутки войны, еще не такие четкие очертания начинающегося ада, но уже понятно, что именно ада; потрясение, боль, ужас – но ведь не у всех. Было ведь в то утро у кого-то и хорошее настроение, вот у этих караульных, у тех, кто хотел жарить ковбаску, кто мечтал об этом дне, для кого он был праздником. И их торжествующий тон и торжествующие лица были, пусть и не главным в сравнении с первыми выстрелами, но при этом важным, нестираемым фоном тех первых суток; на душе и так гадко, а тут еще в телевизоре самодовольная физиономия Симоньян – вот она дождалась, ей хорошо, у нее праздник.

А проходит несколько недель, и все уже наоборот – понятно, что никакого Киева и никакого блицкрига, и лица в телевизоре растерянные, и казенные спикеры учатся произносить выражение «жест доброй воли», но если хочешь радоваться – занимай очередь за теми, у кого Россия средоточие зла и безо всякой войны, у кого и Пушкин фашист, и Бродского надо отменить, и Москву сжечь, и деколонизацию, и репарации на поколения вперед. Нет, это не значит, конечно, что и взятие, и невзятие Киева одинаково ужасны, разница понятна. Просто, видимо, законы социальной гравитации так работают, что первые ряды торжествующих по какому угодно поводу всегда заполняются примерно одинаковой публикой, самодовольной, жестокой, тупой, и ее торжество – оно ведь даже не фон, оно самостоятельный деморализующий фактор, и зачем делать вид, что это не имеет значения – когда плохим людям хорошо, это действительно же расстраивает, ничего неприличного в таком чувстве нет, и не надо его скрывать. Когда плохие новости для кого-то оказываются хорошими, это делает их хуже. Бесконечные качели этого года – то Симоньян довольная в телевизоре, то эмигрантка, пишущая на украинской ракете злые слова жителям Шебекина, довольная в твиттере. Всегда так было, можно уже привыкнуть, и тем непривычнее то, что есть сейчас.

Пригожинский рейд всех так или иначе потряс, равнодушных не видно, и забыть случившееся пока не получается. Газеты, наши и западные, ищут подробностей, мастера соответствующего жанра клепают мемы, Путин устроил парад в Кремле, Лукашенко еще вылез – ну, много всего. А на том месте, где в таких ситуациях обычно сияет чье-то торжествующее мурло – вдруг пустота. Никого там нет, пуст первый ряд, как будто впервые пуст.

Такая точка росы, когда приуныли абсолютно все. Кому-то грустно, кому-то страшно, кому-то тревожно – спектр эмоций вот такой, без позитива. Пригожинская история великим уравнителем прошлась по всем, грустит военкор, грустит либеральный релокант, грустит Ходорковский, поддержавший Пригожина, грустит Собчак, поддержавшая Путина, а сам Путин выглядит так, что никому не придет в голову, слушая его обращение, кричать в экран «Выстоял, сука» – тут ведь не про «выстоял» история совсем, и, слушая Путина, нелояльные смеются, а лояльные отводят взгляд, и нет никого, кто

У украинцев, в свою очередь, чуть ли не самый весомый за почти полтора года повод думать о зраде – нетрудно поверить западным утечкам насчет того, что союзники в тот день звонили в Киев и требовали не пользоваться возникшей ситуацией, то есть пределы, в которых война ведется по-настоящему – существуют, и за них выходить нельзя, а что это за война такая в специально отведенных для этого местах? Это уже не война, это уже договорняк, если пользоваться терминологией российских алармистов. Вода настолько мутная, что нельзя даже представить, чтобы кто-то мог ловить в ней рыбу – все одинаково застыли на берегу, всем нечего ловить.

Для хорошего настроения в любом случае нет поводов, зато впервые есть такая возможность бороться с плохим, ничего для этого даже не делая. Ты патриот и тебе грустно – но либералу тоже грустно, и он не будет смотреть на тебя надменным взглядом победителя. Ты антивоенный и антипутинский гражданин, который грешным делом думал, что сейчас у Путина все рухнет, и завтра начнется новая, возможно, даже хорошая жизнь – ну, не началась, грустно, но зато кислые физиономии тех, кто привык разговаривать с тобой от имени родины, выглядят даже вдохновляюще. С какой стороны ни подступал бы повод для грусти, он теперь один на всех. Понятно, что это временно, и понятно, что это редкая, если не уникальная ситуация, но пока она есть, ею стоит воспользоваться. Даже у Кадырова не получается делать вид, что ему весело и хорошо – когда такое было? Корова сдохла у всех соседей одновременно, и теперь кажется, что это вообще была одна и та же корова, одна на всех, а когда плохо всем – это значит, не плохо никому, и какой бы иллюзией ни были эти сложившиеся к началу семнадцатого месяца войны равные для всех условия, исторический минимум морального духа сам по себе оказывается потенциальным фактором и для будущих политических сюжетов, и для непонятных пока надежд; собственно, без чужого торжества, особенно без торжества несимпатичных людей, надеяться оказывается проще. Наши шансы на то, что все будет хорошо, прямо пропорциональны их шансам на то, что они не будут жарить свою ковбаску на разрушенном Крещатике.

30 июня 2023

Когда в Европе сжигают Коран, в Москве открывают шампанское. Дипломатическая озабоченность, медийная взволнованность, религиозный гнев – не то чтобы для таких вещей в наших условиях обязательно был нужен реальный повод, но когда он есть, как-то и приятнее, и спокойнее, и профессиональный лжец из телевизора уже как будто и не лжет (Коран-то реально сожгли), и профессиональный лицемер на трибуне как будто и не лицемерит, и даже Кадыров, называя украинцев сатанистами, теперь в состоянии объяснить, что он имеет в виду – украинцам помогает Запад, на Западе сжигают Коран, кто сжигает Коран, тот сатанист. В общем, «грош цена такой “демократии”, если на деле она ведет к произволу и вседозволенности», – как отметил заместитель министра иностранных дел РФ Геннадий Аскальдович.

В ценностном океане Россия – одинокий Робинзон Крузо, скучающий на острове имени Великой Отечественной войны, и если мимо проплывает корабль, на котором сжигают священную книгу мусульман – у Робинзона праздник. Он не один, он часть необозримого всемирного братства, которое сейчас возмущено, и он со своего необитаемого острова шлет свое возмущение вслед кораблю, присоединяется к многоголосому хору, кричит «Аллах акбар» с русским акцентом. Чем нетерпимее западные радикалы к исламу, тем важнее ислам для российского государства, оно, даже если его никто не спрашивает, станет шарить по карманам, предъявляя всем подряд всевозможные справочки – мол, смотрите, у меня и Путин лакец, и в подразделениях «Ахмат» все носят бороду, и в Крыму будет построена самая большая соборная мечеть. В 1991 году, объясняя американскому президенту Бушу, почему Советский союз должен быть ликвидирован, российский президент Борис Ельцин говорил, что без Украины в новом союзном государстве Россия останется наедине с десятком мусульманских республик, превосходящих ее своим суммарным населением. Теперь такой аргумент никому бы и в голову не пришел, исламское большинство для российской власти теперь – не страх, а мечта, и в погоне за этой мечтой она готова страдать из-за сожженного Корана громче и яростнее, чем даже сами мусульмане в исламских странах. Русского мира не вышло – что ж,поиграем в исламский. В «той самой» дербентской поездке Путину подарили экземпляр Корана, привезенный из Мекки, Путин сказал, что в России на Коран посягать нельзя, и Песков уточнил, что это очень важные слова «на фоне того, что происходит в Швеции». Хотя можно не уточнять – совсем недавно Коран сожгли и в России, и волгоградского парня, который это сделал, вопреки всем законам и приличиям официально отправили на расправу в Чечню – где он сейчас, жив ли еще, что с ним там делают?

Привычки и темперамент верующих мусульман и в самом деле подразумевают совсем другой, чем у нас, болевой порог при соприкосновении религиозных чувств с оскорбительным контекстом, и в чем трудно сомневаться – в том, что те, кого в свое время задела книга Салмана Рушди, или карикатуры на пророка, или сжигаемый Коран, не притворялись, а действительно чувствовали себя глубоко уязвленными. Но когда рядом с теми глубоко уязвленными пытаются встать наши запредельные циники, за годы знакомства не раз давшие понять, что любые ценности для них не более чем политтехнологический инструмент, и что нет никакой веры, кроме той, которую провозгласят по телевизору – вообще-то их нынешние кривляния, когда они делают вид, что возмущены случившимся в Швеции, должны быть так же оскорбительны для честного мусульманина, как и сжигание Корана, ведь человек, в каких-то своих подлых целях делающий вид, что разделяет твои ценности, ничем в

Тот, кто ходил на русские марши в нулевые, скажет, что ничего нового сейчас не происходит – о Владимире Путине и его власти в этом смысле все известно давно. Опора на электоральные султанаты в политике, особый статус кадыровской Чечни, сверх меры тесная дружба полиции с диаспорами, поощрение миграции и массовая раздача гражданства – здесь действительно нет ничего нового, новый – только контекст. Способы обеспечения многонациональной гармонии в мирное («стабильное») время можно было считать спорными и дискуссионными, но военный год, а точнее – выявившееся несоответствие между тем, что государство о себе думало, и чем оно оказалось, – все прежние споры разрешает не в пользу государства, а если считать, что Российская Федерация (по крайней мере, в нынешнем ее виде) движется к какому-то историческому финалу, то предфинальный ее образ делается гораздо более важным, чем прежние эксперименты с традициями и ценностями. Кто посочувствует ей, союзнице талибов, самозваной защитнице ислама, фигуре в бородатой маске, когда она окажется у последней черты – и кто знает, как быть с программируемыми ныне будущими межэтническими и межрелигиозными конфликтами, кажущимися все более неизбежными по мере того, как поведение власти в исламском вопросе делается все более экстравагантным.

3 июля 2023

Евгений Клячкин – не Галич, не Высоцкий и даже не Окуджава, скорее кто-то вроде Визбора, то есть бард эталонный, беспримесный, возможный только на грушинском фестивале и нигде больше, ни в кино, ни на радиоголосах, ни на подпольных пленках, и странно было обнаружить на выпущенном полгода назад альбоме бардовских песен, перепетых Борисом Гребенщиковым, такой перекос в сторону именно Клячкина, больше всего песен в этом альбоме – его. Странного при этом ничего нет. Друг семьи Гребенщиковых, Клячкин, по воспоминанию Бориса Гребенщикова, даже научил его играть на гитаре и первым объяснил, что стихи лучше петь. Такие вещи не укладываются в образ отечественного Боба Дилана или наследника нашего серебряного века (на каком-то из первых отчетных концертов Ленинградского рок-клуба Артемий Троицкий, представляя Гребенщикова, назвал его внуком Гумилева!) и, видимо, поэтому не становятся общим знанием. Гребенщиков – явление слишком несоветское, настолько, что любые соприкосновения с властью и официальной культурой на протяжении пятидесяти лет карьеры кажутся аномальными и не имеющими значения.

Но все же их слишком много. Рок-клуб, фестивали, первые эфиры на центральном телевидении в доперестроечных «Веселых ребятах» (цензура заменяла «двух трактористов» на «двух пианистов», а «омерзительного безногого друга» – на «снисходительного надменного», но что важнее – эти слова или само существование первых клипов «Аквариума», которых без цензуры не было бы в принципе), образцовый и награжденный всеми государственными премиями официальный поэт Вознесенский в роли публичного покровителя, пишущего на обложке первой пластинки, что именно аудитория «Аквариума» воюет в Афганистане и первой шагнула в огонь Чернобыля, а через журнал «Огонек» публично добившийся для Гребенщикова выездной визы из СССР. Еще фильм «Асса», конечно – совсем не контркультура, а вершина перестроечного официального кинематографа, Сергей Соловьев после V съезда кинематографистов – настоящий отраслевой генерал, очень влиятельный человек, и первый его поступок в новом статусе – приглашение Гребенщикова на роль титульного композитора в программном фильме. Но, между прочим, «Город золотой» в «Ассе» – второе появление этой песни в советском кино, первое – при Андропове в (очень плохом) детективе Анатолия Вехотко «Чужие здесь не ходят»; там бандит подкрадывается к дому, притаился у открытого окна, а на подоконнике включенный приемник, по радио поет Гребенщиков.

Когда в передаче «Взгляд» покажут клип «Поезд в огне», количество песен «Аквариума», которые «знают все», моментально удвоится. «Пора вернуть эту землю себе» – такая очень перестроечная публицистика, в соответствующем отделе журнала «Новый мир» то же самое, но более многословно, писали кумиры тех лет Николай Шмелев и Юрий Черниченко, для аудитории которых Гребенщиков именно как автор песни про полковника Васина сразу же стал своим, что ему самому же доставляло очевидный дискомфорт до такой степени, что в позднейших интервью историю песни он описывал вызывающе аполитично – ехали в поезде по Дагестану мимо горящих нефтяных полей, ну и родился образ (так и Цой явно по той же причине объяснял, что его знаменитая песня – на самом деле про школьные перемены) – ага, а клип с паровозом и советской кинохроникой снимали не приходя в сознание.

Про «Московскую октябрьскую» – был эфир с Дмитрием Дибровым на Четвертом канале «Останкино» чуть ли не в те же дни 1993 года, и новую песню Гребенщиков исполнил именно в ответ на вопрос, что он думает о случившемся в Москве – в этом контексте песня воспринимается как такой же акт солидарности с ельцинскими танками, как и письмо писателей в «Известиях», но если учесть, что больше он ничего про эту песню не объяснял, и журналистов приучил никогда не спрашивать, о чем та или другая его песня – будем считать, что и «Московская октябрьская» к современным ей событиям отношения не имеет, и все совпадения случайны. Гребенщиков девяностых – не просто вне политики, вообще вне всего, от лихого десятилетия надежно защищен черным брахманом и прочими чуждыми поклонникам «Поезда в огне» оберегами, а когда в 2003 году свое пятидесятилетие будет праздновать в Кремле, нарочно споет с главной официозной сцены диссидентскую «Коммунисты мальчишку поймали» – как будто тоже защищаясь, теперь уже от этих стен.

Но в новом времени нет таких слов, которыми можно защититься от власти, да и стоит ли защищаться, если она досталась теперь твоему поколению, людям твоей культуры. На дне рождения Владислава Суркова в какой-то из тех раннепутинских годов Лев Лещенко будет петь «Мы дети галактики», и на сцену выйдут подпевать Борис Гребенщиков и Игорь Бутман (он играл в «Табу» и не только, хоть и не участник «Аквариума», но важнейшая

Едва ли он когда-нибудь расскажет, что на самом деле чувствовал, когда течением обстоятельств его прибивало к кабинетам и сценам парадных концертов, но именно в нулевые в его песни как будто из ниоткуда после многих лет существования вне контекста («Поезд» ведь действительно был исключением – допустим, основанным на общем перестроечном ажиотаже, но все-таки действительно перпендикулярным всему «Аквариуму» с момента его основания) начинает проникать «гражданская лирика» – после программной «500» в каждом альбоме есть как минимум одна песня, которую было приятно услышать аудитории условной «Новой газеты», но и это довольно быстро превратится в не очень увлекательную игру, когда политический комментатор привычно станет рецензировать очередной альбом, радуясь тому, что в нем иронически обыгрывается слово «скрепы». В клипе «Праздник урожая во дворце труда» какие-то люди в камуфляже разгоняли какую-то демонстрацию – наверное, это тоже было остро, но, откровенно говоря, туманные политические намеки (в начале десятых, то есть в те времена, когда поводов политизироваться у каждого было уже немало, и хорошим тоном стало именно прямое, а не завуалированное политическое высказывание) так и остались последним, за что можно любить Гребенщикова. Его работы этого периода действительно соответствовали быстро мрачнеющей политической реальности, но это получалось совсем не благодаря политическим высказываниям в песнях – хватало прежнего инструментария, который и сделал Гребенщикова Гребенщиковым. В «Песнях нелюбимых» нет ни слова о современных им новостях и как раз поэтому песня идеально описывает 2015 год – «У нас внутри был хрустальный колокольчик, на него наступили, он больше не звенит», – и зачем тут добавлять что-то актуальное, оно ведь только мешает. Фейсбучный успех песни «Вечерний мудозвон» – он ведь как раз не в пользу настоящего Гребенщикова, которому вообще-то незачем конкурировать с Нойзом МС или группой «Порнофильмы», но с другой стороны – а как тут не конкурировать, если люди ждут, и если у тебя нет песни, обличающей Соловьева – это что же, тебе нравится Соловьев?

Именно иноагентство, то есть понятный и всеми признаваемый государственный жест, официальное признание в нелюбви, решает все скопившиеся проблемы и устраняет противоречия. В той мере, в которой художник остается «обычным человеком» (гражданином, обывателем, да даже и знакомым того же Суркова или даже Бастрыкина), даже естественно, когда обстоятельства могут занести его на кремлевскую сцену или на крышу с Грызловым, и на самом деле редко бывает, когда человек может оказаться сильнее этих обстоятельств. Пастернака травили за Нобелевскую премию и за «Доктора Живаго», и это было ужасно – но когда не травили, он написал про «живет не человек – деянье», тоже ведь ничего хорошего, пусть и совсем по-другому. Та человеческая слабость, которая свойственна вообще всем, включая самых великих, и которая иногда приводит в совсем не те объятия, и заставляет произносить совсем не те слова – в каком-то смысле даже здорово, что государство по своим людоедским причинам само ставит заслон этой слабости, а если художник при этом вне зоны его досягаемости – тогда совсем хорошо. Ему теперь жить, совсем не оглядываясь на них, а им – понимать, что они не справились даже с той сложностью, которая когда-то им самим была свойственна, той, в которой он встречался с президентами и пел на сцене Кремля. Все остаются при своем. Он – с нами и своими песнями. Они – со своей войной, ментами и Газмановым. Это естественнее, это честнее.

5 июля 2023

Политики и дети – сюжет вечный и беспроигрышный, с детьми любят и любили встречаться, обниматься и фотографироваться как диктаторы (помните, в «Обыкновенном фашизме» – «Я с белочкой, я с девочкой»), так и демократические лидеры, на эмоции электората или подданных это всегда действует, а содержательная составляющая нулевая, но никто ее и не ждет. Красиво, трогательно, ну и пойдем дальше, что здесь обсуждать. Но бывают, конечно, исключения, и вот встреча Владимира Путина с восьмилетней Раисат Акиповой из Дербента – исключение.

Нам объяснили, что Раисат хотела, но не смогла сфотографироваться с Путиным, когда он приезжал в Дербент, и дальше подразумевается сказочный сюжет наподобие того, как недавно было у Эрдогана, который пришел на родительское собрание к мальчику-сироте – узнал, проникся, и решил удивить. Но давайте перескажем эту историю чуть иначе – на самом деле это Путин захотел и не успел сфотографироваться с Раисат и неделю спустя решил исправить свое упущение.

Не с конкретной Раисат, конечно. Это мог быть мальчик, мог быть ветеран, кто угодно – главное, что из Дербента. Эмоциональная потребность Владимира Путина здесь очевидна, и она едва ли менее сильная, чем у самой Раисат, которой (в это стоит поверить) действительно очень хотелось сфотографироваться с Путиным. Ей – просто сфотографироваться, а Путину – вернуться в тот дербентский вечер, когда ему (и мы это видели) было очень хорошо.

В версию про двойников сейчас модно верить, но вообще растерянный и при этом довольно конкретный по его меркам Песков здесь убедительнее – да, Путин еще с ковидных времен находится в постоянной изоляции, но «с одной стороны, есть настоятельные рекомендации специалистов, но, с другой стороны, есть твердое решение президента» – именно так, да. После пригожинского рейда в Ростов и особенно после той «Никольской», которую ростовчане устроили вагнеровским бойцам, Путину, очевидно, было очень важно самому, а не в пересказе холуев, у которых народ всю неделю

Кто выбрал место для нее – наверное, будем считать, что сам и выбрал. Дагестан для Путина – биографически важный регион. Путин-преемник начался за несколько недель до второй чеченской войны, когда в Дагестан зачем-то пришел Басаев со своим отрядом и, согласно официальной мифологии тех лет, местные жители сами, не дожидаясь вступления в войну федералов, организовали ополчение и дали отпор чеченским (тогда их еще называли чеченскими, нарратив «международного терроризма» появится года два спустя) террористам. На главной площади Махачкалы потом поставят билборд с портретом Путина и цитатой – «Видя, как они защищают свою землю и Россию, я еще сильнее полюбил Дагестан и дагестанцев».

Можно ли эту любовь назвать счастливой – вообще нет. В отличие от Чечни, которой Путин в любви не признавался, особых привилегий у Дагестана нет. Это Чечню в мирное время застраивали мраморными небоскребами и огромными мечетями, Чечне, по слову Кадырова, «Аллах давал деньги» – а Дагестан при всей путинской любви так и оставался сравнительно бедным депрессивным регионом, а в войну, когда особость Чечни конвертировалась в дурную славу «тик-ток войск», густонаселенный депрессивный Дагестан стал одним из самых надежных источников живой силы для фронта – в том же самом Дербенте был даже скандал, когда военком велел явиться в военкомат всем мужчинам города, и глава республики Меликов даже назвал военкоматских дебилами в связи с этим. Но местная специфика (даже стереотипная; как средний москвич представляет себе дагестанца – ну, братуха-борцуха, ему же действительно самое место на фронте) и, видимо, та давняя и взаимная любовь так и сохранили образ Дагестана как более лояльной Путину местности, чем в среднем по России.

И когда ему понадобилось срочно искупаться в народной любви после эмоционально сложных пригожинских дней – естественнее всего было выбрать для этого Дагестан.

Мы не знаем на самом деле, в курсе ли Путин всего, что происходило в ту субботу – как ликовал Ростов, и как другие регионы по пути следования пригожинской колонны ни словом, ни жестом не дали понять, что они в этот момент сплачиваются вокруг Путина. Дербентский выезд и отказ от карантина косвенно доказывают, что даже если и не знал точно, но чувствовал – Россия оказалась, по крайней мере, равнодушна и к его словам (то утреннее субботнее обращение, в котором Пригожин был изменником – кто его сейчас вообще вспоминает?), и, видимо, к его судьбе. Полагая себя отцом-благодетелем всех россиян, Владимир Путин чувствителен к проявлениям того, что он считает неблагодарностью, и свидетельства такой чувствительности вполне публичны – например, когда вопреки планам Кремля губернаторские выборы в Хабаровске выиграл (потом его посадят в тюрьму по сомнительному обвинению) Сергей Фургал, Путин практически сразу же лишил Хабаровск статуса центра Дальневосточного федерального округа, и этот жест трудно интерпретировать иначе как желание проучить хабаровчан, разочаровавших Путина. Кто его разочаровал сейчас? Да как будто вообще все.

Сфотографироваться с дагестанской девочкой оказалось мало. Самый сильный момент их с Путиным встречи – звонок министру финансов Силуанову о «выпадающих доходах» – из разговора с девочкой выяснилось, что Дербенту не хватает денег на реконструкцию улиц, развитие туристических объектов и достройку спорткомплекса. Силуанов по телефону выдал пять миллиардов рублей, и Путин повторил, обращаясь к Раисат – ты, мол, только что получила пять миллиардов.

Вне контекста – просто царский жест, а в контексте – запоздалый, зато сверх меры выразительный, даже вызывающий ответ на популярное когда-то «Хватит кормить Кавказ». Демонстративная расстановка приоритетов, адресат которой не только и не столько в Дербенте, но в том же Ростове, да и в Москве. Денежный эквивалент признания в любви, плата за то, что весь Дербент вышел обниматься с Путиным, и вообще – за то, что Дагестан по итогам двадцати лет оказался тем регионом, который первым придет Путину в голову, когда потребуется куда-нибудь поехать, чтобы почувствовать всеобщую лояльность. Возможно, и последним, то есть единственным, ну и в самом деле – а куда бы он еще поехал? Везде есть какой-нибудь подвох, везде есть что-то протестное и подозрительное. В лучшем случае нужно будет собирать проверенную массовку, как в Лужниках. И только Дагестан не предаст (и только в том случае, если его символизирует маленькая искренняя девочка).

Может быть, напрасно смеялись над ростовским губернатором Голубевым, когда он говорил, что восторженно встречали вагнеровцев не настоящие ростовчане, а сами вагнеровцы, переодетые в гражданское. Что это чушь, Голубев и сам понимает, и тем отчаяннее его попытка доказать (и кому – не ростовчанам же, которые про себя и так все знают, а вот именно Путину), что город не заслуживает наказания за то ликование. А наказание, видимо, будет.

Понятно, что все это пошлятина, давно себя дискредитировавшая – «Путин топает ножками», «Был в ярости», «испугался» и так далее. Но в нервной обстановке пригожинских дней какие-то человеческие его реакции мы все-таки увидели. И вот эта, с помощью подвернувшейся под руку девочки, попытка остановить дербентское мгновение, продлить то счастье, ради которого он пренебрег карантином – тут есть что-то настоящее, пронзительное. Нашему Антею, чтобы набраться сил, нужно припасть к матери-земле, к России – но где его Россия? В Дербенте, да и то не факт. Нет у него России на самом деле, потерял и сам это понимает.

7 июля 2023

В прошлом году, когда в антивоенных кругах было модно возмущаться, что в разгар войны москвичи пьют апероль на летних верандах ресторанов, писательница Анна Козлова ответила возмущающимся, что, мол, отстаньте от нас – может быть, это наше последнее лето. Прошел год, Москва на месте, веранды тоже, москвичи – ну, понятно, что не все уехали и даже не большинство. Догадка не подтвердилась, за последним летом наступило следующее, и даже тех, кто пьет апероль, теперь как будто никто не ругает, уже понятно, что нет смысла, и уже понятно, что жизнь как продолжалась, так никуда и не делась.

Другой вопрос, что́ именно продолжается, буквально – что такое жизнь. Иллюстраций из бытовой повседневности, которые символизировали бы необратимые перемены, и год назад было слишком много, и шутки про «Вкусно и точку» давно несмешные, и новая география заграничных поездок давно привычна и не тянет на конец света, и запрещенные артисты, даже если среди них Алла Пугачева, не делят жизнь на «до» и «после» – преувеличенной оказалась и вечная народная любовь и, что важнее,

При этом – воспоминание о довоенных временах требует уже, конечно, заметного усилия, но давайте его совершим и представим, что любая из новостей последних полутора лет становится известна заранее году хотя бы в 2021-м. Длительные сроки по делам «о фейках» и сама эта уголовная статья, запреты, отъезды, новые феномены будь то певец Шаман или Z-поэты – понятно, что на человека, не знавшего 2022 года, любое из этих явлений произвело бы довольно сильное впечатление. О войне нечего и говорить – и сам ее факт оказался ошеломительным, и все проявления ее – Мариуполь и Бахмут, мертвые дети и разрушенные дома, заключенные на фронте и массовая мобилизация – это все из тех уголков картины мира живого человека, которые до 24 февраля оставались надежно закрыты и вообще-то не должны были открываться ни при каких обстоятельствах, и говоря, что мы пережили это и идем дальше, каждый ли уверен, что да, пережил, и да, идет дальше? Дальше – это куда, к ядерному взрыву? Который тоже, между прочим, не так уж и сложно пережить.

Русский человек 2023 года в сравнении с собой же в 2021 году – это два разных человека, и демонов, которым сидеть бы где-то глубоко внутри, за это время выпустил на свободу буквально каждый, без исключений. Война помимо прочего – это опыт самого массового соприкосновения со злом, и не имеет принципиального значения, в каком именно виде и как зло вошло в повседневность – осколок, отрывающий руку или ногу, или голос в телевизоре, рассуждающий, кого бы убить; дозировка зла вообще всегда индивидуальна, но зло либо есть, либо его нет, вне зависимости от дозировки.

Естественная и, в общем, единственная моральная реакция на все, что случилось в течение этих полутора лет – умереть от разрыва сердца, и те, кто среагировал иначе, то есть все живые, находятся теперь в пространстве взаимодействия со злом. Злу можно сопротивляться, можно примиряться с ним и сосуществовать, можно пытаться его перехитрить, можно бежать от него – но во всех случаях точкой отсчета будет именно оно, а не человек и его представление о добре. Проживая каждый день в условиях торжества зла, можно радоваться, что оно не утащило тебя на фронт или в тюрьму, или что не пришлось становиться его открытым союзником, или что удалось смягчить его действие, помогая кому-то – но жизни вне зла нет в принципе. Была ли раньше? Наверняка это теперь просто так кажется, но если сравнивать с тем, что сейчас – да, была, и даже если на самом деле это было просто более доступное право не замечать зло – сейчас-то и это право сохранилось, но реализация его стало дороже во столько же раз, сколько военных смертей случилось за это время. Разница между 2023 и, скажем, 2013-м годом – ну вот она в Провиантских складах на Зубовском бульваре. Десять лет назад там открыли Центр документального кино, в котором можно было смотреть что-то умное и прогрессивное, не думая о том, что где-то в тюрьме сидят полтора десятка политзаключенных Болотного дела. Теперь, когда помещение ликвидированного киноцентра занял прогрессивный режиссер Твердовский со своим новым кинотеатром, вещей, о которых нужно не помнить, когда смотришь там модное, прогрессивное и заодно безобидное (потому что цензура) кино, стало в сотни раз больше, и помимо войны и тюрьмы среди них – в том числе и этически недопустимое десять лет назад (а сейчас как будто норм) занятие чужого места, освободившегося в результате политически мотивированного разгрома.

Десять лет назад прогрессивный и умеренно лояльный деятель искусства мог иронизировать над уехавшими коллегами – на кону тогда, строго говоря, вообще ничего не было, и само слово «эмиграция», за вычетом те же десятка-полутора активистов-потенциальных политзеков, не значило вообще ничего, люди уезжали и возвращались, когда им было надо – теперь же, когда политзаключенными оказываются в том числе оставшиеся в стране театральные деятели, посаженные за спектакль, спор с уехавшими возможен только с позиции тех судьи и прокурора, которые посадили Беркович и Петрийчук – даже если Константин Богомолов забывает о них в своем антиэмигрантском высказывании. Изменившийся контекст сильнее человека. Вроде говоришь ровно то, что думаешь, но на выходе почему-то получается торжествующий мент, а не кто-то там более приличный.

Чем более смутным делается воспоминание о временах, когда все было относительно нормально, тем проще поверить, что нормально – это как сейчас. Наверное, если смотреть на человека, вернувшегося с войны без ноги, разница между «тогда» и «сейчас» бросается в глаза, но если в поле зрения никого без ноги нет, есть только без души, и что важно – если этот человек, лишившийся за полтора года души, ты сам? Если споры об апероле на верандах остались в прошлом лете, если сейчас их уже никто не ведет – это не значит, что год назад они не имели смысла, прошлое лето действительно было последним, когда что-то имело значение, а сейчас-то уж чего, сейчас уже поздно о чем-то спорить.

10 июля 2023

Спорам о национальной идее России в свое время положил конец Владимир Путин, заявив, что единственная возможная национальная идея – это патриотизм, а сам спор начался где-то двадцатью годами ранее, в середине девяностых, и если бы тогда кто-нибудь попытался закрыть вопрос по-путински – мол, патриотизм, а другого ничего и не надо, – это прозвучало бы по тем временам странно, потому что до какого-то момента само слово «патриот» по умолчанию было синонимом оппозиционера; большого исторического парадокса здесь нет, политические силы, оппонировавшие Борису Ельцину, начали формироваться еще до ликвидации СССР, и в тогдашней системе координат демократы, противостоящие союзному центру, поддерживающие сепаратизм в союзных республиках и жестко критикующие армию, безусловно воспринимались как антипатриотическая сила, и когда они стали властью, политическая риторика и сопутствующие ей эмоции довольно долго (три-четыре года по тем меркам – это очень долго) следовали позднесоветской инерции, и дело даже не в том, что Ельцин говорил «Господи, благослови Америку», выступая в Конгрессе, а министр иностранных дел Козырев строил российскую внешнюю политику, исходя из того, что собственных интересов у

Понятно, что долго так продолжаться не могло. То, чем занималась новая власть после 1991 года – это в любом случае государственное строительство, даже если сами высшие чиновники и политики были уверены, что строят демократию и проводят рыночные реформы. Главный же государственный институт в условиях политической нестабильности – силовые структуры, и потребности у власти – понятно какие. Удержать армию от политических амбиций – в наших условиях это значило прежде всего во многом сознательное ее коррумпирование; скандальной по тем временам (прежде всего из-за громкого убийства журналиста Холодова) стала история разворовывания имущества группы советских войск в Германии, но вообще-то генерал, становящийся фактическим собственником того, чем он распоряжается – фигура по тем временам типичная, и именно за коррупционные возможности власть и покупала у армии лояльность, а если требовалось действенное ее доказательство, как в октябре 1993 года – офицерам, как известно, даже платили живые деньги. Что касается угрозы политических протестов и превращения их в беспорядки, а дальше и в революцию – для купирования этой угрозы на протяжении всех девяностых укреплялось и усиливалось министерство внутренних дел, впервые с бериевских времен ставшее политически субъектным (министр Куликов в 1997 году даже выступит с программой национализации крупнейших банков!), а по престижу, деньгам, генеральским званиям превзошедшее саму армию. Тот же Чубайс в те же примерно времена любил говорить, что демократия будет построена, когда возникнет класс заинтересованных в ней собственников, но в реальности новым классом и социальной базой, на которую смогла опереться уже не называющая себя демократической власть, оказались силовики, ну и где-то вот тут патриотизм перестает быть признаком оппозиционности – понятно, что в нашей традиции с патриотизмом больше ассоциируются погоны, чем митинговый транспарант.

Начавшиеся тогда же попытки сформулировать национальную идею, вероятно, потому и не имели смысла, что у государства с идеей или, по крайней мере, с мотивацией к тому времени уже все было хорошо – удерживать власть и увеличивать ее социальную базу (помимо силовиков – чиновники, а если в электоральной плоскости – то бюджетники и пенсионеры, которые будут голосовать правильно, если будут довольны жизнью). Какие-то более абстрактные дополнения к имеющемуся воспринимались в лучшем случае как форма пропаганды – читая сейчас в газетных архивах отчеты о совещаниях по патриотическому воспитанию у вице-премьера Немцова, можно удивиться и вздохнуть, насколько поменялась жизнь, но вообще как раз плохо вяжущиеся между собой образы Немцова и «патриотического воспитания» доказывают, что патриотизация государства была неизбежна вне зависимости от того, какие именно персоналии за нее отвечают – ну и Путин как сущность, видимо, тоже стал неизбежен еще тогда, задолго до 1999 года, а что он реально изменил – привел контуры общественного раскола к естественным границам. Очевидно, что для самых последовательных патриотов с опытом 1991 года Ельцин оставался неприемлемой фигурой, но также очевидно, что между «народно-патриотическим» оппозиционером девяностых и человеком в погонах, который по определению патриот, общего больше, чем между патриотом и либералом девяностых, и смена Ельцина на Путина (то есть на кого угодно, кто не имел отношения к политическим конфликтам 1991 года) все противоречия снимала – патриоты-оппозиционеры естественным образом стали лояльными, а либералы переместились в «несистемную оппозицию».

И, наверное, это имеет значение. Наш патриотизм, как бы вечный и как бы бесспорный с точки зрения отношений между человеком и страной – на самом деле тоже, как многое в нынешней России, продукт девяностых, тогдашних ситуативных политических решений, тогдашнего бестолково-интуитивного государственного строительства. Абстрактная любовь к родине за постсоветские годы обросла слишком многими лишними нагрузками, самая неприятная и ложная из которых – заведомая лояльность государству. Несостоятельность такого патриотизма вполне наглядно продемонстрировала война, и все вызывающие злорадство оппонентов эпизоды Z-страданий, будь то очередной неприятный для российской стороны жест Эрдогана или обыски в «Листве», имеют одну и ту же природу – вот это нездоровое уравнивание родины с государством, а государства с властью. Возможно, были в недавнем прошлом какие-то шансы это исправить – хотя бы сформулировать идею нелояльного патриотизма или доказать, что настоящий патриотизм вообще невозможен без противостояния с таким государством, но даже если были шансы на что-то альтернативное – они, как видим, упущены. Позиция «Я за родину, но без Шойгу» или «я за родину, но без мента» выглядит сегодня нелепее любой другой именно потому, что основа патриотизма по-постсоветски – быть за родину именно с Шойгу, ментом, Кадыровым и вообще чем скажут; никаких «но» патриотизм не подразумевает. Быть за родину сегодня можно, только если ты согласен, что родина – это мент, Кадыров и Шойгу, а если нет – ну, наверное, стоит признать, что в нынешнем своем состоянии родина заслуживает более сложного и осторожного отношения, чем то, которое до сих пор почему-то считается единственно правильным и которое в нынешних экстремальных исторических условиях невозможно без подлости. Если патриотизм невозможен без подлости, стоит оставить его подлецам.

Выражение «эта страна» за тридцать лет из моды вышло, сейчас чаще говорят «моя страна» (на самом деле тоже такой американизм, в стране мигрантов «родина» понятие двусмысленное), ну и, может быть, из этого получится понятный и точный тест. Скажи о ней «моя», и если не прозвучит фальшиво, спокойно иди в свой «Ахмат» или где ты там служишь, а если ты не из «Ахмата» – не твоя это страна, просто не твоя.

12 июля 2023

Июньское выступление ЧВК «Вагнера» сделало конкретными все опасения по поводу гражданской войны, исторически и так бывшие всегда одним из определяющих свойств отечественной политической культуры, восходящим к (плохо отрефлексированному и ложно понятому, но при этом общеизвестному, пусть и в опереточном советском пересказе) опыту начала ХХ века и, бонусом, 1993 года – бои в центре Москвы стоят в массовой памяти особняком и даже с поправкой на принятую у нас норму забвения значат для постсоветского общества несравнимо больше, чем гораздо более драматичные и наглядные с точки зрения падения страны в пропасть локальные войны на постсоветском пространстве, включая вроде бы важную для нас Чечню и менее знаковое со всероссийской точки зрения осетино-ингушское противостояние; к вопросу о том, в какой мере в России реально сложился «многонациональный народ» – даже далекие от национализма люди по умолчанию готовы считать гражданской войной только классическое «русские рубят русских», а когда одна или тем более обе стороны противостояния нерусские – это уже не гражданская война, какая-то другая.

С таким багажом знаний и опыта наше общество встретило пригожинский рейд, ну и, каким бы мимолетным и безрезультатным он ни оказался, наше представление о возможной гражданской войне он обогатил, и это уже исторический факт. Часть воюющей армии разворачивает свои штыки в противоположную от фронта сторону, идет на столицу с политическими требованиями – да, в этот раз все оборвалось на полуслове, но даже если сказано всего полслова – этого уже немало, и мы теперь знаем, как это может выглядеть.

И первое, что стоит подвергнуть ревизии с учетом июньского опыта – стереотипное представление о «красных» и «белых», то есть о ценностном общественном расколе как источнике войны. Как у нас расколото общество, знают все, но насколько же утопичной (и наверное, слава Богу) выглядит картина военного противостояния между путинского типа консерваторами, готовыми умирать за то, чтобы не было гей-парада и чтобы все праздновали девятое мая, и сторонниками западного пути развития, приверженцами демократии и либеральных ценностей. Нет, либеральным армиям у нас неоткуда взяться, и дело даже не в том, что все релоцировались в Тбилиси, а в самом принципе искусственного и много лет поощрявшегося сверху раскола, когда власть сначала мягко, а потом и жестче, репрессивными мерами, исключала из общества именно тех, кто всегда был настроен на ненасильственное оппонирование системе. Политические субкультуры, готовые к уличным боям, в диапазоне от анархистов до правых радикалов, за тридцать постсоветских лет так ни разу и не смогли конвертироваться в политическую силу, сравнимую с «Болотной» или «навальнистами», а все робкие попытки альянса «бойцов» с «политиками», самой успешной из которых за все путинские годы остается коалиционная деятельность покойного Эдуарда Лимонова, подавлялись властью максимально жестко и быстро, никогда не давая сложиться тому союзу «бойцов» и «интеллигентов», без которого невозможен классический майдан. Все это было ясно довольно давно, и до 24 июня можно было думать, что физические столкновения в борьбе за власть невозможны в России просто потому, что одна из сторон общественного раскола заведомо лишена даже намека на силовое крыло.

Июньские события меняют взгляд на эту проблему. Да, «либералам» в гражданской войне места нет, но сама невозможность войны из этого не следует. Правительственным войскам в случае кризиса будут противостоять не какие-то общественные силы, а те же войска, которые вдруг расхотят быть правительственными. Неясным до сих пор остается, способна ли российская армия или какая-то ее часть заявить о себе как о субъекте гражданского противостояния, но даже после постановки на паузу ЧВК «Вагнера» в России и без армии хватает альтернативных вооруженных сил – когда по итогам пригожинского выступления объявили о передаче танков и тяжелого вооружения силам Росгвардии, очень легко оказалось представить, что бойцы Виктора Золотова на танках встанут на пути следующего «марша справедливости», а если потребуется, то и начнут стрелять – уж на этих-то людей никакое «русский, не стреляй в русского» не подействует, эти русские за неполные десять лет существования ведомства (это если формально, так-то ОМОНу как явлению уже под сорок, а внутренним войскам и все сто лет) столько русских разогнали и побили на митингах и стадионах, что переход от дубинки к пуле и снаряду – не более чем дело техники, моральные страдания там в комплект не входят. Но Росгвардия – это даже слишком банально. Очевидно, что потенциальных субъектов силового политического противостояния в российском государстве гораздо больше. Что, например, мы знаем об МЧС? А ведь в 1993 году оно как раз вполне конкретно себя проявило именно как вооруженный отряд одной из сторон политического конфликта. Когда Путин своего охранника Золотова отправил создавать Росгвардию, все разумно восприняли это так, что Путину нужно, чтобы этой квазиармией командовал максимально верный ему человек – так, наверное, важно, что и другой квазиармией, которую когда-то создавал Сергей Шойгу, тоже командует уже второй (после погибшего Зиничева) путинский охранник, и вообще-то нетрудно представить себе, что в критический момент, когда и Росгвардия станет выжидать, именно эмчеэсовский охранник со своими бойцами и арсеналами окажется ключевым игроком внутрироссийского силового противостояния.

Не стоит ждать от гражданской войны и какой-то четкой линии фронта – то, что было в Ростове, до степени смешения («захваты административных зданий») напоминает первые дни народных республик 2014 года. Представить себе появление на карте России не столько очагов прямого противостояния, сколько точек, из которых претендент на что-нибудь (не обязательно на власть) станет разговаривать с Кремлем, даже проще, чем собственно поход на Кремль, а если искать направления похода, то – и тут нам в помощь также подробности вагнеровского выступления, – ключевым теперь кажется не «кремлевский», а «ядерный» фактор – очевидно, что любой разговор будет убедительнее, если он ведется из захваченного ядерного арсенала или с захваченной атомной станции. Популярный еще в 1991 году западный страх хаоса в ядерной державе – может, он у нас потому и не в моде, что само понятие хаоса у нас размыто. Вот сейчас, например – хаос или еще нет? А где грань?

Недооцененной кажется и практика создания в ходе украинской войны «добровольческих» соединений с жесткой этнической и региональной привязкой – заботясь о земляках, отправляющихся на фронт, власти условного Татарстана не могут не думать, что в случае чего эти «наши мальчики» должны будут защитить республику от общероссийской смуты. Особняком в ряду этнических формирований стоят отряды «Ахмат», которые и до войны были сложившейся частной армией Рамзана Кадырова. Елена Милашина незадолго до покушения писала об этих войсках, что, избегая сейчас

Иными словами, потенциальных участников гражданской войны в России хватает уже сейчас. Но главное, чему нас научил пригожинский рейд – для военного похода на Москву совсем не обязательно иметь политическую программу, предусматривающую ревизию путинизима. Напротив, предметом политических претензий, подкрепленных военной силой, легко может стать всего лишь право влиять на Путина, право разговаривать с ним (среди последствий пригожинского рейда оказалась встреча командиров ЧВК с Путиным, то есть люди захватывали Ростов, буквально добиваясь тем самым приема у Путина). В нашей гражданской войне люди будут воевать не за ценностные, а за утилитарные, практические вещи – как Пригожин требовал кадровых перестановок в Минобороны, так и его последователи окажутся готовы убивать и умирать во имя своего представления о порядке, о политической стабильности или о том, как правильно праздновать 9 мая. В ситуации, когда не согласная с путинской версией государственного строительства часть общества была заблаговременно лишена любой субъектности и любых возможностей, реальное противостояние, в том числе силовое, возможно только между разными фракциями путинистов, а нелояльной публике останется только выбрать наименее одиозную фракцию и болеть за нее – вот как Ходорковский за Пригожина в июне. Но так ли важно танку, кто там в отдалении за него болеет? Нет, танк будет ехать по хрустящим костям, стрелять по жилым домам, добивать и без того обескровленную страну. Думая о возможной гражданской войне, правильнее думать не о том, как в ней поучаствовать, а как спастись от нее.

17 июля 2023

Говорят, Алексей Балабанов планировал составить саундтрек «Брата-2» из песен ДДТ, но Юрий Шевчук, ознакомившись с идеей фильма, сказал, что это фашистское кино, и участвовать в нем он не будет. Об этом писали и раньше, но понятно, почему именно сейчас эта история, попав в соцсети, завирусилась и стала чем-то важным и актуальным – война идет полтора года, спор о русской культуре как источнике агрессии и имперства длится примерно столько же, и как война с какого-то момента перешла в хроническую фазу, так и по поводу культуры давно понятно, что отношение к ней, скорректированное войной, вряд ли когда-нибудь дойдет до новой консенсусной точки, и уже навсегда останутся и те, кто искренне считает, что пока не сожжена последняя русская книга, российская угроза так и будет висеть над Европой, и те, для кого отмена нашей культуры в других странах (речь не только об Украине) будет понятным и перспективным поводом для реванша. Но, как и в других долгих спорах, крайние точки зрения остаются крайними, и если обеим не хватает сторонников для окончательного утверждения правоты, то правота по очкам достанется более спокойным людям, тем, которые и в споре-то не участвовали, а скорее по умолчанию отделяли Пушкина от танков и Чайковского от Бучи, не видя оправдания войны в рождественском «Щелкунчике» на европейских площадках.

Но именно в «Щелкунчике» и других вещах того же уровня и значения. Чайковский, Пушкин, Достоевский, Чехов – спор ведь об этих именах прежде всего, не о Захаре Прилепине. И Балабанова с «Братом» в этом споре тоже нет; если Пушкин стоит по щиколотку в пролитой Путиным крови, люди видят Пушкина и спорят о Пушкине – а Балабанова не видно, потому что он совсем в глубине, Пушкин у него на плечах стоит. «Евгений Онегин» переживет любую войну, а «Брат-2» – уже не пережил эту конкретную. «Брат-2» – там насилие, там ксенофобия, там антиамериканизм, ну и разумеется, пусть и впроброс, но самое жесткое антиукраинство, которое в наше время имеет особое значение. Да и исторический контекст не в пользу Балабанова – вышедшее в год прихода Путина к власти кино открыло эпоху, сформулировало и донесло до народа ее идею и ценности быстрее кремлевских спичрайтеров, и даже если режиссер просто снимал и ничего не имел в виду – если получился манифест, замысел значения не имеет.

Что ж, давайте углубляться в контекст дальше, и чтобы нагляднее – вообразим, что Балабанову в 1999 году не хватает денег на задуманное кино, и он ходит по Москве с недописанным сценарием, добивается встреч, цитирует – За Севастополь ответите, в чем сила, брат, вот уроды. Куда в тот год с таким логичнее всего можно было пойти? Вообще-то к Лужкову (Севастополь) и Примакову (против американцев), они бы пришли в восторг от сценария и, если бы режиссер уложился в график до выборов, еще бы и показали «Брата-2» по ТВЦ – это их ценности, это их идея. Их – проигравших, уступивших Путину. И если бы Балабанов принес свое кино в путинский штаб – как бы они смотрели на него, Павловский, Гельман, Сурков? Непонимающе смотрели бы, потому что у них было все по-другому, и ценностно они, как и в 1996 году, противостояли совку, воплощенному теперь не в Зюганове, а в Лужкове-Примакове, и вместо имперства и ресентимента у тогдашних путинистов был, пусть и помноженный на самый аморальный цинизм, понятный исторический оптимизм – вырастили популярного в народе лидера, будем с ним достраивать свою рыночную демократию, догонять Португалию (тогда реально был такой лозунг), продолжать девяностые. Летом 2000 года, когда «Брат-2» выйдет в кинотеатрах, рецензия в либеральных пропутинских «Известиях» будет озаглавлена «Годзилла Багров возвращается», и претензии будут сформулированы точно так же, как об этом фильме пишут и теперь – фашистское кино, опасное.

Наверное, это социологическая утопия, но вот бы, имея точные данные о тех, кто тогда, в 2000-м, счел фильм Балабанова фашистским, проверить, что у этих людей в голове теперь. Есть подозрение, что большая их часть сейчас нормально интегрировалась в Z-дискурс и, как и двадцать лет назад, сплотилась вокруг Путина. По крайней мере, среди сегодняшних хедлайнеров путинизма, если оставить за скобками переоцененного Дугина, хватает тех, кто в предыдущую эпоху символизировал свойственный ей мейнстрим – рыночный, либеральный, вестернизированный. Старшее поколение политологов, нынешние украиноеды и ядерные мечтатели – Караганов, Никонов, тот же Марков, да любое

Понятно, что в нынешней Z-вселенной люди из круга «Завтра» тоже есть, и персонально Проханов в первую очередь, но он или, скажем, завтровский военкор Шурыгин (который и сейчас военкор) – белые вороны в стае тех, кто сегодня сплотился не потому, что когда-то зиговал, а потому, что сплачиваться вокруг начальства – умение, существующее вне ценностей и идеологий. И, наверное, важно уточнить, что это умение называется не фашизм, а все-таки конформизм.

Важно – потому что до сих пор, даже сейчас упреки в фашизме, адресуемые Путину и его государству, звучат не очень естественно. Тоталитарная идеология начинается с лозунга, с идеи, а если идея – всегда быть за начальство, то это какой-то не вполне фашизм, что-то другое. Наша диктатура построена на конформизме – еще, наверное, на обесценивании слов и идей, на культе пиара, на телевидении (которое самое по себе фабрика прежде всего грез, а совсем не идей), и даже постсоветский неологизм «силовики» – он ведь тоже подчеркнуто внеценностный, там сила в основе, а не лозунг, не слово, не знак. И когда сейчас в моду входит свежий взгляд на девяностые, поиск корней диктатуры в допутинском периоде, понятнее всего получается, если смотреть на силовиков, на их непрерывную судьбу, на их непривязанность к содержанию – тридцать лет назад они били тех, кто «против демократии», в наше время – тех, кто «за демократию», и постоянная величина здесь – именно дубинка, а не лозунг.

Каким бы фашистом ни был Данила Багров, представить его целующим дубинку невозможно. Кино Балабанова – прежде всего нонконформистское высказывание, и «Брат-2» стоит в одном ряду не с «Сибирским цирюльником», а с другими шедеврами независимого кино, предопределившими эпоху – с «Окраиной» и «Зеленым слоником». Нонконформист рубежа веков ненавидел тогдашних хозяев жизни, и вот поместите Данилу Багрова в одно помещение с Сергеем Карагановым или Владимиром Соловьевым – понятно, что они общего языка не найдут, а если Данила будет вооружен, то, может быть, он и убьет Соловьева, а главный фокус в том, что вообще не имеет значения время действия – они одинаково несовместимы и в год выхода «Брата-2», когда Соловьев демократ, и во время нынешней войны, когда Соловьев пачкает своим ртом слова из «Брата».

Мы здесь, конечно, все антифашисты, но все-таки стоит иметь в виду, что если полицейщина борзеет под антифашистскими лозунгами, то зигануть будет и смело, и нравственно; минусы такого жеста тоже, конечно, понятны, и если он совсем-совсем для вас неприемлем, сосредоточьтесь на полицейщине – когда с фашизмом борется она, антифашистская позиция не может выйти за пределы добровольной помощи дубинке, а в наших условиях это хуже любой зиги, и если это звучит слишком категорично – давайте хотя бы в общем виде заметим, что насилие, идеология и тем более искусство развиваются каждый по своим законам, и можно, конечно, искать ту универсальную формулу, которая докажет зависимость между старым фильмом и тем, во что превратилось государство, но эта сложность только уводит от гораздо более очевидной логики, в которой первым и главным союзником любой государственной гадости будет именно человек, по умолчанию выбирающий социально одобряемое поведение, чей конформизм никак не привязан ни к идеям, ни к ценностям.

Это, между прочим, доказано и саундтреком «Брата-2» – если бы действительно фильм бы вышел с Шевчуком (как первый «Брат» с «Наутилусом»), эксперимента бы не вышло, а так – как известно, Балабанов пошел за музыкой к Михаилу Козыреву (ныне – звезда эмигрантского «Дождя»), тот собрал самых интересных на тот момент музыкантов, ну и что мы видим 23 года спустя? Кто-то (Чичерина, «Смысловые галлюцинации») теперь Z, кто-то («Би-2», Земфира) иноагент, кто-то («Сплин») до сих пор пытается быть нейтральным, по отдельной категории проходят украинские классики «Океан Эльзи», по тем временам вполне уместные в таком фильме – и какая здесь закономерность? Правильный ответ – никакая, нет ее.

А что касается конформизма – этот год ведь принес нам и множество примеров конформизма антивоенного. Если среда, эмигрантская или тусовочная, живет под антивоенными лозунгами, человек, плывущий по течению и прибитый им к этой среде, станет ее частью, выучит нужные лозунги, споет правильные песни. Делает ли это его хорошим или плохим? Вообще нет, его судьба быть типичным, и можно только порадоваться за него, что в его ситуации типичность не подразумевает людоедства – но и не стоит забывать, что это во многом вопрос обстоятельств, а не ценностей, и чем мечтать об утопическом обществе всеобщего нонконформизма, лучше реалистично понадеяться на то, что обстоятельства в конце концов сложатся так, чтобы конформистская позиция была мирной и человечной. Но добиваться этого – нонконформистам, конечно.

19 июля 2023

Сейчас Елену Исинбаеву вышлют из Испании, конфискуют недвижимость, арестуют счета, и она вернется в Россию, где ее, наверное, подвергнут какому-нибудь символическому шельмованию (разоблачительный фильм по НТВ?), но ничего серьезного не сделают, сажать не за что ни по закону, ни по «неписаным правилам»; тихо поселится в Волгограде или Махачкале, может, будет тренировать молодежь, может, ничего не будет делать – ну, пить, наверное; спортсмены на пенсии часто пьют. Люди у нас добрые, великодушные, преследовать и издеваться не будут, просто забудут и все, а когда дойдет до некрологов, даже напишут, что вообще-то да, была великая, несмотря ни на что.

Насколько такая судьба справедливее той, которую наметила себе она сама – осесть, закончив карьеру, на теплом острове, заседать в Международном олимпийском комитете, жить какой-нибудь светской или просто частной жизнью, – вопрос философский, и аргументы за и против в обоих случаях вполне очевидные. За – крови не пила, спортивные заслуги бесспорны, участие в путинских делах сугубо номинальное, ну и вообще, она же не претендует на какую-нибудь «хорошую русскую» роль, а просто живет на этих Канарах, ну и пусть живет. Против – а из таких номинальных ролей все и складывается, банальность зла, была же много раз и по разным поводам одним из ярких рекламных лиц системы, даже над конституционными поправками работала, и надо, наверное, отвечать. При этом инстанции, которая

Здесь действительно тот случай, когда оба ответа легитимны и при этом ущербны. В диктатуре любой успех привязан к лояльности, а нелояльная национальная элита – ну, наверное, не невозможна, помним же мы и шахматного чемпиона, активно оппонировавшего режиму, и писателей каких-нибудь; писателей да, а режиссеров, театральных или в кино – уже сильно меньше, потому что книгу-то ты без государства напишешь, а попробуй поставить фильм или устроить театр, если все деньги в стране так или иначе в руках власти. Спортсмены тут – ближе к «режиссерскому», чем «писательскому» варианту, спорт высоких достижений – дело государственное, и нет, наверное, даже нужды как-то отдельно завлекать спортсменов в соответствующие сети, здесь правило, действующее по умолчанию – на Олимпиаде или на чемпионате ты не только за медаль сражаешься, но и за прилагающееся к ней право (или обязанность?) встать рядом с властью, и старшие товарищи – Ирина Роднина, или Владислав Третьяк, у которых в анамнезе и высокие позиции в советском комсомоле, и депутатство от «Единой России» в наше время (а у кого-то в промежутке – и ельцинское «Голосуй или проиграешь»; тот же Третьяк агитировал в газете «Не дай Бог»), служат живым свидетельством, что иначе нельзя, и альтернатива этому соучастию в делах режима – не добиваться успеха, не побеждать, не побивать рекорды, не быть нигде.

Если говорить о нашей «полномасштабной диктатуре» (по аналогии с «полномасштабным вторжением», штампом проукраинских медиа, отделяющим то, что началось 24 февраля, от того, что было после 2014), то она ежедневно меняет устройство жизни, и даже когда ты заранее определил для себя, что не намерен становиться частью системы, не хочешь соучаствовать в ее делах – даже в этом случае ты не застрахован. Работаешь в международной компании, презираешь знакомых, делающих карьеру в «Газпроме», а однажды вечером щелк – и ты уже, никуда не переходя, подчиненный министра сельского хозяйства Чечни, племянника Кадырова. Здесь порог принципиальности другой, и можно представить человека, который в такой ситуации хлопнет дверью – но проще представить того, кто не хлопнет, объяснит себе, что лучше остаться; окажется вдруг, что та аргументация, которой утешали себя газпромовцы, оказывается убедительна и в «Даноне» – мол, сам работаю честно, работа приличная, кровопийства не подразумевает, ну а кадыровский директор – сегодня он есть, завтра нет, посмотрим. Как отнестись к такому человеку? Очевидно, он морально хуже тех, кто бескомпромиссно противостоит режиму. Но перестраивать общество так, чтобы этого человека в нем больше не было – такая, в общем, омерзительная утопия. И как тут быть?

Понятно, что первично здесь именно растление, инициатива – у государства, у власти, которая, вероятно, вообще не видела бы смысла ни в спорте, ни в искусстве, ни в бизнесе, ни в чем, если бы не могла использовать великих людей в своих утилитарных политических целях. Растлению сопротивляться сложно, но можно, и ловушка, видимо, в том и состоит, что сопротивляться успешно можно, только полностью посвятив себя сопротивлению, от остального либо сознательно отказавшись, либо вынужденно отбросив его на каком-то из дальнейших этапов. Логика диктатуры делит общество на успешных лоялистов-конформистов и на принципиальных аутсайдеров. Кем лучше быть – понятный вопрос приоритетов, люди, которые «никогда не буду голодать», и люди, которым важнее чистая совесть, есть в каждом обществе, а дальше, видимо, уже вопрос времени – чем позже наступает свобода, тем сложнее все у одних и проще у других, но важно, что свобода в таком случае оказывается торжеством тех, у кого все проще.

Спор об Исинбаевой дает нам возможность заглянуть в эту свободу – да, в наших условиях она может явиться в виде торжества аутсайдеров, из которых, Бог даст, только каждый тысячный окажется человеком с хотя бы символической диссидентской биографией (условно – «митинговал, задерживался, эмигрировал»), а остальные – ну просто озлобленные трудящиеся, для которых любой, кто был благополучен при диктатуре, заведомый враг, возможно, даже классовый. Россия без Исинбаевой – Россия без еще много кого, такое зеркальное, наверное, отражение России нынешней, только в роли иноагентов (конечно, подберут другое слово, но принцип тот же) – гораздо большее количество людей, и, значит, революционные «сто тысяч вакансий» тоже будут заполняться активнее, чем теперь. Теперь есть, скажем, Аким Апачев или группа «Земляне», которые выступают вместо Земфиры и «Би-2», а там будет Максим Покровский, которому придется заменять не одного Акима Апачева, но сто имен сверх – от группы «Любэ» до Люси Чеботиной и от Лепса до Шамана. Допустим, такова будет справедливость, но она же – и ненормальность, потому что избавление от бывших коллаборационистов влечет за собой понятный слом, преодолеть который – вопрос смены поколений, должны буквально поумирать те, кому при депутинизации быть лишенцем, и вырасти те, кто родился после диктатуры – дети неудачников-победителей, которым предстоит добиваться успеха уже по правилам мирной жизни, примерно таким же, как сейчас. Это, допустим, лет тридцать, и, значит, тридцать (а то и пятьдесят) лет жить, наблюдая за тем, как Максим Покровский компенсирует свою нынешнюю неуспешность за счет отмененных Шамана и «Любэ» – то есть в довольно уродливой обстановке жить.

А альтернатива (и, кажется, более доступная в наших условиях) – ничего не ломать, коллективную Елену Исинбаеву простить, и, понимая, что других чемпионов у нас нет, конкретно ее – ну, наверное, оставить в покое на своем Тенерифе, а тех нынешних лоялистов, которые не готовы бросать свои дела и оседать в теплых краях – терпеть в пространстве успеха и дальше, то есть вот прекрасная Россия будущего, и в ней поет Лепс, а то и Шаман, и никому нет дела до того, что Максим Покровский (у которого в конкуренции даже с Шаманом шансов нет) приближал эту свободу и значит, имеет право на что-то большее.

Здесь действительно нет правильного ответа. Та зачистка общества от широкого круга путинских подельников, о которой сегодня многие мечтают,

При таком выборе – какая, в сущности, разница, как быть с Исинбаевой. Она-то как раз и интересна как человек, полностью реализовавший самую бесспорную стратегию успеха в путинские времена и сумевший не сорваться в пропасть 24 февраля. Одного ей не простит антипутинская среда, другого – путинская система, то есть чем бы в России ни закончилось – конкретной Исинбаевой прощения не будет. Стала бы Z-людоедом (много же среди них и знаменитых спортсменов) – был бы шанс, прожила бы нулевые не на олимпиадах, а на митингах – тоже был бы. Но она предпочла другую, собственную жизнь, и именно поэтому шансов на будущее в России у нее нет. Давайте считать, что только у нее – иначе совсем тоска.

21 июля 2023

С призывным возрастом надо было насторожиться, когда они только объявили о его повышении, потому что это ведь действительно было странно. Годами государство отгрызает у человека свободу во всех ее проявлениях, а тут вдруг без повода (даже не просто без повода, а наоборот – когда государству очевидно нужны солдаты) сдает чуть ли не самый знаковый рубеж, восемнадцатилетний призывник – это вечное, незыблемое, всегда так было, и отказываться от этого, особенно сейчас – ну фантастика же. Три дополнительных года свободы для русской молодежи – это ведь не три года на самом деле, функция здесь стремится к бесконечности. Три дополнительные попытки (то есть почти беспроигрышный вариант) поступить в университет, три года на взросление, на превращение из испуганного или безрассудного тинейджера во взрослого человека, который, если и не поступил никуда, уже точно где-нибудь работает и знает вкус жизни, и вероятность нежелания служить несравнимо большая, и возможностей отказаться – больше. Кто вообще мог поверить, что государство пойдет на повышение нижней планки призывного возраста с 18 до 21 года? Это фантастика, и с самого начала было фантастикой, и этому нужно было удивляться.

Теперь все встает на места. Если бы у пенсионного возраста было две границы, их бы тоже сначала повысили обе, а потом в порядке компромисса оставили бы одну – такая простенькая методологическая игра. Теперь ясно, что с призывным возрастом все и задумывалось не ради замены «18-27» на «21-30», а ради расширения до «18-30», и издевательское «очень много ребят хотят» – без него ведь вообще проще простого было обойтись, но оно как раз само по себе в логике государства, которому важно не просто сделать людям хуже, но еще и заявить, что они сами этого хотят – практическое наступление на человека должно сопровождаться и моральным, так заведено.

Фоном к призывным новостям идут другие – школьников будут учить навыкам работы с беспилотниками, росгвардейцев при мобилизации не будут забирать из Росгвардии, оставляя на привычных местах службы, то есть в тылу. Давно было сказано, что в этой войне у российского государства нет даже приблизительного образа желательной для него победы, но это могло иметь значение год назад, а сейчас-то – как раз полутора годами войны доказано, что образ победы и не нужен, а почему не нужен, как так вышло – ответ формулируется прямо сейчас. Директивное увеличение базы призывников, вовлечение в войну с детских лет, укрепление репрессивной системы в тылу – это ведь признаки долгой войны, возможно – вечной. Невозможность победы не влечет за собой ненужности войны, рабочим вариантом оказывается война, запланированная на годы вперед. Она становится смыслом существования государства, источником легитимности, топливом для движения государственных механизмов.

Меняется и значение победного культа, про который уже много лет как сложилось, в общем, консенсусное представление, что за неимением других скреп, способных обеспечить единство общества, Кремль взял его и довел до абсолюта, свел к войне 1941-45 гг. всю национальную историю и строит вокруг тех четырех лет современную национальную идентичность. Теперь даже прежние эпизоды утилитарного использования этого культа (во внешней политике, в каких-нибудь внутренних сюжетах типа «Навальный оскорбил ветерана») оказываются робкой тренировкой – тщательно сконструированная модель перенесена теперь из прошлого в настоящее, фентезийный сорок первый (или какой уже у них на календаре – сорок третий?) год превращается в реальный 2023-й, и неправильно было бы ориентироваться на то, что в московской повседневности войны до сих пор не так много – существеннее, что только из нее и состоит все, чем занимается государство, и даже исторические изыскания Владимира Путина, в прежние годы производившие впечатление неприятных чудачеств (вспомним, как он читал лекцию о начале Второй мировой лидерам стран СНГ), теперь становятся частью актуального контекста – рассуждая о «подарках Сталина» применительно к Польше, Путин выглядит как человек, готовый бомбить и Варшаву, тем более что «подарочная» риторика как будто механически перенесена из прежних его выступлений на украинскую тему – там ведь тоже речь шла именно о территориях, подаренных большевиками, а теперь уже известно, что может следовать за такими заявлениями. И попробуйте отделить нынешнюю военную практику от путинской исторической теории – это ведь невозможно в принципе, они неразделимы.

На пике своей медийности Евгений Пригожин предупреждал, что единственным способом добиться победы в этой войне может быть превращение России в Северную Корею. Очевидно, к тому же выводу пришел и Владимир Путин, и сама логика милитаризации (смешно – когда-то милитаризацией казались пиаровские эксперименты Шойгу с «Юнармией» и танками на фестивале «Нашествие») подразумевает строительство полноценного тоталитаризма, в котором нет места не только тем, от кого государство избавилось на старте войны, но и тем, от кого оно избавляется по мере движения к своему новому облику, в равной мере не допускающему ни существования критиков власти даже с провоенных позиций, ни, например, сохранение тех иностранных бизнесов, которые сами не решились проститься с Россией. Задержание Игоря Стрелкова и передачу семье Кадырова активов «Данона» вполне можно считать эпизодами одного и того же «северокорейского» сюжета. Именно такие эпизоды вообще-то и меняют страну до неузнаваемости, даже если кажутся неважными или даже позитивными (есть же идиоты, которые радуются случившемуся со Стрелковым). Единственное уточнение, в котором нуждается формула Пригожина – не ради победы нужно строить Северную Корею, а само превращение России в Северную Корею будет той самой победой Путина, и дальше – ну вот корейцы живут по-военному

Здесь можно было бы сделать оговорку, что на строительство тоталитарного общества в ХХ веке большевики потратили много лет и миллионы жизней, и что у Путина сейчас нет такого ресурса, поэтому желание и возможности точно не совпадут, и надо только ждать, когда система надорвется, но вполне может быть, что выстраивать что-то заново Путину и не нужно – вся тоталитарная инфраструктура, построенная сто лет назад, сохранена и модернизирована, на месте и Лубянка, и лагеря, и ЦК на Старой площади, и ее способность выдержать любые нагрузки кажется сейчас вполне реальной. Слабым местом системы остается именно война – как минимум потому, что в отличие от внутреннего переустройства государства в войне не все зависит от Путина, и среди альтернатив вечной войне – не только военный разгром, о котором до сих пор не получается думать иначе как с ужасом, но и остановка войны под давлением каких-нибудь (китайцы, турки?) уважаемых партнеров. Будем считать, что надежда на них, на «жесты доброй воли» и новые издания зерновой сделки – главное, чтобы не победа, все варианты безысходности связаны только с ней.

24 июля 2023

Той весной мат еще не был отличительным признаком независимых медиа, и, цитируя в одной из первых колонок военного времени переписку с ним, я заменил неприличное слово нейтральным «лицо» – речь шла о лохе из восьмого класса, который неожиданно для всех начал вести себя по-пацански и ударил школьного задиру; так в изложении Ростислава Журавлева в начале марта 2022 года выглядела причина начавшейся войны, а сам он, следуя за наступающими российскими войсками и обнаруживая, что местные им не рады, объяснял мне, что на обывателя плевать – он привыкнет. Наверное, он хотел, чтобы его слова звучали цинично, но цинично не получалось, получалось безумно и жалко, и я отвечал что-то злое, будучи уверенным, что на этом наше общение закончится, но нет, мы дотянули до декабря, и последнее (как оказалось – в жизни), что он мне сообщил, было «Пригожин – Лимонов на максималках». Я ответил «нет», он ответил «да» – ну и все, конец.

Мы бы поссорились, конечно, если бы не трогательная человеческая связь – сто лет назад нас познакомила его мама, и от той встречи осталась фотография, на которой рядом со мной сидит худенький екатеринбургский школьник, а (примета времени и такой классический ХХ век – когда на старых фотографиях первым делом находишь тех, кто умер не своей смертью) позади нас, между прочим, сидит у стойки бара вполоборота Максим Бородин, журналист, которого убьют в 2018 году после того, как он напишет о гибели уральских бойцов «Вагнера» в «том самом» бою у Дейр-аль-Зора. В том же бою погибнет нацбол Кирилл Ананьев, «бункерфюрер» середины нулевых – я застал эпоху «мирных захватов» и «продуктовых акций», видел настоящую НБП и, вероятно, поэтому так и не научился считать нацболами партийцев следующего поколения, трагикомических скорее героев, у которых от золотых времен осталась нулевая полицейская терпимость к ним, но прежнюю абсолютную пассионарность сменил такой неуверенный почти лоялизм – не только по украинскому вопросу, но и, скажем, по отношению к либералам. Символ того поколения – нацбол Миронов, севший в тюрьму за распыленный на концерте Макаревича баллончик с газом, но это хотя бы Москва, там какая-то жизнь, а что такое быть нацболом периода упадка не в Москве, а на Урале?

Особенно потомственным; его мама в конце нулевых была активисткой Левого фронта, и есть фотография того времени, где они оба, мать и сын, позируют у памятника Ленину в пионерских галстуках. Фрики, конечно, но существеннее то, что было время, когда все были на своих местах – фрики в своей вселенной, обыватель в своей, власть в своей. Такая почти общечеловеческая, западная история – одни бьют витрины, другие вставляют, большинство выбирает маршруты объезда. Путинский социальный эксперимент – так почти по-маоистски, даже не опереться на тех, кто готов бить окна, не оседлать их нонконформизм, а присоединиться к ним и бить окна вместе. Активистов лимоновской партии в 2014 году никто не посылал на Украину, в их представлении восток этой страны действительно был той «Другой Россией», про которую писал в свое время Лимонов, а путинское государство только следовало за ними, на ходу приобретая тот облик, который сегодня и позволяет считать его чудовищем.

Воспринимая меня, вероятно, как старшего товарища в журналистике, он хвастался мне своими карьерными успехами, для которых в какой-то момент в его городе сложилась аномально благоприятная конъюнктура – большой и протестно активный город, медный олигарх хотел вырубить сквер и построить на его месте большой храм как памятник себе, город вышел сопротивляться, парк отстояли, а Москва, как всегда бывает, искала заговор и пришла к выводу, что в протестах виновата либеральная пресса; олигарха нагрузили обязанностью организовать большое патриотическое медиа, он выписал из Москвы идеологически правильного Соколова-Митрича с командой, те набрали местных, чтобы были на подхвате, но потом, в какой-то рекордно короткий срок, оказалось, что у москвичей ничего не получается, олигарх с ними расстался, а те, кто должен был быть на подхвате, сами и стали редакцией, и Ростислав в том числе; довольно быстро его, уже ведущего репортера «Октагона», схантит московское РИА – отдел силовых структур, и мы смеялись над тем, что для человека из партии, у которой с силовыми структурами понятно какие отношения, это довольно сильная ирония судьбы, а я был уверен, что его проверят и в конце концов не возьмут, но ключевым словом, видимо, уже было «судьба», не «ирония».

Судьба – когда нонконформист по рождению и воспитанию превращается вдруг, сам, в общем, не меняясь, даже не в лоялиста, а в сотрудника омерзительного ФГУП, человека на зарплате из федерального бюджета, почти чиновника, армейского политработника;

Судьба – когда наследником художника и мыслителя Лимонова оказывается вдруг бандит Пригожин;

Судьба – когда люди, жившие мирно и спокойно, превращаются сначала в лозунг, а потом – в обывателя, на которого плевать;

Судьба – когда амбициозный репортер с Урала встречает смерть в чужой для него запорожской степи, оставляя сиротами двоих своих детей.

Судьба, значит. Фатум, неподвластная человеку сущность, божественный промысел – да? Вообще-то нет. Именно что фатума здесь – ноль, здесь все рукотворное. И война, и ФГУП, и перевернутое с ног на

Не своей смертью умирают сейчас те, кого заставили жить не своей жизнью. Здесь нет судьбы, здесь одно конкретное персональное безумие, и здесь же ответ про всю эту войну, про смысл ее и про неизбежность. Она и может быть объяснима только в этой вывернутой наизнанку логике, в которой за право вести себя по-пацански платят жизнями и не видят в этом большой беды.

Не видят беды в большой, реальной и остающейся навсегда беде.

Не будучи при жизни знаменитым (для некоторых это даже повод считать, что никаким военкором он на самом деле не был; был, просто ролики и фото на ресурсах информагентства были преимущественно анонимными, но он радовался и хвастался, когда что-нибудь из снятого им вирусилось в соцсетях; была фотография разрушенного дома, перед которым бюстик Сталина и «знамя победы» на высоком флагштоке – это он присылал из донецкого села Ольгинского), теперь он по всем признакам должен пополнить государственный пантеон и присоединиться к Владлену Татарскому и Дарье Дугиной; наградят посмертно, на Зубовском повесят мемориальную доску, устроят премию для военкоров его имени. Привычное уже упражнение, государственный стандарт, политика памяти, и понятно, что надо как-то отделить скорбящих по работе от тех, которые действительно скорбят – граница, наверное, проходит по обезличенному «погиб», а правильнее будет – «убили».

Ну и пусть останется вопрос – а кто убил его? Украинцы, что ли?

30 июля 2023

Исторические изыскания Владимира Путина – жанр уже давний, привычный, и не то чтобы к нему было принято относиться всерьез; в сравнении с тем, что он творит в реальности, его гуманитарные чудачества – это в лучшем случае дополнительный материал, что-то, наверное, психоаналитическое. Но потому и интересное, что его всегда несложно соотнести с политическими решениями, принимаемыми здесь и сейчас. Зацикленность на Второй мировой войне, особая привязанность к Украине, с какого-то момента и к англосаксам – да, гуманитарная подготовка российского лидера сама по себе есть политический фактор, и каждое его очередное историческое открытие позволяет или заглянуть в ближайшее будущее, или найти объяснение тому, что уже случилось.

В этом смысле недооцененной кажется новая версия первопричины украинского конфликта, изложенная Путиным на африканском саммите. По какой-то известной только ему причине он не стал повторять перед африканцами свою любимую историю об обещаниях НАТО не расширяться на восток и последующем обмане, а переформулировал ее с другой точки наблюдения – теперь, согласно Путину, это Украина обещала никуда не вступать, а роль Запада уже почти вспомогательная – он стал втягивать Украину в НАТО (а зачем – Россия, как уточняет Путин, не понимает). То есть уже не у НАТО, а у Украины есть какие-то нарушенные давние обязательства перед Россией, которые и стали причиной даже не войны, а вообще всего.

Бросающаяся здесь в глаза смена акцентов, вероятно, может быть объяснима фактическим ходом войны, давно не позволяющим Путину относиться к Украине так, как это формулирует российская пропаганда – полутора лет достаточно, чтобы заметить, что воля украинской стороны к победе значительно превосходит волю Запада к помощи ей, и считать Украину бессловесным западным сателлитом, вероятно, уже не может всерьез и сам Путин. Возможно, сыграла роль и специфика аудитории – выступая перед представителями стран, каждая из которых десятилетиями живет на стыке интересов заведомо более мощных игроков, но при этом способна балансировать между этими игроками так, что может позволить себе даже приезд к Путину, странно было бы делать вид, что на Украину законы международного притяжения действуют как-то иначе; африканские коллеги, вероятно, просто не поняли бы, если бы Путин рассказал им свою «обычную» версию, в которой Запад ведет войну до последнего украинца, а сама Украина начисто лишена субъектности. Перенос упрека с НАТО, которое обещало не расширяться, на Украину, которая обещала оставаться нейтральной – явная смена риторики, ориентированная именно на новую, «постколониальную» аудиторию.

И именно здесь – сбой. Рассказывая африканцам об Украине, Владимир Путин выступает с позиции колониальной державы, которая в рамках неких договоренностей отпустила свою колонию, а колония потом договоренности нарушила, дословно – «Киев получил свою самостоятельность и независимость при распаде Советского Союза на основе Декларации о независимости, а в этой декларации чёрным по белому было написано, что Украина является нейтральным государством». Как на такое должны реагировать африканцы? В предложенной Путиным конструкции Украина играет роль освободившейся колонии, Россия – рухнувшей империи, которая уже вслед молодому независимому государству кричит, что так мы не договаривались. Допустим, не договаривались, но как отнеслись бы Ангола или Мозамбик, если бы их (к тому времени – союзников СССР, что вряд ли могло понравиться Западу) в начале восьмидесятых настиг окрик из Лиссабона по какому-нибудь аналогичному поводу, условно – «Вы не говорили, что будете строить социализм». Понятно, что послать свою бывшую империю к черту в такой ситуации – право и долг любой бывшей колонии, и именно та аудитория, перед которой Путин тестирует свой новый пересказ украинского первородного греха, понимает это лучше, чем кто угодно другой. Это можно было бы считать провалом Путина, если бы мы исходили из того, что африканская аудитория вслушивалась в то, что он ей говорил – последнее все-таки не доказано, поэтому разумнее считать, что провала не случилось.

Но это – что касается африканской аудитории, которая уедет и не вспомнит. А нам-то с этим жить. Путин ведь и в самом деле смотрит на украинскую независимость как на продукт доброй воли той империи, с которой он отождествляет свое государство. Украина получила независимость – от кого? Да от нас, от кого же еще. Так говорит Путин, и он, конечно, врет – возможно, и себе в том числе.

Начать, наверное, стоит с того, что никакой «декларации о независимости Украины» не существует в принципе. Есть Акт провозглашения независимости Украины, принятый в августе 1991 года (нынешний День независимости Украины – годовщина именно этого Акта), в котором всего одна страничка и нет ничего про нейтралитет. И есть Декларация о государственном суверенитете УССР, принятая годом ранее – там нейтралитет упомянут, но не как

В пояснениях, очевидно, нуждается и исторический контекст. Декларацию о суверенитете Верховный совет УССР принимал вслед за Съездом народных депутатов РСФСР (годовщина российской декларации – до сих пор праздник в РФ, День России), потом аналогичные документы примут в Белоруссии, в Казахстане и других союзных республиках, и хотя ретроспективно тот «парад суверенитетов» действительно производит впечатление начала демонтажа СССР, формально там зацепиться не за что – союзный центр в лице президента Горбачева не просто не возражал против этих деклараций, а приветствовал их, имея в виду, что суверенные союзные республики в ближайшей перспективе перезаключат союзный договор, сохраняющий единое государство; будет даже назначена дата его подписания – 20 августа 1991 года, и выступление ГКЧП днем ранее своей главной, заявленной вслух целью будет преследовать именно срыв подписания, чтобы сохранить Союз в прежнем виде. Акт же о независимости Украины будет подписан после провала ГКЧП, и именно «смертельная опасность, нависшая над Украиной в связи с государственным переворотом в СССР» будет обозначена в этом документе как причина его принятия.

Можно ли описать события августа 1991 года в терминологии Пути-на – что кто-то дал тогда Украине независимость – очевидно, нет. Украина не получала независимость, она взяла ее сама, пользуясь неразберихой и кризисом власти в Москве. Может быть, это было не очень красиво и здорово с точки зрения тех, кто хотел тогда сохранить СССР, но по состоянию на конец августа 1991 года таких политических сил не оставалось в принципе – единственным публичным сторонником «обновленного Союза» был Михаил Горбачев, к тому моменту уже достигший исторического минимума своей власти и влияния. Пройдет три месяца, Украина на всенародном референдуме подтвердит решение о независимости, и именно на основании этого факта президент РСФСР Борис Ельцин убедит лидеров других республик и западных партнеров, что Советский союз должен прекратить свое существование, которое без Украины не имеет никакого смысла. Через неделю после украинского референдума будет подписан договор России, Украины и Белоруссии в Беловежской пуще, еще через две недели Горбачев покинет Кремль, со здания Сената спустят советский флаг, СССР прекратит свое существование.

Это все – действительно общеизвестные факты, «Кац пересказывает википедию». Можно ли эти факты интерпретировать по-путински – вообще-то нет. Из случившегося в 1991 году вообще никак не следует, что Украина смогла получить независимость, дав какие-то обещания Российской Федерации. Никакой Российской Федерации как субъекта отношений Украины с Москвой тогда не было вообще, был СССР, который Украина и Россия (и примкнувшая к ним Белоруссия) распустили вместе. Если уж на то пошло, гораздо точнее будет сказать, что это Российская Федерация получила свою независимость благодаря Украине – если бы не украинская независимость, у Ельцина бы не оказалось решающего аргумента в пользу отказа от СССР, и чем черт не шутит, может быть, мы бы до сих пор жили в «обновленном Союзе».

Нетрудно при этом догадаться, что в основе путинской мифологии – тоже факт, просто менее значительный, чем украинская независимость и Беловежские соглашения. При разделе союзного наследия лидеры постсоветских стран согласятся с тем, что формальным правопреемником СССР в международных делах (членство в Совете безопасности ООН, загрансобственность, армия) останется Россия. Один из обломков СССР получит формальное наследство, которое с годами обрастет дополнительной мифологией, как будто отменяющей реальный статус Российской Федерации на момент ликвидации СССР. Сейчас кажется, что это наследство, на которое РФ не имела морального и исторического права, и станет причиной многих ее и не только ее бед. Свой дефицит исторической легитимности новое российское государство смогло компенсировать за общесоюзный счет, и ее нынешнее самоощущение обманутой империи – именно оттуда, из декабря 1991 года. И кто объяснит Путину, что он правит не империей, а одной из ее отколовшихся провинций, а реальное имперское наследство стоит не дороже зарубежной советской недвижимости – плюс историческая травма, которая бесценна. И если сбудутся деколонизаторские ожидания по поводу будущего нынешней России, Путин им – не враг, а помощник (как одно время было принято говорить – «полезный идиот»). Описывая Россию как субъект колонизации Украины, он подыгрывает тем, кто считает, что Россия заслуживает нового 1991 года и полноценной деколонизации. И уже некому доказывать, что РСФСР для Украины (или для кого угодно – для Грузии, для Латвии, для Узбекистана) была совсем не тем же, чем была Португалия для Мозамбика или Бельгия для Конго, и что СССР был не колониальной империей, а скорее лоскутной, наподобие Австро-Венгрии. Россия в ней была одним лоскутком, но с этим не согласны и те, кто хочет деколонизации, и те, кто, как Путин, хотят имперского величия (как по заказу – Газманов на днях жаловался на литовцев, которым мы, видите ли, отдали Клайпеду; да не отдавали мы ее, не было ее никогда у нас!), и именно это их ситуативное согласие при отсутствии сколько-нибудь заметных возражений позволяет быть уверенным, что никакого будущего у Российской Федерации нет в принципе.

1 августа 2023

В России, как известно, под страхом тюрьмы запрещено называть войну войной. Следующая каким-то своим политическим соображениям, а может, и магическому мышлению, власть запрещает людям верить своим глазам, она придумала для войны паскудный эвфемизм – «СВО», «специальная военная операция», а люди, которые остаются в России и при этом не поддерживают войну, вынуждены экспериментировать с языком, изобретая допустимые синонимы к слову «война» – был даже случай, когда одна женщина в суде доказала, что «В****а» на ее плакате значило не войну, а воблу, и потом многие антивоенные активисты тоже писали – «Нет вобле!», и, может быть, писали бы до сих пор, если бы власть оперативно не догадалась наказывать и за «воблу»; она за все умеет наказывать.

Понятно, что для не готового мириться с войной и цензурой человека, для журналиста, активиста, блогера, просто честного гражданина самый очевидный путь – куда-нибудь туда, за пределы действия все более безумных законов, прочь от цензуры, от Роскомнадзора, от полиции, от ФСБ. Неподцензурные медиа на русском – это теперь за границей, там, где нет всевидящего глаза и всеслышащих ушей. Многие бежали именно от цензуры и от запрета называть войну войной.

И вот ты бежал, цензура до тебя не дотянется, и ты садишься писать свою правду и пишешь – 24 февраля 2022 года Путин начал…

Путин начал…

Да даже если просто «началась».

24 февраля 2022 года началась…

Началась…

И, видимо, рука уже сама отказывается писать «война», сама выводит – «полномасштабное вторжение». 24 февраля 2022 года началось полномасштабное вторжение. Не война.

Удивительно – проблема со словом «война» выходит за пределы поля действия российской цензуры. Там, где нет Роскомнадзора, все равно лучше не говорить, что 24 февраля 2022 года началась война, потому что это будет противоречить официальной украинской точке зрения, согласно которой Россия воюет против Украины с 2014 года. Словосочетание «полномасштабное вторжение» придумано для того, чтобы отделить то, что происходит теперь, от того, что происходило восемь лет – здесь тоже, между прочим, заметна перекличка с российским «где вы были восемь лет», но дело даже и не в этом. Допустим, военные события последних полутора лет действительно сделали более весомой и убедительной украинскую точку зрения на то, что происходило раньше, и следовать украинскому нарративу – знак уважения по отношению к украинскому народу, но давно ли знаком уважения стала прямая неправда?

24 февраля 2022 года на мирные дома спящих людей обрушились бомбы и ракеты. Начались не прекращающиеся до сих пор бои за те города, которые до 24 февраля 2022 года были мирными и часто вполне процветающими (вспомните довоенные виды несуществующего теперь Мариуполя или Бахмута). Хлынули миллионные потоки беженцев – на запад и в Россию. Какие еще бывают признаки войны? Да и вообще – нужно ли доказывать, что 24 февраля 2022 года началась война?

Сутками ранее Киев спокойно спал, спал Мариуполь, спал Бахмут. Люди жили, строили планы на обозримое будущее, в этих планах не было ни ухода на фронт, ни беженства, ни похорон. Это было 23 февраля 2022 года. Не было войны, был мир. Война началась 24 февраля, и никто не забудет ту ночь и то утро. Если война шла восемь лет, почему всем так стало страшно именно тогда? Почему все помнят эту дату?

Война началась 24 февраля 2022 года, и если это спорное утверждение – значит, общего между теми, кто заменяет слово война аббревиатурой «СВО», и теми, кто пишет «полномасштабное вторжение», гораздо больше, чем все привыкли считать. Между прочим, и Маргарита Симоньян говорит, что нынешняя война началась в 2014 году, когда погибла «горловская мадонна», и Маргариту Симоньян за такое никто не сажает в тюрьму, потому что – сюрприз! – в России все-таки сажают за антивоенные выступления, а не за то, что кто-то просто называет войну войной. Слово «война» спокойно употребляют официальные лица, в их кругу хорошим тоном считается говорить, что Россия воюет не с Украиной, а со всем Западом, и 2014 год для них – такая же точка отсчета, как и для украинцев.

Никто не забывает 2014 год. Тогда действительно началась война – в Славянске, в Донецке и Луганске, в Горловке и Макеевке, она задела и Мариуполь, и Краматорск. Погибали люди, было страшно, были бои – в том числе печально знаменитые котлы, был сбит малайзийский пассажирский самолет, много было ужасного.

Но та война закончилась. Были Минские соглашения, которые, может быть, действительно оказались невыполнимыми в полной мере, но что касается именно войны – ее они остановили, и дальше – только бои местного значения, обмен ударами между сторонами (Евгений Пригожин в своем знаменитом интервью вполне корректно это описал), и затухающая статистика потерь среди мирного населения, к началу 2022 года достигшая даже не десятков, а единиц.

Война 2014-15 гг. закончилась отторжением у Украины значительных территорий – это тоже факт, очевидно, печальный для украинской стороны, но самого по себе печального факта недостаточно, чтобы считать происходившее после 2015 года войной. Допустим, официальное состояние войны – давно отжившая формальность, никто давно не объявляет войн, но даже необъявленная война – все равно война. Боевые действия, военное положение, часто война парализует и политическую жизнь, на войне и выборы отменяют, и гражданские права ограничивают, да много всего происходит. В отношениях между Россией и Украиной в 2014-2022 годах было на порядок меньше признаков войны, чем теперь – и неужели даже такое утверждение кому-то покажется спорным?

Та война, которая была девять лет назад – ее называли гибридной. Когда кто-то называл ее гражданской, это звучало слишком антиукраински (хотя гражданские войны, в которых какая-то из сторон держится преимущественно на внешней поддержке – частая историческая практика, хоть в Боснии, хоть в Испании, а кто-то и российскую гражданскую войну готов описать в тех же выражениях) – хорошо, пусть не гражданская, есть масса терминов. «Странная война», «грязная война» – назовите как угодно войну, которую вела Россия на востоке Украины в 2014-15 гг., в любом случае это будет совсем не та война, которая началась 24 февраля 2022 года.

Но сколько недрожащих рук так и пишут «полномасштабное вторжение» вместо «войны». «Полномасштабное вторжение» – живой человек ведь так вообще не скажет, какая-то казенная калька, как будто спущенная по редакциям в методичке. Может быть, действительно это чье-то внешнее жесткое условие, как в России – конечно, не под страхом тюрьмы, но как условие финансирования – почему бы и нет? Ладно бы в одном медиа писали «полномасштабное вторжение», в другом «большая война», а в третьем – «вторая война», но когда прямо у всех-всех самая корявая и громоздкая формулировка из всех возможных – выглядит это кошмарно.

Даже безотносительно того, насколько формулировка верна, само ее использование уже стало маркером принадлежности к конкретной категории медиа. Видишь в тексте «полномасштабное вторжение» – ага, редакция сидит где-то в Восточной Европе, источники финансирования неизвестны, контент наполовину состоит из ссылок на материалы других точно таких же изданий. С точки зрения умения читать медиа – даже удобно. С точки зрения содержания – да тоже. Кто пишет «полномасштабное вторжение», тот уже расслабился, он не ищет правду, он точно знает, из какого пресс-релиза ее почерпнуть, и что бы он о себе ни думал, его журналистская функция сама по себе ограничена обязательностью одной формулировки и навязанностью другой. Права называть войну войной его лишило российское государство – но и свобода не вернула ему этого права. Может, и уезжать не стоило? В России наказывают даже за «воблу», но не было случая, чтобы кого-то посадили в тюрьму за «полномасштабное вторжение». Не потому ли, что «полномасштабное вторжение» – это буквальный синоним «СВО»? Казенный эвфемизм как декларация отказа думать, отказа сомневаться, отказа от свободы.

Войну, которая идет теперь, начал Путин 24 февраля 2022 года. Это знает солдат, знает

4 августа 2023

Мусоропровод – так в Калининграде называли пешеходный переход через Московский проспект, по обе стороны которого стояли корпуса школы милиции, которую тогда же, в середине девяностых, переименовали в юридический институт МВД, и который тогда же на годы вперед стал бесспорным местным рекордсменом по количеству претендентов на место при поступлении, по проходному баллу, по престижности учебы. И, значит, будущие милиционеры переходят через проспект из корпуса в корпус – мусора идут, мусоропровод, в этом шутка, но шутить, видимо, нужно было уже как можно осторожнее, потому что это сегодня они студенты, а завтра – полноценные сотрудники, которые, если что, и через тебя перешагнут, не оглянутся, они сила, они власть, и с высоты наших лет каждый уже сможет найти самый наглядный пример этой силы и власти, от казанского шампанского в «Дальнем» до как раз калининградской истории про сваренного заживо футболиста.

Уже неприлично шутить про «забыто» (или про «а помните?»), но вообще тут и не до шуток, все серьезно – культура восприятия событий у нас давно сформировалась, и действительно, слишком много важного уходит в песок вместе со вчерашним выпуском новостей. Важное забывается за сутки, а о годах и говорить нечего; когда, препятствуя главным в те годы протестным митингам (которые тоже, конечно, сейчас забыты), московская мэрия закрыла Триумфальную площадь в связи с археологическими раскопками, первая же находка археологов произвела впечатление анекдота – выкопали номерок из гардероба театра «Современник», снесенного лет за сорок до описываемых событий, и вообще это очень хорошая метафора для фактора времени применительно именно к нашей теперешней жизни – все, что было как будто недавно, может быть возвращено к памяти только силами археологов, то есть специалистов по каким-то совсем далеким и доисторическим культурным слоям (ну и буквально – многие ли сейчас знают, где стояло первое здание «Современника»?), а дополнительный труд – попытаться соотнести то, что есть сейчас, с тем, что было раньше.

Феномен полицейского насилия и, шире, всевластия силовиков – в общем, понятен, неплохо изучен и объяснен. Отсутствие общественного контроля и неочевидные («палочная система») внутренние критерии оценок работы влекут за собой заведомую безнаказанность, которая располагает к тому, чтобы в человеке раскрывались худшие его качества, но сам человек здесь на периферии внимания – мент и мент, как будто родился ментом. Но он им не родился, и вообще-то имеет значение то лето девяносто какого-нибудь года, когда он, нынешний упырь, а тогда просто мальчик, нес документы в приемную комиссию престижного по меркам его города вуза.

Почему вуз стал престижным – уж точно ведь не потому, что престижно стало пытать задержанных и экспериментировать с бутылками от шампанского. Нет же – экономически сложные времена, всеобщая неуверенность вообще во всем, критерии успеха черт знает какие. В какой-то момент общим местом стало считать, что по тем временам из всех искусств важнейшим был бандитизм, но это уже с годами мифологизированная и гипертрофированная точка зрения, нет, нормальный родитель и в девяносто-самом-мрачном году не стал бы желать своему ребенку карьеры в криминальной группировке. Люди, которым не все равно, что будет с детьми, остаются типичны вообще в любые времена, и если говорить о девяностых, то важнейшей приметой времени был и консенсус по поводу того, что срочная служба в армии как источник смертельного риска максимально нежелательна для любого вчерашнего школьника; выражение «рабоче-крестьянская армия» именно в том новом буквальном значении, что служить у нас идут дети беднейших слоев, впервые употребил Станислав Говорухин в своем фильме «Великая криминальная революция» 1993 года. «Елену» Звягинцева, снятую двадцать лет спустя, ругали за психологическую недостоверность – там женщина «из низов» пошла на убийство, чтобы сына не забрали служить, а ведь на самом деле такие женщины относятся к службе как к социальному лифту – наверное, в десятые что-то и изменилось, и критики были правы, но если считать, что Звягинцев, будучи человеком того же поколения девяностых, воспроизводил реалии именно своей молодости, то все корректно, тридцать лет назад именно такие («простые») Елены и ложились костьми, чтобы их дети не ушли служить, рискуя погибнуть в Чечне или от дедовщины. Версия Бродского времен афганской войны – про абортарии шестидесятых, – все-таки слишком радикальная, тем более что в отличие от афганских времен частью общественного договора в постсоветской России была незыблемость студенческих отсрочек и военных кафедр, ну а если в городе полтора вуза и один из них милицейский (а еще по телевизору уже начались «Улицы разбитых фонарей»!), то какие, к черту, сомнения?

Люди искали стабильности, а государство начинало ее строить именно вокруг себя, обеспечивая уверенностью в завтрашнем дне (урок 1993 года, когда именно лояльность силовиков спасла власть, усвоили все) прежде всего тех, кто готов был служить государству и его защищать. Вторая половина девяностых в постсоветском государственном строительстве – время расцвета старых и новых силовых и полусиловых структур, которые в тогдашнем полуразрушенном пейзаже оказывались первыми образцами самых крепких и надежных сооружений. Стремление к надежности без оглядки на все остальное – да, наверное, аморально, но ведь не нам судить тех, чей жизненный выбор был ограничен в лучшем случае двумя направлениями – куда-нибудь на дно или вот туда, где носят погоны, прежде всего неармейские. МВД со всевозможными автономиями типа тогдашних РУБОПов, налоговая полиция (которая потом станет Госнаркоконтролем), таможня, МЧС, не говоря уже о ФСБ, которая назовет себя новым дворянством еще в самом начале нулевых – самые престижные карьерные направления еще с допутинских времен, и это, кажется, недооцененное свойство нашей новейшей социальной истории, когда из первых постсоветских поколений лучшие (если подростки-абитуриенты – то отличники, если взрослые – то самые предприимчивые и социально мобильные) рекрутировались прежде всего государством и прежде всего в силовые структуры. Понятно, что в этом сюжете обе стороны решали каждая собственную задачу – государство укрепляло себя, общество искало возможности для благополучной жизни, но на выходе получилась пугающая укорененность античеловеческой системы в самом народе, и как их теперь разделить – как будто уже никак.

Это не значит, конечно, что народ не тот – он не может быть не тем, потому что нет предмета противопоставления, народ всегда один, но какое-то (какое угодно) другое будущее только и возможно в лучшем случае через поколение после того, как

7 августа 2023

«Выписаться из русских» – это вообще что-то из раннего ЖЖ, когда максима «стыдно быть русским» еще нуждалась в оспаривании и высмеивании, то есть люди, которые стыдились русскости, не выглядели по умолчанию смешными или безумными, а уверенно держались, во всяком случае, на краешке мейнстрима. Возвратный постфикс поначалу был экзотикой, обычно из русских не выписывались, а выписывали – как на всякой дороге с двусторонним движением, соавторами процесса были и те, кто выписывал, и те, кого; совместными усилиями процедура довольно быстро была превращена в анекдот, да и о какой процедуре шла речь – уж сейчас-то если над чем смеяться, то разве что над масштабом. Из русских могли выписать соратника по политической группе, если русская идентичность имела в ней значение, или оппонента, который переходил какую-то неявную еще грань, а чтобы не ждать, пока тебя выпишут, можно было и самому ненавязчиво перейти с «мы» на «вы» или «они» («у них, у русских»). Пятнадцать, двадцать лет назад – юность нашего ада, подготовка ко взрослой жизни, которая, как стало ясно, только теперь и началась.

Из русских выписываются сейчас не в пылу спора и не во имя минутного чувства правоты (из тех же давних времен – шутка про человека, который не ложился спать, потому что «в интернете кто-то неправ»). Даже не скажешь, что ставки выросли – скорее только теперь и появилась сама возможность ставок, раньше играли на интерес, а теперь от успешной выписки из русских зависит сохранение денег, благополучия («и жизни» – пока лишнее, но при такой динамике скоро и жизнь можно будет спокойно ставить через запятую, почему нет).

Дурной тон – сравнивать нынешнюю эмигрантскую волну с великими прежними, но иногда бывают совсем милые рифмы. Иван Бунин, путешествуя по межвоенной Прибалтике, в каком-то из интервью сказал, что он не чужд этим краям, потому что среди его предков были литовские князья из Великого княжества – местную русскую прессу такая бестактность возмутила, мол, мы же ждали русского писателя, а не нового литовца. Теперь, наверное, ругали бы иначе – мол, вы же, Бунин, были не последний человек в империи, академик, укрепляли государство своим словом (или рушили, наверное, так правильнее – «Деревня» и большевикам нравилась, критический реализм), а теперь как будто ни при чем? Ну и дальше – либо неси ответственность, либо возвращайся к большевикам, и нет никому дела, что они тебя там убьют. Жестоко, конечно, зато справедливо, а справедливость в сложных исторических условиях – одна из немногих общедоступных радостей, тем доступнее, чем размытее ее границы.

Сейчас смеются над Аркадием Воложем, который оказался рожденным в Казахстане израильским бизнесменом, тем самым пополнив клуб, где уже заседают узбек Алишер Усманов и львовянин Михаил Фридман, и природа этого смеха, конечно, тоже связана с несправедливостью – вот только что Франция под идиотским (не протестовал в детстве!) предлогом отказала в убежище парню, бежавшему от мобилизации, ну и скопилось за год столько всего – отказы в визах, отъем собственности, унизительные опросники про Крым в банках и на границах. На таком фоне безболезненная эвакуация тех, кто в путинской России составлял высшую элиту, выглядит как оскорбление, наносимое каждому из тех «обычных людей», которых за полтора года уже в основном убедили, что за Путина отвечать прежде всего им. А если и не безболезненная – понятна, наверное, разница между «арестовали яхту» и «аннулировали шенген», и тот, кому эстонский пограничник испортил визу, наверное, захочет, чтобы и арестованная яхта была не просто не возвращена, а желательно затоплена (а владельца в тюрьму) – просто чтобы было чуть менее тошно.

Здесь разговор уходит на рельсы давнего и вечного «они хотят, чтобы не было богатых, а мы хотели, чтобы не было бедных», ну или, если проще, про соседскую корову с поправкой на то, что сосед не из соседней избы, а из замка, в тени которого ты прожил всю жизнь – захватывающий, конечно, разговор, но и сама тема справедливости тоже ведь вечная, и то, что очередным объектом всеобщего внимания стал не заведомый злодей, а создатель «Яндекса», без которого и сейчас невозможно представить жизнь в России, делает проблему только выпуклее – ну вот как у Блока усадьбу с библиотекой сожгли крестьяне, не у помещика-мироеда с большевистского лубка, а у Блока, автора «Двенадцати» и вообще великого поэта. Наверное, лучше бы было ничего не сжигать. Наверное, не сжигать было бы невозможно. Но, раз уж есть у нас пример Блока, не тому ли он учит, что и Блок через пару лет умрет в муках, и крестьян вскоре коллективизируют под корень, и если в страшном, но еще наивном восемнадцатом году можно было, наверное, рассуждать, что что-то справедливо, а что-то не очень, то никакой справедливости даже в теории не останется ни в двадцать девятом, ни в тридцать седьмом, ни в сорок первом, и если из любого будущего можно было бы вернуться к Блоку, рефлексирующему на пепелище, то что ему можно было бы сказать, кроме совсем глупого – мол, беги, Блок, и не оглядывайся.

Волож выписался из русских – отвратительно, конечно. Совсем скороговоркой и дежурно скажем в его оправдание, что без Путина и без 24 февраля уж у него-то, у человека-яндекса, в таком выписывании потребности не было и быть не могло, и в том, что у него теперь эта потребность есть, виноват тоже Путин, а не сам Волож. Но и этот разговор ведь давно случился, и все остались при своем, никто ничего нового не скажет. Кто хочет справедливости – ее не будет ни в том случае, если Воложа разоблачат и вернут к Путину, ни в том, если помимо

Возможно, что это не навсегда. И вообще-то несложно представить, что уже в обозримом будущем возникнет исторический момент, когда нестарому еще (скажем, семидесятилетнему) казахоизраильтянину Воложу захочется вернуться в изменившуюся Россию и делать в ней что-нибудь такое, что и ее улучшит, и его сделает богаче – всякое ведь бывает, правда же? В этом случае уместен вопрос, какими глазами Волож и Россия будут смотреть друг на друга. Те, кто сегодня испытывают по отношению к нему гнев и презрение – сумеют ли они сохранить эти чувства до послепутинского послезавтра? Вообще-то очень сомнительно. Россия, в которую Волож сможет вернуться, может быть только Россией разочарованных – и тех, кто поймет, что зря воевали, гробили страну, и тех, кто поймет, что тотальная депутинизация утопична и несет новую катастрофу. Собственно, только всеобщее разочарование и может быть точкой будущего консенсуса, только оно и объединит тех, кто при любом другом настроении был бы готов друг друга убивать. Перспектива разочарования – сегодня это самый очевидный источник оптимизма, и если смотреть на Воложа и таких, как он, с этой точки зрения, то как первые разочаровавшиеся они как раз имеют большое преимущество перед теми, кто во что-то зачем-то верит.

9 августа 2023

Достоверность «пиротехнической» версии взрыва в Сергиевом Посаде оценить пока невозможно, но это не помешало ей в первый же час нокаутом уложить все остальные и прежде всего «беспилотническую» (первые сообщения были – именно про беспилотник, потом появилась вариация с грузовиком), ну и как будто облегчение, даже радость – халатность и коррупция как обстоятельства мирного времени теперь очевидно предпочтительнее диверсии или воздушной атаки. Соблазнами пропагандистского или репрессивного характера можно пренебречь; понятно, что при желании уже сейчас нам бы организовали и нагнетающий новостной телемарафон, в котором кадры взорванного завода сопровождались бы подходящими цитатами Буданова и самого Зеленского, и драматичные задержания каких-нибудь перепуганных граждан, сознающихся хотя бы в том, что строгий голос по телефону велел им взорвать завод. Ничего этого нет и, вероятно, не будет, тема уходит на стандартные эмчеэсные рельсы, выбитые окна вставят за муниципальный счет, губернатор встречается с пострадавшими, число которых ненавязчиво и деликатно растет с таким расчетом, чтобы окончательная цифра стала известна, когда и про сам взрыв все забудут.

В предыдущей серии федеральные телеканалы цензурировали цитаты Сергея Собянина, чтобы вторая за неделю атака беспилотников на Москву выглядела как первая, потому что о первой решили не сообщать, чтобы не портить телезрителям (Собянин обращался к более продвинутой телеграм-аудитории) впечатление от военно-морского парада в Петербурге. Довоенные алгоритмы подачи плохих новостей в военных условиях выглядят шизофренически, но, судя по тому, что никто от них не отказывается, оправдывают себя. То, что массовое эмоциональное состояние за полтора года так и не стало неуправляемым – большой успех власти, тем более впечатляющий, что те же полтора года непосредственно война идет, как все понимают, совсем не по плану.

Наверное, к весне, к президентским выборам все будет еще нагляднее – больше позитива, война совсем незначительным фоном. Государство тратит значительные усилия на перерезание причинно-следственных связей, и задача совсем не кажется неподъемной. Война – только то, что на фронте, все остальное – мир. То есть и сергиевопосадский взрыв, и беспилотники (они в официальной риторической классификации идут по категории терактов), и криминальные эпизоды в том числе с участием новых ветеранов (как в роли преступников, так и потерпевших – значения не имеет) – это мирная жизнь. Вот конкретно оппенгеймеровский гриб над Сергиевым Посадом – обстоятельство мирного времени, которое теперь выглядит именно так, и к которому нужно привыкать.

Добиваясь того, чтобы россияне не чувствовали себя живущими на войне, власть явным образом преуспела, но, каким бы остроумным и эффективным ни было медиапланирование, на реальность оно все же не влияет, и впечатляющий рост повседневных рисков оказывается той жизненной новизной, которая, даже если ее отрицать медийно, становится главным свойством времени – возможно, уже более главным, чем собственно война. Чтобы быть довольным жизнью, теперь достаточно быть просто живым, и чем больше поводов убедиться, насколько это трудно, тем более убедительной будет эта формула – в том числе и в послевоенные времена, которые так или иначе не за горами, и которые, какими бы они трудными ни были, можно будет сравнивать с нынешними военными в пользу последних – допустим, людей чаще будут резать на улицах, зато не прилетают беспилотники, а это уже колоссальное преимущество. Любое же повышение качества жизни, в том числе до таких показателей, которые до войны и жизнью-то назвать было нельзя, станут восприниматься как натуральное счастье.

Едва ли так было задумано – путинский Кремль не очень уверенно чувствует себя при игре вдолгую, – но помимо очевидных текущих выгод, когда минимизация войны в общественном самоощущении позволяет власти не бояться роста антивоенных настроений, для послевоенных перспектив путинской власти нынешние перемены в тылу могут быть источником прочности и стабильности. Рейтинг Путина в нулевые обеспечивался невиданным прежде бытовым комфортом и сытостью, теперь же комфорт будет и не нужен, точнее, комфортом окажутся какие-то гораздо более простые (и дешевые в денежном исчислении) вещи, чем прежде – лояльный обыватель конца двадцатых будет благодарен власти за то, что его не забирают на войну и за то, что не прилетают беспилотники, а то, что она и не может и долго еще не сможет предложить ему ничего сверх этого, источником недовольства станет очень нескоро. Что власть нуждается в дефолте по многим, и прежде всего по материальным пунктам общественного договора – это можно было заподозрить еще во времена пенсионной реформы. Сейчас можно заметить, что таким дефолтом стала война. Не став для Путина маленькой победоносной на старте и перейдя в хроническую форму, она теперь выглядит как потенциальный источник будущей политической

14 августа 2023

Владимир Мединский – доктор исторических наук, но историком его называть не принято. Политолог по образованию, свою диссертацию он защищал, будучи уже влиятельным политиком и чиновником, и хотя традиционные «диссернетовские» механизмы разоблачения лжеученого в его случае не сработали – Мединский не использовал в своей диссертации чужих ворованных текстов, как это обычно делают российские чиновники, желающие стать кандидатами и докторами, – докторской степени его однажды чуть не лишили, дошло до специального заседания диссертационного совета, но атаки оппонентов Мединский отбил. Его упрекали в антинаучности и идеологизированности, а он отвечал, что это его научный метод, выбирать из нескольких исторических концепций ту, которая выгоднее других для Отечества.

Понятный, в общем, типаж. Человек, увлеченный наукой и компенсирующий непризнание со стороны ученой среды на других площадках – в медиа, в поп-литературе, в политике. Не вполне ученый, но не вполне и шарлатан. Такие люди в равной мере могут быть и неудачниками, и милыми чудаками, и маньяками, ну и дальнейшая их судьба зависит от множества факторов и обстоятельств – один сопьется в нищете, другой доживет до времен, когда поколение профессоров, сменившее тех, кто его не признавал, вручит ему мантию почетного доктора. Да, над околонаучными чудаками чаще смеются, и наверное, среди них действительно несравнимо больше шарлатанов или идиотов, чем гениев, но кто сказал, что гениев можно арифметически подсчитывать и с кем-то сравнивать. Отличники, строго следующие вспаханной поколениями предшественников колее, никогда не превзойдут гения, даже если он отчислен с первого курса, и кто вспомнит титулованных ученых, смеявшихся над Теслой или Циолковским?

Мединский не Тесла – ну да, очевидно. Ну так и история не физика, и сколько бы в России ни было «настоящих историков», нет повода считать, что они бы написали что-то лучше. Даже фантазируя на грани утопии – собрали бы десятка два специалистов, по каждому на главу, чтобы про войну писал лучший военный историк, про послевоенный сталинизм – лучший специалист по этому периоду, про Хрущева лучший оттепелевед и так далее. Сначала выявить лучших, потом дождаться, пока каждый напишет, потом соединять написанное в единый текст силами, вероятно, лучшего редактора, который должен и уметь работать с текстом, и ориентироваться в написанном – ну наверное, такое возможно. Было бы трудно, долго, компромиссно, но наверное, что-нибудь получилось бы, большой фантастики здесь нет.

Где есть фантастика – как раз в везении Мединского (соавтором ему придан Торкунов, но нет повода думать, что заслуженный мгимошный начальник так же горел идеей учебника, как Мединский, вслух мечтавший о таком проекте с конца нулевых; давайте считать нынешний учебник работой именно Мединского). Околонаучный чудак, не имевший никаких шансов даже на составление примечаний, если бы работа над книгой велась на конкурентной и профессиональной основе, тут вытянул даже не счастливый билет, а буквально золотую рыбку – пиши как хочешь, никаких авторитетов, ни на кого не оглядывайся, и все свои амбиции летописца и объяснителя реализуй, как тебе заблагорассудится. Полнейший карт-бланш – ладно, в пределах лояльности Путину, но годы публичного интереса Владимира Путина к российской истории доказывают, что они с Мединским – единомышленники, а если говорить о формальных регалиях Мединского-историка, то не спорная диссертация будет пропуском его в авторы учебника, а созданное им РВИО, ставшее в какой-то момент настоящей политической структурой влияния именно в той мере, в какой военным историком ощутил себя Путин. Сила Мединского-историка не в научных степенях, а в исторических лекциях Путина, которые ему, вполне может быть, сам Мединский и писал.

С таким политическим ресурсом – что угодно ведь можно было написать. Пересобрать послевоенное восьмидесятилетие в новое, захватывающее и сильное повествование, обнаруживая незаметные ранее закономерности и развилки, меняя иерархии, выводя законы – да что угодно. Шутка про непредсказуемое прошлое не такая уж ведь и шутка, именно у нас общепринятый взгляд на прошлое за несколько десятилетий менялся много раз, и что значит менялся – меняли. Историки и политики делали общее дело, сочетая и цинизм, и дерзость, и просто ремесло повествователя. В 1895 году никто не думал, что главное событие года – создание Лениным «Союза борьбы за освобождение», а пройдет немного времени, и для нескольких поколений школьников и студентов этот год ничем другим не будет примечателен. Когда и почему год чкаловских перелетов и столетия Пушкина превратился в мрачный символ большого террора? Когда и как маленькая и не лучшая повесть Эренбурга дала имя целой эпохе? Год, заранее запланированный как год построения коммунизма, стал годом афганской войны и смерти Высоцкого – а почему не московской Олимпиады, кто так решил?

Предшественники Мединского – и историки-марксисты первых советских лет, и сменившие их сталинисты-реакционеры, и поколение Солженицына, первым взглянувшее на советский период глазами жертвы, и постсоветские ревизионисты типа Старикова, почему нет, с Мединским он на полках магазинов заслуженно стоит рядом. Да даже и Парфенов – и с принципиально отстраненным взглядом автора классических «Намедни», для которого смерть Сталина и мода на габардиновые плащи одинаково важные черты эпохи, и с галереей национальных героев от Пушкина и Гоголя до Зворыкина и Прокудина-Горского. К услугам автора нового учебника – опыт множества самых разных людей, по-своему расставлявших акценты на русском таймлайне последнего века. Справедливо подозревая политический заказ, нетрудно представить, как можно было изложить все предшествующие десятилетия как ступени к неизбежности Путина и нынешней войны.

И надо быть совсем дегенератом и бездарью, чтобы распорядиться счастливым билетом так, как это сделал Мединский.

Он не делает открытий – он как будто их боится. У него нет собственной концепции – даже на уровне его же «Мифов о России», которые, какими бы попсовыми они ни были, ни за кем не следовали, прокладывали путь сами. Он не может рассказать ничего нового, но и старого (а что тут может быть старое – советский учебник с «историческими докладами» и «судьбоносными съездами»?) у него нет. Единственной его точкой опоры оказывается буквально перестроечный «Огонек», и листая пыльную подшивку, о которой даже родители нынешних школьников никакого представления не имеют, не застали, Мединский скачет по кочкам именно того, огоньковского нарратива, в котором ключевые вехи послевоенной истории – ровно те же, что и у Мединского, без исключений. Уж мимо лысенковщины или бульдозерной выставки нормальный имперец-путинист прошел бы спокойно, их ведь и не должно быть в его картине мира. А у Мединского они есть, и он бубнит, что и бульдозер на выставку

В перестроечные времена, между прочим, был еще один интересный эпизод, к сожалению, не попавший в учебник Мединского, хотя, скорее всего, об этом еще предстоит вспомнить. 10 мая 1988 года советское правительство, столкнувшись с тем, что школьные учебники брежневских времен стали уже неприлично неадекватны новому официальному взгляду на историю, отменило выпускные экзамены по истории в школах страны, заменив их собеседованием, в ходе которого выпускники могли представить на свой выбор любую интерпретацию исторических событий. Стоит ли уточнять, что Владимир Мединский закончил среднюю школу годом ранее?

16 августа 2023

88-летняя (не шутка, ей действительно 88 полных лет) артистка Валентина Талызина дала интервью какому-то АП-шному дудю и буквально взорвала интернет своим ответом на вопрос о политических высказываниях знакомых ей по съемкам в «Иронии судьбы» Аллы Пугачевой и Лии Ахеджаковой – и ту, и другую, по мнению Талызиной, прежде всего характеризует их еврейское происхождение и нежелание его афишировать, и, значит, нынешнее российское государство они критикуют с позиции бесчестных чужаков, к тому же скрывающих реальные имена своих отцов – Борух и Нахим соответственно. Прямые антисемитские высказывания в наше время – все еще редкость, но общая атмосфера в тылу, очевидно, располагает к тому, чтобы зазвучало и что-нибудь такое. Погромные намеки от бабушки-божий-одуванчик звучат гораздо более жутко, чем если бы с такими речами выступал какой-нибудь брутальный чернорубашечник. Голос коллективного бессознательного, который понятно откуда берется, и все законы одичания работают, как и в сорок восьмом или девятьсот пятом году – общая фрустрация и поиск врага неизбежно приводят к евреям, и логично, что первым в этом случайно сознается самый слабый человек; кто сильнее – те пока держат свой антисемитизм внутри, но скоро и они, наверное, заговорят – тот же Путин уже давно не стесняется своей фиксации на еврействе Владимира Зеленского, ну и явно нас на этом пути ждет еще много разных неприятных открытий.

Случай с Талызиной и в самом деле больше характеризует внешний контекст, чем ее саму. Тридцать лет назад в своих интервью она предпочитала жаловаться на то, что коммунисты испортили ей карьеру, заставляя играть некрасивых женщин – да, понятно, что была моложе, но и тогдашние старенькие старушки (скажем, Мария Миронова, которой в начале девяностых было за восемьдесят, часто выступала по телевизору и агитировала за Ельцина), как правило, ничего антисемитского себе не позволяли, предпочитая антикоммунистическое, и в рамках модной сейчас ревизии девяностых стоит заметить, что, даже если антисоветские высказывания вам нравятся больше, чем антисемитские, грош им цена, когда они делаются потому, что так надо, а не потому, что человек действительно об этом думает и сформировал свою позицию. По-другому, очевидно, не бывает, да и утопией было бы общество, в котором каждый из миллионов людей собственным путем страданий и ошибок приходит к выводу, что перед едой лучше мыть руки или что дорогу разумнее переходить на зеленый и по зебре. Но, видимо, здесь и начинается простор для манипуляций, когда в пакет к мытью рук и светофору добавляется что-то и общественно-политическое, и убеждения переоформляются в правила приличия. В таких условиях неизбежный в любом обществе конформизм становится потенциальной проблемой.

Можно спорить, было ли ясно еще в 2000 году, каким мерзавцем окажется преемник Ельцина, и тогдашние алармисты от Новодворской до Пионтковского – они угадали или действительно были правы. Но что теперь кажется самым верным и самым давним признаком нашей общественной обреченности – вот это пробуждение красно-коричневости в тех средах, где она до 2000 года была невозможна. Когда вдруг оказывалось, что среди любимых артистов, или телезвезд, или просто знакомых формата «да мы же с ним в “Коммерсанте” работали, и он тогда не был сталинистом», так мало людей, для которых по-настоящему что-то значит наша свобода или даже вообще человеческая жизнь (с повседневной кровожадности как-то тоже незаметно и быстро слетело табу), чаще удивлялись превращениям, хотя превращений-то и не было – просто до какого-то момента того сталиниста никто не спрашивал, как он относится к Сталину, все взгляды входили в этический стандарт приличности.

Даже сейчас, когда это формулируешь, думаешь – ну а что не так? Считать, что расстреливать или гноить в лагерях ни в чем не виноватых людей плохо – это ведь и в самом деле этика, а не политика, вопрос добра и зла, а не взглядов. То же и с антисемитизмом – до его неприятия точно не нужно доходить самому, когда все и так знают, до чего он в конце концов доводит. Все верно. Но когда эту (любую) этику присваивает политика, когда вдруг оказывается, что мыть руки перед едой заодно значит и одобрять какие-то конкретные и в любом случае спорные политические решения – начинается сбой, который многих приводит буквально к отказу от мытья рук.

Ельцинская власть декларировала антикоммунистические и антисталинские ценности, логика там была вполне политтехнологическая – если коммунизм зло, то антикоммунистический Кремль добро, и люди должны быть на стороне добра, – и многие честные хорошие люди ровно на этом и сломались, раз за разом обнаруживая, что из нежелания возвращаться в Гулаг или даже в застой должно следовать одобрение танков по Белому дому или, скажем, гайдаровских реформ, или залоговых аукционов – ну и Путина в конце концов. Дискредитировав себя к концу правления, Ельцин дискредитировал и антисталинизм, и антикоммунизм, и демократию

Ту же логику, пусть и в фарсовом виде, пытается воспроизводить и Путин, играя в последнего борца с недобитым нацизмом. Не все ведь из тех, кто одобряет войну, заведомые циники – хватает и тех, кто искренне считает, что портреты Бандеры или, что, вероятно, острее, сожженный Дом профсоюзов могут быть достаточным поводом для ударов по украинским городам. И та же история – утопией, наверное, было бы ждать от власти такого благородства и ответственности, которые заставили бы ее не трогать сорок пятый год и решать свои текущие задачи, не подтягивая к ним давно и без их участия сложившуюся (в этом случае антинацистскую) систему ценностей.

Речь не о том, что если бы Талызиной не запрещали зиговать в молодости, она бы позиговала, поняла, что неправа, и успокоилась бы. Речь о том, что когда какую-то этическую систему присваивает себе политическая сила, это почти гарантирует, что, уйдя в прошлое, эта сила утащит за собой и этику. Нет ведь сомнений, что российский культ ВОВ и победы в нынешнем его виде отправится в ад вслед за Путиным? Наверное, уже сейчас нужно думать о том, как бы на волне будущего переосмысления истории не восторжествовал какой-нибудь неогитлеризм, ну в самом деле – если Путин против Гитлера, а мы не любим Путина, логично будет полюбить Гитлера, разве нет?

И для того, чтобы ответ «Нет» звучал уверенно, нужна самая малость. Как в девяностые не хватало антиельцинских либералов и антикоммунистов (а тех, что были, власть давила пожалуй что и сильнее, чем не очень не самом деле опасных для нее реваншистов зюгановского или даже анпиловского толка), так и теперь острее всего чувствуется пустота на месте антипутинских патриотов, антивоенных националистов, да и антивоенной среде, прямо скажем, не хватает тех, кто более нетерпимо, чем принято, относился бы к ценностям полка «Азов». Логично, когда власть присваивает себе этическую систему, пытаясь стать уже не просто властью, но добром. Нелогично и самоубийственно для общества – соглашаться с этим присвоением, добровольно принимая по всей логике сторону зла, по крайней мере, в будущем. Удобно смотреть на нынешнюю Талызину как на объект для возмущения – но вообще-то она живое предостережение, в наших условиях никто не застрахован от того, чтобы однажды стать как она.

18 августа 2023

Сын Кадырова приходит в тюрьму к Никите Журавелю и избивает его, а депутат Госдумы и руководитель законодательного органа субъекта федерации не просто не отрицают факта преступления, а одобрительно высказываются по его поводу и хвалят волчонка за то, что он (пока) не убил человека. Чем примечателен этот сюжет – он еще удивляет и заставляет вздрагивать, а больше как будто и ничего.

Отсидевшие ветераны, убивающие обывателей – мимо. Посадки уже довольно умеренных критиков власти – мимо. Беспилотники в центре Москвы – тем более приелись. Ну и сама война – уже давно даже не часть пейзажа, а что-то совсем за кадром.

Было ли именно это среди реальных «целей СВО» – да вообще почему бы и нет, и к скандальному учебнику истории в каком-то смысле можно отнестись как к чистосердечному признанию; не включив в него «Курск» и «Норд-ост» и бегло упомянув о Беслане, власть, в общем, подтвердила, что опыт массовых эмоциональных потрясений кажется ей опасным и ненужным, а дальнейшая логика реконструируется легко – ничто так не воспитывает массовое терпение как беда, а что терпение лучшая основа для политической стабильности, известно еще со времен «тоста за русский народ». Та пассивная лояльность, на которой все держалось в мирное время, скорректирована теперь до равнодушия к самым ужасным вещам. Модный в последнее время сюжет – когда человек перестает читать новости и чуть ли не на следующий день обнаруживает, как прекрасна жизнь.

Когда речь заходит о сопротивлении, обычно подразумевается какое-то активное действие, что-то партизанское, но если считать и это уже пройденным этапом (митинговать давно запрещено, а поджигатели военкоматов чаще выглядят жертвами, чем героями), сопротивляться сейчас можно уже только своему собственному превращению в чудовище.

Война, помимо прочего, сильно изменила жизнь в социальных сетях – пребывание в зоне досягаемости российской репрессивной системы заставляет избегать многих прямых высказываний, но и в обстановке формальной свободы, как правило, образуется множество сравнимых с государственной цензурой ограничителей – случаи, как сейчас с Андреем Десницким в Вильнюсе, давно вошли в систему, они тоже перестали удивлять, ну и, очевидно, ломают людей не слабее, чем «привычные» российские репрессии. Утрата возможности свободного разговора – наверное, не невозвратная, но когда (и кто знает, когда?) будет возможность заново разговаривать, не оглядываясь ни на мента, ни на Катю Марголис, вполне может оказаться, что кроме мычания (или, что более очевидно в наших условиях, бессвязного мата) никаких коммуникативных инструментов ни у кого не осталось.

Кого-то, наверное, спасают приватные переписки, но и они в эпоху мессенджеров устроены уже совсем не так, как классическое пространное письмо; общение единомышленников, уверенных в том, что они друг друга понимают, делает необязательным проговаривание многих как будто очевидных вещей, но если проверить, так ли эти вещи очевидны, окажется, что нет – ну или уже нельзя вспомнить, о чем вообще шла речь. Опыта деградациии существующих медиа достаточно, чтобы понять – вам никто не поможет не забыть то, что стоит помнить, ни на кого рассчитывать не стоит, поддержки ждать неоткуда.

Всеобщее отступление до границ личного пространства уже состоялось, и недооцененной кажется теперь возможность такого информационного пузыря, в котором вообще нет никого, кроме тебя самого. Когда возможности разговора с другими критически ограничены, исключительную ценность приобретает разговор с собой. Традиция личных дневников в эпоху соцсетей казалась почти утраченной, сейчас она нуждается в возрождении. Не для архивов и не для будущей славы, прижизненной или посмертной – прежде всего для самосохранения, для защиты от ада, в который человека втягивает уже пожалуй что и любая внешняя среда. Чтобы остаться собой, чтобы не забыть, чтобы понять – и сейчас, и потом, когда будет нужно вспомнить.

Ни медиа, ни публичные переписки, ни логи чатов не заменят личного дневника. В обстановке затянувшейся катастрофы человек нуждается в наблюдении прежде всего за собой, в том числе за своими реакциями на происходящее или их отсутствием. Здесь речь идет уже действительно о спасении – да буквально души, как бы это ни звучало. Чем шутить о том,

Чем бы ни закончилась война и чем бы ни закончилось путинское царствование, после него немедленно начнется выстраивание мифологии о том времени, в котором мы живем сейчас. Эта мифология будет привязана к политической конъюнктуре, к коллективной ответственности, к каким-нибудь совсем гадостям, она будет максимально оскорбительна для современников, но как всегда бывает, найдутся и те, кто скажет, что так и надо, и что все правильно – как в нынешних спорах о девяностых. О сохранении памяти о событиях 2022-23 (и 2024, и, видимо, далее) гг., о том, чтобы не отдать ее тем, кто намерен распорядиться ей во зло обществу, нужно заботиться уже сейчас, и что кажется бесспорным – кроме нас самих, то есть кроме частных людей, никто с этой задачей не справится. Ведите дневники, пишите, храните.

23 августа 2023

Чем дольше идет война, тем больше разочарований, и люди, по поводу которых когда-то не было никаких сомнений, оказываются совсем не теми, кем их привыкли считать. Игравший у Кирилла Серебренникова и выступавший поначалу против войны музыкант Рома Зверь уезжает на фронт выступать перед российскими военными, знаменитый ученый-библеист Андрей Десницкий оправдывает советскую оккупацию стран Балтии, писатель Виктор Шендерович защищает «наших мальчиков» и воюет в фейсбуке не с Путиным, а с украинским журналистом Виталием Портниковым.

Кто-то скажет, что это странный список, и что на самом деле не нужно ставить этих людей через запятую. Зверь – тот да, стал Z-артистом, но ведь Десницкий с Шендеровичем не стали. На Десницкого написали донос по поводу его старинного двусмысленного (но точно не просоветского) высказывания, и хотя он подробно объяснился и извинился, его уволили из литовского университета – очевидно, несправедливо. Шендерович – как был Шендеровичем, так и остался, взглядов не менял, а что ругается с украинцами – ну а как не ругаться, вырвали фразу из контекста, обвинили черт знает в чем, наверное, нужно защищаться, тем более что травля Шендеровича идет уже не только в соцсетях, уже и кетчупом обливали, и концерты срывали – должно же у человека быть право на ответ.

Право на ответ есть у всех, все им пользуются, и даже Рома Зверь, объясняя, зачем поехал на фронт, говорит, что хочет быть с пацанами, которые воюют с нацизмом, и хотя его объяснение с точки зрения антивоенной публики наиболее слабое (и показательно, что комментаторы, в том числе бывшие знакомые Зверя, выдвигают собственные версии вплоть до шантажа и заложников), в сравнении с Десницким и Шендеровичем его возможные неприятности кажутся минимальными – Рому Зверя не уволишь из литовского университета, потому что он не работает в литовском университете, проукраинский активист не обольет его кетчупом, потому что Рома Зверь не бывает там, где стоят с пикетами проукраинские активисты, и даже в фейсбуке Рому Зверя не обругаешь, потому что он не живет в фейсбуке.

Полутора военных лет, наверное, достаточно для выявления именно такой закономерности. Все механизмы репутационного давления и отмены, исторически предназначенные для соучастников власти в ее преступлениях, в действительности оказываются ограничены пределами досягаемости и применимы только против тех, кто находится в пространстве свободы – там, где нет российского государства. Российская Z-вселенная надежно защищена от внешних вмешательств, поэтому зоной риска оказывается антивоенная среда. Это в ней, а не в Z-вселенной, никто не застрахован от «чудовищной ошибки», это в ней каждый рискует стать объектом повышенного внимания радикалов с последующими оргвыводами. Одно из важнейших различий между уехавшими и оставшимися – кто остался в России, тот, узнавая об очередном уголовном деле или посадке, примеряет эту новость на себя, оценивает вероятность того, что такое же может случиться с ним, боится. Уехавший этого страха лишен, он объективно спокойнее реагирует, даже если против него самого в России возбуждают уголовное дело – Бастрыкин, до меня не дотянешься. И очевидно, такие сюжеты, как с Десницким или Шендеровичем, на самом деле для уехавшего более болезненны – тут уже нет вот этого «не дотянешься», тут именно что дотянутся, и, каким бы храбрым и отчаянным ни был эмигрант, он начинает перебирать в памяти свои потенциально опасные высказывания и прикидывать, какова вероятность, что они конвертируются в реальные неприятности в стране пребывания. Несвобода и страх в Москве и в Вильнюсе – какой бы разной ни была их природа, они останутся прежде всего несвободой и страхом, и едва ли уволенного профессора сильно утешит, что его уволили не по звонку из российской АП, а по жалобе такого же, как он, антипутинского уехавшего активиста. То же и с отсутствием солидарности – случаев, когда кто-то в знак протеста уходил вместе с уволенным или уезжал вместе с изгнанным, в российской практике традиционно наперечет, люди предпочитают лагерное эгоистическое «умри ты сегодня, а я завтра», и его же они увозят с собой из России на новые места. Литва сегодня – один из важнейших маршрутов отечественной политэмиграции, но даже чей-нибудь одиночный пикет в защиту Десницкого у стен местного университета кажется утопией. Российские эмигранты готовы митинговать в Вильнюсе против Путина, а в защиту собственного товарища, подвергшегося несправедливому наказанию – нет, невозможно. Даже если знать, что среди тех, кто сегодня промолчал, наверняка есть тот, кого уволят или выгонят (или хотя бы обольют кетчупом) завтра. Кто там у нас еще в Вильнюсе есть – вот Монеточка, давайте присмотримся к Монеточке?

Тут никаких шуток. Быть публичным российским политэмигрантом в конкретной Литве – уже так же неприлично, как быть публичной фигурой в Z-Москве, когда даже не высказываясь прямо в поддержку войны, ты выходишь на ту же сцену, с которой утащили в тюрьму Женю Беркович, преподаешь в тех же университетах, из которых уволили антивоенных преподавателей, вещаешь в подцензурных медиа. Если на освободившуюся после увольнения Десницкого вакансию возьмут нового «хорошего русского», он будет негодяем, даже если с точки зрения антипутинских взглядов у него все в полном порядке.

Виталий Портников, разоблачая путинского агента Шендеровича, заявляет, что выступает от имени «приличных людей», и здесь есть, конечно, некоторый когнитивный диссонанс – это ведь сам Шендерович наряду с другими героями либеральной среды нулевых, всегда ассоциировался с этим самоназванием, и есть повод удивиться тому, что теперь какие-то новые приличные люди, решают, рукопожатен ли Шендерович. Может быть, теперь, когда сменившиеся исторические обстоятельства сформировали новые инстанции рукопожатности системы «Катя Марголис», пересмотра заслуживает сама идея разделения на приличных и неприличных

25 августа 2023

Убийство Евгения Пригожина – не только политическое событие или криминальная сенсация, но и новый эпизод коллективного опыта, буквально «теперь нам с этим жить».

Жить, понимая, что прежние представления о границах допустимого устарели; не сказать, чтобы прежние были так уж хороши, ни закона, в общем, не было, ни суда, способы расправы изобретались и совершенствовались на глазах у всех, вырабатывались привычки, Путин был в ярости, СК начинал проверку, смерть приносила больше проблем, чем жизнь, а узнать в конце концов какую-нибудь правду никто и не рассчитывал – понятно, это все складывалось годами. О точках невозврата давно стало неприлично говорить, но это же не значит, что они не были точками невозврата, именно что были, и каждый раз возвращаться некуда. Сажали, убивали, травили новичком, отдельной категорией шла Чечня, смерть и страх проникали в повседневность и оставались в ней, принципиально ничего не меняя – ну да, приходится иногда подвинуться, освобождая место для тех, от кого лучше держаться подальше. Война – наверное, поменяла масштаб, на ее фоне все, что пугало раньше, перестало иметь значение, даже репрессии, приобретшие в войну характер вполне массовый, не выглядят определяющим свойством времени, да и что выглядит? Строго говоря, равнодушие к точкам невозврата вещь естественная, невозврат он и есть невозврат, и если знаешь, что не вернешься, зачем оборачиваться и зачем вспоминать, иди дальше, навстречу новым точкам, и единственное, что может быть интересным – ну ладно, есть теперь и такой исторический факт, а новый, который неизбежно случится, должен быть более впечатляющим, то есть более страшным – настолько, что и фантазировать по его поводу смысла нет, все равно не придумаешь. Даже о Пригожине – в принципе ведь многие ждали, что его однажды убьют, но вот чтобы так – хоть кто-нибудь смог угадать?

Всегда в таких случаях отчетливо понятно, что нет никакого мы, и что современников-свидетелей снова нужно делить на две неравные части; у одной только крепче станет уже сложившееся представление об ужасном, и лишних поводов для проклятий не бывает, власть еще раз доказала или напомнила, какова она на самом деле, но ведь не скажешь, что и что-то новое о ней удалось узнать – давно все ясно. Сложнее с другими, с теми, кто, в элите или в массах, выбрал сторону власти. Как будто первый случай, когда не срабатывают привычные механизмы, и даже ставший уже классическим принцип заведомого незнания правды (множество версий, правильной нет, на выходе неопределенность) впервые смещен внутрь события – предметом неопределенности здесь оказалась только технология убийства, спор идет между взрывом на борту и выстрелом с земли, то есть спор только о деталях, само же убийство уже вполне бесспорно, и даже те, кто по работе или по усвоенной привычке долга («врать всей страной») рассуждает об украинском или даже французском следе – тоже как будто впервые они и не пытаются верить даже в тех пределах, в которых верить в политически нужную неправду было принято до сих пор. Делать вид, что ничего не случилось – ну да, тут тоже ничего нового, только масштаб, только размер ставок. Когда-то привычными были зачистки «народных мемориалов» (как цветы на мосту у Немцова), теперь, видимо, нужно привыкать к заравниванию с землей вагнеровских кладбищ, искать и этому объяснение – может, не вандализм, может, просто реконструкция. Ну правда же, реконструкция, подтвердите скорей, чтобы хоть что-нибудь осталось в рамках привычного представления.

По-настоящему новое – наверное, хладнокровие. За 23 года давно выработался протокол поведения Путина в нештатных ситуациях, и растерянность его давно привычна, и исчезновения, и анекдотическое «в ярости» через информированные источники – а тут тоже ведь впервые, все время на виду непосредственно с момента случившегося, максимально выверенные слова в издевательском соболезновании (вплоть до «Пригожин» без имени), нескрываемое упоение вновь обретенной гармонией, когда сказанные в июне слова об амбициях, ведущих к измене, не повисли в воздухе, как тогда показалось, а увенчаны точкой взрыва в небе. Новый большой стиль, такой, от которого мороз по коже, и предупреждение, от того более грозное, что и без него ведь никто ни с чем не спорил и не возражал. Кто еще вспомнит про табакерку – не нужно о ней вспоминать, в нее забиты все положенные гвозди, как в гроб, и за тем, чтобы никто не взял ее в руки, следит уже непосредственно смерть.

Пугать и без того испуганных – как будто избыточное действие, но в вопросах власти ничего избыточного нет, и само впечатление ритуала наводит ужас не меньший, чем собственно крушение самолета. Им теперь всем, по балабановскому сюжету, жить в одной комнате со сгоревшим трупом, и самая насущная потребность – забыться, видимо; милиционер в фильме для этих целей приносил водку, а тут кто принесет и что?

Неизбежной кажется легенда о павшем герое – да, наверное. Только ведь эта легенда по всем законам должна быть антипутинской, но кто решится сказать это вслух

28 августа 2023

Когда стало ясно, что Путин навсегда, в моду вошли разговоры об оттепели – не как об эпохе, которая сменит путинскую, а как о надежде на прижизненную модернизацию, которая однажды обязательно случится, может быть, по результатам борьбы башен, может, под воздействием внешних факторов, может, еще по какой-нибудь причине, ну и прямо скажем, признаков оттепели на каждом этапе хватало – то Ходорковского выпустят из тюрьмы, то либерала Кириенко назначат в Кремль вместо консерватора Володина, то какой-нибудь митинг, вопреки ожиданиям, не разгонят, много чего было вплоть до самой войны, которая, конечно, доказала, что все оттепельные ожидания были пустыми и вредными, и чем ждать добровольной либерализации режима, лучше думать, по крайней мере, о табакерке (ну или на выбор – о военном поражении, о распаде государства, да много вариантов), но сейчас-то, полтора года спустя, когда не оправдалась ни одна из радикальных надежд, возвращается прежняя нерадикальная. Не будет Путина, власть достанется «Собянину-Мишустину», они будут вынуждены ослабить какие-то гайки, и это станет окном возможностей для нынешних антипутинских кругов. Звучит уныло, но ведь нет большого выбора.

Оттепель, то есть либерализация сверху силами одиозных функционеров прежнего режима – это действительно единственный доступный нам исторический опыт выхода из диктатуры. Сам по себе термин, взятый из заглавия повести Ильи Эренбурга, содержит своего рода секрет, отчасти опровергающий общее представление об оттепели как о синониме хрущевского десятилетия – повесть вышла в 1954 году, даже не в начале эпохи, а на рубеже, до эпохообразующего ХХ съезда оставалось два года, и разумнее оттепелью считать именно переходный период, а не новую эпоху (показательно, что многие знаковые культурные явления, ассоциируемые с оттепелью – это уже ранний Брежнев, по крайней мере, до Праги, ну и странно считать время публикации «Мастера и Маргариты» или фильма «Июльский дождь» застоем), сам же хрущевский период как время свободы воспринимать можно только в сравнении с запредельно несвободными сталинскими временами. Массовое освобождение из лагерей и реабилитация – да, возвращение депортированных народов – да, публикация «Ивана Денисовича» – тоже, но в остальном-то. Абсолютно сталинская расправа над Берией, танки в Будапеште и Новочеркасске, антирелигиозная кампания, расстрел Рокотова, травля Пастернака, «пидорасы» в Манеже, Карибский кризис на грани ядерной войны, и даже гагаринский прорыв в космос, который трудно оценивать как что-то плохое, рифмуется скорее со сталинских времен рекордами летчиков и полярников, когда днем все рукоплескали Чкалову, а ночью по дворам шнырял воронок.

Мечтая об оттепели, не нужно игнорировать определяющее ее свойство – избавившись от самых зловещих своих черт, тоталитарная диктатура так и осталась тоталитарной диктатурой. Часть ее ресурсов оказалась брошена на десталинизацию, и это, безусловно, хорошо, но в отношениях с человеком и с обществом власть как была безжалостна и бессовестна, так и осталась. На выходе же из эпохи единственным неосопоримым ее достижением оказалась возможность мирной отставки Хрущева, когда ниспровергнутый вождь ушел не на казнь и не в тюрьму, а всего лишь на дачу под какое-то подобие домашнего ареста.

Дальнейшее принято воспринимать как двадцать лет реакции – все оттепельные достижения оказались сведены к нулю, общество вернулось пусть и не к сталинской, но все же несвободе, надежды оказались растоптанными, а поколение – потерянным. Когда наступит перестройка, Эльдар Рязанов напишет – «Всего на жизнь свобода опоздала». Ну и вот давайте за Рязанова и зацепимся – на самом-самом оттепельном съезде КПСС (XXII в 1961 году – гораздо радикальнее с точки зрения десталинизации, чем ХХ пятью годами ранее) Михаил Суслов с трибуны обрушился на его фильм «Человек ниоткуда», картину запретят через несколько дней после премьеры, и вот ее-то свобода буквально опоздает на жизнь – когда в конце восьмидесятых эта шестидесятническая сатирическая комедия выйдет на экраны, она никому уже не будет нужна.

Но «Человек ниоткуда» – последний запрещенный фильм Рязанова. Свой статус самого народного режиссера Рязанов завоюет именно в годы брежневской реакции. Застой гораздо несвободнее оттепели, но представить себе, как Суслов громит с трибуны партсъезда «Иронию судьбы», невозможно в принципе – при Хрущеве так было принято, при Брежневе нет. На «Обнаженную» Фалька Хрущев в Манеже орал, что это голая Валька – когда спустя пятнадцать лет тот же Фальк будет висеть на выставке «Москва-Париж», Брежнев пройдет по залу с радостной улыбкой – еще бы, это же советское искусство, уважаемое и ценимое на Западе.

Оттепель закончилась, ревизии подверглись главные ее завоевания, и до сих пор кажется бесспорным, что если при Хрущеве было можно ругать Сталина, а при Брежневе нельзя, то и свободы стало меньше, и все до сих пор так и живут с этим представлением о свободе, не обращая внимания, что и паспорта колхозникам раздали при Брежневе, и (несвободный, но в оттепель-то вообще никакого не было) выезд для евреев начался при Брежневе, и Таганка с Высоцким – символ именно брежневского времени, и кино Тарковского едва ли было возможно при Хрущеве, и проза деревенщиков (или Трифонова, или Окуджавы), и букварь Генриха Сапгира, и эстрада с Пугачевой и вестернизированными ВИА. С хрущевским Будапештом, конечно, рифмуется брежневская Прага, но вместо Карибского кризиса у Брежнева была «разрядка», замирение с ФРГ, переходящее в дружбу, Хельсинкские соглашения, невозможная в пятидесятые интеграция СССР в мировую экономику. Да, в 1962-м напечатали «Ивана Денисовича», а спустя десять лет это было невозможно, но даже с учетом этого – очевидно, что СССР семидесятых был несравнимо ближе к «нормальной стране», чем СССР времен Хрущева.

Это не делает Брежнева ангелом, конечно, и советской сволочью он быть ни в

Она придет именно с постоттепельным застоем, с реакцией, и будет тем ценнее, чем очевиднее ее чуждость застойной власти. Просто потому, что ее источником не может быть политическая воля, нет – свобода возникает из сложности, из утопичности тотального контроля, буквально из больших чисел. При Хрущеве по звонку из ЦК напечатали «Ивана Денисовича», при Брежневе в том же «Новом мире» печатали мемуары самого Брежнева, но интересная деталь – в том же номере с мемуарами напечатали и «Альтиста Данилова», невозможного при Хрущеве и неизбежного при застое, потому что всем уже было очевидно, что сами по себе мемуары тиража не сделают, они возможны только как нагрузка к несоветскому хиту. По мере усложнения общества свобода стала осознанной необходимостью даже для тех, кто ее боялся.

Чем очевиднее сейчас неамбициозная оттепельная надежда вытесняет амбициозную революционную, тем важнее понимать, что ревизия диктатуры может стать только первым подготовительным шагом к свободе – необходимым, но не более. А все остальное придет потом, опоздав, видимо, на жизнь.

30 августа 2023

«Цели СВО» так и остаются неразгаданной (и, очевидно, не имеющей точной разгадки) тайной, но крайне сомнительно, чтобы горящий Псков был частью даже самого зловещего исходного плана. Понятно, что в план никто никогда особенно и не верил, но одно дело не верить, другое – иметь доказательства его либо отсутствия, либо несостоятельности, и даже понимая, что любые, самые впечатляющие военные неудачи в наших условиях забываются немедленно, удары по псковскому аэропорту заслуживают запоминания хотя бы как бесспорное доказательство незащищенности и уязвимости России по состоянию на девятнадцатый месяц войны. Российское государство ведет войну, будучи не в состоянии обеспечить безопасность и неприкосновенность собственных граждан и территорий – наверное, это существенный аргумент в споре о том, нужна ли России такая власть, как сейчас, и такая государственная система.

Едва ли многие нуждаются сейчас в этом аргументе. Поводов гнать Путина или судить его достаточно и без горящего Пскова – там ведь и не погиб никто, и сами по себе сожженные самолеты не превращают город в зону боевых действий, а жизнь в нем в ад. В сравнении с уже совершенными преступлениями и уже понесенными потерями Псков вообще выглядит статистической погрешностью. Но, видимо, стоит разделить общий зачет преступлений и потерь, потому что среди промежуточных итогов войны есть и социологический – уже было много поводов убедиться, что преступный характер собственно войны не стал для общества в целом поводом для пересмотра отношений с властью, и даже эпизод самого массового недовольства (мобилизация и последующий «Верхний Ларс») не сделал гражданскую нелояльность всероссийским мейнстримом. Часть общества, для которой война с самого начала была достаточным поводом для нелояльности, сложилась давно, так и не выйдя в основном за исторические пределы нелояльного меньшинства, которое было всегда и безо всякой войны, и поводов убедиться, что диалог между «антивоенными» и «провоенными» невозможен или бесперспективен, за это время и так было предостаточно. На этапе крейсера «Москва», наверное, еще можно было доказывать, что Путин губит и Россию тоже, а сейчас-то чего – энтузиасты войны давно ушли в оборону формата «раз уж начали, надо довоевывать», а энтузиасты мира за полтора года, фигурально выражаясь, слишком много надонатили ВСУ, чтобы их мнение имело какое-то значение для внутрироссийских дел.

В общем виде проблему можно описать так, что если российскому обществу чего-то по-настоящему не хватает, так это какого-то общепонятного и общеизвестного опыта несправедливой агрессивной войны, который бы был отрефлексирован поколения назад и пригождался бы в новых трагических условиях. Вместо него есть несколько взаимодополняющих общественно-политических привычек, ни одна из которых не дала серьезного сбоя в эти полтора года. Культ ВОВ сыграл свою роль, война у нас по умолчанию устроена так, что враг вероломно напал, и дальше встает страна огромная, и даже если в роли вероломного врага сама Россия, общую концепцию это не меняет никак – оборонительная риторика, на которую Россия не имеет никакого права, остается в основе всех лозунговых и трибунных конструкций, давно и основательно вытеснив изначальную освободительную. Обнаруживаемые одна за другой дыры в российской неуязвимости также работают не на антивоенное, а на оборонное сознание – если враг бьет по Пскову, значит, надо еще настойчивее брать Купянск. Какой бы спекулятивной ни была «антитеррористическая» риторика по поводу украинских ударов по России, работает и она, эксплуатируя наследие общественного мнения нулевых, жившего в (сейчас кажется, что навязанном и спекулятивном, но значения это уже не имеет) антитеррористическом консенсусе. И даже политический кризис вокруг Пригожина, включающий в себя и июньский марш на Москву, и последовавшее за ним два месяца спустя убийство, существует как бы отдельно от войны и, более того, производит впечатление успешно разрешенного – все видели угрозу, и все видели, как власть с ней справилась. Наконец, государственное антиукраинство и встроенное в него (а не наоборот!) антизападничество, те самые «восемь лет», но уже без «где вы были» – на месте были, непрерывно доказывали и доказали, что сколько бы ни было вопросов к российской власти, у украинцев и англосаксов все не просто такое же, а гораздо хуже, и на этом фоне своим можно многое простить.

Как не раз бывало, в моральной и политической обороне российская власть себя чувствует гораздо увереннее, чем в наступлении, и здесь не имеет значения, насколько лицемерны ее аргументы – пока они действуют, они будут состоятельными. Возможно, это даже важнее непосредственной ситуации на фронте (даже имея в виду, что сейчас там ничего особенного не происходит, помним же, когда и происходило – сильно ли сотрясла какие-нибудь устои, скажем, сдача Херсона?). Война закончится, когда вся эта аргументация перестанет работать – и отсылки к тому, что «они нас защищают», и отношение к эпизодам войны как к терактам, и вотэбаутизм, и ВОВ-эбаутизм. Этими линиями нематериальной обороны российская власть до сих пор вполне надежно защищена от общества, а прорвать их некому – самые громкие голоса антипутинского меньшинства звучат в совсем другой системе координат и, например, сейчас озабочены казусом Ромы Зверя (закончат с ним, возьмутся за Илью Черта,

4 сентября 2023

Мариупольский первоклассник по видеосвязи благодарит Владимира Путина за то, что тот заботится о его городе – этот момент хочется запомнить навсегда; даже по и без того нечеловеческим меркам российского государства это какая-то особенная подлость, верх цинизма, ну и нетрудно представить себе путинских компрачикосов, которые сочинили эту сценку, подумали, что она произведет впечатление и на Путина, и на аудиторию – маленький мальчик, Мариуполь, благодарность.

Самый большой и самый важный город из завоеванных Россией за эти полтора года и самый трагический – столица той не отмеченной на карте страны, которая вся состоит из руин, выжженная земля и благополучные некогда города, уничтоженные городскими боями. Бахмут, Волноваха, Попасная – их больше не будет, наверное, никогда, а Мариуполь и будет, и есть, и понятно, что это не просто вопрос городского и территориального устройства, это самая большая политика на грани даже и метафизики. Принеся на эту землю смерть, Россия, конечно, заинтересована в том, чтобы вернуть мертвый город к жизни, чтобы на самом наглядном примере «было-стало» показать (себе самой, наверное, тоже), что все было не зря, и что цели достигнуты.

Еще дымились руины, еще не были погребены все убитые (а погребены ли они сейчас?), в город уже поехал Хуснуллин со своими реновационными проектами, засуетилось федеральное чиновничество, город символически, объявив побратимом, присоединили к Петербургу, пустив даже «Алые паруса» по азовской акватории, возвели первый жилой квартал и со всех сторон снимали его для навязчивых рекламных роликов – к следующему лету и кварталов стало больше, и роликов, и даже понимая, что в российской государственной привычке ролик важнее любого дома, невозможно уже отрицать, что они оживили город. Жутковато смотрится проходная комбината Ильича с портретом Кадырова над ней – да, понятно, что ценным активом расплатились с кадыровскими бандитами за их участие в зачистках города, но и это получилось символично – Мариуполь ведь действительно переживает судьбу Грозного не только в военном, но и в послевоенном смысле, тем более что послевоенный Грозный – это не только небоскребы и мрамор, но и столица российского внутреннего тоталитаризма, территория криминальной диктатуры, где нет ни закона, ни правды, ни суда, и за вычетом горного колорита понятно, что и ДНР (а Мариуполь к ней присоединили, не просто «к России») сама по себе устроена примерно так же, и это существеннее любой хуснуллинской стройки. Грозный, кстати, тоже объявили побратимом Мариуполя, чтобы, видимо, было совсем наглядно.

С военной и с политической точки зрения история совсем простая – захватчики закрепились в городе, а как прочно – это выяснится по итогу всей войны. Карта со стрелочками наступлений и контрнаступлений, гневные слова в чьей-нибудь речи, скорбь – частью подлинная, частью наигранная. Над оккупированным городом не должно всходить солнце, жизнь в нем заведомо мрачная, да вообще не должно быть в нем жизни. Но это с политической и с военной точки зрения, а с человеческой – ну, сложнее все-таки. И солнце восходит, и люди иногда улыбаются. Тот, кто для Украины по всем признакам будет коллаборационистом – выживший и оставшийся в Мариуполе, или вернувшийся, оформивший документы, оставшийся под российской властью – легко забыть, что такой человек остается жертвой, и вины на нем нет вне зависимости от того, как он проживает новые времена истории города.

Тягу к привычным местам, во многих случаях доказанную и усиленную беженским опытом, убеждающим, что даже в руинах родного дома лучше, чем в каком угодно «центре временного размещения» – эту естественную тягу, конечно, эксплуатирует российское государство, она нужна ему и выгодна, но сколько бы выживших мариупольцев ни осталось в городе и сколько бы ни вернулось, их выбор не наделяет российскую сторону правотой, и как бы дорого она ни покупала лояльность горожан, сделка по умолчанию останется ничтожной. Россия мариупольцам должна, и никто не имеет права осуждать их за то, что они принимают должное – новое жилье, новые больницы, школы, ту городскую среду, которая описана в анонимном (еще бы) мастер-плане, и российские паспорта, и льготы при поступлении, да мало ли что. Но сделка ничтожной быть не перестает, и максимум, на что может рассчитывать Россия в ответ – вымученное «спасибо» от испуганного ребенка на телемосте с Путиным. В путинской последовательности злато приходит за булатом, и рука, протягивающая деньги, дрожит – собственно, это и есть момент поражения, перебивающий даже войну. Если война упирается в покупку прощения, значит, и воевать не имело смысла – тебя все равно не простят, а попытки расплатиться только прибавят позора.

Дают – бери, бьют – беги. Единственная модель отношений с российским государством, доказавшая свою эффективность и действенность. Сейчас оно мариупольцам что-то дает, и они в своем праве, и чем бы ни закончилась нынешняя страница истории города – новыми городскими боями, «жестом доброй воли» херсонского типа или десятилетиями существования в статусе российского города, – Мариуполь так и останется символом ада и позора этой войны, и несправедливо будет хотя бы часть ответственности за этот ад и позор возлагать на жертв. Мариуполец с российским паспортом, мариуполец с ордером на квартиру в новостройке, мариуполец в отпуске в Крыму – российское государство никогда не станет ему родиной, а его не сделает своим соучастником.

13 сентября 2023

Заголовок «Медузы» – «Евросоюз смягчил свою позицию о запрете россиянам ввозить личные вещи», и эти подробности стоит читать вслух, нараспев: «Еврокомиссия призвала национальные органы стран ЕС оценивать каждый случай отдельно, а также попросила, чтобы таможенные органы сконцентрировались на ввозимых автомобилях. А к другим товарам, «которые вызывают несущественную озабоченность с точки зрения обхода санкций, такие как предметы личной гигиены или одежда, как надетая на приезжем, так и находящаяся в его

С ними – с теми, кто в первые два дня доказывал, что это фейк, а если не фейк, то так и надо, – как раз проще всего, и за полтора военных года не раз уже было можно убедиться, что самая опасная издержка для бегущих от российской репрессивной системы – это почти обязательная для активного человека (политика или медийщика) интеграция в какую-нибудь другую систему – очевидно, более совершенную, но на самой позорной роли гостя-приживалки, имеющего право только одобрять и никогда – возражать. Но эта печальная формула касается довольно узкого в масштабах общества круга, про который действительно и так все давно ясно, а остальным-то как реагировать – такое унижение, такая несправедливость, а над ухом уже склоняется очередная инкарнация родины-матери, навязчивым шепотом намекающая, что раз они с нами так, то и к ним надо соответственно – о чем, собственно, и говорит Путин последние даже не два года, а двадцать два.

От зуда над ухом избавимся прежде всего, тут ведь тоже ничего сложного. Поведение западных кругов может быть каким угодно омерзительным и основанным на какой угодно русофобии, это в любом случае не оправдывает российское государство ни в войне, ни в репрессиях, ни даже в риторике. Запад способен и на гадости и на подлости, вот уже сюрприз, но из неприятия одних гадостей едва ли должно следовать согласие с другими, особенно если одни гадости всего лишь абсурдны и унизительны, а другие – кровавы.

Сама же история с изъятием автомобилей (пока речь преимущественно о них) – ну, что тут скажешь. Интересно, не обошлось ли тут без подсказок совсем не европейского происхождения, условно – допущенный на какое-нибудь санкционное совещание российский политэмигрант, слушая очередные унылые предложения, реализация которых ничего не изменит и ни на что не повлияет, хлопнул вдруг по столу – у меня, мол, идея, и все такие – вау, вау, как же мы сами не догадались. Может быть, наоборот, вообще без живого инициатора – самые абсурдные и жестокие идеи так и самозарождаются, путешествуя по бюрократическим этажам и обрастая резолюциями и уточнениями тех людей, которым по долгу службы не хочется вникать в контекст и входить в положение; на старте ведь был просто запрет импорта – вещь понятная и объяснимая, а уж откуда взялось приравнивание к импорту заезда на своей машине – да может, и из ниоткуда, черт его знает. Подробности узнаем из мемуаров, когда это уже никому особенно не будет интересно, да и сейчас – стоит ли искать виновника, если уже неограниченным стал круг исполнителей, и хотя активнее всех в нем, как всегда в таких случаях, прибалты, началось ведь все не с них, а с немцев, которых в особенной русофобии никто никогда (в новейшее время) и не подозревал, довольно дружественная страна с огромной русскоязычной (то есть связанной родственными и прочими узами с Россией и при этом голосующей на немецких выборах) диаспорой, и даже в этой войне гораздо более умеренная, чем эталонная в смысле лояльности Украине Великобритания. Почему так вышло – спорить будут долго, но жизнь по новым правилам уже началась.

И это не те (не только те) правила, по которым русские теперь пересекают границу. Новые таможенные инструкции задают новые рамки согласия с Европой, и вновь обретенная гадость идет в нагрузку с привычными объективными обстоятельствами – если ты согласен с Европой в ее отношении к Путину и войне, это согласие теперь подразумевает принятие и автомобильно-вещевого запрета, оправдание его пусть не на уровне «с нами надо пожестче», но хотя бы «это глупость и дикость, но ничего не поделаешь». Значит, и антивоенно-антипутинским взглядам теперь будет следовать заметно тяжелее. Те из современных русских, для которых неприемлема путинская война и для которых западная несправедливость не повод пересматривать отношение к войне и российскому государству, нагружаются теперь необходимостью терпеть таможенное мракобесие – конечно, вытерпят, наш народ, как не раз было замечено, вообще довольно терпелив, но помимо терпения существуют и другие параметры, среди которых и чувство собственного достоинства, и представление о справедливости, и обычная человеческая обида, которую многие, очевидно, пронесут и через послевоенные годы.

Украинский фактор здесь – очевидно, второстепенный, и нынешние новые унизительные меры не получится точно разделить, чтобы понять, столько в них непосредственно из-за войны, а сколько – из давно скопившегося желания свести счеты по какому угодно поводу, вот как у латышей (да наверняка и у немцев). Давно скопившееся всегда существеннее сиюминутного, даже если сиюминутным оказывается война. Таможенный запрет стал доказательством не позиции по поводу конкретной войны, а доказательством именно нелюбви вообще. Нелюбовь, как и любовь, может быть взаимной, а может – безответной. Возможно, именно сейчас, в эти дни и решается, какой она будет на годы вперед, и зависит это уже только от русских – европейцы ведь свой выбор уже обозначили.

У тех, для кого любая западная гадость оказывается поводом сплотиться вкруг родного флага, со взаимностью все в порядке. Они нас не любят, так и мы их, и проблемы особой нет, и даже для лицемерия, как раньше было, формата «не люблю, но буду ездить» пространства и так давно почти никакого, даже не с военных, а с ковидных времен. Интрига касается только вестернизированной и недовольной войной части общества. Им, очевидно, так и предстоит ездить (в наших условиях чаще – уезжать, то есть в один конец), превозмогая и обиду, и вполне естественную брезгливость; наверное, раскрашивать контурную карту разными оттенками нелюбви – понятно же, что между Латвией и, скажем, Италией разница всегда была и будет. Нескрываемая нелюбовь и безальтернативная необходимость – новое сочетание, с которым как-то придется жить. Тридцатилетняя постсоветская история русско-европейских отношений устроена так, что на старте у нас доминировало восторженное западничество, быстро себя исчерпавшее, но нельзя ведь сказать что его сменил настолько же всеобщий консенсус в виде путинской антизападной угрюмости – более распространенным (и именно на европейском направлении, с американским все иначе, но оно и менее массовое в наших условиях, Европа ближе во всех смыслах), скорее что-то более умеренное и находящееся за пределами любви или нелюбви – даже прибалты ведь не настаивали, что видят в тебе наследника оккупантов, турист

15 сентября 2023

Человек, который начинает разговор с того, что на Западе тоже не очень хорошо, в нашей общественно-политической традиции по умолчанию воспринимается как невольный а чаще даже сознательный, пусть и маскирующийся, союзник и соучастник власти; в самом деле – сажают Навального, а он вспоминает про Ассанжа, разгоняют демонстрацию в Москве, а он о желтых жилетах, насилуют заключенных швабрами, а он о Гуантанамо. Негров линчуют, ага.

Это и до войны выглядело так себе, а уж когда она началась, заезженная пластинка затрещала еще противнее. «А вот Ирак, а вот майдан, а вот где вы были восемь лет», – эй, там люди гибнут по вине российского государства, и на этом фоне ссылки на что угодно другое можно воспринимать единственным образом – как оправдание ударов по украинским городам. Когда в Харькове хоронят детей, разговор на любую другую тему – это прежде всего повод отвернуться, повод смотреть в другую сторону, ну и понятен круг тех, кто пытался занимать именно эту, формально объективистскую позицию – мурзилки на зарплате, полезные идиоты, прочая публика, не заслуживающая никакого уважения.

И тут вдруг что-то изменилось. То ли усталость от войны, то ли действительно поводы для возмущения и упреков в адрес Запада стали настолько весомыми, что игнорировать их уже нельзя. Сначала людоедские евросоюзовские таможенные правила – еще и в сочетании с демонстративным снятием санкций с нескольких одиозных российских олигархов и столь же демонстративным равнодушием к конфликту интересов в семье эстонского премьера Каи Каллас, потом – слежка за Галиной Тимченко, устроенная, судя по всему, именно европейскими спецслужбами. Оказалось вдруг, что даже для антивоенной и антипутинской российской эмиграции собственно война перестает быть главной проблемой, и несправедливость по отношению к русским в Европе (бросается в глаза, что речь только о ней; Америка то ли поводов пока не давала, то ли ругаться с ней – это следующий психологический рубеж) достигла уже настолько беспрецедентного уровня, что игнорировать ее стало неприлично. Антипутинская повестка перестает быть антивоенной, и то, что раньше презрительно называли вотэбаутизмом, делается вполне законной частью системы координат – в самом деле, если ты в Европе, а Европа ведет себя как Путин, это уже не вотэбаутизм, это уже что-то более серьезное и важное.

«За вашу и нашу свободу» – не только лозунг, но и логическая задачка. Поляки во время восстаний говорили «За нашу и вашу», то есть «наша» здесь – польская, и она первична, а «ваша» – русская. Когда лозунг дошел до советских диссидентов, «нашу» и «вашу» механически поменяли местами, имея в виду, что да, свобода угнетаемых важнее своей собственной, и сама Россия освободится только тогда, когда свободными станут те, кого она угнетала. Участница демонстрации на Красной площади против ввода войск в Прагу Наталья Горбаневская говорила мне, что «нашу» и «вашу» переставить местами придумала персонально она – «Без чужой свободы и своей не будет, а если мы поставим свою свободу на первое место, тогда не будет ни своей, ни чужой». Звучит эффектно, но ведь гипотеза, не более.

Не разумнее ли было бы все-таки держать «нашу» на первом месте обеим заинтересованным сторонам, не рассчитывая, что собственная свобода придет за чьей-то чужой? Со времен польских восстаний и даже с 1968 года исторического опыта скопилось достаточно, и логику «вашей и нашей» он не доказывает, наоборот – и при крушении советского блока в 1989 году, и при крушении самого СССР двумя годами позже, свобода порабощенных народов приходила вслед за свободой метрополии. Не нужно переставлять «нашу» и «вашу» местами, заботиться нужно прежде всего о себе – и это открытие на наших глазах делают теперь и «Медуза» с ее отчаянным (и довольно опасным для нее) бунтом против латвийских и немецких спецслужб, и навальнисты, вслед за Максимом Кацем и Михаилом Световым требующие не обижать простых россиян, и в частном порядке многие и многие антипутинские эмигранты и активисты.

Пренебрежение собственными интересами во имя чужих – тех, кому нужнее, – можно считать благородством, самопожертвованием, чем угодно, но на практике невозможно провести четкую грань между самопожертвованием и (как охарактеризовал главред «Медузы» Иван Колпаков положение российских журналистов в Европе) потерей собственного достоинства. На наших глазах его восстановление и защита превращается в ключевую задачу российских изгнанников – задонатить ВСУ и так есть кому, а русских никто не защитит, только сами. Глухое разочарование, дававшее о себе знать еще в прошлом году, с первых месяцев войны, становится теперь поводом для недовольства вслух, для протеста. Дальше только действие – но какое и чье? Не имея, в отличие от белорусов, собственного политического представительства на должном уровне, антипутинская (если такое обозначение вообще корректно; не все уехавшие, по крайней мере, от мобилизации одинаково четко мотивированы политически) диаспора столкнулась с необходимостью защитить себя, и никто не знает теперь, решаема ли вообще такая задача. Любую активность в защиту русских можно при желании интерпретировать как очередное издание путинского «русского мира» – ту же «Медузу» легко представить обвиненной в тайных связях с российским государством, да и среди коллег-конкурентов наверняка найдутся такие, кто будет готов занять в конфликте сторону местных спецслужб. Положение недовольных, само по себе уязвимое, по мере начинающегося противостояния обречено стать еще более трудным, до невыносимости.

Хороших новостей на этом пути ждать не стоит, и что точно выглядит утопией – что Еврокомиссия признает ошибочность запрета на ввоз личных автомобилей и вещей и снимет его, или что организаторы атаки на Тимченко раскроют себя, извинятся и пообещают, что такое не повторится. Люди, которым принимающая сторона с самого начала отвела роль без права на возражение, вряд ли смогут добиться пересмотра

20 сентября 2023

Спустя год немного неловко вспоминать то ощущение катастрофы, которое сопровождало объявленную Путиным мобилизацию. Массовое потрясение, массовое бегство, да даже и растерянность – понятные признаки войны, ворвавшейся вдруг в повседневность, но если учесть, что сама война началась полугодом ранее, сентябрьский шок нетрудно интерпретировать прежде всего как оборотную сторону февральского равнодушия. Кто заволновался, засуетился в сентябре – в феврале, скорее всего, не реагировал никак, смотрел на происходящее как на далекую картинку из новостей или не смотрел вовсе. Те веранды с аперолем, которые одинаково злили антивоенную и провоенную публику первым военным летом, обернулись очередями на Верхнем Ларсе; очереди на выезд гораздо точнее соответствуют военной обстановке, чем всеобщая расслабленность, но самой расслабленности они не отменяют, и те полгода, когда война уже шла, а слишком многим в России до нее не было дела – это исторический факт, отменить который не сможет никакой Верхний Ларс. Слишком многие были готовы сосуществовать с войной, пока она их не касалась.

Но это, допустим, спорная неловкость, на грани мнительности, более же бесспорную стоит зафиксировать год спустя. Почему сейчас неловко за то чувство крушения мира? Потому что чувство было, а мир не рухнул. Люди спасались, а потом оказалось, что спасаться было как будто и не от чего, и если ориентироваться на веранды – они же так и не остались незаполненными и следующим летом тоже, и понятно уже, что они всегда будут заполненными – и при второй волне, и при третьей, и даже, наверное, после ядерного удара.

Бывшая на старте общенациональным потрясением, мобилизация очень быстро заняла свое место в иерархии информационных поводов где-то между пенсионной реформой и обнулением конституции – как будто важное и потенциально протестоемкое, но в действительности переоцененное и если не принятое всеми, то, по крайней мере, не выпавшее из общественного договора, который в наших условиях и безо всякой войны исторически подразумевает готовность общества практически к любым гадостям со стороны государства. Другое дело, что гадостью когда-то можно было считать всего лишь узурпацию власти или вероломное повышение пенсионного возраста, а тут – односторонняя корректировка самых сущностных вопросов жизни и смерти. В принципе и раньше хватало поводов убедиться, что человеческая жизнь на самом деле не бесценна и может иметь вполне конкретный и в том числе денежный эквивалент, но до прошлого года самым наглядным доказательством конкретной цены жизни можно было считать размеры денежной компенсации в тех случаях, когда государство признает свою долю ответственности за гибель гражданина – в стихийных бедствиях, техногенных катастрофах, терактах и т.п. В этой войне за погибших тоже платят компенсации, но, помимо них, мобилизация вывела сделки с жизнью на новый уровень – оказалось, платить можно не только за потерянные жизни, но и самими жизнями за решение конкретных политических задач. До 21 сентября 2022 года об отношении к народу как к ресурсу можно было говорить исключительно теоретически, мобилизация стала первым практическим случаем товарно-денежного подхода к жизням обывателей; первоначально удержание фронта публично оценили в 300 тысяч граждан, потом инфляция скорректировала эту цифру, жизнь стала еще дешевле, дальше, видимо, будет еще. Людей, не согласных с условиями сделки – собственно, уехавших, – оказалось несколько сотен тысяч, и хотя не вполне правильно будет распространять на всех оставшихся консенсус по поводу приемлемости цены, фактически его ничто не опровергает – условия задачи не подразумевают разницы между теми, кто сам готов идти на войну, будучи согласным с государственной политической мотивацией, и фаталистами, которые даже если не согласны, считают унизительным или бессмысленным скрываться и бежать.

Фронт удержан, построена «линия Суровикина», украинское контрнаступление уже четыре месяца не может существенно изменить ситуацию на войне – из этого следует, что мобилизация была не напрасной, и значит, с точки зрения государства, оправдал себя сам принцип расходования жизней при достижении политической цели. Официальная российская риторика настаивает, что в этой войне речь идет о чем-то более важном, чуть ли не о выживании государства («чуть ли» – потому что сама по себе экзистенциальная угроза в России официально, на уровне государственной доктрины считается поводом для ядерной войны), но если и ориентироваться на риторику, даже в сравнении с прошлым годом она теперь звучит несравнимо более вяло и дежурно, а в особых, но уже довольно частых случаях (как с эпопеей Пригожина или теперь с Карабахом) она может просто выключаться на день-два, война уходит с первых полос, обнаруживая, что помимо нее есть какие-то более важные и для власти, и для людей вещи. Чем дольше будут воевать, тем очевиднее будет, что война – пусть и экстремальная, но все же не более чем одна из форм деятельности этой власти наряду с другими, давними и привычными, и значит, мобилизованные погибали не за что-то по-настоящему важное, а просто так – если уж возвращаться к тому же смысловому ряду, в котором в конце концов оказалась мобилизация, то можно представить, как если бы сколько-то десятков тысяч погибло за пенсионную реформу, почему нет, принцип ведь буквально тот же.

О прошлогодней панике сейчас вспоминать действительно неловко, но только тем, кто дожил, кто пережил этот год. Да, понятно, что тех, кто не дожил, кого мобилизовали и убили на войне, в сравнении с выжившими гораздо меньше, но простая арифметика здесь не работает, и жить уже сейчас всем приходится, как в советской песне, не только за себя. Естественный человеческий страх – наверное, о нем всегда потом неприятно вспоминать, но сама по себе последующая неловкость не делает страх безосновательным, не отменяет его. Год назад государство с максимальной наглядностью продемонстривало гражданам, что оно по-настоящему страшное, и именно сейчас, когда уже нет того первоначального шока, стоит вспомнить об этом страхе и помнить о нем всегда, не пряча его за статистической радостью от того, что пронесло, или тем более за солидарностью с государством, которое ее ни в коем случае не заслуживает. Однажды расплатившись жизнями за решение своих текущих проблем, оно тоже теперь будет жить с этим, как будто успешным опытом – потом ему опять зачем-нибудь потребуются жизни (хотя бы – стрелять в

22 сентября 2023

О Карабахе в России спорят, но на самом деле давно не было настолько прочного консенсуса, потому что на вопрос, что в этой ситуации могла сделать Россия, ответ есть ровно один – ничего, и весь спор можно вести только в пределах этого ничего. Либо – Россия не спасла (да даже и предала) армян, потому что Путин сговорился с Эрдоганом или Алиевым, не любит Пашиняна, не может отвлекаться от Украины, либо – не очень-то и хотелось, нельзя быть большими армянами, чем сами армяне, да и сами они, конечно, виноваты, что вместо благодарности за тридцать лет поддержки так и не смирились с ролью нашего сателлита, всё смотрели на Запад, и Пашинян еще этот, и вообще pourquoi mourir pour Stepanakert. Здесь действительно предмет спора только в том, кто больше заслуживает, чтобы его ругали – Москва или Ереван, а условия задачи вполне бесспорные – Россия ничего не может, и с этим ничего не поделаешь, и раз так, то и спор ведь на самом деле никакой и не нужен, это даже не спор, такая битва фантазеров, в которой зачем-то выясняют, что нужно было бы делать, если бы Россия что-то могла.

А что кажется более важным – в советской истории Карабах оказался первой, модельной локальной войной, но тогда никто не знал, что она первая, какое-то время была единственной и беспрецедентной, пусть самым трагическим, но именно одним из множества событий, за которыми следил позднесоветский обыватель, и в каждый конкретный момент дела карабахские в борьбе за внимание тогдашнего общества проигрывали чему-то другому, будь то товарный дефицит, какие-нибудь сенсации эпохи гласности (в том числе архивные и литературные), съезды народных депутатов, рок-музыка или общество «Память». Грубо говоря, вот сидишь ты в Москве, и что тебе интереснее – митинг в Лужниках с участием Сахарова или стрельба в какой-то там Шуше?

Это если в Москве. А если в Грозном, а если в Тирасполе, а если в Душанбе, а если в Сухуми. Там ведь тоже всегда было что-то более важное и интересное, и многие ли, услышав об армяно-азербайджанской резне, сумели соотнести происходящее с рисками для себя, принять меры предосторожности, сняться с места до того, как все началось? Бывает ли вообще так – чтобы какое-то заметное количество людей покидало потенциальную горячую точку заранее?

Конечно, трагический опыт каких-то дальних краев никогда не становится поводом для действия там, где пока не стреляют, и это вообще такая утопия, история про попаданцев – допустим, кому-то удалось из 2023 года перенестись в 1989-й, в тот же Грозный, и, как в фильме «Дурак», ходишь по квартирам – бегите, мол, – а тебя гонят и никто не верит, а даже если кого-то убедил («Привет, я из будущего, давайте покажу видео на моем айфоне») – тебе скажут, что времени еще много, а у меня дела, работа, дети школу заканчивают, и никто нас нигде не ждет, обойдется. Но когда история вдруг повторяется в том же месте, где и 35 лет назад, и коллективного опыта уже сверх меры – может, теперь есть больше поводов для опасений и благоразумия на том раннем этапе, пока они еще не уступили места панике?

Если в наше время это уже всеобщее знание – что за Карабахом последовали Таджикистан, Приднестровье, Абхазия и Чечня, то можно ведь вполне уверенно предположить, что и теперь Карабах не останется единственным и беспрецедентным, так уж вышло – он опережает остальное постсоветское пространство, и подавая пример, и предостерегая. Ну и про динамику тоже все вполне понятно. Еще три года назад России хватало сил и влияния быть гарантом мира в регионе, теперь не хватает. Возможно, завтра не хватит где-то еще. Где?

(Еще стоит заметить, что Россия, как видим, ослабла, а Путин при этом на месте; у нас как-то слишком увязывают перспективы кровавого хаоса с перспективами падения Путина, а на самом деле ведь нет такой закономерности – и дальше, очевидно, не будет).

Спорный анклав, в котором когда-то жило много мусульман, а потом их прогнало местное христианское большинство и думает, что они не вернутся – буквально карабахская модель, но в пределах нынешней Российской Федерации. Многие ли сегодня в России думают о Пригородном районе Северной Осетии? Вряд ли. Но представить себе, что при ослаблении федеральной вертикали ингушские беженцы (которые до сих пор, тридцать лет спустя, так и остаются беженцами, именно так себя идентифицируют, на новом месте не обустроились и, вероятно, хотят вернуться) возьмут в руки оружие и попробуют повторно выяснить отношения – это что, прямо какая-то фантастика? Оружие найдется, пассионарности хватает у обеих сторон, и даже не имея в виду, что новые кровавые события в Пригородном районе неизбежны – кто-нибудь сейчас думает о том, как себя вести, если они все-таки произойдут? Никто ведь не думает, как и тридцать лет назад не думали тоже. Карабах-2023, как и Карабах-2020, показал, как размораживаются замороженные конфликты. Люди в Приднестровье, в Абхазии, в Южной Осетии – наблюдая за судьбой армян Карабаха, примеряют ли они ее на себя?

Карта потенциальных горячих точек обозримого будущего рисуется сейчас максимально легко и непринужденно. Горящий штаб в Севастополе – это уже не картинка из будущего, это есть сейчас, и сама по себе судьба Крымского полуострова в контексте украинской войны кажется, скажем так, интригующей, и само возвращение Крыма в довоенное состояние кажется по мере происходящего далеко не самой вероятной перспективой. А думает ли кто-нибудь о Калининграде? Вообще стоило бы, опыт соприкосновения со странами Балтии уже сейчас, во время украинской войны, обогатился самыми негативными подробностями – и это сейчас, пока Россия все еще кажется им потенциальным агрессором. А когда станет понятно, что прийти на помощь Калининграду она не в состоянии – что будет? Допустим, блокада. А если не только блокада? И если сейчас форсирование Немана литовскими войсками кажется совсем утопией, вспомните, многие ли верили в бои под Киевом и Харьковом.

Толпящиеся в закрытом аэропорту армяне Карабаха – кто-то сравнивал их с беженцами из Кабула, но это если смотреть в прошлое. А в будущее? В Казани, Уфе или Якутске (и чтоб не зацикливаться на национальных республиках, давайте не забывать о напряженности по линии «мигранты-местные», которая одинаково устроена вообще где угодно, вплоть до Москвы; стоит помнить,

29 сентября 2023

О командире «Вагнера» с позывным «Седой» писал вскоре после пригожинского «марша справедливости» Андрей Колесников – тогда Путин неожиданно встретился с Пригожиным и командирами ЧВК и предложил им перейти в министерство обороны под началом «Седого», который вроде бы уже согласился подчиниться ведомству Шойгу, но Пригожин перебил – «ребята не согласны с таким решением», и вопрос как будто закрыли, хотя теперь кажется, что, возможно, это была последняя развилка перед тем, как Путин решил Пригожина убить. Не стал бы он тогда возражать, может, и жив бы остался. Как раз как «Седой», Андрей Трошев, бывший вагнеровский босс, который со всем согласился и сидит теперь с Путиным в Кремле, слушая его поручения по поводу «формирования добровольческих подразделений» – теперь это называется так, а подчиняется, видимо, Юнус-Беку Евкурову, который и по Африке ездит по пригожинским маршрутам, и на встрече с Путиным сидит между ним и Трошевым, стараясь, наверное, не вспоминать то июньское утро, когда ему, Евкурову, в захваченном «Вагнером» Ростове пришлось слушать брань Пригожина, не имея ни слов, ни какой-то другой возможности, чтобы ответить ему, а теперь ответ, которого Пригожин уже не услышит, формулирует сам Путин – «для страны, для родины безразлично, в каком статусе человек воевал», – и дальше про социальные гарантии.

Тот случай, когда дальнейшее развитие событий предугадать было несложно. Путин не раз демонстрировал, что, выходя победителем из очередного конфликта, в качестве трофея он забирает и людей из лагеря побежденных (см. опыт проигравшего в 1999 году лужковско-примаковского «Отечества»), и самые характерные их идеи, привычки и практики (здесь нагляднее всего опыт чеченизации России после второй чеченской войны). Разгромленный «Вагнер» исключением, конечно, не стал, да и не мог, и, как Россия когда-то оказалась вдруг присоединена к вроде бы побежденной Чечне, так и теперь Евкуров и Трошев под присмотром Путина договариваются – о чем? Очевидно, о присоединении армии к ЧВК «Вагнер» вне зависимости от того, как это будет оформлено документально и как будет называться в речах официальных лиц.

В тот же день, когда объявили о встрече Путина с Трошевым и Евкуровым, Маргарита Симоньян опровергает слухи о новой волне мобилизации: «После того, как согласовали выплаты в двести с лишним тысяч и дали медийщикам и региональным властям делать свою работу, желающих подписать контракт и так более, чем достаточно. Ч.Т.Д.», – она всегда пишет «Ч.Т.Д.», «что и требовалось доказать», но конкретно здесь что получилось доказать? Если действительно потребность в мобилизации отпадает, когда главной (и, очевидно, единственной) мотивацией для участия в войне становятся деньги, перед нами торжество наемнической модели. За полтора года только она себя и оправдала, остальные провалились – неубедительными были менявшиеся на ходу лозунги, под которыми предполагалось воевать, несостоятельным оказался и рекламный образ армии России, на котором много лет держалось политическое благополучие Сергея Шойгу. Судя по всему, государство оказалось не удовлетворено и насильственным, в порядке мобилизации, угоном людей на войну. Остались только деньги, они надежнее, понятнее и убедительнее всего. Ценностная составляющая сведена к нулю; у российского государства с ней и так было всегда не очень, но, по крайней мере, та часть системы ценностей, которая описывается словами «долг», «честь», «приказ», «присяга», ревизии не подвергалась никогда, и только теперь, явочным порядком ее заменяют сугубыми товарно-денежными отношениями. Общественный договор в военно-патриотической его части уточнен и упрощен до рыночной сделки, и вся война официально делается не более чем законным и приветствуемым источником заработка.

Вероятно даже, привязывать весь сюжет к судьбе Пригожина и «Вагнера» не вполне корректно – Владимир Путин и в мирное время увереннее всего чувствовал себя именно в амплуа торговца, и превращая сейчас всю армию в большую ЧВК, он избавляется от того, что никогда не казалось ему имеющим значения. Грязная война и все государство делает грязным, заботиться о сохранении устаревших порядков по мере войны оказывается бессмысленно. Пригожин как ролевая модель оказался несравнимо успешнее всех остальных, и логично, что в путиноцентричной системе новым Пригожиным взамен утраченного оказывается сам Путин.

По мере превращения войны в затяжную и особенно в последние месяцы, когда украинское контрнаступление уже почти бесспорно выглядит несостоявшимся, линия фронта замерла и может не двигаться, наверное, как угодно долго, в проукраинских кругах хорошим тоном стало обращаться к украинцам в том духе, что давайте будем реалистами, идея возвращения к границам 1991 года и капитуляции России, наверное, действительно хорошая, но нереализуемая, а так-то вы уже победили – выстояли, не дали Путину уничтожить ваше государство, не дали взять Киев и так далее. К российской стороне с такими речами никто не обращается, а напрасно; в отличие от Украины, у которой есть пусть и недостижимый, но вполне четкий образ победы, у России, как не раз говорилось, такого образа нет и не было ни на одном этапе – воюет, а за что, непонятно. И может быть, уже пора с тем же обратиться и к Путину, мол, Путин, ты уже победил, твое государство не просто выстояло, но приобрело ту форму, к которой ты и стремился, ничего лишнего не осталось, и любая следующая власть также вынуждена будет оставаться в сложившейся по итогам этой войны «пригожинской» системе координат, где поощряют деньгами и наказывают кувалдой. Это даже не Украина, здесь ставки еще выше, к этой победе шли годами и пришли – победили Россию, ну и дальше воевать, в общем, и смысла не имеет.

4 октября 2023

У них американские биолаборатории, натовские наемники, наркоманы, Бандера в школьных учебниках, кричалки про москалей, и если бы промедлили тогда в феврале, они, конечно, первыми пошли бы на Донецк и страшно представить, что они бы там устроили. Система оправдания войны сложилась давно, она всем хорошо известна, и, по крайней мере, антивоенно настроенные люди видят слабые ее стороны. Полуправда перемешана с чистой выдумкой, малозначительные моменты раздуты до определяющих, особый акцент на непроверяемом сослагательном наклонении. Приобретенная в войне ожесточенность объявляется врожденной – отстреливающуюся жертву проклинают как убийцу. Скорее всего, и провоенная публика видит здесь то же самое, в

России сейчас на фронте не хватает вооружений, Россия воюет чем попало, в том числе каким-то совсем антиквариатом, и было бы логично и справедливо, если бы хотя бы один из тех таманских Т-80 тридцатилетней давности досуществовал в рабочем состоянии до наших дней и теперь месил бы гусеницами запорожскую степь, соединяя времена и поколения, а даже если нет именно такого танка на ходу, ничего страшного, обойдемся без метафоры, потому что куда важнее железа – что страна та же, и армия та же, и система оправданий тоже буквально та же самая, что и по поводу девяносто третьего года. Полуправда перемешана с чистой выдумкой, малозначительные моменты раздуты до определяющих, особый акцент на непроверяемом сослагательном наклонении, подмена причин ожесточенности – за тридцать лет сложился огромный корпус текстов, оправдывающих насилие, и кто знает, может быть, авторы нынешних зет-методичек черпают даже не вдохновение, а саму аргументацию из подшивки «Известий» осени 1993 года. Украинские нацисты, которыми у нас пугают – прямые наследники Макашова и Баркашова, неполноценность украинского государства – калька с неполноценности «советской» конституции, ну и «где же наша армия», вечное и пронзительное, летит сквозь десятилетия. В том ракурсе сиэнэновской трансляции, где не видно танков, один только дом («стакан», высотная его часть) на фоне неба, где снаряды врезаются в стены, и из выбитых окон рвется навстречу им пламя и дым – такой украинский городской пейзаж, атака «геранек», как нежно называют современное оружие писатели захарприлепинской школы, прямые наследники тех ветеранов советской литературы, которые оставили нам свое «Письмо 42-х». Зато Ельцин потом не стал мстить и не стал возражать против амнистии для своих оппонентов – а Путин, между прочим, не стал брать Киев, понимаете, да?

К слову «полуправда», наверное, стоит вернуться и всмотреться в него; она ведь пусть и наполовину, но – правда. И, чего уж там, нетрудно поймать на лицемерии проукраинского собеседника, когда он начнет отводить глаза в ответ на дивизию «Галичина», символику «Азова», да даже и военкоматскую и не только военкоматскую коррупцию, и с тем же выражением лица сторонники Белого дома уходят от ответа на вопросы о реваншистской коммунистической риторике тех защитников конституции, о штурме мэрии и останкинского телецентра, о призывах Руцкого к военным – ну в самом деле, слишком много всего, что не позволяет воспринимать проигравшую сторону как ангелов.

Только «ангелы» – это ты сказал, выбравший сторону силы. Это тебе важно, чтобы жертва была как можно более омерзительной, и нет повода спорить, у тебя и в самом деле достаточно реальных причин видеть в Зеленском или в Руцком с Хасбулатовым фигуры, максимально далекие от идеала. Только проблема в том, что несоответствие идеалу ты, танкист, считаешь поводом для стрельбы, но первый же твой выстрел закрывает вопрос об идеале. Они не идеальны, но стреляешь – ты. Это ты не дал им возможности прийти к политическому и историческому банкротству, это ты, как в советской пьесе, стал драконом, и твое превращение как реальный исторический факт убедительнее и ужаснее любого гипотетического «а иначе бы они пошли на Донецк». Может, пошли бы, может, и не пошли бы – в реальности ты пошел на Киев и подавился человеческим мясом в Буче. Твое представление об идеале имело значение только до тех пор, пока у тебя были чистые руки, но теперь они в крови, и это существеннее любого «они были против реформ» или «они скакали против москалей».

Это ведь даже не о войне разговор и не о конституции. Это – о соразмерности целей и средств, о пределах допустимого, о грехе на душу, в конце концов. Святая вера в то, что какие-то политические потребности могут быть настолько важны, что во имя их можно убить сколько-то живых и, как правило, случайных людей. Кощунством кажется сама мысль, что можно было смириться с Бандерой в учебнике и с враждебной Украиной вообще – нет, нет, это невыносимо, гораздо приемлемее положить сколько-то тысяч погибшими (а если что расстраивает – только то, что и Украина на месте, и Бандера; но есть ведь еще ядерка, то есть вот такая надежда). Кошмаром кажется и сама возможность сохранения парламента, втыкающего палки в колеса реформам, экономическим и политическим – нет уж, реформы превыше всего, и значит, дивизия Дзержинского на улице Королева и танки на Новоарбатском мосту несут радость вне зависимости от того, сколько мертвых тел останется на асфальте и тем более (они ж там все фашисты) внутри дома. Человеческая жизнь не бесценна, и ею можно расплачиваться, как в супермаркете, даже за не слишком судьбоносные вещи.

Тридцать лет назад (точнее – тридцать лет плюс несколько дней, до воскресенья, до третьего числа), пока Москва катилась в кровавый ад, сохранялся пусть и небольшой, но реальный шанс на мирное урегулирование – в Свято-Даниловом монастыре шли переговоры противоборствующих сторон при посредничестве тогдашнего патриарха Алексия II, и эта фигура в этой роли кажется не такой уж и случайной, особенно на контрасте с нынешним патриархом, чья роль в украинской войне не выходит (да и не может выйти) за пределы поставленных светской властью военно-патриотических задач. Ельцин ведь тоже мечтал бы, чтобы Алексий благословлял его танки, но, может быть, дело в том, что в девяностые патриархом был человек, учившийся служению не в советском «отделе по делам религий», а в межвоенной Эстонии, в несоветской русской церкви, и та система взглядов, которая, как в анекдоте, позволяет Кириллу освящать ракету «Сатана», христианину Алексию была чужда, и он честно пытался мирить стороны, не понимая, что имеет дело с советскими людьми, у которых добро должно быть с кулаками, у которых если враг не сдается, его уничтожают, и у которых в самой заветной интеллигентской литературной фантазии справедливость и возмездие в Москву приносит некто по имени Воланд.

И это, может быть, главный изъян самого спора о конституции

6 октября 2023

Валдайское заявление Владимира Путина о причинах гибели Евгения Пригожина и его людей (ручные гранаты, кокаин, отсутствие внешнего воздействия на самолет) – его ведь не назовешь беспрецедентным, напротив, Путин строго следует сложившемуся за двадцать лет канону – «Это не мы, но жертва настолько несимпатична, что так ей и надо». В разных вариациях Путин произносил это много раз – о Яндарбиеве, Политковской, Немцове, Скрипале, Навальном, да много о ком, включая менее знаменитых людей типа убитого в Берлине Хангошвили. Единственное по-настоящему новое – что объяснение, многократно опробованное на врагах, Владимир Путин впервые использует по отношению к человеку из собственного окружения и заодно к тем, кто случайно оказался рядом с ним в момент убийства, в том числе к похороненному с воинскими почестями Герою России Уткину, и значит, аудитория, которую оскорбляет хамство Путина по отношению к убитым, теперь другая. Именно на эту аудиторию всегда и была рассчитана публичная риторика Путина, он все свои шуточки всегда шутил буквально для того, чтобы понравиться одним и обидеть других, а тут вдруг обидел именно тех, кому всегда должен был нравиться.

Сама по себе гибель Пригожина в принципе до сих пор формально укладывалась в привычное «все не так однозначно, правды мы не узнаем». То есть по-человечески там все даже более очевидно, чем с убийством Немцова – трудно поверить, что человек, оказавшийся виновником самого масштабного политического ЧП последних десятилетий, может погибнуть случайно (да еще ровно через два месяца после собственно ЧП), но с другой стороны – мало ли какие совпадения бывают, самолеты ведь действительно иногда падают, а официальное расследование в политически значимых происшествиях в нашей традиции будет заведомо ангажированным, и его выводам пришлось бы конкурировать с множеством неофициальных версий даже после вынесения приговора какому-нибудь стрелочнику (скажем, авиадиспетчеру или пилоту посмертно).

Слово Путина в такой ситуации имеет особый вес, но не как окончательная истина, а буквально как дополнительный элемент расправы. Издевательски сформулированная версия и не рассчитана на то, чтобы кто-нибудь в нее верил. Как и в истории со Скрипалями, когда конец спорам положило шутовское интервью киллеров Маргарите Симоньян, так и тут путинское «сами себя» звучит даже не как явка с повинной – повторим, сомнений в том, кто это сделал, не было и так, – а как декларация о возможностях, да и наверняка о намерениях заодно. Методы, опробованные на чеченских полевых командирах и на прозападных оппозиционерах, могли, по крайней мере, находить понимание (а то и восторг) у лояльной публики, но теперь, когда государственное «так им и надо» распространяется не только на Пригожина с Уткиным, но даже на пилотов и стюардессу, совершенно точно не имевших отношения к «маршу справедливости», базовый пакет лояльности пополняется согласием с внесудебной расправой и над оступившимися патриотами, и над случайными людьми. В какой-то мере комментарий Путина впечатляет сильнее, чем само сбитие самолета; «непростые решения» – они да, бывают и самые ужасные, но, беря грех на душу, логичнее как-то потом его замаливать, а кривляниями с шуточками про убитых грех не замолишь, кривляние делает его более тяжким – возможно, непрощаемым.

Станет ли этот случай испытанием для лояльности как таковой? Сейчас кажется, что да – по крайней мере, та часть Z-комментаторов, которая не скована цензурными или пропагандистскими обязательствами (собственно, выступление Путина позволило вновь отделить тех, кто людоедствует по работе, от тех, кто по убеждениям), сейчас не скрывает своих чувств, и хотя понятно, что в нашем информационном потоке новый день обычно стирает вчерашние новостные поводы, нынешний путинский плевок в лояльные лица вполне может, по крайней мере, запомниться и скорректировать отношение к Путину у тех, кто до сих пор все прощал ему на том основании, что оппонирующие ему наши либералы, украинцы и Запад все равно хуже. Но с учетом новых обстоятельств – что может быть хуже истории с Пригожиным? Гей-парад, аплодисменты ветерану «Галичины», родитель-1 и родитель-2? Они, конечно, все извращенцы и фашисты, но даже извращенцы не ведут себя так, как повел себя Путин.

Говоря о потерях в войне, обычно имеют в виду (и правильно) прежде всего человеческие жизни, но понятно, что на войне теряются и человеческие качества. Даже сейчас, когда возвращение с войны еще не стало массовым, сюжеты формата «ветеран СВО убил падчерицу» уже превратились в информационный фон, и кажется очевидным, что травмированные и часто не очень пригодные к мирной жизни ветераны еще долго будут основным источником общественного беспокойства. Но наивно думать, что проблема ограничена только низовым социальным уровнем – зловещим героем нового времени не может быть один только «контуженный вагнеровец», и даже нынешний Путин – кто скажет, что он остался прежним в сравнении с собой же даже из февраля 2022 года? Вполне может быть, что довоенному Путину не пришло бы в голову сбивать Пригожина и глумиться потом над погибшими. А для нынешнего это в порядке вещей, а война еще не кончилась.

И даже надежда, что хотя бы нынешнее пробитие дна заставит многих провоенных вздрогнуть, ужаснуться, разочароваться – она не просто призрачная, она вообще несуществующая. Победа государственного бесстыдства – она ведь тоже одна на всех, ну и дальше про цену, если кто помнит. Испытание лояльности получилось серьезное, но нет повода думать, что кто-нибудь его не пройдет.

9 октября 2023

С одной стороны, конечно, жуть – новая страшная война, сотни погибших в первый день, расстрелянный фестиваль, заложники, беженцы, у всех там знакомые или родственники, атмосфера понятно какая. Но с другой – почему-то хочется, чтобы вернулся Галкин, и еще Макаревич, и актер Белый и та женщина из Яндекса, которая не хотела жить «в стране, воюющей с соседями». Хочется, чтобы они вернулись, чтобы подняли свои прежние связи, по телефонам, по кабинетам, ну и да, матушка же у нас добрая, она только чуть

Но, конечно, не один Галкин рождает надежду. Мировая политика, великая шахматная доска, и новые армии уже расставлены на доске, и кровь уже пролита, но хочется, чтобы пролилось больше, чтобы разрушили Газу, и чтобы разрушенная Газа увела в зону погрешности разрушенный Мариуполь. Идеально, конечно, было бы, чтобы, как завещал Жириновский, к войне присоединился Иран, но даже если нет – уже даже не надежда, уже уверенный прогноз, что Израиль для Запада и Америки прежде всего станет более важным, чем Украина, и об Украине забудут, и никаких ей денег, и никакого ей оружия, и то время, в течение которого она еще сможет продержаться, больше не кажется бесконечным, и надо подождать, а потом возьмем Купянск, и не только Купянск, победа вдруг становится реальной, надо только, чтобы на Ближнем Востоке было больше крови и больше разрушений, и тогда все будет хорошо.

Преувеличением, наверное, будет сказать, что вот теперь-то «цели СВО» наконец-то обозначились сами собой, но даже если не цели – по крайней мере, ясно, чего теперь стоит хотеть. Первое желание – чтобы надвигающийся ад был масштабнее того ада, который устроило российское государство, и чтобы в сравнении с пробуждающимся злом наше отечественное зло стало не таким заметным и не таким невыносимым, как год или полтора назад, когда от этого зла люди бежали в том числе в казавшийся спокойным Израиль. Кроме того, хочется, чтобы сил у тех, кто оппонирует нашему злу, на два фронта не хватило, и чтобы наш фронт стал менее приоритетным – и когда украинцам перестанет хватать снарядов и денег, тогда наконец и окажется, что все было не зря. Наконец, самое заветное и самое, если это слово здесь уместно, человеческое желание – чтобы та часть довоенного российского истеблишмента, которая по той или иной причине решила избежать соучастия, оказалась в дураках и была вынуждена (может, не все, но хотя бы каждый второй) с поклоном возвращаться к тем, от кого бежала.

Если все эти желания сбудутся, будет праздник со слезами на глазах, и плевать уже на исходные лозунги, на детей Донбасса, на Великую Отечественную войну и даже на многополярный мир – так бывает, лозунги устаревают, перестают иметь значение, но открытием именно этой войны кажется такая удивительная откровенность, когда вдруг выясняется, что для победного чувства достаточно чужой беды. Теперь единственное, чего по-настоящему хочется – чтобы другим было плохо. Пространство для собственного доброго самоощущения выжжено, о нем никто всерьез уже не думает, да и о чем тут думать – о мобилизации, о самолете Пригожина, об иранских «гераньках», о том, как вгоняли Украину в каменный век? Все пустое, а из не пустого только надежда на то, что Запад отвернется от Украины, что «глобальный Юг» отомстит за Россию «коллективному Западу», и что Галкину будет плохо, обязательно Галкину, а то слишком физиономия у него в инстаграме довольная.

Понятно, что даже такая победа придет не сразу, и надо ждать, надо терпеть, но и ждать и терпеть теперь как будто полегче. Российские солдаты и мобилизованные погибают теперь не просто так, а чтобы вернулся Галкин. Города рушатся не ради разрушения, а чтобы Западу надоела Украина. Сама украинская война, будучи помещенной через запятую с Карабахом и Израилем, становится частью общемирового контекста нестабильности и кризисов, а что до моральных издержек – даже если они есть, кто на них укажет, наши голуби, оказавшиеся израильскими ястребами? Люди формата «за все хорошее», меняющие на аватарках украинских флаги на израильские? Западные лидеры, выражающие озабоченность в тех же выражениях и c тем же успехом, что и в прошлом году? Не на кого оглядываться и некого стыдиться, и это может вообще стать национальной идеей, чтобы стыдиться было некого, и чтобы все новости воспринимались как хорошие – даже не связанные с войной, даже про Адама Кадырова, вообще про что угодно. Большая часть пути к этой мечте пройдена своим ходом, но до сих пор чего-то не хватало, да и не хватает. Давайте считать, что Галкина с потухшим взглядом.

13 октября 2023

А может быть, и нет ничего плохого, и можно было бы включить в УК или в административный кодекс такую норму, что за незначительные правонарушения гражданин наказывается публичными извинениями на видео. Чем сидеть в тюрьме, или отбывать исправительные работы, или платить неподъемный штраф – вот такая довольно гуманная форма общественного порицания, бьющая по самолюбию и заставляющая задуматься других потенциальных нарушителей, мол, если не хочешь позориться, соблюдай закон. В конце концов, если наказание уже существует на практике, логично его легализовать и формализовать. Так?

Разумеется, не так. Если и вообразить, что такое приняли, и что извиняться будут заставлять только по суду с последующей публикацией в уполномоченных СМИ – ну как это будет выглядеть? Спустя значительное время после задержания, когда не просто испуг прошел, но пришла уже и радость, суд вынес решение, ни срока, ни штрафа – садится человек перед камерой, довольный, улыбается, сейчас выпалит дежурное и ничего не значащее «извините», да и домой пойдет? Нет уж, в этом ведь и весь смысл, чтобы страшно, чтобы сразу, как только завели в кабинет – камеру к носу,

И еще важное: извинения на камеру не вытряхивают ведь из убийц или воров, или из нарушителей ПДД, или из мелких хулиганов. Наказание конкретно политическое, но и в политических делах не универсальное – извинений не требуют ни от лидеров, ни от знаменитостей, ни, между прочим, от опытных активистов, у которых перспектива посадки входит в базовый пакет их активизма в качестве понятного и не удивляющего риска. Извиняться на камеру должен именно слабый, случайный и ни в чем не виноватый. Сильных будут ломать иначе, а такое наказание – чтобы со слезами на камеру, – это для совсем простых людей, чтобы один извиняется, а другие смотрят и понимают – буду и я на его месте, могу быть, даже если ничего не сделаю.

Наказание незаконное, но при этом государственное. Часто ведь и видео публикуется не в анонимных каналах, а в официальных аккаунтах полиции или СК. Случай с метрополитеновской девушкой – странный и даже как будто беспрецедентный эпизод корпоративного (там на кону – не уголовное дело, а заявление по собственному, которое она, извиняясь, и подписывает) извинения, заставляющий даже заподозрить пиаровское желание медийно перебить случившуюся днем ранее скандальную аварию в метро, но это только доказывает нынешнее бесспорное значение жанра извинений, самого доступного в нынешних условиях способа испугать и деморализовать.

Традиция как будто не наша, и можно спорить, чеченская она или белорусская (у чеченцев поначалу было более причудливо – без штанов на беговой дорожке, а чтобы потоком и на фоне стены в отделении – это белорусы), но есть подозрение, что в обоих случаях первое слово оказалось за безвестным московским пиарщиком, которых и там, и там в соответствующие моменты хватало, и которые, вот уж в чем нет сомнений, могут скреативить вообще что угодно – а сам Кадыров вряд ли бы до такого додумался. Ну и вообще странно разделять их вот так по географии – понятно, что в Грозном теплее, а Минск более советский, но в целом-то сосуды сообщаются, и ценности и там, и там, и там буквально одни и те же, и концентрация не настолько уже и разная, да и если рассуждать исторически – разве не из кавказского бандитизма и вырос тот угрюмый сталинизм, на котором держится лукашенковская держава? У кадыровщины, лукашенковщины и путинщины природа одна, да и само явление одно и то же, пусть и в разных исполнениях.

Почему его символом стали именно публичные извинения – можно было бы подумать, что недостаток собственной правоты, очевидно, ощущаемый самой властью в каждый конкретный момент, заставляет ее даже не искать, а самой генерировать доказательства своего морального превосходства, а извинения обидчика – самое очевидное из таких доказательств. Но думать, будто у этих людей есть потребность в моральной правоте, было бы слишком комплиментарным для них допущением, нет, им ведь и важно, чтобы извинения так и выглядели – как будто выбитыми под пытками, чтобы вообще не было повода думать, что кто-то готов просить прощения искренне и от души. Сомнительно и то, что действия или слова, за которые у нас обычно извиняются, всерьез задевают чью-то чувствительную государственную душу – даже Рамзан Кадыров от сжигания Корана вряд ли страдает по-настоящему, в ролике с Журавелем это вполне отчетливо видно. Объектом наказания в каждом случае оказывается человеческое достоинство, и конкретные формальные поводы значения не имеют – речь ведь не идет о том, чтобы нанесенные (кому?) душевные страдания оказались скомпенсированы, перед нами самодостаточный процесс растаптывания личности, ради которого всё, вероятно, и затеяно, то есть вообще всё, все (включая, конечно, войну) действия российской власти, за которые ее принято ругать или ненавидеть, и никаких других мотиваций там и искать не нужно, нет их. Может быть, это и есть разгадка – власть им для того прежде всего и нужна, чтобы унижать и ломать, именно это приносит наслаждение и удовлетворение, и платить за свое наслаждение они готовы какой угодно ценой.

Очередной несчастный, которого они выволокут извиняться на камеру, пусть не думает, что он что-то неправильно сделал или сказал – это значения не имеет. Процедура, задуманная для унижения, давно никого не унижает и не позорит, и это наказание уникально в том числе и тем, что тот, кто ему подвергается, не может вызывать ничего кроме сочувствия вне зависимости от того, в чем его обвиняют, а унижают себя и позорятся как раз наказывающие.

16 октября 2023

Когда «наши голуби – их ястребы» на претензии с российской патриотической стороны отвечают, что Израиль в нынешней войне они поддерживают, потому что он жертва, а Россию в украинской войне не поддерживают, потому что она агрессор, это убедительный ответ, но все же слишком формальный. Да, Россия сейчас агрессор, и это извиняет нелояльность тех, кто не подписывался под желанием Путина уничтожить Украину – да, разумеется, но кто поверит, что будь Россия сама жертвой нападения, нынешняя антивоенная часть общества повела бы себя как-то иначе, включилась бы в кампанию официального патриотизма, стала бы плести маскировочные сети и донатить на беспилотники для российских военных. Нет, нет, и в этом случае общественный раскол был бы таким же, как и теперь, единственным отличием был бы другой набор аргументов за неимением главного (про агрессора).

Наверное, имело бы значение, кто именно напал. Или нет? Вот если бы Украина, самое очевидное – если бы 24 февраля прошлого года не российская армия пошла на Киев, а украинская, скажем, на Крым? Наверное, образовалась бы умеренная фракция, которая беспокоилась бы о мирных жителях полуострова, но можно догадаться, что на каждый такой голос приходился бы десяток тех, которые напоминали бы о границах 1991 года, о территориальной целостности и о том, что нынешние бои за Севастополь были предопределены еще в 2014 году; эту логику сейчас легче реконструировать, наблюдая за возвращением Азербайджана в Нагорный Карабах – когда стало ясно, что никакой немедленной этнической чистки не случилось,

А если бы Украина (ну, представим) пошла на Россию войной через ее законную территорию – условно, при очередном раунде перестрелок в Донбассе ответила бы стрельбой не по Донецку, а по Белгороду? Здесь сложнее, но в принципе – аргумент «где вы были восемь лет» легко бы стал работать в пользу Украины. Война началась в 2014 году, и, отрывая у Украины ее области, стоило, наверное, думать, что война может прийти и в российские регионы. То есть и в этом случае «за Россию» и «против России» были бы примерно одни и те же люди, все вполне очевидно.

Представить, что на Россию пошла войной какая-нибудь западная страна – это почти невозможно, но допустим; скажем, иракский вариант, заявление об исходящей от России угрозе и (давайте чтобы без третьей мировой, локальное что-нибудь) бои местного значения в приграничных районах где-нибудь на Северо-западе. Условно, натовская эскадра заходит и берет под контроль мурманский порт на том основании, что из него идет нелегальный трафик вооружений тому же ХАМАСу. Тут-то риторика «Отечество в опасности» сработала бы, объединила бы пропутинских и антипутинских россиян? Скорее всего, тоже нет, и, какими бы сомнительными ни были аргументы западного агрессора, для нелояльной части общества они все равно будут более убедительны, чем официальная российская риторика. Плести маскировочные сети и в этом случае стали бы только те, кто плетет их и в реальности.

А если более реалистичное – вот с тем же Карабахом. Допустим, азербайджанцы (как Саакашвили в 2008-м по официальной российской версии) начинают свой поход на Карабах расстрелом российских миротворцев, и тут уже трудно не вмешаться, российская армия вступает в войну на стороне армян и, конечно, застревает, война затягивается, нависает угроза вступления в нее и Турции, ну и весь известный нам набор военных сюжетов – «Вагнер», заключенные, а может, даже и мобилизация, – переносится на южнокавказские реалии. Патриотическая общественность, как ей и положено, болеет за наших мальчиков – а либеральная не болеет, и хотя симпатизировать Азербайджану вслух, наверное, было бы не слишком модно (представьте аватарки в фейсбуке – «Я азербайджанец»), требовать не победы, а прекращения огня и переговоров, скорее всего, стало бы антипутинским мейнстримом.

Также вполне реалистичное – на российском Кавказе какое-нибудь запредельное обострение, новая Чечня хоть в самой Чечне (неизвестно откуда взявшееся подполье убивает Кадырова и берет под контроль Грозный; немедленно выясняется, что местные силовики совсем не такие пророссийские, как положено было считать, и наблюдается массовый их переход на сторону имарата), хоть где-нибудь рядом (вот как в нулевые в Назрани или Нальчике, только не «пришли и ушли», а «пришли и закрепились»), и как бы все как когда-то – исламский терроризм, страшная угроза, теракты в тылу, и одним – вспоминать антитеррористическую риторику времен раннего Путина, другим – вспоминать тех же лет риторику антипутинскую, ничего нового.

Наконец, главный страх всех постсоветских (да и позднесоветских начиная, по крайней мере, с Даманского в 1969 году; и в этом-то даже в самые жесткие застойные годы были едины и советская власть, и ее оппоненты – см. «Письмо вождям» Солженицына или «Просуществует ли Советский союз до 1984 года» Амальрика) десятилетий – противостояние с Китаем. Сценарий такой войны несколько лет назад очень красочно написал Александр Храмчихин, у него все кончается плачевно для России, но в нашем случае существеннее восприятие, и пожалуй, только война с Китаем, то есть с заведомо более сильным и более опасным противником (агрессором) позволила бы относиться к России примерно так же, как западные общества и наша прозападная фракция относится теперь к Украине. Но и в этом случае фантастикой кажутся пророссийские заголовки «Медузы» – скорее уж возникли бы какие-нибудь другие поводы для критики, такая, скажем, риторика Стрелкова про «полностью провалилось» – в российско-китайской войне усредненный либерал протестовал бы против коррупции, мешающей победить, против неправильного ведения боевых действий и против чего-нибудь еще в том же духе. А сети плели бы те же, кто плетет их и теперь.

Понятно, что сослагательное наклонение в политике и само по себе жанр довольно дурацкий, а в вопросах войны и мира еще и безнравственный, но и поиски универсальных (кто на кого напал) объяснений нелояльности – не меньшая глупость и лицемерие. Почему российское государство не заслуживает того, чтобы быть на его стороне – ответ на этот вопрос писался десятилетиями, и это очень подробный ответ, в нем и политическая история страны с успешным подавлением любых проявлений демократии, и репрессивная политика, и Кавказ, и равнодушие к каждому конкретному гражданину, пренебрежение жизнями и правами, ценностный вакуум и самые циничные эксперименты и с национальной памятью, и с религией, и даже с сексуальными нормами, и много всего еще, бесконечное множество поводов ответить «нет» на любой зов государства, претендующего на то, чтобы быть Родиной, но растерявшего все свои права на этот статус. Быть против Российской Федерации нормально, даже если ты русский. Наши голуби часто оказываются их ястребами – о да, ужас. А еще, представляете, бывают люди, которые, не доверяя российскому суду, охотно судятся в других странах, или, шарахаясь от российской полиции, обращаются за помощью к полицейскому где-нибудь за границей. Наверное, это тоже лицемерие, заслуживающее того, чтобы показывать на него пальцем. Но, может быть, это называется как-то иначе. Лояльность граждан государство должно заслужить, и кто виноват, что Российская Федерация с этой задачей не справилась?

18 октября 2023

Наши современники, знакомые и родственники, пережившие Вторую мировую войну, в основном поумирали в последние двадцать лет или раньше, да и когда были живы, сохраненная ими память в лучшем случае была сосредоточена вокруг личного опыта, а обобщать и суммировать – это была прерогатива государственных институтов, всегда ангажированных и политизированных настолько, что принимать их выводы за чистую монету стало возможно только в наше время, в эпоху путинского победного культа, сила которого как раз в том, что людей, способных авторитетно сказать «нет, все было не так», не осталось в принципе. Исторический опыт ныне живущих, начинающийся у старшего поколения в шестидесятых-семидесятых – мирный, относительно благополучный, и самый масштабный исторический катаклизм, непосредственно соприкасающийся с нынешними биографиями – это 1991 год, демонтаж Советского союза, не настолько мирный, как было принято считать в девяностые, но и не настолько трагический, как это подразумевает путинское «крупнейшая геополитическая катастрофа»; серия локальных

В самом ремарковском у нас художественном высказывании о Второй мировой войне впервые (а это начало семидесятых, после войны – больше четверти века) прозвучал вопрос цены победного хэппи-энда, «мы за ценой не постоим», так уверенно, потому что просто, хэппи-энд уже позади, и цена выплачена, можно задним числом утверждать, что были готовы на любую, тем более что физическая возможность вообще говорить на эту тему осталась только у тех, кто сумел пережить катаклизм, и потомкам было передано заведомо оптимистическое послание, в котором любой трагизм и эмоциональный надрыв компенсировался даже не уверенностью – гарантией, что все закончится хорошо. Мирные люди, оглядываясь в прошлое, могли видеть только хэппи-энды, и эту иллюзию непрерывности счастливых развязок, эту ошибку выжившего передавали из поколения в поколение, каждое из которых становилось еще более мирным, чем предыдущее. Их (наша) уязвимость сегодня кажется главным свойством наступившей эпохи. Быть мирным человеком, когда нет мира – что это вообще такое, как это может выглядеть? Исключительно как «мирняк», то есть объекты случайных или неслучайных попаданий, потенциальные жертвы, и в любом случае те, от кого вообще ничего не зависит. В спорах со сторонниками Путина и его войны с самого начала было удобно спрашивать их об образе победы, которая им как бы нужна, но хитрость в том, что ни образа, ни ответа ни у кого нет, точнее, есть, но он настолько неприятный (при самом оптимистичном для Москвы развитии событий – овладение бесконечными пространствами выжженной земли, годы обиды и озлобленности, международная неустроенность, вообще ничего хорошего), что думать о нем никому не хочется, проще оставаться на войне. Теперь тот же вопрос и та же безвыходность оказываются применимы к ближневосточному сюжету, где погружение в ад уже за неделю оказалось настолько глубоким, что просто нельзя представить, как из него вынырнуть, и главное – что будет, когда вынырнешь. Единственный доступный теперь опыт настоящего окончания войны – совсем локальный, карабахский, но кто всерьез назовет картину входа в обезлюдевшие города счастливой? Мирные люди всегда представляли себе счастье как-то иначе. Вероятно, счастья в таких сюжетах вообще нет и быть не может. То еще открытие, но что делать, если настолько серьезных поводов для такого открытия у ныне живущих до сих пор не было?

О массовой выученной беспомощности как о политическом факторе у нас было модно говорить во времена Болотной, но и те события вообще-то показали, что между иллюзией своего участия в политическом процессе и объективным фактом беспомощности разумнее выбирать факт, и если тогда это было не всем очевидно, то события первой половины наших двадцатых повторяют тот же урок с еще большей убедительностью. Погружение в исторический катаклизм не сопровождается ни временным графиком, ни понятными результатами на выходе, большой удачей будет дожить до конца, возможность перевести дух, но и ее никто не гарантирует. Беспомощность – самое естественное и совсем не стыдное чувство в условиях катаклизма, а самоощущение участника исторических событий, от которого что-то зависит – ложное и вредное, избавиться от него – первый шаг к тому, чтобы дожить до того, когда это все кончится.

20 октября 2023

Война изменила все, и антипутинскую среду тоже, но совсем не так, как можно было ожидать год или полтора назад. Маятник тогда качнулся, а теперь как будто вернулся в равновесие, и снова, как годы назад, Навальный и Кац спорят о стратегии на выборах. Кто бы мог подумать, что так быстро все вернется в довоенное стойло – было ведь ощущение, что по-старому теперь нельзя, и вместо «умных голосований» говорить придется о каких-то более масштабных и серьезных вещах. О ревизии культурного наследия, о коллективной ответственности, о колониальной оптике, наконец. Ни о чем не доспорили, ни к чему не пришли, ничего не взлетело.

И Путин тот же, и оппонируют ему те же и так же. Что там с деколонизацией? Люди, которые были готовы за нее бороться, осели во второй политэмигрантской лиге, «конгресс свободных народов» или как там оно называется, никого не представляющее маргинальное жулье, вообще не заметное за спинами давних признанных антипутинских лидеров. За почти два года не появилось ни одной нерусской и немосковской фигуры, которая смогла бы встать в первый ряд оппонентов Путина пусть не вровень с Навальным и Кацем, но хотя бы как важный и незаменимый их союзник, объект их внимания. Не нашлось за многие месяцы войны того бурята, или ингуша, или татарина, чей голос вывел бы оппозицию из тусовочных рамок, наполнил бы реальным смыслом потенциально очень болезненную для режима антиимперскую идею.

Выйдешь, скажешь – «Россия для русских», – и договорить не дадут, загалдят вокруг – фашист, скандал, неприемлемо. Но зачем вообще что-то говорить? Есть ведь практика, есть реальность, и в реальности Путину только и оппонирует великорусская имперская оппозиция (шуточки про евреев оставим Владимиру Путину, так-то в общероссийском контексте и Максим Кац принадлежит к имперскому ядру, а не к деколонизаторам). В выдвинутом Навальным списке ЛОМов, которых предполагается опросить на предмет электоральной стратегии, многонациональную Россию представляет одна только Лилия Чанышева, да и та, как можно догадаться, сугубо формально – в российской политической системе координат она прежде всего навальнистка, башкирка в последнюю очередь.

Это Путин у нас лакец, удмурт

При этом ведь не скажешь, что в наших этнократиях нет своей оппозиции. Даже тоталитарному Кадырову оппонируют из-за границы Тумсо и Янгулбаевы. В Ингушетии были беспрецедентные протесты (по сути, лишившие власти Евкурова), обернувшиеся самыми массовыми в немосковской истории России посадками политзаключенных. Разгромлена независимая пресса Дагестана, но тех, кто ее читал – не пересажаешь же всех. Традиционно сильное национальное движение у адыгов. Якутия уже в годы зрелого путинизма не раз показывала свое умение говорить «нет» Москве. Потенциальных очагов оппозиционности хватает, но в большой антипутинский фронт они не складываются – и коллективный Навальный, и Кац, и кто угодно продолжают стоять к ним спиной.

Единственный за двадцать лет опыт взаимодействия между московскими оппозиционерами и национально-региональными силами – это середина нулевых и (работавшая, как тогда было принято думать, в интересах бывших акционеров ЮКОСа) Марина Литвинович, успешно политизировавшая движение матерей Беслана в Осетии. Показательно, что, когда Литвинович свернула бесланский проект, ее самый знаменитый местный союзник районный депутат Виссарион Асеев, оставшись без присмотра, встал на сторону российских властей в грузинской войне (сейчас он, впрочем, ведет свой фейсбук по-украински и на какую-то роль в родной республике, судя по всему, не претендует).

Конечно, преувеличением было бы говорить, что антиимперский тренд в российской политике провалился из-за равнодушия, неумелости (или тайной работы на Кремль) антипутинских оппозиционеров. Существеннее то, что главным союзником и другом всех «колонизированных» народов России был и остается путинский федеральный центр. Татарский или якутский националист, выбирая между антипутинской активностью, которая грозит ему тюрьмой, а то и смертью, и встроенностью в систему (участвуй в ничего не значащих федеральных ритуалах типа «Бессмертного полка», а сам пиши историю своего народа или переводи национальный эпос – пригодится), разумно выбирает систему. Многих в недавнем интервью Елены Милашиной смутило ее высказывание о том, что лучше бы Кадыров пожил подольше – без него центр уже по-настоящему погонит чеченцев на украинскую войну, и народ понесет те потери, от которых его как раз Кадыров сейчас и защищает. Милашиной стоит верить, и логика российского псевдофедерализма именно такова, что лояльность федеральному режиму для этнократических элит заведомо выгоднее, чем открытое оппонирование или саботаж, тем более что при любом ослаблении центра оперативный простор вплоть до сепаратизма откроется перед ними немедленно – перед назначенными Москвой лидерами, а не перед оппозиционерами. Но даже в случае крушения путинизма ждать парада суверенитетов не обязательно – опыт последних десятилетий убедительно доказал этнократическим региональным элитам, что российская «странная экономическая модель» по многим критериям подходит им больше, чем возможная независимость (скажем, как в нищем и прошедшем через гражданскую войну Таджикистане), и поэтому, скорее всего, постпутинская власть без труда сохранит или выстроит заново отношения и с Миннихановым, и даже с Кадыровым. И даже навальнисты, придя к власти, обнаружат, что надежнее не ставить во главе Башкортостана свою Чанышеву, которая еще неизвестно, справится ли, а договариваться с Хабировым – как когда-то Ельцин, а после него и Путин, договаривались с обком-обкомычами Шаймиевым и Рахимовым, о которых во время борьбы за власть вообще не думали. Наша империя самая устойчивая, деколонизация ей не страшна, потому что никому не нужна.

24 октября 2023

Можно было бы сказать, что люди, руководствующиеся в своей жизни практическими интересами, никогда не поймут тех, кто руководствуется идеалами, но хитрость в том, что способов безошибочно отличить одних от других не существует, и даже иррациональные шаги, по крайней мере, косвенно доказывающие идеализм, в действительности могут оказаться признаками должным образом замаскированного рационального расчета. Комсомолец едет на целину зарабатывать орден, диссидент выстраивает себе героическую биографию в расчете на эмигрантское благополучие, дон кихот сражается с ветряными мельницами в интересах конкурирующего мукомольного комбината – всякое бывает. В устоявшейся системе координат всегда будет достаточный простор для любых персональных стратегий. Любое движение, любой выбор подразумевает понятный набор потерь и приобретений, и, зная, чем они рискуют и что могут получить, все принимают свои решения, двигаясь по накатанным колеям, как капсулы в пневмопочте.

Зная, что плевок на тротуар в этих краях карается штрафом до ста рублей, и имея соответствующую сумму в кошельке, вы можете непринужденно шепнуть своей спутнице на прогулке – «Плюй, я угощаю», но представьте свою реакцию, если уже после плевка выяснится, что про штраф – устаревшие данные, и теперь плюющих сажают в тюрьму на годы. Отправляясь по этапу, кого вы будете винить – себя, спутницу, непредсказуемую систему, или, может быть, судьбу? А если уже после того, как вы смирились и отчаялись, откроется новая, неизвестная ранее возможность торга – скажем, свалить все на спутницу и уйти домой, уверены ли вы, что от предложенного выбора возмущенно откажетесь? Когда ситуация настолько бьет по интересам, идеалами, наверное, можно пренебречь. Именно так, по крайней мере, выглядит сейчас поведение многих вчерашних фрондеров – Арбенина выходит на сцену с провоенными активистами, до нее Рома Зверь ездит петь на фронт. У обоих когда-то была фига в кармане, и оба носили ее, зная, что она не помешает даже участию в правительственных концертах на Красной площади, а когда оказалось, что помешает не только тем концертам, но вообще всей карьере – можно было бы, наверное, и отморозиться, но большого смысла в этом нет, тем более что новые правила кажутся понятными – пройди через публичное унижение и пой дальше. Кто-то, конечно, осудит, но у них ведь нет права судить.

А если по последнему пункту есть сомнения – как, скажем, у профессора Сатановского, – то можно и отморозиться. Если карьера приводит тебя на позицию еврея, поддерживающего ХАМАС, логично пренебречь карьерой. Но и здесь ситуация слома. До него роль «агента мирового сионизма» в шоу у Соловьева несла некоторые риски – условно, какие-то твои бывшие студенты переставали с тобой здороваться, неприятно, но

Правила новые, а люди старые. Устроенная Путиным 24 февраля революция сверху поставила перед фактом всех. Самый успешный публичный лоялист Соловьев, чья лояльность когда-то позволяла ему закупаться недвижимостью на озере Комо, теперь и недвижимости лишился, и вынужден принимать награды от Дениса Пушилина. Знал бы он, чем все обернется – может, озаботился бы выходом на пенсию лет хотя бы пять назад. Галина Тимченко, которой ее GR-возможностей когда-то хватало, чтобы освободить Ивана Голунова из тюрьмы, стала маркированным врагом государства, руководителем «нежелательной организации», и в России ей грозит тюрьма – знала бы заранее, может быть, тоже бы постаралась что-то изменить в своей судьбе. Но никто ничего заранее не знал, и люди, которые даже когда-то могли видеть друг друга на «совещании у Громова», смотрят теперь друг на друга в оптический прицел, и про перспективы своего выхода из войны понимают, вероятно, еще меньше, чем какие-нибудь низовые вагнеровцы.

Такой опыт коллективной фрустрации, опыт массового слома судеб и жизненных планов можно сравнить только с 1917 годом, даже в 1991-м все было несравнимо безболезненнее. Такое трудно пережить, не меняя выражения лица, и когда все рушится, естественная реакция – злиться. Когда Сатановский обзывает Захарову, понятно, что сама она тут вообще ни при чем, и проклиная ее, профессор проклинает все эти полтора года. Ситуация отчаяния настолько всеобъемлющая, что не имеет значения, на кого и по какому поводу конкретно ты сейчас орешь – просто хочется орать, это первично. Нет уже ни идеалов, ни интересов, все примерно в одинаковой ситуации – получили совсем не то, что хотели, перспективы туманны, настроение ни к черту. Все споры и все конфликты, которые происходят сейчас, только так и стоит воспринимать – все уже разрушено, ничего уже не получилось, печальный конец, каким бы он ни был, один на всех, ну и в ожидании его только и остается, что орать – Сатановский на Захарову, старые либералы на Лазерсон, навальнисты на «Медузу» и так далее.

30 октября 2023

Российское государство, подыхая, тащит за собой остальных. Выход из путинизма – только на четвереньках. Управляемая архаизация за неполные полгода срезонировала дважды – в июне, когда Пригожин шел на Москву, и теперь, когда дагестанские трудящиеся озаботились расовой чистотой своей республики; это пока еще удивляет, но социальные привычки вырабатываются быстро, и за пределами всеобщего удивления – уже много такого (вырезанная семья в Волновахе, история Никиты Журавеля, без счета криминальных «ветеранских» сюжетов), что потрясло бы Россию ту, довоенную, по поводу которой, впрочем, уже давно сомнения, что она вообще существовала, и что не мы сами ее придумали, до какого-то момента успешно преодолевая невыносимость и омерзительность того, что было на самом деле.

Ожидание катаклизма, политического или исторического, так или иначе сопровождает всю постсоветскую историю России, в ней ведь никогда, даже в относительно стабильные нулевые, не получалось думать о завтра так, чтобы уверенность была сильнее опасений, и благополучная повседневность, достигая пика, каждый раз срывалась в некоторый угар, который только и возможен, когда понятно, что ничем хорошим все не кончится. Это странно, но ведь и сейчас события в Махачкале воспринимаются скорее как признак будущей (возможной, не гарантированной) катастрофы, а не как собственно катастрофа. Опыт прошлых черных лебедей, в том числе довоенных, свидетельствует, что они пролетают куда-то и исчезают, и даже чтобы перечислить их теперь, нужно обращаться к новостному архиву, на память ничего не приходит. И, видимо, здесь и объяснение – странно ждать и бояться того, что давно уже наступило, катаклизмы (в том числе самые хрестоматийные – «Титаник», Чернобыль, что угодно) всегда оказываются растянуты во времени, и чем масштабнее беда, тем непонятнее, когда она началась и чем она в принципе может закончиться.

Сама идея путинского государства всегда была основана на эксплуатации худшего в человеке – нажива, насилие, обман, – и странно было бы, если бы многолетний эксперимент со злом привел в конечном итоге к какой-нибудь гармонии. Войну можно было бы считать пунктом назначения – дошли до нее, и хуже не будет, но именно когда сама Россия стала тылом, вдруг оказалось, что самое интересное и происходит в тылу, и судьба страны решается на самом деле не на полях сражений, а в том пространстве допустимого (в политике, в правоприменении, в человеческих отношениях, да даже и в быту), которое, подстраиваясь под военные нужды, меняется, упрощается, обнаруживая в какой-то момент, что возможно вообще все.

До какого-то момента было можно говорить о несостоятельности российского государства, да и сейчас вон сколько голосов, недоумевающих, куда смотрели Росгвардия и МВД (где же, как говорится, наша армия) – логика, в общем, та же, что и у критиков Шойгу, предъявляющих ему претензии по поводу того, что он воюет плохо, как будто если бы воевал хорошо, кому-нибудь было бы лучше. Нет, станцию «несостоятельность» они проехали давно, и, скорее всего, вообще не помнят, стояла ли перед ними когда-нибудь задача вести себя так, чтобы гражданин чувствовал себя уверенно и спокойно; всегда речь шла прежде всего об удержании власти и подавлении конкуренции, и, вероятно, в какой-то момент обнаружилось, что лучшей защитой от протестных или внутриэлитных угроз будет хаос, в котором некому и не за что даже зацепиться, чтобы устоять – не говоря о том, чтобы всерьез этому хаосу оппонировать. По крайней мере, именно демонтажу той стабильности, которой когда-то было принято гордиться, государство посвятило немалые усилия в течение всего прошлого десятилетия, и стихийность дагестанских событий никак не противоречит тому, что это и было целью – чтобы в само устройство страны интегрировать непрерывный катаклизм, не оставляющий для гражданина вообще никаких возможностей в его отношениях с государством, а политическую ловушку вообще-то можно уже и заметить – интересуясь, куда смотрит Росгвардия, вы соглашаетесь с тем, что ваш государственный идеал состоит в том, чтобы над каждой душой стоял росгвардеец.

И вот этого точно нужно всеми силами избегать. Каждый эпизод наподобие махачкалинского делает недействительными все прежние представления о рисках и возможностях внутри России, и вместо бессмысленного поиска (который и сейчас идет – все вдруг задумались, как быть с Кавказом, и идей

Все давно известные и не раз обсужденные проблемы государственного устройства России в диапазоне от коррупции до многонационалочки – это ведь и не проблемы вовсе, это основы, любая попытка их решения будет форсированием катастрофы, и реальный гражданский выбор сегодня – между адом путинским и адом постпутинским. От этого выбора нужно уклоняться всеми доступными способами. Посмотрите на дагестанцев – они не уклонились, и как теперь выглядят?

1 ноября 2023

Израильская делегация в ООН надевает на себя желтые звезды, не понимая, как выглядит со стороны. Так в путинской России когда-то входили в повседневный обиход гимнастерки времен ВОВ, сначала на поп-артистах, на участниках нашистских акций, потом вообще на ком попало вплоть до младенцев, ну и понятно, что прежнего (без преувеличения сакрального) отношения к этой форме уже не вернешь, паста в тюбик не засовывается. Израильтяне, очевидно, только в начале этого пути, и это раздражает – память о Холокосте не подразумевает автоматического одобрения наземной операции в Газе, а если все-таки подразумевает, тем хуже для памяти, которая, став частью текущего политического контекста, в нем же и останется, и к новому изданию дневника Анны Франк следующий издатель будет вынужден добавлять такое же предисловие, как во времена BLM к «Унесенным ветром» – мол, несет на себе недопустимые в наше время черты своей эпохи, имейте в виду. Желтые звезды тускнеют, очевидные вещи перестают быть очевидными, все как всегда.

Антисемитизм, конечно, по-прежнему категорически неприемлем для любого приличного человека, но сам список категорически неприемлемых вещей имеет свойство расширяться. В этом октябре мы увидели, что для приличного человека неприемлема и израильская военная бескомпромиссность. Можно, наверное, совмещать две неприемлемости, но получается как в анекдоте – «ненавижу расизм и негров», – а поскольку впечатления от происходящего вокруг Газы более свежи и вообще кажутся принципиально новыми, неприемлемость израильской политики оказывается сильнее привычной и потому скучной и даже необязательной неприемлемости антисемитизма, и после все еще желательного «я не антисемит» все чаще напрашивается какое-нибудь «но», которое, как известно, само по себе отменяет все, что говорится до него.

Разумеется, интеллигент, западный или наш, никогда не одобрит ни махачкалинскую толпу в аэропорту, ни бесхитростное «Смерть Израилю» на европейских митингах, ни программные требования ХАМАСа, но это ведь и не требуется – каждый занят своим делом, а прямую связь между интеллектуальным неприятием израильской политики и сожженным кладбищем в Вене не установит ни один суд – неприятие отдельно, кладбище отдельно. Но причинно-следственные дела – это вообще для ценителей (которых в наше время чаще называют конспирологами), и Бог бы с ними. Чем бы это ни было вызвано, фактом ведь быть не перестает – антисемитизма, да такого, о котором до сих пор можно было только в книжках прочитать, за этот месяц стало не просто больше, он родился заново. Те же кладбища, допустим, и раньше время от времени оскверняли, какие-нибудь скинхеды, которых по умолчанию все ненавидели, а в новой системе координат уже и нет повода ужаснуться сожженному кладбищу – пустяк ведь на фоне того, что творит израильская военщина. И вдруг оказывается, что на этом фоне слишком многое уже пустяк, и значит – это же слишком многое оказывается вдруг допустимо.

Как и с другими ноу-хау современных левых, наш советский опыт выглядит одновременно и пугающе сходным с тем, что есть теперь, и совершенно не убедительным для тех, в чьей картине мира все плохое, что было у нас, растет не из левой идеи, а из наших особенностей вплоть до векового рабства. Зумеры изобретают свои «Антисионистские комитеты советской общественности» (наш создали при Андропове, сорок лет назад) и если лозунг против военщины благодаря Галичу и анекдотам возрождению, кажется, не подлежит, то борьба с сионизмом, на которой у нас поколения лекторов и агитаторов съели множество собак, выглядит вполне актуально, а о том, что искусственная антисионистская риторика, смещаясь к низам, делается естественной антисемитской, думать пока не получается – на самом деле не хочется, как не хотелось и советским антисионистам (а там кто заседал – и Райкин, и Элина Быстрицкая, люди тоже самые приличные) думать о том, что их рафинированность и жесткая привязка к внешнеполитическим делам оборачивается «жидовской мордой» в очереди у гастронома. Удивителен консенсус по поводу того, что такого сейчас можно избежать – да как вы избежите, когда мировой законодатель антисионистских мод – не вы, а ХАМАС, которому и дела нет до ваших европейских комплексов, порожденных двадцатым веком, и та смерть, которой он желает Израилю и его людям – это именно смерть, совсем не дипломатическая и не военная, а буквальная, которая всегда будет сильнее любых необязательных оговорок – «я не антисемит, но».

На наших глазах табуированный в последние восемьдесят лет антисемитизм утрачивает свою табуированность, его неприятие делается факультативным, и если кто-то надеется удержать табу в прежнем состоянии – ну попробуйте вспомнить, кому и когда такое удавалось, дохлый номер. Побеждает всегда тот, кто от табу избавляется, это, в общем, и есть прогресс, и если кто-то думал, что прогресс отменяет только вредные и бессмысленные реакционные табу – ему теперь придется доказывать, и прежде всего себе, что и возвращение антисемитизма в пределы допустимого вполне прогрессивно, в самом деле, это же ненормально, когда ненависть именно к одной конкретной этнической группе проходит по отдельной категории, зажились евреи со своей привилегией, и ее лишение – такой же шаг к справедливому устройству мира, как и, скажем, борьба с расизмом, а все издержки, которыми этот прогресс чреват, издержками и останутся. Погромы будут – сейчас в этом можно быть практически уверенным. Евреям (европейским, американским, нашим) стоит бояться, стоит искать способы защититься, а для других и прежде всего для интеллигенции западных народов, включая русский, как и сто лет назад, новая историческая реальность становится тестом на человечность, который, конечно, будет провален, а отчасти и уже провален. Как и в России с

6 ноября 2023

Украинские власти спорят с утечками о недовольстве Запада Украиной и о скорой заморозке конфликта, но не сказать, чтобы это у них получалось сколько-нибудь убедительно. Собственно, слухи о скором конце войны сейчас – единственный информационный повод, с которым Украина имеет шансы прорваться на первые полосы через заслоны ближневосточной тематики, и единственной сенсацией, за которой по-прежнему зарезервированы экстренные выпуски, кажется возможность переговоров и прекращения огня. Ждать чего-то такого стало вдруг логичнее, чем ядерного удара или просто («просто») какого-нибудь коренного перелома. Война кончается – так это выглядит по состоянию на начало ноября 2023 года.

Кто ждал мира, кто был против войны, тот теперь имеет возможность сверить свои желания с реальностью. Станет ли остановленная война воплощением чьей-нибудь мечты? Очевидно, нет. Тех, кто болел за Украину, тех, кто желал ей победы в единственном знакомом нам виде (как в 1945) – такой мир разочарует. Ни границ 1991 года, ни падения путинского режима, ни парада «Азова» в Москве, ни, кажется, даже репараций. Единственный успех – прошлогодний: сохраненное украинское государство и отогнанные от столицы захватчики. Цена – десятки тысяч погибших, потерянные пространства, разрушенные города, а еще – на годы вперед разговоров о предательстве западных союзников и о том, как вообще быть дальше. Выборы, которые Зеленский, очевидно, проиграет. Новая власть, которой вообще непонятно с чего начинать. Потерянное поколение, всеобщее чувство недовоеванной войны, споры о том, что нужно было делать, чтобы все вышло как-то иначе. Недавно узнали, что на фронте погиб Юрий Глодан – тот, чьих жену и дочку в Одессе полтора года назад убила российская ракета. Заключат завтра мир – и кто (и кому) объяснит, за что они все отдали свои жизни?

Не в порядке утешения, конечно (да и кому оно нужно – от нас), но все же – если так и держать за образец советскую победу сорок пятого года, то стоит помнить и том, каким проклятьем для страны она стала. Торжество сталинизма и у нас, и в Восточной Европе, новые казни и новые, несравнимые с довоенными, лагерные этапы, деклассированные фронтовики и те бенефициары победы, о которых до мая сорок пятого никто, кажется, не думал – золотые погоны офицеров МГБ, холуи со Сталинскими премиями, воспрянувшая и утвердившаяся в своем всевластии партия. Сталинские послевоенные восемь лет – самая жуть нашей истории, как будто недолгая, но ведь и все следующие десятилетия, включая и нынешние путинские в России – даже если вы не воспринимаете всерьез (вот сейчас – кто воспринимает?) удерживаемую Кремлем победную индульгенцию, он-то все равно будет пользоваться ею, невзирая вообще ни на что.

Никто Украину с Советским союзом, конечно, не уравнивает, но самодовольство победителя от масштабов не зависит. У вернувшего границы 1991 года Зеленского был бы шанс стать первым в новейшей истории полноценным украинским автократом; скажешь что-нибудь против, и со всех сторон – ты что же, ты что, не ценишь нашу победу? И дальше третий президентский срок, четвертый. Ну и да, с этими границами – как будто для наглядности именно сейчас нам дана картинка обезлюдевшего бывшего Степанакерта, пусть не как прямой образец, но, по крайней мере, как один из пределов допустимого для Симферополя или Донецка, куда пришли бы наводить порядок победители, а на все жалобы ответом было бы что-нибудь про Бучу или про Бахмут, мол, там ведь несравнимо хуже было, вот и терпите.

Это очень нехорошая и некрасивая формула, но если совсем между нами – самодовольство и святость несовместимы, а лучший способ израсходовать добытое в бою и в страдании моральное преимущество – конвертировать его в политический ресурс или еще во что-нибудь такое, о чем никто не думает под обстрелом. Прервать войну, не дожидаясь границ 1991 года – значит, избежать не только новых смертей, но и той (назовем ее алиевской, раз уж вспомнили Степанакерт) радости, от которой живому человеку не по себе. То, что было экзистенциальным вопросом, вопросом выживания, Украина уже отвоевала. То, что сверх этого – портит характер и счастья не приносит.

Слова о самодовольстве победителя, разумеется, в той же мере применимы и к России, но с ней все гораздо проще – и так давно понятно, что выгнав Путина из Ирпеня, Изюма и Херсона, украинцы лишили его перспективы исторического триумфа, памятников на площадях и чего там еще ему хотелось вплоть до богатств, на которые он, очевидно, также претендовал. Это все и так понятно, но речь ведь не только об этом. Была и другая мечта, противоположная, чтобы эта война надорвала режим, чтобы все посыпалось, чтобы Путин ушел бесславно, уступая место какой-то новой свободе на руинах. Теперь ясно, что не сбудется и эта мечта. Всему, что могло рухнуть – тихо и долго гнить. Политзаключенным сидеть до конца, да и новых еще будет много, тем – готовиться. Деколонизаторам и могильщикам Путина – оставаться в пожизненной эмиграции, дичать, грызясь друг с другом за уменьшающиеся ресурсы, искать новые идеи и занятия вплоть до таких, от которых сегодня они еще брезгливо отворачиваются. Обывателю – ждать нового альбома Шамана, а для детей подыскивать тот отряд «Юнармии», где командир подобрее. Жителям «новых территорий» отвыкать от кавычек, оформлять российскую пенсию, Пушилину и Сальдо – надеяться на отставку без тюрьмы; на площади Нурмагомеда Гаджимагомедова (это в честь которого Путин лакец) в Донецке поставят ему памятник. Новым главой Чечни станет Адам Кадыров.

Это действительно было, с поправкой на все опасения, очень соблазнительно – чтобы одним украинским ударом все вот это оказалось разрушено навсегда, чтобы и духу не осталось, но, видимо, даже такое грозное чудо нужно как-нибудь заслужить. Чашу путинского ордынского выбора придется допивать до дна, и никуда от этого не деться. Может быть, наши будущие выпускники престижных китайских университетов, вернувшись лет через двадцать в Россию, составят новую протестную элиту и что-нибудь придумают в плане избавления от девяностолетнего (но все еще бодрого) Путина, но такие надежды лучше пока держать при себе; время показало, что надежды вообще лучше держать при себе, любые.

8 ноября 2023

История первой западной публикации «Доктора Живаго» на русском оставалась нерасследованной до начала XXI века, и честь открытия здесь принадлежит знаменитому журналисту радио «Свобода» Ивану Толстому, который в своем документальном детективе «Отмытый роман Пастернака» описал драматические события 1958 года, когда самолет, в багажном отделении которого ехала в Италию рукопись Пастернака, экстренно посадили на Мальте, чтобы оперативники ЦРУ смогли сфотографировать все страницы книги и немедленно отправить полученную копию в типографию – иначе Нобелевский комитет не смог бы наградить Пастернака, в зачет идут только книги, изданные на языке оригинала. Чуть позже американец Паоло Манкозу в своей монографии «Контрабандисты, бунтари, пираты» исследует судьбу всех машинописных копий рукописи Пастернака и подтвердит роль ЦРУ в организации первого русскоязычного издания. Увлекательная игра на стыке литературоведения и политической истории – сюжет заведомо не массовый, только для ценителей; книга Толстого вышла в 2009 году, поклонники Пастернака пообсуждали, да и забыли, и даже теперь в новых обсуждениях судьбы «Доктора Живаго» расследования пятнадцатилетней давности не всплывают.

А что за обсуждения – на днях поэт Герман Лукомников на выставке в центре Андрея Вознесенского обнаружил такую табличку у экспозиции, посвященной Пастернаку: «В 1957 году роман «Доктор Живаго» был опубликован на итальянском языке. Рукопись романа попала сперва в британскую разведку, затем была передана в ЦРУ. Роман был высоко оценен американской разведкой, и было принято решение издать роман на русском языке. В 1958 по заказу ЦРУ роман был издан в Голландии небольшим тиражом, в первую очередь, для пользования агентурой ЦРУ в Европе. В 1959 году тиражом уже 9000 штук роман был издан несуществующим парижским издательствомSociété d’Edition et d’Impression Mondiale.Издание было выполнено в карманном формате и, по задумке американских спецслужб, распространялось среди советской молодежи, приехавшей на Всемирный Фестиваль молодежи и студенчества в Вене». Допустим, конкретный выставочный клерк, которому поручили сделать табличку, быстренько прогуглил, что-то нашел и переписал, нет большого скандала. Но тут оказалось, что и в последнем издании российского книжного гиганта «Эксмо» большими буквами на суперобложке написано почти то же самое (только вместо Вены – Брюссель): «Первую русскоязычную версию «Доктор Живаго» (подготовленную при содействии американских спецслужб) раздавали бесплатно на выставке в Брюсселе, что вызвало недовольство советских граждан и властей. 23 октября 1958 года Борису Пастернаку присудили Нобелевскую премию по литературе».

Через две точки уже можно провести прямую – и, как известно, только одну, ну и понятно, куда она ведет. Если не подозревать сговор между издательством и выставкой (да и откуда ему взяться) и не фантазировать по поводу централизованно спускаемых в культурную сферу методичек, мы видим, что участие ЦРУ как самый важный, самый существенный эпизод биографии пастернаковского романа – это уже данность, общее знание. А поскольку известно, откуда и когда это знание взялось, то между точкой А, в которой Толстой написал про посадку на Мальте, и точкой Б, в которой об этом пишут на обложке массового издания, наверное, должны быть какие-то промежуточные звенья, способствовавшие превращению необщего знания в общее – условно, телепередача Малахова, или какой-нибудь бестселлер в духе Дэна Брауна, или кино с Данилой Козловским, или хотя бы речь Путина – то есть что-нибудь такое, благодаря чему о роли ЦРУ в судьбе «Доктора Живаго» узнали бы все. А такого эпизода как раз и не было, есть точка А, точка Б, а между ними – ничего.

Хотя – ну как ничего. Все ведь понимают, что на самом деле находится на нашей временной шкале между 2009 и 2023 годом, и, перечисляя особенности прожитого времени, никто, конечно, не вспомнит никаких особенных литературоведческих или исторических дискуссий о Пастернаке, их нет даже в самом длинном списке главных событий полутора десятилетий. Зато есть политический контекст и многолетние успешные государственные старания по превращению внутрироссийского противостояния в международное – самым ярким символом этой манипулятивной игры, очевидно, стоит назвать феномен иноагентства, когда критики режима уже практически по умолчанию провозглашаются проводниками иностранных интересов на зарплате, но вообще много всего было – и независимую прессу громили в том числе с помощью ограничений для иностранных инвестиций в медиа, и оппозицию репрессировали, объясняя это «анатомиями протеста», и даже на украинском фронте, если послушать официальную риторику Москвы, Россия воюет совсем не с украинским народом, а с НАТО.

Пересказывая всю современную историю на языке российско-западного противостояния, власть привела в движение в том числе и те пласты, о которых и сама не думала. Все события и явления, без которых нас невозможно представить, а еще сложнее понять, оказываются помещены в «геополитическую» систему координат, и все прежние привычные представления обо всем начинают трещать по швам, в том числе и «Доктор Живаго» из классического шедевра русской прозы превращается в артефакт Холодной войны – не потому, что кто-то специально распорядился по этому поводу, а потому, что в координатах позднего путинизма прикосновение ЦРУ к рукописи оказывается более важным, чем то, что имел в виду сам Пастернак, и то, кем он был для русской литературы. Об этом становится известно из выставочных и книжных аннотаций, и это убедительнее, чем если бы какое-нибудь заявление о Пастернаке сделал Путин (или Нарышкин, или Мединский) – коллективное бессознательное низовых исполнителей впечатляет сильнее, чем любые слова, произнесенные сверху. Превращение Пастернака в персонажа российско-западного конфликта со стороны геополитического противника происходит само собой, и легко представить себе, что рано или поздно встанет вопрос и о Солженицыне, чей иммунитет, основанный на личных контактах с Путиным, слабеет год от года, а дальше, наверное, Бродский, который хоть и написал известные стихи про Украину, все-таки остается уехавшим на Запад антисоветчиком – то есть, по нынешним понятиям, врагом.

Об этом никто, кажется, не думал, но антизападная радикализация российского государства естественным образом влечет за собой буквальный демонтаж культуры не только применительно к современникам (в нашей-то традиции это вообще не проблема, гений и должен быть гонимым, а потомки переосмыслят и оценят), но и вообще. Все, кто подвергся государственной отмене в эти полтора года и раньше – люди не из вакуума, и, говоря, допустим, о Быкове, стоит помнить, что он едва ли не самый знаменитый биограф того же Пастернака, Гребенщиков – выходец из той же ленинградской неофициальной культуры, что и Бродский или Довлатов, и даже попсовая Пугачева была первым популяризатором стихов Мандельштама, исполняя песни на его стихи еще в те семидесятые, когда широкая публика не успела открыть его заново. И оказывается, это утопия – отменить Быкова, не трогая Пастернака. Обязательно придется разбираться

Параллельно уходу в зону риска потенциально враждебной культуры, идет и, если так можно выразиться созидательный процесс – если антисоветчики снова делаются врагами, то логично выглядит и реанимация советских идолов. Пусть ее визуальным символом будет возводимый в Кунцеве памятник «Молодой гвардии» работы Михаила Баскакова – выдержанная в эстетике конца сороковых многофигурная композиция станет не только очередным эпизодом похорошения Москвы, но и продолжением реабилитации романа Александра Фадеева, год назад (по просьбам, разумеется, общественности ЛНР) возвращенного в обязательную школьную программу, и что может быть логичнее – в новых политических реалиях настоящей литературной классикой (опять же – сама собой, без какого-то концептуального замысла) может быть только многократно переписанная в том числе по персональному указанию Сталина беллетризированная версия пропагандистского мифа в исполнении литературного чиновника. Здесь есть какая-то беспощадная логика – даже если (и особенно если!) ты именно защитой культуры объясняешь свои неототалитарные практики, то вместо Пушкина и Толстого (и чем там еще когда-то хотелось гордиться) в руках у тебя останется только томик Фадеева.

Фадеева, который «в течение многих лет страдал тяжелым недугом – алкоголизмом, который привел к ослаблению его творческой деятельности, и в состоянии тяжелой депрессии, вызванной очередным приступом болезни, покончил жизнь самоубийством». Играли в сталинизм, ну и играйте – только помните закон сталинизма: других писателей у вас нет. Ни Пастернака нет, ни Пушкина, вообще ничего.

10 ноября 2023

Владимир Путин по сарафанному радио обратился к россиянам и сообщил о своем решении удерживать мобилизованных на фронте до самого окончания войны. Про сарафанное радио – не преувеличение; Путин, не имеющий привычки смотреть нации прямо в глаза и не любящий и не умеющий брать на себя ответственность за что бы то ни было, по такому, в общем, судьбоносному вопросу сам не стал ничего заявлять публично, и первоисточником новости о перспективах мобилизованных со ссылкой на Путина стал военкор Сладков со своим телеграм-каналом. Сладкову, который по работе как раз солдатам в глаза смотрит регулярно, очевидно, неловко, и он бормочет – «Очень непростая тема, очень». Накануне несколько жен и матерей мобилизованных с плакатами типа «Пора домой» и «Справедливость – это дембель» приняли участие в праздничном (7 ноября) митинге КПРФ, и выступление Сладкова («набирать новых, готовить, вооружать и одевать, а опытных отпускать домой – это не по-государственному») – это как бы ответ этим митингующим, обратная связь. Человек пятнадцать на митинге, ответ в телеграме – совсем камерный информационный сюжет, ниже радара, никто и не заметит, если специально не станет искать.

21 сентября 2022 года – день до сих пор не забытый, и первые эмоции того дня до сих пор не кажутся преувеличенными или избыточными. Война действительно именно тогда по-настоящему проникла во всероссийскую повседневность, разделила ее на до и после, одних сделала солдатами, других – «релокантами»; третьих, конечно, все равно больше – тех, кого не забрали на фронт и кто никуда не уехал, но и им в опустевшем тылу как жить по-прежнему? Пропаганда давит именно на это, вспомните ролики с таксистом и охранником, мол, как не стыдно здесь торчать, пока другие воюют, и даже интересно, убедила ли именно эта аргументация кого-нибудь пойти записаться контрактником – ролики буквально взывали к совести, но именно в нынешних российских реалиях совесть – последнее человеческое свойство, которое хоть как-то может быть соотнесено с лояльностью государству. Государство много лет нескрываемо и настойчиво апеллирует именно к бессовестности, и ставший именно в эти дни более громким (из-за истории с кемеровским убийцей Канюсом, которого помиловал Путин) разговор о преступниках, возвращающихся до срока домой через фронт, этот принцип наглядно иллюстрирует – нет такой совести, которая может привести человека в один строй с Канюсом, тут надо как раз, наоборот, немножко расчеловечиться, чтобы убедить себя, что все в порядке и что именно так и выглядит патриотический долг.

Хотя – кто сказал, что патриотический долг обязательно должен быть чем-то добрым и нравственным? И уж с российским-то государством в этом смысле все вполне очевидно. Собственно, решение удерживать мобилизованных на фронте до конца (войны или жизни) выворачивает наизнанку исходный посыл той рекламной кампании, которая давила на «они там, а ты здесь» – то, что было упреком, теперь становится призывом к благодарности и лояльности. Равнодушие тыла становится теперь политическим союзником Путина. Старое доброе «умри ты сегодня, а я завтра» снова оказывается лучшей социальной технологией. Мобилизованных ведь не так много в масштабах страны, даже если не верить официальной цифре в триста тысяч, порядок все равно плюс-минус такой, даже миллиона и близко нет. Весной Путин планирует переизбраться, все понимают, что в предвыборный период непопулярные меры нежелательны, и ротация мобилизованных, подразумевающая новую массовую мобилизацию, сейчас политически невозможна. Это значит, что закрепощение тех, кто уже мобилизован, становится гарантией неприкосновенности тех, кто в тылу, и именно это предмет сделки – миллионам немобилизованных можно не бояться фронта как минимум до марта, а оплачивать это будут те сотни тысяч, которые не вернутся домой (кто-то – вообще никогда не вернется). Год назад пропаганда предлагала стыдиться этого и присоединяться к армии, теперь стыдиться, получается, нечего – главное, не думать о тех, кто остался на фронте на второй год. Сладков радовался, что жен не разгоняют – а чего их разгонять, требование ротации заведомо непопулярное и безопасное для власти, они ведь не требуют остановить войну, они хотят, чтобы мобилизовали тех, кого до сих пор не трогали, и значит, никогда не найдут массовой поддержки.

В отличие от сентября прошлого года, когда за вычетом уехавших миллионы мужчин в России оказались втянуты в лотерею – одних заберут, других нет, – теперь никакой лотереи нет, государство закрепляет разделение на чистых и нечистых. Мобилизованное меньшинство – отрезанный ломоть, ими можно пренебречь и с электоральной, и вообще с протестной точки зрения; их просто нет, забыли. Немобилизованное же большинство также ставится перед фактом, как будто более приятным – их никуда не заберут еще как минимум полгода, – но в действительности это положение может быть приятным только в том случае, если к нулю сведена эмпатия и солидарность. Решение Путина ставит спокойствие немобилизованных в прямую зависимость от обреченности тех, кто на фронте. Именно сейчас неразрешимым делается давний вопрос, какими глазами после войны будут смотреть

15 ноября 2023

Говоря о недопустимости альянсов с иностранными игроками во внутренних конфликтах, у нас обычно строят систему аргументации на моральной основе – гоголевское «помогли тебе твои ляхи» потому так и любили в СССР, что сентиментальная история Тараса Бульбы бьет непосредственно по эмоциям, не подразумевая вообще никакой рациональной составляющей. При этом рациональное ведь гораздо убедительнее и гоголевских образов, и советских лозунгов про «предательство» (во многих случаях просто абсурдных, если иметь в виду, что после 1945 года предателями довольно часто объявляли и отправляли в лагеря тех, кто никогда не был гражданином СССР и был захвачен красной армией в европейских походах). Судьба человека, связавшего свои личные или политические планы с чужим правительством, заведомо печальна не потому, что он пересек какую-то незримую грань добра и зла, а потому, что, когда сотрудничество основано на временном совпадении интересов, при любом их расхождении первой жертвой окажется именно тот, кто надеялся на что-то большее, и чья уязвимость как раз и основана на чрезмерной зависимости от внешнего союзника. Антибольшевистские силы в российской гражданской войне (и персонально Колчак, именно союзниками и отданный большевикам на расправу), и люди, выбравшие после 1941 года немецкую сторону и пожалевшие об этом задолго до конца войны, и те, кто в 1945-м рассчитывал на невыдачу из Лиенца и Юденбурга – но чтобы не зацикливаться на нашей советской версии закона Годвина, добавим сюда, например, и тех украинских граждан, которые, недовольные Киевом и майданом, решили однажды переприсягнуть Российской Федерации, ну и до сих пор, кто выжил, не пришли в себя от достигнутого эффекта – тем более что ничего еще не закончилось, и сколько еще впереди разочарований и катастроф.

Тут ведь в том и дело, что альянс с чужим правительством в противостоянии со своим прежде всего неэффективен и заведомо провален. О его аморальности можно спорить (против иных правительств – хоть с чертом, это правда), но что почти бесспорно – минимальные шансы на успех в таком альянсе, и не просто минимальные, но основанные на том, что союзник может и захотеть от тебя избавиться, да не сумеет по какой-то не зависящей от него причине. А если такой причины не будет – в следующей серии наблюдай, как прежние враги начнут налаживать отношения, и радуйся, если наблюдаешь за этим с обочины, а не из-за решетки и не из могилы.

Размытая грань между государством и Отечеством – да, это проблема, и очень часто выходит так, что никакого зазора между «то березкой, то рябиной» и лагерными вышками не остается, укрыться не получается, и в какой-то момент с Отечеством приходится распрощаться. Искать новое в такой ситуации – нормально, ничего стыдного. Но выбор нового Отечества – это все-таки как у тех уроженцев России, которые сегодня в рядах израильской армии воюют с ХАМАСом, или у тех обычных обывателей с новыми паспортами, которые давно перестали следить за российскими новостями. Политические активисты российской эмиграции по этой категории не проходят. Они остались в России, пусть и не телесно, они не признали поражения во внутрироссийском конфликте, они рассчитывают на реванш и исходят из того, что в этом реванше вместе с ними будут новые союзники – те, которые принимают их теперь в своих столицах, и чье воспитание позволяет им вести себя так, чтобы никто не прочитал на лице даже не риск, а твердую перспективу возобновления отношений да хоть бы и с самим Путиным (с его преемниками – вообще сто процентов). Все скандалы, сопутствующие нынешней войне – как с Каей Каллас, или как в прошлую войну с шоколадными фабриками Порошенко в России, – не аномалия, а вполне естественное состояние дел, когда всемирное братство элит, основанное и на интересах, и на ценностях, всегда будет сильнее даже ими же самими декларируемых правил; собственно, сама по себе принадлежность к элите первым своим признаком имеет приоритет собственных правил и интересов над теми, которые предлагаются всем остальным.

И кто скажет, что здесь есть какая-то сенсация, какое-то невероятное открытие – нет же, все вполне очевидно. Тем удивительнее, что для антипутинского мейнстрима с начала войны именно эта стратегия, почти гарантированно провальная с точки зрения политических перспектив, стала как будто обязательной. Политики и интеллектуалы, чьим приоритетом оказалась вдруг помощь в составлении санкций против рядовых граждан, медиаменеджеры, бросившиеся перенастраивать свои бизнес-модели так одинаково, что и медиа их стали одинаковыми, «иновещательными». Искали разгадку, она на поверхности – да, очевидно, слишком многие из тех, кто декларировал свои надежды на прекрасную Россию будущего, на самом деле никаких планов с ней не связывают, да и это было бы нормально, если бы на кону стояло что-то серьезное, ну условно – чтобы Владимир Милов в мировом истеблишменте занял место рядом с Хиллари Клинтон, или чтобы «Холод» конкурировал с «Нью Йорк Таймс», но нет же – речь ведь идет о борьбе за право быть расходным материалом, разменом в будущем торге с Москвой, и субъектом этого торга так и будет та российская номенклатура, которая пока остается субъектом противостояния. Можно представить себе отечественного ученого хитреца, который машет рукой – «Счастливо оставаться, неудачники!» – тем своим соотечественникам, которые для него теперь – статистика в общем санкционном зачете, но проблема в том, что он ведь и сам такой же «счастливо оставаться» даже для своего старшего американского коллеги (который, что бы он сам о себе ни говорил, фигура не столько академическая, сколько политическая) ровно потому, что американский коллега противостоит российскому государству на равных, а помощник из России – безо всякой субъектности, на правах инвентаря.

В этом, вероятно, и секрет. Феномен гуриевщины неотделим от внутрироссийского интеллигентского коллаборационизма, от медведевской модернизации и позднейшей «теории малых дел», чулпанхаматовских компромиссов. Соглашались подыгрывать власти, веря в собственную субъектность, а когда увидели, что субъектности нет, решили, что проблема не в них, и дальше уже предметом поиска стала какая-нибудь другая власть. Но что в диктатурах, что в демократиях власть не готова платить субъектностью за услуги, и чем бы ты ей ни был полезен, для нее ты так и останешься одним из тех миллионов, которые должно

17 ноября 2023

Дело Саши Скочиленко как будто требует громких слов, но чем больше их произносится, тем они неуместнее; паровоз сделал краткую остановку на станции «Скочиленко» и поехал дальше, и что ни кричи на перроне, никто и не услышит, а все последствия, которых не избежать, застанут уже на других станциях, про которые пока кажется, что они должны быть неотличимы от предыдущих, но, как с Никитой Журавелем, что-то, может, и добавится – первая смертная казнь, первый процесс по делу каких-нибудь нынешних номенклатурщиков или Z-людей. Каждый репрессивный эпизод кажется безумием, чем-то необъяснимым, но двадцать лет практики располагают к выводу, что не такое это и безумие – нет ощущения оторвавшейся пушки, ничто не идет вразнос, и доза государственного террора в каждый конкретный момент ровно такая, чтобы испугать, деморализовать, но не до смерти, не до отчаяния. Чтобы аудитория, к которой обращен акт устрашения, не теряла иллюзию рамок, в которых нужно оставаться, чтобы не проследовать за очередной жертвой, а факторы риска оказались распылены в рукотворной неопределенности, когда неглупым даже людям делается удобнее (возможно, чтобы совсем не взвыть) гадать, кто же посадил художницу – старушка-доносчица или сверх меры политизированный адвокат.

Может быть, пора уже относиться как к новости именно к тому, что даже в моменты образцовой его свирепости мы не узнаём о российском государстве вообще ничего нового. На очередное, далеко не первое по счету, «я людоед» честным ответом может быть только «я знаю», и все другие версии в диапазоне от деланого шока до поиска объективных причин – даже не в пользу бедных, а буквально обман. Возможности не знать об античеловеческой его сущности давно не осталось, бояться или ненавидеть его – естественно, а всерьез верить в возможность даже сосуществования с ним, не говоря о сотрудничестве, уже не получается в принципе. Пока оно живо, пока оно существует, в зоне риска будет находиться каждый, и, каким бы это признание ни было тяжелым, оно уже совсем напрашивается: такого государства просто не должно быть, и давно лишены смысла любые попытки понять его, вступить с ним в диалог (протест тоже диалог), тем более улучшить его изнутри; они всегда будут оборачиваться новыми эпизодами, когда придется делать вид, что случился какой-то сбой, хотя на самом деле сбой в наших условиях – это когда российское государство по какому-то недоразумению никого не убило, не унизило, не посадило.

Саша Скочиленко – художница, и расклейка антивоенных ценников в магазине укладывается в принятое у нас представление о творчестве на грани активизма, сформированное уже не одним поколением акционистов и креативной части политических движений, и то, за что посадили художницу Сашу, по умолчанию выглядит как эпизод именно ее политического творчества. Но нет, идею публично запатентовали другие люди еще до того, как Сашу Скочиленко посадили. «Оставляйте среди продуктов маленькие сообщения против войны, связывайте в них рост цен и дефицит с политикой нашей страны», – эту инструкцию еще в марте 2022 года опубликовало «Феминистское антивоенное сопротивление», и неправильно было бы забывать об авторстве, приписывая всю акцию с ценниками одной Саше Скочиленко.

Неправильно – не столько из соображений копирайта, сколько как дополнительная этическая коллизия. Не в том дело, что Скочиленко сидит не за себя, или что за нее должен сидеть кто-то другой – нет, за такое сидеть не должен вообще никто, и заслуженных жертв репрессивного террора не бывает. Но так-то это классический сюжет, не только про тюрьму; про бой, про опасный поход, про что угодно – когда шли вместе, а вернулся только один, и дальше этого одного до конца жизни будет мучить совесть, особенно если идея была его, уцелевшего. Это нормальная человеческая реакция, и любое «жизнь продолжается» нужно укладывать именно в нее, не уклоняясь от двусмысленности своего положения, и если общее дело обернулось бедой одного, с этой бедой уцелевшему и себя как-то надо соотносить.

А если и не шли вместе, если набросал чертеж ракеты, отправил малознакомому родственнику – ты, мол, собери, да и попробуй взлететь, если вернешься, славу пополам, а если нет – ну, как говорится.

«Наши повзрослевшие лица похожи на карту. Каждая морщинка – маршрут, по которому путешествовали общие слезы», – стихотворение, посвященное Надежде Скочиленко, маме Саши, написала Даша Серенко, лидер «Феминистского антивоенного сопротивления». У Даши вышла нашумевшая книга, Даша где-то в Европе, Даша знаменитый человек, и маршрут, по которому путешествовали ее слезы, ведет ее не так чтобы в какое-то плохое место – напротив, чем увлекательнее этот маршрут, и чем больше на нем чьих-нибудь несчастий, тем ярче будет ее рассказ, тем больше людей придут послушать, тем больше денег будет, в конце концов. От этого никуда не деться, и даже на какую-то несправедливость большого повода жаловаться нет – это ведь неизбежная несправедливость, не по злому умыслу сконструированная, – но если не чувствовать ее и не понимать, тогда и доброе стихотворение будет выглядеть, как медаль «Бахмутская мясорубка» или даже вообще зловещее «я ее туда не посылала» (даже буквально – от права на авторство акции с ценниками «Феминистское сопротивление» теперь отказывается, ссылаясь на то, что неизвестный автор прислал той весной идею не только им, но и движению «Весна»).

Возмущение и даже скорбь тоже могут звучать бравурно, особенно в том случае, когда они стоят на том месте, где прежде всего стоило бы попросить прощения и вообще как-нибудь порефлексировать по поводу собственной ответственности за вовлечение в опасное дело из безопасного места. Эта ответственность находится в совсем другой плоскости, чем ответственность государства, она вообще никак ее не отменяет и не уменьшает, это ответственность своих, и мера, которой она измеряется, совсем другая, чем у заведомого врага и абсолютного зла. Вслед паровозу глупо кричать даже правильные слова, а те, кто с тобой на перроне, по крайней мере, услышат. Со злом-то все понятно, к нему и вопросов давно нет. К добру, наверное, уже тоже – просто в аду никакого добра на самом деле нет и искать его не

20 ноября 2023

Вадим и Глеб Самойловы давно не выступают вместе, и бумагу из МВД с предупреждением о противоправном характере исполнения их песен «Опиум для никого» и «Моряк» они тоже получали порознь – по сведениям «Кашин Плюс», Вадим Самойлов («патриот») получил документ 1 ноября, а Глеб («либерал») – только 17-го. Необходимость уведомлять каждого брата отдельно и разброс по датам позволяют исключить версию пранка, розыгрыша или ошибки, и в общем ряду цензурных и парацензурных сюжетов последнего времени появляется новый, необычный эпизод – полицейский запрет настигает произведение спустя рекордные почти тридцать лет после релиза («Опиум» вышел в 1995 году, «Моряк» – в 1997-м), добавляя к общей нелепости и мерзости нынешних государственных нравов вполне серьезный вопрос о сроках давности. Когда силовики или Мизулина цепляются к актуальным хитам, это у нас уже в порядке вещей, но чтобы к старым – практического смысла ноль, а с точки зрения расширения возможностей абсурда, переходящего в людоедство – наверное, перспективно. Дать понять тому из братьев, который с Чичериной выступает на фронте, что и нынешний лоялизм не страхует его от неприятностей вплоть до тюрьмы? Намекнуть другому брату, что он ходит под статьей, и разумнее вообще куда-нибудь исчезнуть и замолчать? И то, и другое – из пушки по воробьям. Как будто цензура ради цензуры, ни для чего, без смысла.

Когда в 2000 году артист того же, что и Самойловы, поколения Найк Борзов выпустит «Лошадку», у которой в тележке кокаин, песня, несмотря на исключительную ее популярность, в радиоэфире и даже на дискотеках (современники помнят) зазвучит без ключевого слова – включенная в сингл версия для публичного исполнения будет содержать слово «кокаин» задом наперед, так, что и не разберешь, что у нее там в тележке. Никто ничего не запрещал, но интуиция и самого музыканта, и продюсеров сама среагирует на изменившиеся внешние обстоятельства, и «Лошадка» закроет эпоху наркооткровенности в российской массовой музыке, открывшуюся, вероятно, клипом «Ноля» «Иду, курю» в вершинном с точки зрения отечественной свободы 1991 году.

«Тетя мне сказала, ты идешь на дно, а в голове звучит одно: Парни, музыка, наркотики». Навязчивый рефрен группы «Pep-See» из 1996 года – теоретически можно допустить, что соответствующая бумажка из МВД преследует и этих артисток, пытаясь заодно выяснить, куда они пропали, но скорее всего, забвение здесь оказывается гарантией от преследования, а Самойловым не повезло (или повезло в том же смысле, в каком теперь принято поздравлять иноагентов с почетным званием) остаться классиками. Песни тридцатилетней давности не всегда остаются в памяти, и если обычный читатель новостей 2023 года без подсказки помнит, что сопровождало Моряка в Стамбуле и Париже, значит, группа «Агата Кристи» не растворилась в далеком прошлом, а продолжает жить даже после распада и ссоры братьев. Классика – это когда пожилой силовик, когда ему нужно что-нибудь запретить, вспоминает твою песню 1995 года.

Государственное ханжество в его наркофобской плоскости всегда производило впечатление игры, направленной против свободы как таковой, а совсем не против наркотиков. Знаковым в этом смысле стоит считать разгром издательства «Ультра. Культура» в середине нулевых – для только что созданного тогда Госнаркоконтроля это было показательное выступление, самопрезентация и декларация о намерениях, для отечественной культуры – самое масштабное на тот момент столкновение с государством, еще слишком непривычное, выглядевшее аномалией и сверх меры дорогое – скорее всего, именно двухлетнее противостояние на грани ареста, закончившееся уничтожением важнейшего для него дела, стоило Илье Кормильцеву и здоровья, и жизни. Книги о марихуане, ЛСД и фенилэтиламинах выходили по очереди с трудами Кагарлицкого и Лимонова, манифестами наших и западных скинхедов, стихами Емелина и биографиями исламских террористов, создавая в сумме тот контекст, невыносимость которого для государства основывалась не на каких-то конкретных идеях или формулировках, а на свободе в принципе – именно она, а не «пропаганда наркотиков» или «экстремистские призывы» на самом деле и становилась критически неприемлема для строившейся в те же годы системы государственных приоритетов.

Разобравшись с современниками, система логичным образом переходит к классикам. Прямая связь между наркопотреблением и старыми песнями, очевидно, недоказуема – да просто представьте себе подростка тридцатилетней давности, выбирающего героин под впечатлением от песни про опиум, – зато бесспорной выглядит уже не абстрактная, риторическая, а подкрепленная нынешним репрессивным аппаратом ревизия девяностых. Конструируя для общества новый консерватизм (прямо сейчас, например, можно видеть, как власть пытается доказать обществу, что оно давно мечтало о запрете абортов), государство ищет точку опоры в прошлом, но не как образец, к которому следовало бы стремиться, а как объект, подлежащий уничтожению задним числом. Песни Самойловых привлекают полицейское внимание не как актуальный источник общественной опасности, а как артефакт того времени, которое нужно вымарать из общественной памяти – речь идет уже даже не о том, чтобы пугать девяностыми, а о том, чтобы их вообще как будто не было, они не нужны ни как источник ностальгии, ни как страшилка. Новые, уже совсем оруэлловские стандарты в отношениях с прошлым. Хранители культуры, уничтожающие культуру. Защитники традиций, запрещающие традиции.

Реализуема ли эта утопия? Возможна ли Россия без песен «Агаты Кристи», то есть, видимо, без девяностых вообще, без детства нынешних сорокалетних, без всего, что тогда пережито, узнано и понято? Снова, как всегда, когда они что-то у нас отнимают, есть надежда, что уж сейчас-то они надорвутся, уж с этим-то у них ничего не получится, и хотя, с учетом уже запрещенного, отнятого, испорченного, этой надежде грош цена, за нее стоит держаться – другой, кажется, все равно нет.

22 ноября 2023

Эпизоды украинской новейшей политической истории значат для России больше, чем собственные внутренние дела; майдан 2004 года повлиял на российскую власть сильнее, чем любая из отечественных предвыборных кампаний тех лет, и он же задал рамки, с которыми логично было подходить к событиям конца 2013 года. В 2004-м российские оппозиционеры ездили в Киев поддерживать Ющенко и, не скрывая этого, перенимать опыт для российского завтра, девять лет спустя маршрут стал гораздо опаснее, но не в том смысле, что московского туриста на майдане могла ждать беркутовская дубинка (о пуле пока еще никто не думал), и даже не в том, что по возвращении можно было угодить в тюрьму, нет, речь в то время могла уже идти только о том, до какой степени болезненной будет реакция Москвы на успехи киевского протеста – всерьез думать, что революция в Киеве влечет за собой революцию в Москве,

Годы спустя Путин или его спичрайтеры сформулируют свою главную претензию к постсоветской Украине – вместо того, чтобы просто жить, она, сбитая с толку врагами, согласилась стать «анти-Россией», чем и обрекла себя на историческое проклятие. «Анти-Россия» – это позднейшая формулировка, ее не было ни в 2004 году, ни в 2014, и ровно поэтому она так неубедительна. К тому моменту, когда Путин нашел это слово, сама его Россия уже много лет строилась именно как «анти-Украина». Евромайдан вывел процесс на финишную прямую – после него другой миссии у российского государства не осталось, только доказать украинцам, что они неправы.

До сих пор не ясны истоки этой эмоциональной привязанности российского лидера. Возможно, корень проблемы стоит искать в раннем Путине и его отношениях с правившим Украиной до 2004 года Леонидом Кучмой – с более взрослым и более опытным политиком Путину было дискомфортно (некоторые мемуаристы прямо говорят, что тогдашний Путин боялся Кучму), и свое отношение к нему он, наверное, мог перенести и на всю Украину. В России многих когда-то задела даже не сама книга Кучмы, а только название, обложка – «Украина не Россия», и вот такая, видимо, полемика – свою «Россия не Украина» Путин пишет кровью (жаль, что не своей собственной).

Загадочной остается и дружба Путина с Медведчуком; статус кума производит скорее опереточное впечатление, но все же нет сведений о том, что Путин в своей жизни крестил чьих-нибудь еще детей, только его – как, почему, что это за близость? Допустим, Медведчук еще в семидесятые работал на тот же КГБ, в котором служил Путин, но там много кто служил и работал, источник близости должен быть более серьезным, и если искать, может, и найдутся свидетельства их знакомства в какие-нибудь давние годы, а что еще? Футбольный матч 1999 года, когда в кричалках или жестах болельщиков «с той стороны» мелькнуло что-то, что заставило поежиться и запомнить? Советская зацикленность на бандеровцах? Желание перераспределить металлургические и угольные активы, если мы смотрим на Путина, как это было модно в нулевые, как на последнего настоящего олигарха, сожравшего всех остальных?

Эти вопросы чаще задают, когда ищут причины непосредственно войны, но вообще-то и война при всей ее чудовищности – не более чем частный случай патологического украиноцентризма путинской политики и выстраивания «анти-Украины» на месте России. К украинскому мировосприятию, к украинской мифологии можно предъявить сколько угодно претензий, но, даже изобретая боевой гопак и рассуждая о том, как козаки выкопали Черное море, ни один самый радикальный украинский мифотворец не ставил в основу своих теорий ни памятники на российских площадях, ни песни в российских детсадах, ни тексты в российских школьных учебниках. У нас еще в девяностые смеялись над «глобусом Украины», и никто не заметил, как и сама Россия ужалась до этого глобуса – «глобуса России» никто не изобретал, пользовались украинским. Разрушенный Ленин на углу Крещатика и чуть позже переименованные города и улицы стали гарантией, что никакой декоммунизации в России не будет никогда – наши Ленины на площадях и Кировы-Дзержинские на уличных табличках будут тем незыблемее, чем упорнее украинцы в избавлении от них; когда переименовали Днепропетровск, избавившись от имени вообще какого-то непонятного ничтожества, официальная Россия взвыла так, будто ревизии подверглось самое святое, что у нас есть. Когда российские войска входили в города Запорожья и Херсонщины, чуть ли не первым делом восстанавливали снесенных Лениных – как будто ради этого и начинали войну. Относилась бы Россия так же трепетно к советской символике, если бы Украина ее не трогала? Скорее всего, нет, и поэтому ключевым элементом в этой конструкции как раз и стоит считать нашу зависимость – Россия только тогда и чувствует себя уверенно, когда оспаривает сказанное или сделанное украинцами, а собственное умение сказать или сделать что-то от себя, где-то, видимо, выронила по дороге. Путина когда-то хвалили за умение использовать дзюдоистские навыки в политике – схватив соперника за шиворот, боец перехватывает его силу. Но если сила соперника именно в том, что ты в нем как будто ненавидишь – во что ты превратишься сам со своим дзюдо? Ругали майдан за то, что там скачут, в итоге сами научились скакать дай Бог каждому. Пугали Бандерой, сами стали хуже бандеровцев. Рассуждали о сдаче суверенитета и пришли к признанию, что вассальная зависимость от Орды лучше любых отношений с Западом.

Государственное величие, будучи поставленным в зависимость от чужого невеличия, обращается в прах, и если искать реальные причины того, что началось 24 февраля 2022 года – это как сумасшедший разбивает зеркало в надежде, что с отражением исчезнет и то, что он видит в себе самом, что ненавидит, чего боится, не понимая, что без отражения он не станет лучше, и к прежнему безумию добавится еще и опыт варварства, затягивающий в безумие еще глубже и безнадежнее.

27 ноября 2023

Российское мировосприятие (слово «русский» здесь менее уместно – речь идет именно о пребывании в России и о российском контексте), российский взгляд на мир испорчен постмодерном, пелевинщиной, сурковщиной; слова ничего не значат, смысл чего угодно спрятан так глубоко, что есть вообще сомнения, существует ли

У украинцев иначе, конечно, и недаром в свое время на их избирательных кампаниях работали политтехнологи из Москвы – своих потому и не было, что украинское мировосприятие в сравнении с российским так и осталось неиспорченным, наш шансонный постмодерн обошел их стороной, они задержались в той позднеперестроечной вселенной, в которой по телевизору показывали Кашпировского, а в экономике верили в реформу за пятьсот дней. Вера в чудо как общественно-политический фактор – то, чего давно лишена Россия, и то, чего так и не лишилась Украина.

Чудо – слово сказочное, доброе, и психологически трудно считать чудесами печальные события. Но вера в чудо сама по себе не отделяет хорошие новости от плохих, и украинское восприятие донбасских событий 2014 года – оно ведь из этой же веры. Приехал «Гиркин» (фиксация на паспортной фамилии, разоблачение псевдонима – само по себе крайне инфантильное дело), раскрутил маховик войны, ну и по сказочной логике, если бы не приехал, то ничего бы не было, а что до игр местных элит, антимайданного общественного мнения в восточных областях, заряженности Москвы на конфликт – все это, видимо, пустяки в сравнении с отставным реконструктором, который все и устроил. Тем более что про маховик войны – это же самого реконструктора слова, а словам неиспорченные люди верят всегда.

Теперь про тот же маховик – новая сказка. Давид Арахамия, возглавлявший украинскую делегацию на прошлогодних переговорах с Россией, говорит теперь, что прошлой весной воюющие стороны чуть не подписали в Стамбуле мирный договор, подразумевающий нейтралитет Украины, но украинцы не согласились на такой мир, возможно, под давлением британского премьера Бориса Джонсона, который, будучи в Киеве, сказал «Давайте будем просто воевать». Как в 2014 году вся война – следствие одного поступка Игоря Стрелкова, так и в 2022-м – только вместо Стрелкова Джонсон. А вместо украинцев девятилетней давности с их верой в чудо – наша провоенная публика, в большинстве случаев та же самая, которая полтора года назад ругалась из-за договорняка.

Здесь имеет значение, наверное, взаимное проникновение привычек, неизбежное для воюющих сторон, конвергенция мировосприятий, делающая украинцев в чем-то русскими, а наших Z-патриотов – украинцами из их же давних фетишистских легенд формата «кто не скачет». Тень Джонсона в их картине мира заслоняет собой все реальные события той весны, отменяет царившее по обе линии фронта настроение, обессмысливает факты, и как в 2014 году самым неудобным для украинцев оказывался вопрос, что же это за страна, в которой один реконструктор может развязать войну, так и теперь непонятно, что это за война, остановить или продолжить которую по силам одному политику из третьей страны.

Голос Джонсона никак не мог быть решающим ни в какой момент этой войны, и реальная драма, которая связана с его «воюйте», основана не на самой по себе войне, а на бесспорном в тот момент с украинской точки зрения обещании помочь победить, которое на самом деле оказалось гораздо более скромным – не победить, а именно воевать и не более того. И именно это оказывается реальным открытием накануне второй военной зимы. Тот тридцатилетний курс цинизма и неверия (давайте все-таки без смягчающих синонимов), который Россия осваивала тридцать постсоветских лет, украинцы постигают ускоренно и трагически – за очевидное, в общем, знание о том, что западным контрагентам нет дела до украинских интересов и будущего, заплачено жизнями и разрушенными городами, и какие там дальше остановки на пути этого открытия – появится, может быть, украинский «Брат-2», выясняющий у американца, в чем сила (а если действительно снимать ремейк, то и сценку про Севастополь можно оставить, только реплику про «ответите» уже украинец будет произносить), появится своя теория крiптоколонiї, воспитается свое антизападничество, экспериментальное в том смысле, что вряд ли оно станет подразумевать антизападные альянсы с Москвой или даже с Пекином, и дальше все опять по кругу с последовательной сменой ролей – если доживем до майданной России, будет и Украина регионы отгрызать, а какие-нибудь, западные или восточные, союзники уже Россию будут похлопывать по плечу – воюй, мол.

Вероятно, только это и может стать реальным результатом нынешней войны, потому что война для ее участников всегда будет предельной, самой радикальной формой близости. Все самые одиозные черты друг друга становятся трофеями, все смешивается, Россия приобретает украинские черты, Украина – российские. Западом, конечно, не станет ни та, ни другая, потому что Запад в войне не участвует. Он действительно в ней не участвует, и это одинаково обидно и для тех, кто думал, что воюет с НАТО, и для тех, кто думал, что ему помогут победить и вернуться к границам 1991 года.

29 ноября 2023

Когда Александр Бастрыкин (чаще других именно он, вероятно, в силу давно заметных личностных особенностей) предлагает ввести в России государственную идеологию, ему обычно вяло возражает коллективный Клишас со ссылкой на соответствующую конституционную норму, но сам разговор особого смысла не имеет – какая разница, записана идеология в законе или нет, если явочным порядком ее и так формулируют, внедряют, привязывают к государственным практикам. Начали с ВОВ, теперь расширились до самого серьезного консерватизма с многодетностью, неприятием абортов, гомофобией; возобновились разговоры о нации, и новая их версия радует лояльных националистов – «россияне» выходят из моды, о государствообразующей роли русских говорится с самых высоких трибун вплоть до путинской, и значит, национализм также становится частью конструируемой идеологии.

Лояльность или нелояльность постепенно выходит за пределы частного отношения к конкретным фигурам у руля; это раньше быть «за власть» значило симпатизировать начальству и не более, теперь же прежние контуры лояльности ломаются. Человек нулевых мог поддерживать Путина (в том числе голосуя или агитируя за него на выборах), имея в виду свое потребительское удовлетворение, или «если не он, то кто», или «зато уже наворовался и скоро о стране подумает», теперь этого оказывается недостаточно, и согласие с властью подразумевает и согласие с ее ценностями, система которых складывается в реальном времени и, вероятно, будет доформулироваться еще долго, но уже сейчас можно понять новые пределы допустимого в лояльности – нельзя быть открытым геем или защитником ЛГБТК и при этом поддерживать Путина, нельзя быть западником и при этом поддерживать Путина,

Последнее – ключевое, и дело даже не в том, что война значит для Путина и его государства существенно больше, чем проблема («проблема») абортов или права секс-меньшинств, а в том, что государству потому так и стало легко нанизывать на лояльность к себе все новые и новые идеологические требования – именно с началом войны и из-за войны они перестали быть факультативными, именно война как источник новых уголовных статей и неписаных практик прежде всего в кадровой и культурной политиках задала стандарт новых отношений государства с человеком, впервые за десятилетия наделив государство правом влиять на жизнь людей в зависимости от их взглядов.

Государственная идеология, очевидно, только и возможна в условиях, когда нелояльность криминализована; добрым словом и уголовной статьей можно добиться больше, чем просто добрым словом. И именно поэтому содержательный разговор о государственной идеологии может касаться не теоретических ее положений, а прежде всего самой технологии, когда какой-то (в общем произвольный и ситуативный) набор ценностей предлагается обществу в качестве обязательного при поддержке прежде всего полицейских и репрессивных мер, которые, в свою очередь, всегда будут несравнимо существеннее любых словесных и ценностных конструкций. Дугин как просто Дугин – для кого-то интересный мыслитель, для кого-то городской сумасшедший, в любом случае это будет история про Дугина. Если же Дугин приходит к вам в сопровождении мента, то мент и будет главным в этой паре, а тот бородатый за его плечом – ну да, наверное, Дугин, но на него и внимания обращать не стоит, все важное все равно скажет (да и сформулирует понятнее и четче) мент, и более того, если (на самом деле – когда) Дугин и мент разойдутся во мнениях, последнее слово будет за ментом, а мнением Дугина он пренебрежет и в дальнейшем либо найдет себе нового помощника, либо вообще обойдется без него.

Собственно, в этом и заключается единственное отличие государственной идеологии от обычной – государственная подкреплена силой мента, точнее, она и сводится к силе мента, в сравнении с которой любые слова и ценности значат несравнимо меньше. Любая идеология, делаясь государственной, оказывается прежде всего дополнительным (необязательным, сугубо для удовольствия) инструментом мента наряду с дубинкой или наручниками, и если есть в России искренние и убежденные консерваторы, то это ведь прежде всего для них должно быть унизительно – апроприация их ценностей с последующей передачей репрессивному аппарату. При этом все, что вызывало протест приверженцев той системы ценностей, которая теперь становится государственной, по умолчанию входит в нее именно по той логике, что если государство у нас идеологическое, то и все, что оно делает, соответствует этой идеологии, и не оспоришь; из самого одиозного – ну вот, шоу награждений и назначений Адама Кадырова раньше могло возмущать даже лояльных националистов и консерваторов, а теперь, чтобы не оказаться оторванными от своей же системы ценностей, им самим придется объяснять себе, почему Адам Кадыров – это консервативно, духовно и очень по-русски.

Уточняется и система привилегий. Если идеология подразумевает какие-то дополнительные основанные на ней правила поведения, значит, нужны и люди, ответственные за соблюдение этих правил – они будут контролировать общество, но их самих не будет контролировать никто, и принадлежность к элите в идеологическом государстве может определяться в том числе правом нарушать правила, обязательные для всех – номенклатурной привилегией будет право на аборт, или право быть геем, да даже и, в конце концов, помочиться в вечный огонь без обязанности извиняться за это на камеру (ну и без тюрьмы, конечно), а для «простых людей» стратегия поведения в условиях идеологизированного государства тоже ведь вполне очевидна, все проходили в эпоху ленинского комсомола – если будешь говорить правильные (в нашем случае консервативные) слова, если будешь публично бороться за государственные ценности, сделаешь карьеру и сам станешь обладателем права не следовать лозунговым правилам, и это вполне логично – не бывает обязательной идеологии без цинизма и лицемерия, и если российское государство настроено на воспроизводство именно циников (а скорее всего, так и есть), лучшего рецепта, чем государственный консерватизм, не придумано. Будущие организаторы прайдов на Красной площади, будущие деколонизаторы и кем там еще принято пугать – им неоткуда будет взяться, кроме как из мира путинского официального консерватизма, выстраиваемого сейчас.

1 декабря 2023

Проигравший в гражданской войне – в нашей традиции это романтический герой; застрелил коня, уплывая предпоследним пароходом из Крыма в Константинополь, но оказался почему-то в Париже, работал там таксистом, параллельно писал какую-то великую (однажды будет издана и на родине) литературу или занимался смежными формами творчества; когда пришли немцы, вел себя достойно, сотрудничать отказался, голодал, помогал Сопротивлению; написал мемуары, дожил до восьмидесятых, успел дать интервью Никите Михалкову, похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа – ну, в таком духе, ассоциативный ряд понятен. Имеет, наверное, значение некоторая растянутость этого ряда во времени, образ возникал, вытесняя прежние – каппелевцев из «Чапаева», Турбиных или просто абстрактного «белобандита» из агиток двадцатых или тридцатых годов. Высоцкий со своим конем в «Служили два товарища» или герои экранизации «Бега» – образы оттепельные и во многом примиренческие, на советских, конечно, условиях, но другой вопрос – почему это примиренчество понадобилось советскому мейнстриму. Тоже оттепельный «Перед судом истории», положенный на полку немедленно после премьеры, можно считать точкой слома прежнего канона, в котором за «белыми» нет никакой правды в принципе – отталкиваясь от этого казавшегося бесспорным представления, Эрмлер попытался разыграть поединок с заранее известным исходом, выставив против «белого» Шульгина стереотипного номенклатурного гуманитария от имени «красных», и вдруг оказалось, что даже если считать всю «белую» судьбу чередой одних только ошибок и преступлений, то и этим ошибкам и преступлениям советский болванчик ничего противопоставить не может, за ним правды еще меньше, а раз так – значит, правильнее сделать вид, что и спора давно никакого нет, и если «белый» не запятнал себе сотрудничеством с гитлеровцами или послевоенными антисоветскими центрами, то он, в общем, наш, советский – как Жженов в «Ошибке резидента». А дальше уже перестроечный и постперестроечный культ, в котором также первично именно отрицание советского, и ту же психическую атаку из «Чапаева» покажут в фильме про Колчака с Хабенским, а в роли Каппеля – Безруков, вряд ли отдающий себе отчет в том, что сама его роль оказалась возможна благодаря интеллигентским поискам альтернативы в конце восьмидесятых.

То есть (ограниченное, конечно, но все же) примирение, признание и возвращение в середине ХХ века и позже стало

Почему это все актуально сейчас, в наших нынешних условиях – понятно, и ключевым объяснением будет даже не новейшая волна эмиграции (которая неизбежно соотносит себя со всеми предыдущими волнами и прежде всего самой знаменитой и изученной первой), а весь общественный раскол, который и в мирное время можно было считать холодной гражданской войной, а после 24 февраля и слово «холодная» стало, по крайней мере, подвижным в том смысле, что если у кого есть потребность оппонировать путинскому государству всерьез, а не как раньше, «протестом», украинская война открыла некоторые возможности – есть формирования ВСУ для россиян, есть возможность помогать тем же ВСУ (и самая наглядная – с надписью на снаряде), да даже и просто болеть за украинские военные успехи – само такое боление меняет природу войны, делая ее гражданской в том же смысле, в каком симпатизанты антисоветских формирований во Второй мировой войне называют второй гражданской ВОВ. Не имеет значения, что мечту о возвращении на «Абрамсе» сформулировал одиозный Бабченко – тех, кто оказался готов под ней подписаться, с первых дней войны оказалось больше, чем можно было себе вообразить. Ставка на украинскую победу, в какие-то моменты выглядевшая почти беспроигрышной, объединила даже тех, кто не задумывался об этой ставке или не решался произнести вслух – сейчас она, конечно, кажется наивной, но только потому, что украинское контрнаступление этим летом забуксовало, и ни о возвращении к границам 1991 года речи всерьез уже не идет, ни падения нашего режима никто всерьез не ждет, и на обложке свежего «Экономиста» Путин побеждает; всем интересно, как это скажется на будущем Украины, но все-таки кроме нее есть Россия, а в России (по обе стороны ее границы, то есть и в эмиграции, и внутри) есть много людей, чьи жизненные планы оказались связаны с ее военным поражением. Их (наша?) гражданская война заканчивается вместе с российско-украинской. Им (нам?) быть проигравшими. То ли завтра, то ли уже сейчас. А кто умеет проигрывать, и что это вообще значит в наших условиях?

Приз запоздалого (через поколение) примирения вряд ли кого-то утешит всерьез, да и на хлеб его не намажешь. Быть проигравшим – смириться с победой тех, кого ненавидишь или презираешь. Снаружи или или внутри смотреть, во что превращаются страна и люди, и уже в зависимости, видимо, от темперамента – либо успокоиться и постараться забыть вообще о каких бы то ни было надеждах, связанных с Россией, либо искать (скорее всего, безуспешно) пути реванша, либо по-сменовеховски уговаривать себя, что и с этим можно ужиться, искать себе место в мире победителей, вновь теряя и предавая себя. Выбор, который предстоит всем, кто на что-то надеялся и чего-то ждал. Возможность сосуществования обеих сторон нашей новой гражданской войны в одном обществе уже, кажется, исключена полностью, все планы разумно строить, исходя из этого обстоятельства.

4 декабря 2023

«Говорят, если артисты собрались в политику, значит, денег будут просить», – это речь Владимира Машкова на съезде (том самом, «рокировочном») «Единой России» в 2011 году; зал встретил эти слова понимающим смехом, в котором утонуло обещание Машкова ничего не просить – совсем, конечно, не убедительное, потому что мастеримаргаритовское «сами предложат и дадут» к тому времени уже вернулось, в уточняющих просьбах нужды нет, и разве кто-то удивился по-настоящему, когда теперь Машков сменил Александра Калягина в Союзе театральных деятелей – в самом деле, а кого еще сейчас можно туда назначить?

Постсоветская традиция публичной лояльности – это из девяностых, вершиной можно считать «Голосуй или проиграешь», но если тридцать лет назад агитация в обмен на ремонт театра, субсидию на кинофильм или просто «коробку из-под ксерокса» подразумевала, что звезда экрана или эстрады делится с властью своей популярностью, конвертируя ее в политический рейтинг, то к началу десятых этот принцип работать перестал, и даже не потому, что публика стала в этом смысле как-то искушеннее – допустим, не стала, – а дело скорее в том, что сама идея публичной поддержки родом из времен политической конкуренции, когда у звезды есть, по крайней мере, выбор – в идеале между несколькими политическими силами, ну или хотя бы между поддержкой и неподдержкой, когда власти действительно важен и нужен любой лояльный голос. А при безальтернативности (в том числе и финансовой – денег же с некоторых пор неоткуда взять, кроме как у государства) все переворачивается, и тут уже кто кому нужнее – конечно, власть художнику, и, значит, все публичные выступления в ее поддержку – это прежде всего внутривидовое состязание, на кону в котором небезграничные ресурсы – тот самый ремонт в театре, которого, очевидно (о ремонте очень хорошо недавно рассказал Геннадий Хазанов) без лояльности бы и не было.

Власть в этих условиях тоже ничего не просит (потому что сами предложат и дадут), имея в виду прежде всего демонстрацию собственных возможностей. Популярный актер, певец или спортсмен, делающий лоялистское заявление, интересен власти не как источник дополнительной популярности, но как свидетельство возможностей подчинения – чем значительнее фигура, тем, очевидно, сложнее привести ее к общелоялистскому знаменателю, и, скажем, за Александром Сокуровым Владимир Путин ухаживал публично (и безуспешно, если иметь в виду нынешнее положение знаменитого режиссера). Все практики принуждения к лояльности сложились много лет назад, и теперь кажется, что и они были частью, может быть, неосознанной (а может, как раз очень даже и сознательной) подготовки к войне, то есть все необязательные с электоральной точки зрения ролики, выступления или плакатики «Наш театр свой выбор сделал» – это с самого начала и была командно-штабная игра на случай, если завтра война.

Люди этого круга, которые, как Машков, становятся сегодня чиновниками культурного зет-сектора, свою свободу продали государству задолго до войны и на условиях, которые довольно долго могли казаться по-настоящему выгодными, и даже сейчас нет убедительного ответа на вопрос, как они должны были прожить нулевые и десятые (и девяностые, повторим, тоже), чтобы не оказаться в нынешнем дерьме – не сниматься в патриотических блокбастерах, не возглавлять престижные театры, провести эти десятилетия в беседах с Ксенией Лариной на старом «Эхе», в фейсбуке, или эмигрировать до того, как это

Фирменным и, возможно, эксклюзивным свойством той ловушки, в которую попали слишком многие из бесспорных деятелей искусств постсоветского времени, стоит назвать ненормально большой временной зазор между продажей души и последующей расплатой – все звезды поколения Машкова (ныне, между прочим, уже шестидесятилетние, немолодые, ну вот как Олег Ефремов в восьмидесятые) лоялистами стали лет двадцать назад, а людоедами – только теперь. Известны и случаи отказа от обязательств, как успешные (Чулпан Хаматова; ну да, бежала в чем была, и едва ли может быть довольна своим успехом на латвийских подмостках – зато не вынуждена работать «доктором Лизой» где-нибудь в Запорожской области, а это само по себе, в общем, счастье), так и нет (Миронов что-то такое о себе думал и довольно быстро оказался с Турчаком в Мариуполе), но на общем фоне они выглядят аномальными. Совсем не фантастической кажется и гипотеза, что именно так и работает совесть – кто чувствует себя обязанным власти, тот и идет отрабатывать долг, с чем бы он ни был сопряжен. И даже если это звучит как оправдание, само по себе оно вполне законно. Даже в нынешнем своем позорном положении Владимир Машков (и много кто еще, даже Захар Прилепин) остается фигурой, исключение которой из истории отечественной культуры и перевод в категорию зет-чиновников будет большой несправедливостью и потерей.

Ответственность за политическую эксплуатацию знаменитостей в любом случае несет власть, и не имеет большого значения, каким именно инструментарием она пользуется – насилием или подкупом; в условиях тотального контроля над обществом и подкуп можно считать насилием. Художник, актер или спортсмен может быть по-человечески слаб, даже труслив, но вопросы гражданской совести и творчества не находятся в прямой зависимости между собой (и здесь уместно вспомнить советских гигантов – да хоть бы и Шостаковича, – чье не самое великое гражданское поведение мы как-то умеем отделять от того, чем они, собственно, и были ценны). Играя с властью и проигрывая в этой игре, наши великие современники, наверное, лишаются права числиться совестью нации, но великими от этого быть не перестают, и если не сейчас, то в послевоенном и постпутинском будущем каждый из них заслуживает какой-то моральной амнистии. Даже Машков, даже Прилепин. Альтернативой будет остаться наедине с Максимом Покровским, а это само по себе довольно унизительно.

6 декабря 2023

Стоит ли считать Россию нормальной страной? Возможно, это и есть ключевой вопрос, от ответа на который зависит все остальное и в политических выводах, и в повседневной жизни. В нормальной стране можно жить, с ней можно связывать планы и надежды, к ненормальной разумнее относиться как к гиблому месту со всеми вытекающими, но жить, наверное, тоже можно, и уж в этом-то смысле у нас традиция исключительно богатая и в диссидентском, и в обывательском смысле. Живущий в России вполне может считать ее Мордором, а эмигрант может и скучать по ней, и, сравнивая со страной пребывания, находить в ней разные хорошие признаки.

У «нормальной страны» нет четкого определения, но интуитивно можно догадаться, что это значит. В нормальной стране можно нормально жить, быть уверенным в завтрашнем дне, понимать, зачем вы со страной нужны друг другу, любить ее – наверное, так? Сама формулировка, впрочем, не лишена драматизма; можно заподозрить, что в нормальных странах она сама по себе не приходит людям в голову – если нормальность выделена в отдельное определение, значит, по ее поводу есть обоснованные сомнения (логика та же, что и, скажем, с «федеральными войсками» когда-то – если есть федеральные войска, значит, должны быть какие-то еще; они, как известно, и были), а расхожесть выражения и заведомое несоответствие между нормальной и нашей – это, видимо, из позднесоветского консенсуса, ближе к финалу советской истории четче всего сформулированного Говорухиным – «Так жить нельзя!», и сущностный вопрос, от которого зависит отношение людей к стране и, следовательно, само ее будущее (не выживет страна, в которой все ее ненавидят), в это и упирается – можно жить или нельзя.

Советское представление о нормальной стране, очевидно, не могло не быть инфантильным и упрощенным. Закрытые границы в сочетании с откровенно убогим бытом (сейчас по соцсетям гуляют снимки квартиры Аллы Пугачевой на улице Горького в Москве – верховная советская суперзвезда жила как сегодняшний офисный пролетарий) располагали к поиску идеала потребительского – очевидно, первым пунктом колбаса, вторым одежда, но дальше и книги, и музыка, и кино, – и по умолчанию западного; ориентированность советского идеала на Запад можно объяснить романтически – даже в самые мрачные годы Холодной войны никто всерьез не подвергал сомнению нашу принадлежность именно к европейской культуре, – но можно и рациональнее – сорок или пятьдесят лет назад и Китай был маоистским и страшным, и по пустыням нынешних Эмиратов мрачно бродили голодные верблюды, и из незападных стран только Япония производила более-менее сносное впечатление, а даже Израиль – ну, очень спорно. Советские командировочные, выезжая в Африку или Индию, могли рассчитывать на заработок в чеках для «Березки», но всерьез мечтать остаться в Луанде или Бомбее почему-то не получалось даже у самых антисоветски настроенных советских людей. Нормальные страны – только в Европе и Северной Америке. С этим знанием наше общество вышло в постсоветский мир.

Дальше – опыт познания и разочарований. «Ну, тупые» Михаила Задорнова (выросшее как будто случайно и вопреки воле автора из первых его вполне восторженных американских впечатлений) потому и срезонировало, что той нормальности, которая была безусловной частью картины мира советского человека семидесятых-восьмидесятых, на настоящем Западе никто не нашел. В конце нулевых это крушение общего представления о мире сформулирует Тодоровский в финале «Стиляг» (оказывается, в Америке их нет), ну и знаковый для нашего антизападничества «Брат-2» стоит соотнести с коллективным опытом постдефолтной России, когда самоликвидация российской экономики девяностых стерла знак равенства между нормальной жизнью и капитализмом и обозначила запрос на что-то другое (протекционизм в социально-экономических делах и ресентимент в политике, прежде всего внешней), что вскоре воплотится в Путине. Но массовое разочарование в Западе хоть и касалось его ценностей, и прежде всего свободы в том виде, в каком ее нам презентовали в девяностые, вообще никак не поколебало консенсусного представления о нормальной стране, сложившегося в позднесоветские годы – даже расходясь с американцем во взглядах на то, в чем сила, русский человек рубежа тысячелетий хотел, чтобы жизнь в России была устроена как на Западе.

И даже в годы зрелого путинизма,

Журналисты государственных телеканалов искренне считают себя такими же, как их коллеги с СNN и BBC, отрабатывающие, по их мнению, задачи, которые ставят перед ними государства. Менты из ОВД «Дальний» в этой картине мира не отличаются от Дерека Шовина, а украинская война – от американских Ирака и Афганистана. Вотэбаутизм, ставший в какой-то момент основой философии российской пропаганды, эксплуатирует то же самое незыблемое, как сорок лет назад, представление о том, что нормальная страна – это как на Западе, и тут есть что-то от классического анекдота про ненастоящего сварщика, когда герой чувствует, что в чем-то подвох, но ошибочно увязывает его с той профессией, представителем которой назвался педофил.

Путинская эпоха добавила в прежнее консенсусное представление о нормальности обязательность творимого государством зла. Речь не только о насилии и войнах, сюда же можно отнести и коррупцию, и пропагандистские манипуляции, и вторжение в воспитание детей, и много чего еще. В итоге вопрос, можно ли так жить, вопрос, нормальная ли страна Россия, можно переформулировать в вопрос о согласии со злом, о толерантности ко злу. Стоит ли считать Россию нормальной страной? Ответ зависит от того, в каких вы отношениях со злом.

13 декабря 2023

Спорить о «донатах ВСУ» – ну сейчас-то уже чего; два года идет война, и даже если ей идти еще годы, кто что узнает нового о ней и о себе? Шоковый эффект давно сошел на нет, спорить давно не о чем, да и некому, возможностей для выбора было множество, и найти себе место на военной карте за это время смог каждый, а кто не нашел, тот никогда уже не найдет. Но это, наверное, общественная инерция – когда кто-то из наших вдруг выходит из шкафа с деньгами для украинской армии, другие по-прежнему готовы пользоваться возможностью его обсудить, точнее, осудить, потому что сама архитектура спора такая, что люди, не видящие проблемы в спонсировании воюющей армии, в разговоре чаще всего и не участвуют (а если учесть, что самые громкие в последнее время случаи – с Надеждой Толоконниковой и Дмитрием Быковым, – стали предметом обсуждения после звонков российских окологосударственных «пранкеров», есть и формальный повод при желании игнорировать весь сюжет; доказательства, полученные незаконным путем, суд не принимает), и очередной спонсор ВСУ как будто приобретает репутацию человека, у которого будущего в России нет в принципе – падет Путин, можно будет вернуться и, допустим, заняться политикой, а избиратели скажут, ты, мол, давал деньги, чтобы нас убивать, будь ты проклят, – но это ведь тоже иллюзия, потому что не очень корректно называть репутацией образ того или иного деятеля в глазах некоторого соцсетевого пузыря – условно, аудитории Михаила Светова, состоящей наверняка из хороших людей, но количественно такой, что ею можно пренебречь, тем более что в любой России будущего, которая к моменту перехода из путинского в постпутинское состояние переживет еще много самых разных коллективных эмоций, об этих донатах вряд ли кто и вспомнит, всегда найдутся более свежие темы для споров. Но уместна ли здесь социология – даже если тема будет болезненной (пока) для совсем малого числа людей, это с огромной вероятностью свидетельствует о нечувствительности остальных, а не о неважности темы, и очень велика вероятность, что те, кого беспокоит этическая сторона «донатов», составляют сегодня тот авангард общества, который формулирует завтрашний мейнстрим (хотя бы просто потому, что остальные, как правило, вообще ничего не формулируют, и им не с чем идти в будущее).

Почему тема болезненная – ответ давали много раз, он отскакивает от зубов. Украинец, стреляющий в россиянина, защищает свою родину. Россиянин, помогающий стреляющему украинцу, переводит войну в состояние гражданской, а это совсем другое качество противостояния. Ты даешь деньги, чтобы в твоего соседа или земляка летела пуля – ну и как же дальше, вам еще ведь потом вместе жить.

Хотя – кто сказал, что жить вместе? Спор о «донатах» уже выявил самую очевидную линию разделения. Донатить или не донатить – вопрос только для уехавших, у оставшихся такого вопроса нет, ответ по умолчанию отрицательный, и хотя прямой неправдой будет увязывать бесспорность неприемлемости помощи ВСУ для живущего в России с его каким-то особенным патриотизмом или гуманизмом (нет, разумеется, и в России есть много тех, кто готов бомбить да хоть собственный микрорайон; хранить это чувство при себе людей заставляет не внутренний нравственный закон, а репрессивная система, почти гарантирующая запредельный «террористический» срок за любую помощь ВСУ), большого значения это не имеет – спор о «донатах» заведомо эмигрантский, оставшиеся в метрополии в нем участвовать не могут, и это уже вопрос не этики или гуманизма, а прежде всего раскола между одними и другими, одно из множества обстоятельств, которые, будучи уже растянутыми во времени, беспощадно делают нас чужими, а навсегда или необратимо – этого никто не знает, но, возможно, знать в этом случае менее важно, чем хотеть. Ты не хочешь сжигать все мосты с Россией – и ты осторожен в вопросах помощи ВСУ. Ты не намерен возвращаться и не жалеешь там

Что ж, это выбор – очень даже понятный. Понятный, но сложный – хотя как сказать; те, кто донатит, не производят впечатления людей, переживающих какое-то сложное чувство. Снова, краснея, сошлемся на поганые «пранки» – нет, там вообще нет ничего, что указывало бы на моральные муки, все как будто на автомате, и сама по себе помощь ВСУ воспринимается как естественное продолжение антивоенной и антипутинской позиции.

Приверженец другой точки зрения начнет хватать донатера за рукав и объяснять ему, что потом будет неловко смотреть в глаза вдовам и сиротам (пусть даже тех, кого посмертно заклеймят военными преступниками), но это, наверное, системный изъян нашей общественной дискуссии вне зависимости от предмета обсуждения – каждому комфортнее правота прежде всего моральная, себя он ставит в положение буквально судьи, что заведомо неприемлемо для оппонента – ну в самом деле, кто ты такой, чтобы меня судить. То есть чтобы разговор шел конструктивно, морализаторства нужно избегать, а если его избегать, во многих случаях оказывается, что и спорить не о чем, и тут даже не слово против слова, а вот просто два альтернативных набора представлений (стоит пояснить, что эти представления находятся за пределами Z-картины мира, к ее-то носителям и вопросов давно нет, и в споре они не участвуют).

В первом случае ты предполагаешь, что «мы» применительно к нынешнему российскому обществу и к тому, чем оно станет после войны, для тебя приемлемо. Ты наверняка не в восторге от многих его представителей, в том числе типичных или тех, которые кажутся типичными (например, «вернувшийся вагнеровец кого-то убил» – ну сколько таких случаев на всю страну, максимум сотни, но аномалией же их не назовешь), но исходишь из того, что твоя готовность сосуществования с ними в конце концов окажется взаимной. Такая позиция наверняка наивна, она точно морально уязвима, а если иметь в виду разделение на уехавших и оставшихся, то и вынужденность в ней можно разглядеть – это все понятно. Но мы же не судим, просто фиксируем – есть, значит, такой взгляд на происходящее.

А как описать другой, «донатерский»? В нем ведь на самом деле и поражает сильнее всего, что люди, готовые донатить, как будто избегают что-то сформулировать. Это неприятно, тяжело? Так давайте пробовать. Хотя бы чтобы не разучиться говорить.

Итак. Российское государство даже за годы своего постсоветского существования дало немало поводов и для обиды, и для ненависти. Война обострила эти чувства в сотни раз; возможно, имеет значение, что на самом деле стало драйвером этого обострения – реальная совесть или навязанная (кому-то ведь – успешно навязанная) коллективная ответственность, но так или иначе, поводов желать российскому государству всего самого плохого за эти два года стало много больше, чем до войны, а поводов отделять государство от страны и народа – меньше. Тот, кто остановится у рубежа «не донать», в этой картине мира производит впечатление человека нерешительного и непоследовательного – то есть Путин и война тебе не нравятся, но сам против них ты ничего делать не хочешь, хочешь, чтобы все чужими руками, да? Трудно ответить на такой вопрос положительно, и дальше действительно все как будто само, и выбор не такой уж и трудный – да, желаю пепла своему дому, тем более что меня там давно нет. Желание объяснимое, даже законное, но важно отдавать себе в этом отчет, не прячась за фантазиями формата «ракета точечно поразит только плохих людей, Путин уедет в Гаагу, а мы вернемся строить демократию». А еще, наверное, стоит иметь в виду, что носители «антидонатерской» точки зрения – те, которые даже осуждая войну не готовы отказываться от «мы» применительно к российскому обществу, – имея перед глазами позицию «донатерскую», рискуют или прямо путинизироваться (наивно, но объяснимо), или, по крайней мере, смириться с тем, что кроме Российской Федерации у них никого и ничего нет, когда даже отечественные оппоненты режима оказываются пусть и ситуативными, но буквально врагами всех, кто остался в России. И – какая сторона кажется обреченной в этом конфликте? Понятно же на самом деле.

Прошлогоднее ощущение беспрецедентного, сравнимого с 1917 и 1991 годом исторического потрясения, наверное, ушло с первичным военным шоком – уже разобрались, жизнь продолжается, все плюс-минус по-прежнему, Россия и Москва на месте, может быть, только дефицит яиц создает нервозность, но и он будет преодолен. Но, видимо, критерий катастрофы – все-таки не яйца, а как раз вот эта легкость сжигания мостов, какой не было (по крайней мере, у нас, в тогдашней РСФСР) в 1991-м, и которая уже вполне сравнима с 1917-м.

15 декабря 2023

Объясняя «приостановку распространения» книг Бориса Акунина и Дмитрия Быкова, директор издательства АСТ Павел Гришков ссылается на «публичные заявления писателей, которые вызвали общественный резонанс», но примеров не приводит, и теоретически можно допустить, что речь действительно идет о каких-то публичных заявлениях, и возможно, когда дело дойдет до уточнений, нам процитируют какое-нибудь интервью Акунина или стихотворение Быкова, в котором есть за что зацепиться, но пока таких цитат нет, самым правдоподобным (его придерживается и Борис Акунин) кажется объяснение, что поводом для отказа от «выпуска и отгрузки» стали недавние разговоры двух писателей с поддерживаемыми российским государством «пранкерами».

Этот жанр в принципе ближе не к публичным заявлениям, а к прослушке телефонных или домашних разговоров, хотя и прослушку с кремлевскими или спецслужбистскими «пранками» ровнять не стоит, к прослушке доверия больше, а здесь вообще начинать стоит с того, уверены ли мы, что участниками опубликованных записей были действительно Акунин и Быков – юридически это не доказано, и с формальной точки зрения ситуация описывается так, что двое молодых людей («пранкеры») утверждают, что говорили с известными писателями, это утверждение не проверено и будет оставаться сомнительным до тех пор, пока не будут получены дополнительные доказательства участия в записи Акунина и Быкова. Пока таких доказательств нет, в беседах участвуют «человек, похожий на Быкова», и «человек, похожий на Акунина». Но даже если (то есть мы понимаем, что да, но пока-то ее не было) независимая экспертиза докажет, что с ненастоящими Зеленским и Ермаком разговаривали настоящие Акунин и Быков, их слова из записанных разговоров публичными не станут. Частная беседа останется частной беседой.

Частная беседа может быть подслушана и записана по решению суда. Если в беседе упоминаются обстоятельства преступления или подготовки к нему, она будет

Но нет ведь пока и никаких правовых последствий, весь резонанс действительно общественный, даже запрет книг – решение частного бизнеса, который действительно имеет право отказаться от сотрудничества с контрагентом по каким угодно причинам. С этим никто не спорит, и даже если мы догадываемся, что Павлу Гришкову позвонили из администрации президента, он в своем праве – хочет, отгружает книги, хочет, не отгружает, и глупо будет выглядеть тот, кто начнет за ним бегать, уговаривая – нет уж, отгружай, отгружай.

О Павле Гришкове разговор вообще отдельный. Будучи одним из основателей АСТ (даже легендарный Яков Хелемский, с чьим именем связан расцвет издательства, пришел позже), непрерывно проработавшим в нем больше тридцати лет, пережившим все взлеты, падения и даже поглощение АСТ гигантом-монополистом «Эксмо», Гришков не может не понимать, от чего на самом деле он сейчас отказывается и какой прецедент создает. И Быков, и Акунин стали авторами АСТ уже на пике своего успеха, пришли в издательство состоявшимися литературными звездами, оставив все коммерческие риски формата «а вдруг не взлетит» в своем доастовском прошлом – хлопот с ними издательство не знало, оно заполучило их уже в статусе кур, несущих золотые яйца, и коммерческое благополучие АСТ в известной мере – и их заслуга. В том, что Павел Гришков до сих пор один из генералов книжного рынка, в том, что Олегу Новикову из «Эксмо» не пришло в голову при поглощении АСТ уволить Павла Гришкова, есть вклад и Быкова с Акуниным. Избавляясь от знаковых для себя авторов по политической причине, Гришков совершает предательство по отношению не столько к ним, – они-то и переживут, и Гришкова наверняка поймут, – сколько к самому себе и делу своей жизни. Отказ от «выпуска и отгрузки» обесценивает и всех остальных авторов издательства – оставаясь на месте, они теперь занимают место Акунина и Быкова, и как теперь можно оценить успех любой из звезд АСТ – это действительно успех или замещение чужого места, унизительная победа по неявке конкурента? А если неявок будет больше (вот скажем, политически рискованный Сорокин, тоже пока еще издаваемый АСТ – где гарантия, что завтра и его отгрузку не остановят?), не может ли через какое-то время случиться так, что любой писатель, которому удается быть опубликованным АСТ – и не писатель вовсе, а что-то типа певца Шамана от литературы, когда Z-лояльность идет впереди художественных достоинств? Запрет разрушает экосистему и убивает издательство, и сама технология запрета, когда он оформлен как решение Павла Гришкова, подразумевает издевательство и над ним тоже – невозможно сохранить дело своей жизни, разрушая дело своей жизни, а речь ведь сейчас именно об этом. И, догадываясь, что инициатива здесь принадлежит совсем не Павлу Гришкову, заметим: защищая государственные ценности, те, кто порекомендовал Павлу Гришкову остановить отгрузку, походя его самого унизили и оскорбили, едва ли даже заметив это. Наступили на него и дальше пошли (запрещать аборты, например).

Можно, конечно, предположить (то есть все понятно, конечно, но предположить-то можно), что тяжелое для себя решение Павел Гришков принял сам, руководствуясь гражданским и патриотическим чувством – ну, допустим. Но в этом случае стоит заметить, что его патриотическое чувство оказалось обманутым. Этический спор о допустимости для человека из российского общества помощи украинской армии на протяжении всей войны оставался маргинальным, по многим причинам эта тема за два года никогда не оказывалась в центре общественного внимания, и, может быть, для Быкова тот разговор с «пранкерами» был первым случаем, когда Быков впервые заговорил и задумался на эту тему (с Акуниным все еще проще – он даже в разговоре с «пранкерами» никаких донатов не обещал, а единственное, за что уцепилась пропаганда, уточнил уже публично, заявив о несогласии с формулой «хороший русский – мертвый русский»); пока Быков не сказал публично, что готов давать деньги украинской армии – а он этого до сих пор не сказал, – никакой позиции на этот счет у него нет, а все подслушанные и неподслушанные приватные беседы на этот счет в лучшем случае можно считать попытками выработки позиции. То есть даже если допустить, что Павел Гришков – убежденный Z-патриот, для которого поддержка ВСУ недопустима даже на уровне пожелания удачи, он и в этом случае должен не делать скоропалительных выводов о Быкове и Акунине – вполне может быть, что с ними получится как с Улицкой, Ерофеевым и тем же Сорокиным, которых тоже недавно обвинили в спонсировании ВСУ, а потом оказалось, что зря. Но это – аргументы именно для Z-патриотов, то есть для невротизированного меньшинства, придерживающегося радикальной политической точки зрения и безуспешно пытающегося навязать эту точку зрения обществу, наверняка при этом понимая, что никаких способов сделать это, кроме репрессивных и цензурных, не существует. Образцовый Z-патриот – ну вот, скажем, депутат Гурулев, который как раз на днях призвал «уничтожить» Бориса Акунина, и этот призыв, каким бы грозным и опасным (и даже обоснованно опасным – от них же на самом деле чего угодно можно ждать, вдруг действительно озаботятся «уничтожением») он ни был, звучит прежде всего жалко, потому что в сравнении с писателями, вклад которых в национальную культуру бесспорен и неотменяем (помимо собственно книг – кто-то помнит Михалкова в «Статском советнике», кто-то переписывал в школьную тетрадочку «На самом деле мне нравилась только ты» – и как это отменить?), депутат Гурулев – заведомое ничтожество, человек, сама память о котором неразрывно увязана с депутатским мандатом и эфирами у Соловьева, выпадет на очередном повороте, и никто о нем не вспомнит. Уверен ли он, Гурулев, что он и есть та инстанция, которая имеет право решать, быть Акунину в нашей культуре или не быть? У него мания величия, у этого Гурулева? Даже несравнимо более влиятельные в мировом масштабе, чем Гурулев, современные западные леваки и бээлэмщики не смогли отменить даже за педофилию, не говоря о расизме, Поля Гогена, а эти думают, что их заведомо недолговечного Z-запала

18 декабря 2023

Российский солдат, умирая под Марьинкой, написал предсмертную записку на кирпичной стене; ничего такого – просьба позаботиться о матери, сестре и брате, а дальше вопрос посмертной судьбы: надпись могли не заметить, но она попала в кадр к военкорам, распространилась по медийному пространству, и командир распорядился выдолбить тот кирпич из стены, ему теперь быть официальной реликвией, а о матери, сестре и брате обещали позаботиться, в том числе сама Маргарита Симоньян, и имя солдата, которое, если б не кирпич, растворилось бы в цифрах статистики потерь, попало в новости отдельным сюжетом. Его звали Роман Рудаков, из Батайска.

В посмертной лотерее на кону – наверное, геройская звезда, обрастание легенды какими-то подробностями – пишут об окружении и о том, что штурмовая группа, в которой был Рудаков, отстреливалась до последнего патрона. Еще одна важная деталь, политически полезная как аргумент против того, что мобилизованных гонят на смерть вопреки их воле: Роман Рудаков был именно мобилизован, и на самом старте, в военкомате, его поймал корреспондент телевидения, и Роман ответил: «Надо родину защищать, я считаю. Ну а что делать? Либо мы, либо они. Если сейчас никто не будет защищать, они уже здесь будут», – эта фраза ложится и в недавнее путинское «отлично воюют ребята» о мобилизованных, и во все издевательские проукраинские концепции о «наших мальчиках» – смотрите, мол, документальное подтверждение, что жалеть его не надо. На очередном витке споров о «донатах ВСУ» это тоже очень кстати пришедшаяся иллюстрация – «Либо мы, либо они», формула, под которой подпишутся и те, и другие. Солдат сейчас – фигура стопроцентно политическая, человеческого измерения в ней нет, и даже зная имя, город и состав семьи, ты затаскиваешь его в лозунг, имея в виду в лучшем случае точку на политической карте, не более. Говорим «солдат», подразумеваем «армия» – государственный институт, неживой организм.

Предсмертная записка – атрибут прежде всего суицидальный, но в военном контексте, когда имя выцарапано на обгорелой стене – это такой самый наглядный знак героизма; Брестская крепость своей запоздалой шестидесятнической славой во многом обязана этим надписям, все помнят – «Умираю, но не сдаюсь, прощай, Родина». Калининградские школьники восьмидесятых (тут лично свидетельствую), посещая с экскурсиями Музей янтаря в немецкой крепости «Дона», с трепетом разглядывали полустершуюся надпись на немецком языке на внутренней стене, и знающие люди говорили, что там тоже «Умрем, но не сдадимся», и в трепете советских детей по отношению к нему никакой реабилитации нацизма, конечно, не было – слово, сказанное за мгновение до смерти, само по себе значит много и вызывает уважение вне зависимости от того, на чью пропагандистскую мельницу оно льет воду. Образец жанра в новейшее время – записка капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова, найденная в погибшем «Курске» в 2000 году – «Всем привет, отчаиваться не надо»; потом Шевчук по мотивам записки напишет песню – «Знаю, нет спасения, но если веришь, жди, ты найдешь письмо мое на своей груди». Погибших на «Курске» было более сотни, но по фамилии все помнят одного – того, который оставил записку.

Понятно, что гибель «Курска» стала общенациональным потрясением в исторических условиях, принципиально отличных от того, что есть теперь, и действующими лицами той трагедии были не только моряки и море, но и государство, потрепанное девяностыми, но сохранившее советское презрение к человеку и советскую же спесь по отношению как к иностранной помощи, так и к скорбящим (недооцененное путинское «шлюхи» о женах подводников), и в прошлом году, когда на крейсере «Москва» погибло не меньше, чем на «Курске», уже можно было заметить, что затони лодка сейчас, уже в нынешнем историческом и политическом контексте – мы бы и про «концерт Кобзона» услышали, и про землю стекловатой, и много чего еще, и никакая записка Колесникова не смягчила бы сердца обличителей и проклинателей.

Кстати, а какие политические взгляды были у капитана Колесникова, точнее – существовали ли в 2000 году какие-нибудь политические взгляды, которые могли бы повлиять на отношение публики к погибшему офицеру? Условно – вел бы он блог или бумажный дневник, и раскопали бы журналисты – был фашистом, антисемитом, сталинистом, ваххабитом, – и, значит, записка его – прощальное слово людоедствующего фанатика? Не могло же быть ничего такого, и даже если бы обнаружилась какая-нибудь неприятная правда про него («зиговал в РНЕ»? «слушал Муцураева»?), едва ли она перевесила бы пронзительность записки и ужас последних часов жизни, а сейчас – и неприятной правды не надо, все и так знают, куда определить покойного.

«Либо мы, либо они» из уст участника нынешней войны – двояко это не истолкуешь. Человек в упрощенном пересказе повторяет путинские лозунги, и для пропаганды это достаточный повод воспеть героя, но все ли понимают, что без собственно войны, без того, что Владимир Путин устроил 24 февраля 2022 года, это «либо-либо» Романа Рудакова – где бы осталось? Статусом в ВК, репликой в необязательной застольной беседе, каким-нибудь разговором с телевизором. Никого бы не задело, не убило бы его самого, так бы и остался жить – с мамой, братом и сестрой (а потом – с женой и детьми) в своем Батайске, или уехал бы в Москву, да куда угодно. Дожил бы до прекрасной России будущего, и взгляды бы с возрастом, конечно, усложнил. И ничего этого не будет только потому, что Владимиру Путину понадобилось воевать.

Эта надпись на кирпиче – сама по себе убедительный и страшный антивоенный аргумент. Человек мог жить, если бы Путин не начал войну, поплачьте о человеке. Но у нас сейчас почему-то на месте антивоенного аргумента – не хуже, чем

20 декабря 2023

Сюжет в жанре альтернативной истории, про развилки – мы же помним, как в 1999 году Борис Ельцин, выбирая себе преемника, колебался между директором ФСБ Владимиром Путиным и министром путей сообщения Николаем Аксененко, и вот если бы по какой-то причине состязание выиграл железнодорожник, и весь запрос на сильную руку, на вертикаль, на укрепление государства сделал бы его полновластным хозяином России (а в скобках заметим – будучи почти ровесником Путина, Аксененко имел слабое сердце и умер в конце концов в 2005 году, то есть вечного царствования в любом бы случае не вышло, и это теперь кажется колоссальным преимуществом – представьте, Путин бы умер в 2005, и какими бы теплыми теперь были о нем воспоминания), ну и по всей логике – с чего ему начинать? Потомственный кадровый путеец, человек, вся жизнь которого – одно сплошное локомотивное депо, получив мандат на авторитарное лидерство, на кого бы смог опереться, выстраивая свою вертикаль – да на железнодорожников, на кого еще, ну и дальше понятно – по должностям постепенно рассаживаются начальники дорог, вокзалов, машинисты и проводницы, а сама профессиональная корпорация становится номенклатурной кастой, этаким новым дворянством, у которого и общественный статус особенный (и, скажем, если железнодорожник что-нибудь ужасное сделает – убьет, например, кого-нибудь, суд будет к нему максимально снисходителен вплоть до условного наказания, но помимо суда будет что-то еще – условно, отберут надбавки и заставят летать самолетами), и внутрисословный понятийный кодекс. Ну и понятно – с каждым годом растет конкурс в железнодорожные вузы, и выпускники каждый год устраивают заезды на своих «гелендвагенах», понимая, что в новой жизни к их ногам падает весь мир. Безграничные возможности в сочетании с корпоративной ответственностью, в таком духе. Была бы Россия – царство железнодорожников.

Где бы в такой утопии были силовики – да, в общем, там же, где им и положено быть. Обеспечивали бы оперативное сопровождение государственных нужд, кого-то сажали бы, кого-то выслеживали, выполняли бы приказы, ни на что больше не претендуя, в конце-то концов – что такое силовое ведомство как не инструмент в государственных руках, особой фантастики здесь нет. Фантастика – это как раз то, что у нас началось после 1999 года, когда естественная аппаратная история, в которой новое первое лицо всегда будет опираться на своих, соединилась (и в общественном сознании, и в глазах само́й новой номенклатуры) с исторической мифологией, народными страхами и прочими искажающими факторами. Привилегированная каста, на которую с момента прихода к власти опирается Путин, кажется чем-то более серьезным, чем является, и предметом почти консенсуса за эти годы стало то, что эфэсбешники занимают в устройстве российского государства исключительное положение не просто потому, что Путину удобнее и логичнее опираться на них, а потому, что они действительно какие-то особенные, и без них все развалится.

Корпоративный миф – во многом советский, и недаром днем рождения корпорации считается советское двадцатое декабря, и родословная ведомства отсчитывается от Дзержинского, и сами, видимо, Лубянские (или Литейного – Путин же сам оттуда) стены своей весомостью усиливают миф. Но даже если разбирать саму родословную, требуются серьезные манипуляции, чтобы провести прямую линию от Дзержинского с Менжинским до Патрушева с Бортниковым. Так ли много общего у Чеки первых советских лет со сталинским гестапо – собственно, на поиске именно отрицательного ответа на этот вопрос строилась вся постсталинская идентичность ведомства, которому важно было доказать, что ягодо-ежовско-бериевский период был трагической аномалией, а теперь (и об этом стоит помнить нынешним поклонникам памятника на Лубянке, который и поставили в 1958 году как символ оттепельного возвращения к «ленинским нормам») все будет даже не как при Дзержинском, а как в шестидесятническом кино про него – никого не расстреливает и не пытает, сидит голодный и о беспризорниках заботится. Кино вообще в любом историческом мифе важнейшее из искусств, и стоит пересмотреть, например, «Государственный преступник» по сценарию тогда еще не разочаровавшегося Александра Галича (когда после отъезда автора картину сложат на полку, половина шуток из «Бриллиантовой руки» потеряет связь с контекстом – у Гайдая несколько ключевых сцен прямо пародируют именно «Государственного преступника»), где в главной роли положительного чекиста – иконический комсомолец эпохи Александр Демьяненко, Шурик из гайдаевских комедий, и это не просто режиссерский ход – комсомол начала шестидесятых как кадровый резерв партии действительно станет главным источником новых кадров для КГБ вплоть до руководителей ведомства – Александр Шелепин и Владимир Семичастный (оба – бывшие первые секретари ЦК ВЛКСМ), проруководившие Лубянкой почти десять лет, вполне успешно справились с демонтажом бериевской империи. Юрий Андропов, воспринимаемый как создатель ведомства в его окончательном виде (с пятым управлением, подразделениями спецназа и без ослабляющего статуса «КГБ при совете министров»), будучи партийным эмиссаром на Лубянке, фактически закончил то, что начали хрущевские комсомольцы – это было воссоздание советской спецслужбы уже действительно как инструмента в руках партии без права на дополнительные амбиции – даже когда Андропов возглавил страну, КГБ так и не смог достигнуть того системообразующего положения, каким оно было у НКВД при Берии, а исторический минимум политического или какого угодно влияния КГБ – та августовская ночь 1991 года, когда толпа на Лубянке сносила памятник. Спустя годы сложится консенсус, что сам перенос внимания толпы на памятник (а не на здание КГБ с архивами и прочим) и был большой победой чекистов, но трудно поверить в какой-то хитрый план в тех условиях – просто стечение обстоятельств, вряд ли что-то большее.

Велик соблазн, соединяя, как у нас принято, осколки советской лубянской истории с тем, что есть теперь, навесить на нынешнюю гэбуху грехи прошлых упыриных поколений, но нет же – поколение Путина, входившее в кагэбэшную жизнь при

О чекистах как о «неодворянстве» Николай Патрушев впервые скажет в 2000 году, и, будучи оторванными от времени произнесения, эти слова кажутся манифестом наследников Дзержинского, Андропова и Берии, продолжением столетней истории советско-постсоветских спецслужб. Наверняка и сам Патрушев это так и воспринимает – непрерывная традиция, государственное служение, совмещенное с противостоянием тем силам во власти, которые хотели победить Лубянку (Хрущев, Горбачев, либералы девяностых – понятно, враги). Но если иметь в виду, что о своем неодворянстве едва ли не с порога заявляет всего лишь соратник нового первого лица (и это важно; в 1998-м же никому не приходило в голову считать их дворянами – ровно потому, что президентом был не чекист), этот манифест звучит прежде всего комично – что-то вроде «все будет, как мы любим» у покойного Владлена Татарского, попал человек на кремлевский банкет, ну и закружилась голова от неожиданного счастья. Чекисты – совсем не дворяне. Вечная прислуга политической власти, исполнители самой грязной работы в ее интересах, и при этом – те, кого политическая власть при любых переменах будь то 1938 год, 1953-й или 1991-й безжалостно пинает своим сапогом – брысь, мол (по Солженицыну – «какие-то косяки гебистов должны были класть головы с неуклонностью, с которой осетр идет погибать на речных камнях, чтобы замениться мальками»). Не верность державе вопреки всему, но холуйское счастье, когда очень высокий риск быть низвергнутым вплоть до физического устранения компенсируется властью над нижестоящими – здесь неоткуда взяться идеалам, и ценностей у них нет никаких. Функция, по недоразумению ощущающая себя чем-то большим и тратящая собственный ресурс в том числе на то, чтобы и окружающим доказать, что на ней, на функции здесь все держится. Вот уж действительно, будь на их месте хоть кто, хоть железнодорожники (хотя было время, когда и железными дорогами руководил тот же Дзержинский), многих недоразумений удалось бы избежать. Сменится первое лицо, и окажется, что Россия на самом деле держится на налоговиках, или на специалистах по благоустройству, да на ком угодно, а этим – заползать обратно в свои лубянские норы и тосковать по золотому веку. Окажется, что никакой субъектностью они так и не обросли, и без политической власти беспомощны так же, как в ту августовскую ночь. Их сила преувеличена, их опасность преувеличена, корпорация бессмысленных ничтожеств, которым на нынешнем историческом витке повезло, но на следующем не повезет. Надо ждать.

22 декабря 2023

Когда государственная свора бросается на кого-то, добиваясь, в широком смысле, извинений на камеру – такое столько раз уже было, что давно уже сложился рефлекс, самая естественная реакция: когда Мизулина, или «Сорок сороков», или военкорское сообщество, или еще какая-нибудь сволочь требует кого-то наказать, делает вид, что глубоко оскорблена, ссылается на детей Донбасса или героев СВО, которые еще приедут и спросят – логично, что человеческое сочувствие само собой оказывается обращено к тому, над кем самозваная родина трясет своим возмущенным кулаком. Запрещенные писатели, рэперы, эмигранты, та рыжая девушка из метро, Никита Журавель, ну и дальше по списку. «Голая вечеринка» Насти Ивлеевой и реакция на нее соответствующей публики как будто продолжает этот ряд, но, может быть, достигнут предел сочувствия по умолчанию. Когда зет-сообщество атакует Акунина, легко встать на сторону любимого писателя, а когда вместо Акунина Ивлеева и ее гости – тут что-то не так, и даже не в том смысле, что они чем-то нехороши, тут-то на вкус и цвет (товарища Сталина на вас нет), не в этом дело, просто сомнения начинаются на другом уровне – нуждается ли в защите Ивлеева, или Киркоров, или Билан, нуждается ли в защите клуб «Мутабор» с его легендарной силовой крышей, да даже тот парень с носком на члене – вот вы сейчас начнете ставить аватарки в его поддержку, а он потом выйдет и скажет «Ахмат сила», ну и как вы будете выглядеть?

Жертва атаки, медийной и полицейской, здесь настолько неоднозначная, что разумно поставить на паузу рефлекс сочувствия (тем более что он наверняка еще пригодится завтра, когда Мизулина снова бросится на кого-нибудь заведомо более слабого, безответного и симпатичного). Но тут ведь и без рефлекса все интересно, и даже можно заподозрить прямую провокацию – ведь такая вечеринка, сочетающая демонстративное сверхбогатство с демонстративным же развратом, действительно смотрится вызывающе в контексте государственного ханжества и государственной системы приоритетов, в которой все как бы для фронта и для победы, и может быть, действительно какому-нибудь государственному методологу пришла идея вот такого жеста, который бы обозначил новые границы допустимого? По крайней мере, эта цель кажется уже достигнутой – трудно представить, что после пережитого стресса даже сверхчеловек Филипп Киркоров решится участвовать в чем-нибудь настолько же вызывающем и скандальном.

Ну в самом деле, кем нужно быть, чтобы в России 2023 года ходить с носком на члене? Из библиотек изымают книги, из сериалов вырезают сюжетные линии, запрещают аборты, плетут маскировочные сети, ЛГБТ признали экстремистами, Марию Певчих объявили в розыск – как в этот ряд впихнуть экстремальную раскрепощенность и веселье? Тут или нужно на протяжении двух лет тщательно уклоняться от любых новостей из окружающего мира, либо (что, вероятно, хуже) быть в курсе происходящего, но при этом ставить себя вне общероссийской массы, полагая, что война и ханжество – это для них, а кто-то наделен привилегией быть вне всего этого. Провокацией или нет была сама вечеринка – Бог весть, но последующий скандал точно был искусственным, именно та часть информационного поля, которая управляется звонком или окриком, в течение суток дружно делала вид, что нет беды страшнее, чем носок на члене, потом и полиция подтянулась, наутро и суд (парень с носком получил пятнадцать суток) – теперь можно быть уверенным, что конкретная Ивлеева не станет больше устраивать голых вечеринок, а конкретный Киркоров не станет больше ходить на такие мероприятия. Ничего более страшного с ними, скорее всего, не случится – ну, может быть, Ивлеевой или кому-то из гостей придется выступить в зоне СВО, но не более того. Ни тюрьмы, ни отмены, ни запрета, и самое естественное – порадоваться, что пронесло. Но, как говорится, тебя

Любое «пронесло» добавляет опыта, человек делается осторожнее, дует на воду. Раздутый окологосударственными кругами скандал вокруг вечеринки Ивлеевой – холодный душ для тех, у кого жизнь продолжается, и тот легкий испуг, которым все по итогу отделались, в каком-то смысле может быть более травмирующим, чем любые посадки. Вас, проживающих за оргией оргию, государство так и воспитывает – веселитесь, но не забывайте, что в любой момент вы можете быть приравнены к Акунину, и каждый эпизод вашей тыловой радости, каждая вечеринка, да каждый вздох есть не более чем проявление доброй воли государства, которое сегодня конкретно вас решило не трогать. Новые рамки, в которых продолжается жизнь, обозначены, и дело не в том, кто насколько там был обнажен, а прежде всего в напоминании о том, как коротка дистанция между «Мутабором» и тюрьмой или войной, и адресат напоминания – совсем не Ивлеева, а буквально все, кто думал, что приспособился к новым условиям. Именно лояльные и благополучные люди, остальные и так в курсе. Иллюзия прежней, довоенной жизни, которая продолжается – да, в нашем фашизме это привилегия, а какое слово тут ключевое, «иллюзия», «привилегия» или «фашизм» – вопрос, наверное, философский. Выйдет рэпер Васио после 15 суток, можно будет у него спросить.

26 декабря 2023

«Мы русские, какой…» – в оригинальной версии был «восторг», но его монополизировала и дискредитировала путинщина, и тут бы маятнику качнуться на «позор», но стоит сказать спасибо тем, кто пытался стать оракулами позора в первые военные месяцы, хорошим русским под бело-сине-белыми знаменами, идеологам коллективной ответственности, заклинателям санкций и репараций, тем, кто претендовал на то, чтобы стать бенефициаром поражения – они не справились, они теперь растерялись и притихли, и с ними где-то растворилась и идея стыда за принадлежность к народу, не будет дерашизации, не будет и навязанного покаяния; по мере успокоения (и даже не скажешь, что послевоенного – уже сейчас невоенные сюжеты по умолчанию перевешивают войну, и даже гибель очередного российского корабля не ломает новостной поток, в котором важнее корабля будут президентские выборы, «Слово пацана» и прочие не имеющие отношения к войне дела) оказывается, что Россия плюс-минус прежняя, по телевизору тот же Киркоров, а быть русским – видимо, смотреть Киркорова и заодно «Иронию судьбы», про которую многие думали, что ее больше не будет, потому что там Ахеджакова и Пугачева, но их антивоенная токсичность государство уже не пугает – традиция оказалась дороже.

Авангард Z-интеллигенции не напрасно волнуется по поводу того, что военный энтузиазм артистов и писателей захарприлепинского круга за два года не конвертировался в статус и не сделал из провоенных маргиналов новую культурную элиту. Втягивая в войну так или иначе все общество, власть приложила дополнительные усилия к тому, чтобы война не стала социальным лифтом ни для ветеранов, ни для тыловых патриотических энтузиастов. Антиреволюционное по своему духу государство устроило революцию сверху и само позаботилось о том, чтобы минимизировать ее последствия – сейчас минимизировать, а потом, наверное, и преодолевать, никому другому не доверяя и эту задачу. Те немногие счастливчики из высшей номенклатуры, лишенные обязанности одобрять войну, к которым было модно присматриваться как к потенциальным депутинизаторам, выглядят теперь как ультрапутинисты будущего поколения – того же Медведева война сожгла, а Мишустину с Собяниным еще строить послевоенную и именно путинскую Россию.

Антивоенная (в наших условиях это часто значит – проукраинская) ставка выглядит теперь проигравшей. Были времена, когда умеренного российского лоялиста ставили в тупик вопросы о каких-нибудь одиозных чертах путинского государства в диапазоне от кадыровщины до полицейского насилия – нельзя быть лояльным Путину, не будучи лояльным Кадырову, а последнее для честного человека должно быть невыносимо (и тем хуже для честности; бывают ли у нас вообще честные лоялисты?). Теперь жертвами той же логики становятся те, кто в российской системе координат с этой проблемой не сталкивался никогда. Спросите лояльного Украине нашего пацифиста, что он думает о последнем, во многом копирующем российский законопроекте, упрощающем призыв на военную службу даже инвалидов – даже если человек найдется с ответом, неловкость будет очевидна, и из этой неловкости рано или поздно сложится уязвимость, описываемая теми же словами – может ли честный человек оставаться лояльным украинскому государству? Но отступать некуда, слишком уверенно делался выбор на старте войны, слишком сложно было остановиться на стадии «донатов ВСУ».

«Основная» часть российского общества выглядит сейчас, несмотря ни на что, надежно защищенной и от ответственности за войну, и от тех бед, которых было принято ждать год назад и от которых люди бежали кто в политически нейтральную «релокацию», а кто и в открытое заукраинство. Путинский нацбилдинг с многонациональностью, культом ВОВ, коллективным опытом украинской войны, можно считать удавшимся, а ожидание возможных издержек обернулось фарсом в виде (безусловно, преодолеваемого) дефицита яиц – смешная цена за совершенное государством преступление. Самым тяжелым в таких условиях вопросом оказывается будущее того обломка российского общества, который состоит из тех, кто либо думал, что цена будет неподъемна, либо сам по себе несовместим с системой ценностей путинского государства. Это им (нам) грозит маргинализация, отягощенная географической разбросанностью и буквальным отсутствием почвы под ногами. Мода на споры о санкциях и донатах, сложившаяся к концу года, доказывает, что проблему чувствуют уже многие – другое дело, что упирается все в отчаянные попытки слома антипутинских иерархий, потому что решения самой проблемы нет, очевидно, ни у кого. Кого винить в том, что у русских не оказалось так нужной сейчас безгосударственной идентичности – наверное, интеллигенцию, десятилетиями бывшую слишком либеральной и никогда национальной. Если бы в противовес казенному патриотизму еще в довоенной России сложилась, условно, «нация Быкова», не привязанная к государству, самому Быкову (и не ему одному) сейчас было бы проще и спокойнее, но на практике коллективный Быков ищет и находит себе другое государство для лояльности, а людям менее статусным просто некуда деваться – до какого-то момента будет выручать инерция, но чем дальше, тем тише

31 декабря 2023

Может быть, это впервые такое – когда, прощаясь с годом, прежде всего вспоминаешь предыдущий, без пяти минут позапрошлый, в сравнении с которым этот кажется никаким, и не заслуживает ни слов, ни памяти. 2022-й задал историческую планку, до которой 2023-му не допрыгнуть, он так и останется неудачным сиквелом 2022-го с затянутыми сюжетными линиями, неслучившимися развязками, ожиданиями, от которых затекает тело, и о наступающем новом даже не получается думать, потому что самое очевидное, что можно о нем заранее сказать – что он будет так же тосклив, как уходящий. Впрочем, может быть, это и неплохо в том смысле, что альтернативой любой тоске в наших условиях может быть прежде всего новый катаклизм, хотя перспектива нового потрясения уже не так и отпугивает, если совсем грубо – человека, в жизни которого было 24 февраля 2022 года, испугать гораздо сложнее (не невозможно, конечно, но сложнее), и это свойство – вряд ли бесстрашие, скорее равнодушие, – на годы вперед станет определяющим, потом, как уже было, оно редуцируется до «лишь бы не было войны», станет оправданием и заменой всему, а потом и поводом для упреков, и люди, которые через поколение снова столкнутся с гипотезой о вековом рабстве, не догадаются, что это не рабство, а всего лишь надежда на неповторение того, что было в наше время.

2023 год оказался годом обустройства в катаклизме, годом даже не сосуществования с ним, а жизни в нем; три осколка прежней России – фронт, тыл и эмиграция, – учились жить друг без друга, и любое дальнейшее воссоединение (как и невоссоединение) безболезненным быть не может, мириться с невыносимым – обязательная программа для каждого, но и этому ведь уходящие два года научили всех очень хорошо. Представление о желательном завтра, даже если оно у кого-то было на старте, за это время максимально размылось, самые громкие голоса первого военного года – Пригожин, Арестович, Стрелков, – по разным причинам затихли, и недооцененной кажется теперь фрустрация тех, кто рассчитывал дожить до конца войны, слушая их – но и фрустрация теперь перестала быть трагическим обстоятельством, она естественна с самого прошлого февраля, и дискомфортной, наверное, будет жизнь без нее в гармонии с какой угодно реальностью. Эти два года научили, вероятно, всех жить, имея в виду, что новый день будет хуже предыдущего, и несравнимая с довоенной готовность к плохим новостям, вечное их ожидание – это ведь значит, что по-настоящему плохие новости стали невозможны; если жизнь состоит из них – значит, и плохие новости нужны, чтобы она продолжалась. Плохие новости укрепляют в правильности выбора, в принятых уже решениях, в сложившихся чувствах, и легко ли представить себе жизнь без них – пусть не для всех, но для кого-то и мирное небо однажды окажется самым неприятным испытанием, а кто-то не сможет поверить мирному небу, потому что в самом деле, откуда ему взяться в этой, уже привычной катастрофической реальности. И чтобы этого избежать, что нужно – наверное, хотя бы не забывать о мирном небе и о том, что нормально – именно оно, а не как сейчас.

В 2022-м говорили о рутинизации войны, и куда-то ведь делось это слово в 2023-м – видимо, буквально потому, что рутинизация это конечный процесс, и он уже окончен, и за ним наступило – как его назвать, трагическое спокойствие; его можно спутать с фатализмом, но фаталист с тем персональным опытом, которым уже всех обогатила война – он ведь не фаталист на самом деле, он просто перестал обращать внимание на то, что пугало раньше. В 2022-м невозможны были ни «Слово пацана», ни «голая вечеринка», ни разговоры всерьез о президентской кампании, их никто бы не заметил, а теперь они спокойно уделывают и Авдеевку с Марьинкой, и взорванный корабль, и даже, вопреки надрыву пропаганды, удары по городам. Любой невоенный сюжет, попадая в центр всеобщего внимания во время войны, свидетельствует прежде всего о примирении с войной, он не вытесняет ее, а дополняет, еще одним стежком пришивая ее к жизни «вообще» – и кто оторвет, и как, и когда, и не потому ли, что уже не разорвать, и мирное будущее потеряло все (довольно четкие в 2022 году) свои конкретные черты вне зависимости от того, кто в него смотрит – зет-патриот или сторонник Украины.

Пусть, наверное, это торжество неопределенности и внушает надежду. Та пугающая конкретика, которой хватало в речах и текстах 2022 года, сошла на нет – и это, в общем, хорошо. Хорошо, что замолчали те, кто знал, как надо. Хорошо, что никто не победит так, как ему хотелось на старте. Хорошо, что никто не победил в первенстве за право выносить моральные и политические вердикты – все претенденты успели себя дискредитировать, а новым пока неоткуда взяться, и без них свободнее дышится.

С какого-то момента о войне стало принято говорить, что она зашла в тупик – ну да, зашла, и это большая неудача для тех, кто с войной, то есть с чередой смертей и разрушений, связывал свои политические и какие угодно еще (не в последнюю очередь касающиеся многих остальных) планы и надежды – ну да, они в тупике. Но не в тупике тот, кто сумел не дать забрать себя на войну, тот, кто избежал искушений формата «всех убьем, всех ограбим» или (что примерно то же самое) «вернусь в Россию на Абрамсе», тот, кто выжил, в конце концов. Когда надежды не сбываются у всех, хорошей новостью можно считать то, что они не сбылись у тех, кто этого не заслуживал, а новогодняя надежда сводится к тому, что пусть и дальше у них ничего не сбывается, а те, кто лишен людоедских амбиций, добьются своего в индивидуальном порядке, ни на кого не оглядываясь и никому не желая зла. Репутация Нового года в постсоветской России безупречна; единственный праздник, в котором собрано все в самых правильных пропорциях – гражданское, коммерческое, культурное, даже кулинарное, и любая другая

5 января 2024

Давняя и потому уже нуждающаяся в пояснениях шутка – «Шебекино это Россия»; когда война пришла в Шебекинский район Белгородской области, кто-то спародировал казенный военный лозунг из завоевываемых украинских городов («Херсон это Россия», «Бердянск это Россия»), имея в виду, что, попадая в военные новости, и общепризнанно российский город делается вдруг спорным, уходит в серую зону, отделяется от той России, в которой жизнь продолжается. И значит, сейчас, когда белгородские власти (как когда-то Сальдо в еще не оставленном Херсоне) предлагают жителям областного центра временно переехать вглубь региона – в Старый Оскол, в Губкин, – пришло время для лозунга «Белгород это Россия», который, впрочем, растает в тишине так же, как сошел на нет и шебекинский его вариант; сейчас, когда в новостях снова мелькает Шебекино, с трудом получается смутно что-то вспомнить из 2022 или 2023 года – стреляли по нему, что ли, или Русский добровольческий корпус туда заходил, детали давно забыты, и нет никакого Шебекина, как нет и Белгорода.

Свою Россию Владимир Путин строит, как скульптор, отсекая от глыбы все лишнее – имена, явления, даже исторические события, что угодно. «Россия без Быкова» или «Россия без Киркорова» звучит, может быть, абсурдно, но тут уже не имеет значения, как звучит, если эта формула, «Россия без», уже абсолютно всерьез, в буквальном смысле описывает то, что есть. Россия без тех, Россия без этих – она ведь и без Белгорода проживет вообще легко, и не только без Белгорода. Живет без уехавших, живет без запрещенных, живет без погибших и проживет без тех, кого не будет завтра. Без границ, между прочим, тоже, и хотя давняя путинская формула, что они нигде не заканчиваются, на самом деле значила всего лишь замкнутость периметра, у которого действительно нет ни начала, ни конца (окружность ведь тоже нигде не заканчивается, и квадрат, и треугольник, что угодно), за годы войны она зазвучала уже серьезно и крайне зловеще, границ-то ведь действительно больше нет, вместо них линия фронта.

О том, каково это жить без судов, без полиции, без парламента, то есть, в общем, без государства, говорилось давно, еще задолго до войны, но до какого-то момента это подразумевало даже некоторый оптимизм – государства у нас, у людей, допустим, и нет, но сами-то мы есть, и это существеннее всего остального. Что существеннее на самом деле, показала война – возможна Россия без чего угодно, а «Россия без войны» – сейчас это что-то вроде «России без Путина», старинный лозунг, первое поколение приверженцев которого само давно перестало существовать, растворившись кто в тюрьмах, кто в эмиграции, а кто и на той же войне.

Самое неприятное, что «Белгород это Россия» может звучать не как что-то оптимистичное, а как приговор. Это Россия – и она тебя бросит, или накажет, или тебя же во всем и обвинит, да что угодно. Сам по себе сюжет, в котором политическая авантюра Владимира Путина подставила под удар большой и на протяжении многих лет довольно благополучный город, и это вообще никак не повлияло на устойчивость власти – он ведь описывает ту Россию, которая есть в реальности, и которой лучше бы не было, но говорить это вслух до сих пор не поворачивается язык – но уже и не надо, потому что речь теперь идет не о каком-то предположительном будущем, это уже настоящее. Было одно время модно жаловаться, что ни у кого нет четкого образа будущего (само это словосочетание даже стало в свое время кириенковским политическим лозунгом), а потом будущее наступило, и оказалось, что был образ – просто не у тех, от кого его ждали. Сегодня именно Z-энтузиасты в отличие и от критиков власти и войны, и от умеренных патриотов (которые за два года, может быть, научились скрывать растерянность, но все-таки не более), имеют колоссальное преимущество перед остальными в том смысле, что только у них и есть четкое и конкретное представление о России, какой она должна быть – с экономикой на военных рельсах, полицейской защитой самых радикальных «традиционных ценностей», культом армии и смерти, доносами и публичными извинениями, готовностью воевать с Западом и так далее. Частью этот образ уже реализован, частью – остается мечтой, но два военных года показали носителям именно этой мечты, что она может сбыться легко и быстро, и при должных усилиях обязательно сбудется.

Горящий Белгород, из которого эвакуируют мирных жителей (и само общественное устройство, в котором есть мирные жители – и, значит, какие-то другие еще, комбатанты), в эту мечту укладывается вполне – вероятно, именно поэтому так фальшиво звучит и патриотическая скорбь, и обещания отомстить – сами по себе никакого смысла не имеющие, потому что берите любой аналогичный удар по таким же украинским городам и объявляйте его возмездием за Белгород, и что с того, что возмездие случилось до того, за что именно мстили – с целями СВО с самого начала была проблема, и та пустота, которая была на месте целей два года назад, заполняется только сейчас, почему нет – начали мстить за Белгород превентивно, загодя (можно и чеченскую войну 1994 года объявить местью за Буденновск или даже за Беслан – если бы это было сейчас кому-нибудь нужно).

Стоит, наверное, еще раз вздохнуть по поводу того, что за постсоветские десятилетия никакой другой России кроме той прохановско-путинской, которая торжествует теперь, никто не придумал – до какого-то момента в этот вздох был заложен упрек, но вообще ведь странно, если бы была какая-нибудь альтернатива, уж кто-то мог бы до нее додуматься, а если этого не случилось – может, и не было ее, и то будущее, которое у нас реализовалось, по какой-то причине с самого начала было безальтернативным, и если так – как быть? Никаких идей, кроме как ждать, пока они достроят Россию своей мечты до конца, до финальной катастрофы, а потом будет ясно, возможно ли что-нибудь после этого, или все-таки нет.

8 января 2024

«Нам даже не

Когда Путин встречается с родственниками погибших, журналисты обычно цепляются за то, что под видом родственников нам показали каких-то «провластных общественников», но одно другому не мешает – как будто нельзя быть одновременно провластной общественницей и вдовой; та же Наталья Махонина у себя в Балашихе человек знаменитый, возглавляет местный «комитет семей воинов Отечества» и даже заняла призовое место в конкурсе вдов участников СВО (да, в России проводятся конкурсы вдов!), исполнив песню Софии Ротару «Желаю тебе, земля моя». В не очень богатом корпусе «афганских» песен, добравшихся в позднюю перестройку до большой эстрады, есть несомненный шедевр, «Белый танец» Ирины Шведовой о невесте погибшего солдата, танцующей в одиночестве дома – «Вы, теоретики ратного дела, пусть это вам не однажды приснится, девочка белое платье надела и перед зеркалом стала кружиться», и вряд ли кто-то об этом думал, подбирая репертуар современной поющей вдове, но сверх меры оптимистичная песня Ротару, датированная теми же (но более ранними, андроповскими) афганскими временами, выглядит как символическая ревизия того, как в последние сорок лет воспринимались все локальные войны и «потери мирного времени». «Я вас туда не посылала», – устами военкоматовской тетки говорила советская родина солдатам, вернувшимся из Афганистана. «А я посылала, и это здорово, давайте радоваться», – спорит с ней Россия путинская, не просто не стесняющаяся смертей, но упивающаяся ими и празднующая их.

Знаковое (и, трудно отказать себе в удовольствии напомнить, спродюсированное пассионарным ныне Александром Роднянским) кино путинской эпохи об Афганистане, о героизме советских солдат в страшном и бессмысленном, потому что за считанные дни до вывода войск, бою под новый 1989 год – сейчас и оно кажется важным шагом к ревизии и самого прошлого, и свойственного ему отношения к смертям на войне. Украинская война – она ведь вся про выяснение отношений с прошлым, даже официальная риторика полна отсылок и к эпохе Бандеры, и к украинским девяностым, но не стоит зацикливаться на географической привязке. Сейчас Путин как будто перевоевывает и Афганистан, и Чечню, и собственные травмы – когда-то его царствование и началось со встречи с женами погибших военных, и та видяевская встреча не могла его не травмировать – женщины в зале кричали и плакали, Путин оправдывался, волновался; нынешние вдовы тогда ходили в школу или в детский сад, многие вообще не родились, но легко представить, что, выгуливая их теперь у себя на конюшне, он видит в них тех, давних, с которыми у него не получилось тогда разговора, и он, имея теперь несравнимо большие возможности, переигрывает ту видяевскую встречу заново, вытесняет свой прежний позор новым торжеством, спорит с собственным прошлым, одерживая над ним такую нужную ему победу. Несколько лет назад в ютубе завирусилась сентиментальная песня шансон-группы «Рождество» «Так хочется жить» – ее пели на концерте ко дню милиции, в зале был Путин, и он заплакал, и сейчас эти слезы, конечно, выглядят совсем иначе – может быть, он уже тогда понимал, сколько впереди смертей именно по его воле, и жалел себя, берущего грех на душу?

Впрочем, с этой терминологией, – грех, душа, – стоит быть максимально осторожными; система верований российского правящего класса и прежде всего персонально Владимира Путина давно остается едва ли не самым интригующим политическим (да и метафизическим) фактором российской реальности. Как-то давно уже очевидно, что они там не вполне христиане, а кто на самом деле – атеисты, сатанисты, сорокинские смертеебы, – непонятно, хотя определенность именно по этому вопросу дала бы ответы на многие, если не все, другие. Эпизоды соприкосновения Путина с человеческим горем, источником которого является он сам, как будто приоткрывает завесу тайны, но что мы за ней видим – эклектичное сочетание дурно истолкованного монархизма, советской мифологии ВОВ, каких-то, вероятно, суеверий, но не более того. Интереснее, конечно, подозревать в его поведении мистицизм, загадочность, какие-нибудь метафизические аналоги того, что в межвоенный период было модно называть «хитрым планом», но более правдоподобным кажется, что там все-таки пустота и нет ничего, кроме медийно-политтехнологического цинизма и, вероятно, действительно неосоветского реваншизма, основанного на том, что и в Афганистане воевали правильно, просто недоучли эмоциональный фактор – была бы власть приветливее с вдовами, сейчас бы и Афганистаном гордились. Не стоит романтизировать маньяков, не стоит наделять их сверхчеловеческими качествами – понятно, что это идет от очевидного «они не такие, как мы», но романтическое объяснение будет ложным. Да, они не такие, как мы, – но они хуже нас, обычных людей, годы бесконтрольности и безнаказанности сделали их моральными уродами, и все, что кажется загадочным или необъяснимым в их поведении, есть не более чем проявление этого уродства. Даже среднестистический сатанист устроен сложнее и интереснее, чем Владимир Путин.

10 января 2024

Что полностью куда-то ушло, пропало за два военных года, и что было почти бесспорным и всеобщим поначалу – ощущение скорой развязки, ожидая которую, можно задержать дыхание (условно – уехать в Казахстан на пару месяцев, а там видно будет) и при этом не задохнуться, потому что вот-вот все закончится, и снова можно будет дышать. Развязки не случилось, война то ли затянулась, то ли, если судить по линии фронта, замерла, дыхания уже никто не задерживает, потому что сколько можно – ясно уже, что все надолго, и даже если перестанут стрелять, Путин никуда не денется, и нужно исходить из этого.

Ожидание развязки сменяется сосуществованием, но в наших условиях сосуществование – вещь слишком размытая; понятно, что зет-патриот, антипутинский эмигрант и представитель «молчаливого большинства» сосуществуют с Путиным по-разному, но

Этот разговор, наверное, прежде всего о тех (или для тех), кто встретил 24 февраля в ужасе и ненависти, а спустя два года, наблюдая и за двусмысленным поведением Запада, и за репутационными потерями Украины, чувствует себя затухающим маятником, а если не затухающим, то безумным – когда торжествует realpolitik, человеку с эмоциональным или моральным подходом становится грустно или одиноко, ну и заодно выясняется цена тем эмоциям или морали – легко проклинать, когда все проклинают, а когда все («все») подуспокоились и, как в тюремном анекдоте, отводят глаза, поясняя, что «ничего еще не доказано», трудно удержаться в том, двухлетней давности стартовом состоянии, когда небо падает на землю, и ты задержал дыхание.

Выдохнул – уже давно, но просто выдохнуть – это как раз для «молчаливого большинства», а чтобы перейти в него из ужаса и ненависти двухлетней давности, нужно некоторое усилие. Нет, не предать себя – это все-таки слишком. Но соглашаясь сосуществовать и терпеть, понимая, что все равно ничего не изменится, и что исходить надо из того, что есть – куда деть позапрошлую зиму и те чувства, которые тогда накрыли? Просто забыть?

Переход от «будьте вы прокляты» к «ничего не поделаешь» – он и сам по себе страшный на самом деле, деморализующий, а еще он оказывается испытанием для чувства меры, и далеко не каждый остановится на «ничего не поделаешь». Видели ведь мы и таких, чей радикализм «анти» легко конвертировался в радикализм «про». Их оставим за скобками, все-таки любой активизм практически всегда балансирует на грани патологии, а если без патологий – ну да, странно и неправильно пускать поезда под откос, когда это уже перестало быть актуальным, и ты сдержаннее реагируешь на новости (да и новостей стало меньше), соотносишь себя уже не с пассионарным меньшинством, а со «всеми», если уезжал в условный Казахстан – тихо возвращаешься, если было что-то опасное в соцсетях – удаляешь. Примиряешься, в общем, с реальностью.

А как примириться без прощения? И вдруг оказывается, что, чтобы успокоиться, надо простить. Вот буквально Путина и буквально за все, что было в эти два года. За войну, за смерти, за внутрироссийские безобразия, за посадки, за Пригожина, за антизападный цивилизационный выбор, за украденное (ладно, примиряющийся не скажет, что украденное – но, по крайней мере, радикально переформатированное) будущее, вообще за все. Возможно ли такое прощение? Как будто нет, но тут ведь вопрос, как в этом прощении соотносятся персональное и всеобщее и как на самом деле первое зависит от второго. Вот Сталина же простили, объективно – его переход в статус спорной фигуры в сравнении с тем, чем он был для общества в конце восьмидесятых, это именно что прощение. Путин спорная фигура уже сейчас, и нашим Гитлером он не стал в том числе и по внешним причинам – кому-то более существенным показалось моральное банкротство либералов, кому-то – насильственная мобилизация на Украине, кому-то еще что-то, и как-то уже получается, что все одинаково спорные, и никакого Гитлера нигде нет. И чем меньше новых формальных («гитлеровских») поводов относиться к Путину так же, как утром 24 февраля 2022 года, тем проще оказывается его простить.

Что ж, кто готов, пусть прощает – что мы, звери, что ли, какие. В конце концов, способность прощать, в том числе прощать врагов – важнейшее и положительное человеческое свойство. Только имеет, наверное, значение, чем прощение вызвано – великодушием или безысходностью, и какой был выбор у прощающего – казнить/миловать или сопротивляться/терпеть.

Прощать Путина сегодня – выбор безысходности, а нагрузкой к нему – соучастие, хотя бы потому, что ты-то, допустим, простил, а убитые не простят, и значит, ты теперь против них. В безвыходном положении прощение – это согласие, которое, как его ни объясняй, ничего общего с великодушием не имеет.

Простить Путина можно будет только тогда, когда он будет по-настоящему наказан, когда с его лица сползет нынешняя самодовольная улыбочка, когда он сам, в конце концов, попросит о прощении – специально ждать, наверное, не стоит, поводов задержать дыхание давно нет, но нет и поводов мириться. Путин надолго, и с этим ничего не поделаешь – вот и не делайте. Ни шага навстречу ему, ни мысли в его пользу.

15 января 2024

В российской высшей номенклатуре Александр Беглов – что-то вроде солдата Швейка, заведомый идиот, которого по-хорошему гнать бы оттуда, но сама система настолько же идиотская, насколько и он сам, поэтому ему даже лучше, чем более вменяемым его коллегам. Чтобы дежурный губернаторский комментарий к визиту в военный госпиталь прозвучал скандально – это надо уметь, ну и Беглов сумел, его высказывание о гендерно-нейтральных школьных туалетах завирусилось, критики власти смеются, лоялисты отводят глаза; редкий в наших условиях случай, когда в защиту статусного чиновника не прозвучало ни одного голоса, никто не скажет о Беглове «Старик прав», не получается его поддержать, а кто виноват – сам и виноват, потому что ладно бы просто о туалетах вспомнил, но он ведь еще добавил, что тем российским военным, которые видели гендерно-нейтральные туалеты, «не нужно объяснять, какие ценности мы отстаиваем» – они «хорошо понимают, за что мы воюем».

Борьбы с туалетами, как известно, не было среди заявленных «целей СВО», то есть, наверное, Беглов сам не знает, за что воюет Россия. Но если как раз знает лучше других? Вообще-то гендерно-воспитательная тематика, судя по публичной риторике, для российского государства и персонально для Владимира Путина более болезненна и интересна, чем даже наследие Бандеры. О родителях номер один и родителях номер два сам Владимир Путин возмущенно высказывался не раз. Продолжается скандал вокруг «голой вечеринки», которая по какой-то неизвестной причине задела российскую власть сильнее, чем любой антивоенный демарш. О том, что российская армия в нынешней войне защищает именно «традиционные ценности», говорит не только Беглов – другое дело, что именно ему с этими туалетами удалось взять непривычно высокую ноту и вызвать

Очевидно, в этом и проблема. К концу второго года войны любая конкретика по поводу того, за что именно воюет Россия, звучит не просто неубедительно, а постыдно. Что туалеты Беглова, что бандеровцы Путина (стоит выделить того канадского деда, о котором российский лидер в последнее время несколько раз говорил, кажется, с неподдельным возмущением) – и то, и другое переводится на человеческий язык как «можно было бы и не воевать» – в конце концов, когда на одной чаше весов война, а на другой право украинского трансгендера сходить в туалет, войны избежать, в общем, несложно, и чем больше поводов об этом говорить и думать, тем чаще к этому, очевидно, неприятному для Путина выводу, будут приходить именно те, кому вся объяснительная риторика и адресована – как ветераны, так и то большинство, которое пока не готово выступать против войны вслух, но и одобряет ее постольку-поскольку. «Туалетное» выступление Беглова потому и прозвучало так неприятно громко, что в нем этот вопрос – «за что мы воюем» – сформулирован прямым текстом, а в интересах государства теперь – избегать таких вопросов. Затянувшаяся война в этом смысле играет государству на руку. Чем больше крови пролито, чем больше дней в календаре помечено военным цветом, тем менее важны исходные причины войны – а если учесть, что они с самого начала были не так чтобы убедительны, то логичнее о них и не вспоминать. За что воюем теперь – мстим за погибших товарищей, боремся за то, чтобы их смерть не была напрасной и бессмысленной (а это случится, если заключить мир сейчас, на нынешней линии разграничения), сводим скопившиеся за два года счеты. Неизбежное свойство войны – по мере затягивания она обрастает дополнительными аргументами в свою пользу, в том числе моральными, даже если их вообще не было на старте. Так и первая чеченская, через полгода после начала приведшая к Буденновску, в какой-то момент стала войной против терроризма, и это позволило забыть навсегда неубедительную исходную формулу «восстановления конституционного порядка». Новые военные аргументы вытесняют старые, и обращение к прежней риторике в какой-то момент оказывается антивоенным жестом.

В этом, собственно, и заключается идиотизм Беглова – ему бы сказать, что победа близка, и что ваши раны и погибшие товарищи не останутся неотмщенными, и что родина не забывает героев и дальше в таком духе. В 2022 году можно было спорить о «целях СВО», теперь же само их существование (сюда же, кстати, можно отнести и подзабытые «биолаборатории», о которых на днях зачем-то вспомнила Ирина Яровая) по умолчанию оказывается аргументом против войны. Конфуз Беглова – это на самом деле такая подсказка для приверженцев антивоенной риторики, которая за два года тоже заметно выдохлась и нуждается в каком-то переосмыслении.

17 января 2024

В очередной попытке сформулировать «цели СВО» Владимир Путин заговорил о предательстве – «Они (украинцы – О.К.) предали своих предков, предали свой народ и свои интересы. Предатели никогда вдолгую не побеждают. Они могут что-то цапнуть, что-то спереть, утащить и где-то под одеялом сожрать. Но никогда успех на их стороне не будет». Наказывать предателей – морально комфортная позиция, и недаром советская традиция (которой, очевидно, следует Путин) подразумевает максимально расширенное толкование предательства вплоть до соответствующих обвинений в адрес тех, кто советской власти никогда не присягал – в послевоенном СССР за коллаборационизм судили и тех, кто никогда не был советским гражданином и предать советскую родину не мог в принципе. Возвращая к жизни слово «предатель» как политический термин, Путин себя отождествляет с теми, кого предают, и, наверное, он бы искренне удивился, если бы в предательстве обвинили его самого. Но разве для этого нет оснований?

И даже будем к нему великодушны – будем считать, что дав когда-то кагэбистскую присягу защищать советское государство, Путин остался верен ей в августе девяносто первого года, встав рядом с Анатолием Собчаком на трибуне митинга на Дворцовой площади; в конце концов, ГКЧП, против которого они протестовали, был действительно незаконным органом, пытавшимся узурпировать власть в СССР, и противостоять ему было правом и долгом честного советского гражданина. Но формальности в таких вопросах – вещь не самая убедительная. Вспоминая ту толпу под бело-лазорево-алыми флагами, готовую стоять даже под пулями, если бы армия начала стрелять в народ – Путин не может не помнить, чего хотели те люди, что и кого они ненавидели, чего боялись и о чем мечтали. И, будучи частью той толпы – разве Путин не понимает, что он, последовательно реализовав все их страхи и растоптав их надежды, предал тех ленинградцев, с которыми стоял когда-то на одной площади? И демократа-западника Собчака предал, и Ельцина, чьим преемником стал несколькими годами позже; Борис Николаевич, безусловно, был далек от гражданского и человеческого совершенства, и демократию, как всем ясно, воспринимал прежде всего как собственное царствование – но мы помним ужас на его лице, когда Путин возвращал советский гимн (а с каким бы лицом Ельцин смотрел на нынешнюю Россию?), и даже интересно – неужели сам Путин хотя бы наедине с собой не задумывается о том, что и по отношению к Ельцину он много раз совершал буквальное предательство?

Сделавшись президентом России, Путин присягнул народу. Текст публичной клятвы – 33 слова – включает обещания уважать и охранять права и свободы граждан, соблюдать и защищать конституцию, суверенитет, безопасность и целостность страны, верно служить народу. Здесь, в общем, все понятно –

Последние два года подняли на новый уровень готовность путинской власти выводить за рамки приемлемого и допустимого и людей (иногда целыми социальными группами), и явления, которые когда-то были неотделимы от самой России – той, которую Путин принял в 1999 году, и той, которая уже была путинской, оставаясь при этом несравнимо свободнее, сложнее и многообразнее той, которую Путин строит теперь. Ельцин просил его беречь, а он не сберег, и вот вопрос – страна, из которой вычли сотни тысяч «релокантов», отломили половину, если не больше, от политического спектра, который был на старте, сократили количество тем, на которые можно говорить, записали во враги артистов, писателей и музыкантов, еще вчера составлявших основу отечественной культуры – вплоть до Киркорова! – такая страна ведь очень отличается от той, которая досталась Путину 24 года назад, и не будет преувеличением сказать, что и ту Россию, в которой были Акунин и Земфира, Путин предал.

Те люди, которые по итогу украинской авантюры лежат в земле, те, которые вернулись без рук или ног, те, которые до сих пор воюют – разумеется, жертвами путинского предательства однажды назовут и их. Вмешавшись в сотни тысяч биографий, Путин сломал миллионы жизней, и ни награды, ни торжественная риторика этого положения дел не изменят. В общественном договоре даже мелкими буквами не было написано про «войну без особых причин», а Путин именно ее и устроил, предав тех, кто рассчитывал на мирную жизнь под его властью.

«Родина всегда тебя бросит» – заезженное бабченковское, но обычно оно обращено к «простым людям», как будто у непростых что-то иначе, как будто Путин в разное время не предавал и их, каждый раз по-разному, и каждый раз подло – и тут нет большой разницы между убитым Пригожиным, растоптанным Медведевым или поддержавшим когда-то Путина Борисом Немцовым. Кто рядом с Путиным, кто думает, что так будет всегда – они ведь понимают, что если Путин не предал их, то это только пока? Да даже Ивлеева, далекая от политики и по возрасту не знавшая другой России, кроме путинской – теперь, когда по безумной прихоти ее сделали врагом и козой отпущения, как это назвать? Предательство и есть, и предал ее (мы же понимаем, что весь скандал вокруг вечеринки – это лично он) именно Путин, не кто-то другой.

Он любит говорить о предках, что ж – запишем сюда и то издевательство над их памятью, каким при Путине стал культ Великой отечественной войны. Тревожа покой мертвых, ставя их трагедию в основу сконструированного заново изуверского культа, Путин предал и их память, никакому Власову не снилось, и иллюзий на этот счет быть не должно – стараниями Путина от того почтительно-трепетного отношения к Победе, которое было до него, не осталось совсем ничего, вместо него – обвешанный политическими лозунгами балаган, в котором нет места ни для святости, ни для славы. Неизбежная ревизия военно-победного культа в будущем – уже сейчас на совести Путина.

Такие люди действительно «никогда вдолгую не побеждают. Они могут что-то цапнуть, что-то спереть, утащить и где-то под одеялом сожрать. Но никогда успех на их стороне не будет» – предательство и успех несовместимы, а весь путинизм основан на предательстве, в нем же и нет ничего кроме предательства. Все двадцать четыре года своего царствования Путин последовательно предавал и тех, кто ему покровительствовал, и общество, и элиты, и предков, и солдат, и саму Россию. Царских времен риторический вопрос про глупость или измену в наших условиях приобрел конкретный и окончательный ответ – нет, в глупости Владимира Путина заподозрить сложно, это именно сознательная его стратегия, основанная, в общем, на единственном приеме, усвоенном то ли в советском карательном ведомстве, то ли в беспределе постсоветского Петербурга – втереться в доверие и обмануть. Акцент на предательстве, свойственный именно путинской политической риторике и практике (одна борьба с «иноагентами» чего стоит) – на самом деле чистое замещение. Обзывается предателями, а главного Иуду увидит в зеркале – кстати, а есть ли в бункере зеркала?

19 января 2024

Прокуратура просит 28 лет для Дарьи Треповой, срок огромный (она и прожила-то меньше), но с точки зрения российского государства все правильно – нетерпимость к терроризму и в довоенные годы была едва ли не самой бесспорной духовно-политической скрепой, а военный контекст – убит знаковый военкор! – превратил Дарью Трепову в образцового государственного преступника. Сам этот социальный типаж, нелояльная молодежь, с давних пор наиболее ненавистен для государства. Издевательское «они же дети», вошедшее в обиход в майданные времена, эту ненависть описывает вполне точно – девочка, бросающая коктейль Молотова в клипе «Воины света», открывает дорогу всему, против чего воюет российская власть, и жалость к этой девочке – первый шаг к поражению, а чтобы победить – нужно быть безжалостным. Судят убийцу Владлена Татарского, но в ее же лице – митингующих с Болотной и навальнистских митингов, хипстеров с Триумфальной конца нулевых и нацболов середины, да даже и перестроечных неформалов, и диссидентов – молодую Новодворскую, и тех семерых с Красной площади 1968 года. Налитые кровью глаза государства смотрят в глубь прошлого, видят и бомбисток девятнадцатого века (тем более что фамилия подсудимой буквально к тем временам и отсылает). Дело не в том, что был убит Татарский, в конце концов, кто он для этого государства – приблудный украинец, мелкий уголовник, фриковатый блогер, ни по какому из признаков не свой, и мстить за него – так себе мотивация, нет, Дарье Треповой государство мстит за молодость и нелояльность, мстит, исходя из того, что юность это возмездие, и пытаясь этому возмездию воспрепятствовать. Дарья Трепова уже приговорена, суд над ней на самом деле не суд, и что бы ни было сказано в защиту, эффекта не возымеет, а раз так – то зачем говорить?

Но вообще и разговор не о ней, а о Романе Попкове – человеке, возникшем в этом сюжете практически сразу после петербургского взрыва и остающемся до сих пор в нем этакой переменной, от значения которой зависит в конечном счете и степень вины Дарьи, потому что как оценить его роль – он помог ей взорвать Татарского или сманипулировал ею, обманул, использовал втемную? Муж Дарьи Треповой Дмитрий Рылов логично

Попкова в Москве помнят как нацбола эпохи «акций прямого действия», но в сочетании с остальными строчками резюме – начинал в РНЕ, потом работал у Ходорковского, на мэрских выборах 2013 года был «братом Навального» – и принадлежность к лимоновской партии растворяется в образе, может быть, не самого типичного, но все же профессионального радикального оппозиционера, представителя той социальной группы, которая, будучи вытесненной из России, осела теперь в эмигрантских центрах Восточной прежде всего Европы, и крушение своих политических надежд довоенного периода компенсирует какой-то новой активностью, эмигрантскими форумами, ютуб-каналами, контактами с западными правительствами. Попков – один из немногих (наряду с Ильей Пономаревым, Марией Максаковой и прочими фигурами того ряда), кто на пути к дальнему эмигрантского омуту забвения зацепился за Киев, ведет свою гражданскую войну, относясь к ней как к продолжению того противостояния с российской властью, которое у него было во времена НБП. Черт его знает, по какому ведомству он проходит у украинцев – СБУ, ГУР или что-нибудь неформальное; в любом случае наши эмигранты на их службе – это заведомая серая зона, и можно вспомнить, как украинские официальные лица отказывались от ответственности за брянский и белгородский рейды РДК – понятно, пародируют российское «их там нет», но как спародируешь «родина тебя бросит» – она ведь им и не станет родиной, и даже пытаясь оперировать украинской системой образов (возражая обвинениям Дмитрия Рылова, Попков ссылается на погибших в рядах ВСУ друзей, в сравнении с гибелью которых любой другой бедой можно пренебречь), Попков остается вне украинского общества – ему чуждо и «арестовичевское» разочарование, и страхи мобилизации, и усталость от войны – его обвиняют в том, что Дарья Трепова для него была инструментом, но ведь точно так же он относится и к самой Украине, которая кажется ему теперь удобной с точки зрения собственной российской революционной карьеры, начатой им в юности.

О российских оппозиционерах, донатящих ВСУ, подписывающих издевательскими пожеланиями украинские ракеты и т.п., часто говорят, что этими своими поступками они исключают себя из российской политики в послевоенном или послепутинском будущем, но здесь есть какой-то оптический сбой – наверное, российское общество образца 2021 года действительно косыми взглядами встречало бы тех, кто, условно говоря, бомбил Шебекино, а теперь на что-то рассчитывает в России. Но нужно ведь учитывать, что границы допустимого меняются по обе стороны фронта, и разговор о перешедших какую-то грань оппозиционерах нужно сочетать с разговором о новых стандартах гуманности (негуманности), проникающих в российскую повседневность. Ветерану «вагнеровского» типа на улице или в политике адекватным оппонентом только и будет ветеран «попковского» типа, это как раз хипстерам-идеалистам здесь не место, а человек, знающий человеческое мясо на вкус, хорошо поймет именно людоеда, и подлость, умение подставить кого надо, умение толкнуть падающего в определенных исторических условиях может быть обязательным навыком. Наблюдать за Романом Попковым в этом смысле интереснее, чем за любым из мирных оппозиционеров-эмигрантов, про них-то давно все понятно, а здесь – что-то темное, страшное, дикое и в смысле жестокости, и в смысле звериной же наивности (даже если посмотреть на убийство Татарского с военной точки зрения – какой урон оно нанесло путинскому государству, какой в нем был военный успех, какой смысл?). Утащил девушку в ад, но сам-то давно уже в аду, а, понимая, что Россию в ад гораздо эффективнее и успешнее утаскивает Путин, спросим – ну и что это за альтернатива аду в виде такого же ада, зачем она?

24 января 2024

Михаил Матвеев (КПРФ, Самара) в нынешней Госдуме – возможно, самый оппозиционный депутат, на протяжении всей своей карьеры он балансирует на грани положенной системности, заметно отличаясь своим поведением от любого другого депутата от КПРФ и не только от КПРФ, и тем неприятнее видеть его растерянным и испуганным в видеоролике того рода, когда содержание произносимой на камеру речи зрителю известно еще до того, как начал смотреть. Депутат Матвеев снимается в очередном ролике с извинениями, и мы не знаем, кто и с чем стоит у него над душой, но видим, как и здесь депутат старается пройти по грани, оставаясь в рамках чувства собственного достоинства – он не просит прощения непосредственно у Кадырова, он говорит, что ему «не стыдно извиниться» перед «братьями, коллегами-мусульманами», потому что он, говоря об исламской угрозе, «имел в виду тех террористов, шайтанов, как вы (Кадыров, – О.К.) называете, с которыми вы боролись у себя в республике на Северном Кавказе». Но балансируй не балансируй, все равно ведь унизительно.

О чем речь на самом деле – за несколько часов до этих извинений Кадыров посвятил Матвееву большой текст с угрозами, указав, что Матвеев, «враг в тылу» – «безроден, трусоват и занимается тем, что вносит раскол в ряды настоящих патриотов, пытаясь разделить их по вере или национальности». Кадырова возмутило, в общем, невинное и довольно очевидное с точки зрения нынешних реалий высказывание Матвеева о том, что украинская война делает неизбежным будущее русско-мусульманское противостояние внутри России – «фанатики способны на любые жертвы для того, чтобы отстоять свои представления о том, как должен быть устроен мир, поэтому нам предстоит серьезнейшее столкновение двух цивилизаций», и даже если депутат сгущает краски, его прогноз мог бы стать началом интересного и полезного обсуждения возможного будущего конфликта, но, как видим, разговор прерван на первой реплике, тема не понравилась Кадырову, Кадыров потребовал заткнуться, и его ресурсов хватает для того, чтобы его требование было выполнено в считанные часы.

Это действительно уже совсем привычный, ничем не удивляющий сюжет. Годы практики приучили общество к тому, что если чьи-то слова задевают Кадырова, все закончится извинениями, и это по нашим меркам хэппи-энд, известен же и опыт Никиты Журавеля, и эпизоды физических расправ; все гневные слова по этому поводу давно сказаны, и от раза к разу эти слова тускнеют, потому что странно гневаться, как в первый раз, когда речь идет, в общем, о рутине (или, если угодно, об общественном договоре, частью которого давно стали и «извинения перед Кадыровым»).

И, может быть, действительно пора уже об этом говорить без гнева. Проклинать все давно научились, а как с этим быть – важный вопрос болтается без ответа в тени проклятий. Кадыровщина – разумеется, частный (и даже уже не скажешь, что экстремальный)

При этом даже в таком виде проблема не кажется нерешаемой. «Данон» – вернуть французам, «Ахмат» – растворить в большой армии, как это уже было сделано с «Вагнером», региональные представительства распустить, «хафизов» проверить на экстремизм, Никите Журавелю поставить памятник. Да отделить их, в конце концов, и стену построить. Дорожная карта раскадыривания в любом послевоенном или послепутинском будущем не кажется чем-то фантастическим – была бы политическая воля. Но именно она, воля, кажется сейчас недостижимее всего. В самом деле – в огромной и не так чтобы очень хорошо управляемой России сложилась мобильная и эффективная система подавления, запугивания и террора, пригодная хоть для рейдерских захватов, хоть для разгона демонстраций, хоть для (по крайней мере, в формате заградотряда) войны, управляемая из Грозного, имеющая конкретную цену и как бы дурную, но если мы хотим пугать – то наоборот, идеальную репутацию. Какой идеалист или фанатик должен стать во главе России, чтобы добровольно отказаться от этого работающего и нужного ему инструмента? Мишустин, Навальный, Надеждин – кто решится даже не на демонтаж, а на попытку демонтажа кадыровской системы с непредсказуемыми последствиями такой попытки? Гораздо более реалистичной кажется перспектива нового выстраивания отношений с Грозным, и если представить себе какой-нибудь политический кризис в России, когда за полноту власти борются несколько номенклатурных группировок, очевидное преимущество будет именно у той, которая сумеет убедить Кадырова или его (неотличимого от него – условно, того же Делимханова) преемника, что именно она будет лучшим для него союзником, который в обмен на лояльность обеспечит существование системы власти в Чеченской республике в том же виде, в каком она сложилась при Путине.

У нас вообще мало кто думает о будущем предметно, ну и это действительно сложно, особенно если учесть количество переменных в огромном российском уравнении. Но кадыровщина как раз – константа, и как ее вычесть из российского будущего при любом, вообще каком угодно развитии событий после войны и/или после Путина? Никто не захочет вычитать, проще и полезнее будет договориться, и если Кадыров будет жив, мы еще услышим от него и «дорогой брат» о тех, кого сегодня невозможно представить в этом качестве, и «верховный главнокомандующий» вообще о ком угодно. Об угрозах, связанных с кадыровской Чечней, говорят и пишут давно – третья чеченская война, терроризм и все такое. Но самая реальная и самая зловещая угроза – это именно сохранение кадыровской системы после Путина, и есть ощущение, что сейчас об этой угрозе не думает вообще никто.

26 января 2024

Политолог Марков называет это нумерологией, но больше похоже на фирменный гэбэшный троллинг – когда-то Игорь Стрелков создавал «Комитет 25 января», ну и вполне могли учесть это пожелание, когда подбирали дату для приговора, почему бы и нет. Четыре года по политической статье – срок по нашим временам вегетарианский, но давно сложившаяся репрессивная практика учит не относиться всерьез к цифрам из приговоров, и неуклюжая аббревиатура «ППЖ» («пока Путин жив») выглядит убедительнее, чем то, что говорит судья – другое дело, что в случае с конкретным Стрелковым можно предположить, что его судьба в любом случае будет развиваться несинхронно с остальными политзаключенными, и если вдруг нынешняя или будущая власть решит освободить «либералов» («заукраинцев»), Стрелков в список не попадет, а выпускать его одного в любой другой ситуации – должно быть, наверное, политическое решение, и черт его знает, какой для него сложится контекст к 2027 году – может, к тому времени он будет нужен за решеткой уже как человек, запустивший «маховик войны» в 2014-м, а может – как и теперь, критик путинской политики с «ястребиных» позиций будет нежелателен на свободе. Как ни посмотри, повода выпускать такого человека на свободу скорее нет, и значит, не стоит и ждать формального окончания срока, нет в этом никакого смысла.

Хейтеры злорадствуют над тем, что приговор лидеру «русской весны» не вызвал массового гнева и протестов сторонников, и тут вопрос – это сторонники столь пассивны и трусливы, или нет их вовсе? Типаж «рассерженного патриота» в России времен СВО – объективно редкость. Людей, недовольных тем, что Путин (а если Путина ругать страшно, придумали эвфемизм «Шойгу и Герасимов») недостаточно свиреп к Украине, в свое время увел за собой Евгений Пригожин, а когда его не стало, замолчали и они, тем более что и поводов сердиться на власть как будто стало меньше на фоне неудач украинского контрнаступления, вообще же 2014 год, на который пришелся пик политического и медийного веса Стрелкова – времена в любом случае доисторические, и та новизна, которую он принес тогда с собой, частью романтическая, частью зловещая, за последние два года рутинизировалась – давно уже не в новинку образ русского полевого командира, давно и реконструкторство, когда-то экзотическое, стало буквально неотъемлемой частью военно-политической реальности, и на тех форумах антикваров, где Стрелков когда-то добывал георгиевские кресты, торгуют теперь медалью «Бахмутская мясорубка», а сталинские приказы, на основании которых стрелковский трибунал приговаривал к расстрелу дезертиров и мародеров, расцвели новыми «смершами» и «батальонами Судоплатова». Наконец, именно в те

Десять лет назад Игорь Стрелков выглядел гостем из пугающего будущего, потом будущее действительно наступило, и он на его фоне стал незаметным – видеоблогер, которого больше любят ценители украинских побед, воспринимавшие его как обычного «зета» и радовавшиеся, что даже такие пропутинские фашисты признают неудачи российской армии. То, что в 2014 году он принес в российскую реальность, сегодня общее место, все по многу раз воспроизведено и растиражировано самим российским государством, которое теперь само себе рассерженный патриот; карикатурный и гипертрофированный образ «террориста Гиркина» из 2014 года, во многом придуманный тогдашней проукраинской прессой – сегодня новая норма, в российской власти все во главе с Путиным теперь сами «террорист Гиркин», а над политической беспомощностью «Комитета 25 января» смеяться давно не получается, имея перед глазами опыт такой же беспомощности уже у эмигрантских антипутинских структур. Но что если Игорь Стрелков и сейчас движется по российской истории с прежней своей скоростью, опережая и государство, и общество на несколько лет, и нынешнее его состояние – вечное «провалилось полностью», потеря прежних сторонников и необретение новых, и наконец, тюрьма – это такой модельный сценарий для всех, кто в нынешних военных условиях чувствует себя так же, как он летом 2014 года. Россия после 2022 года бьет все рекорды по сломанным судьбам своих людей, судьбы ломаются о войну, о тюрьму, об изгнание, и каждый из тех, кто пока ничего такого не пережил, по идее, должен бы обращать внимание на это «пока» и, по крайней мере, допускать, что и у него какие-то испытания впереди, но даже если кто-то и думает о чем-то таком, вслух никто не говорит, и даже хорошим тоном стало злорадствовать (из последнего – ярче всего это выразилось у государственных комментаторов после приговора Дарье Треповой в тот же, что и у Стрелкова, день), когда кому-то ломают жизнь – извечное «умри ты сегодня, а я завтра», видимо, уже окончательно восторжествовало как основа мировосприятия для тех, кто готов сосуществовать с российским государством в его нынешнем, окончательном виде. Когда выйдет Игорь Стрелков? Разумнее считать, что никогда. Должен ли он сидеть? Разумнее считать, что нет, но пока ситуация выглядит так, что рано или поздно посадят вообще всех, кто не умер и не уехал.

29 января 2024

Новости эмигрантского шоу-бизнеса теперь – самые драматичные. Группа «Би-2» сидит в депортационной тюрьме Таиланда, ожидая высылки – возможно, в Россию. Рэпер Моргенштерн, переехавший в Дубай, не может туда вернуться, потому что власти эмирата отказывают ему во въезде. Эстрадный артист Максим Галкин собирался дать концерт на Бали, но местные власти развернули его на границе, и Галкин дает важное свидетельство – основанием для отказа во въезде стало продемонстрированное ему пограничниками письмо «от российского правительства». О том, что именно российские власти (конкретно МИД) стоят за неприятностями антивоенных российских артистов в тех странах, которые сохраняют относительно нормальные отношения с Россией, пресса писала еще две недели назад, теперь же можно увидеть, как эти неприятности могут выглядеть. Спикер российского МИДа Мария Захарова, не подтверждая прямо вмешательство своего ведомства, не скрывает удовлетворения от происходящего: «Ничего удивительного: никому не нужны проблемы, которые могут возникнуть с людьми, спонсирующими терроризм. Теракты, совершаемые упырями Зеленского, ужасают весь мир… На это деньги дают не только режимы в Вашингтоне и Лондоне, но и различные деятели антикультуры. Они становятся токсичными». С последним утверждением не поспоришь – нужно только уточнить, что токсичность российских артистов обусловлена не выдуманным спонсированием терроризма, а перспективой скандала с Москвой – условно говоря, будет звонить Лавров, кому это нужно, проще не пустить.

Из героев последней недели проще всего Галкину, который спокойно поехал в свой тур дальше и сейчас выступает в Австралии. Моргенштерна не пускают буквально домой – тоже ничего хорошего, но, можно надеяться, артист найдет, где ему жить дальше. Хуже всего ситуация у «Би-2», и хотя в сообщениях, публикуемых сейчас от имени группы, подчеркивается, что оба ее лидера не имеют российских паспортов, вряд ли это может служить страховкой от того, что завтра их посадят на московский чартер – пускай летят и там разбираются, а если этого не случится – ими двумя состав группы не исчерпывается, и в принципе велика вероятность, что если не Леву и Шуру, то какого-нибудь менее медийного барабанщика вышлют именно в Россию, а дальнейшая его судьба, будь то посадка в тюрьму или, гуманный вариант, извинения (непонятно за что) на камеру с последующими гастролями в Мариуполе – ну, можно догадаться, какой удачей это станет для российской пропаганды в ее устрашительном измерении, и всем будет урок, что не зарекаться нужно не только от сумы и от тюрьмы, но и (Боже, как это звучит) от возвращения на родину.

Географию последней волны русской эмиграции программирует, как известно, не Кремль – не в его власти было сделать так, чтобы самые антипутинские страны выкрутили на минимум свою терпимость к бегущим от мобилизации или тюрьмы людям из России. В этих условиях возросло значение третьих стран – тех, которые по тем или иным причинам не готовы ссориться с Москвой, но и не являются ее прямыми союзниками. Понятно, что в Белоруссию или в КНДР антипутинский русский и так не поедет – но есть набор азиатских постсоветских стран, есть Грузия и Армения, и есть довоенные еще туристические направления (пришло, значит, время, как раньше говорилось, путать туризм с эмиграцией), к которым относятся и те три страны, где теперь случились неприятности с нашими артистами. Два года относительного спокойствия за границей – достаточный срок, чтобы относиться к этой географии как к данности, но три почти одновременных эпизода с артистами радикально меняют дело – третьи страны выкатили вдруг такой коллективный манифест, обращенный к антивоенной русской эмиграции – не надо к нам ехать, не надо у нас выступать, не надо у нас жить, мы не просто отказываемся гарантировать вашу безопасность, но и будем сотрудничать против вас с российскими властями, от которых вы бежали.

И у российского государства – тоже

Мидовские бездельники, чье неумение и нежелание выручать российских граждан из какой угодно заграничной беды давно вошло в легенду, вдруг оказались вполне эффективными и оперативными, а разгадка одна – дело спорится, когда люди занимаются тем, что им нравится, а что нравится российскому государству – тут секрета нет, оно во многом для того и существует, чтобы портить жизнь своим подданным, и, гоняясь по планете за Галкиным, оно теперь выводит свою эту миссию, свою античеловеческую страсть на международный простор. Наверняка и советские начальники о таком мечтали бы (допустим, приезжает Бунин или Солженицын куда-нибудь, а его на погранконтроле хватают – и в СССР), но кто бы им такое позволил. А в наше время, отыгрывая роль империи зла, путинская Россия остается вполне влиятельным членом мирового сообщества, но самое удивительное («удивительное») – те страны большого Запада, которые ей формально оппонируют, оказываются ее ситуативными союзниками; понятно ведь, что и Дубай никогда бы не расцвел как хаб для релокантов с деньгами, если бы их пускали в Европу и Америку, и гастрольные маршруты «Би-2» и Галкина были бы совсем другими, если бы их аудитория была рассредоточена по «недружественным» странам, но все вышло как вышло, и флажки по карте мира расставлены совместными усилиями Путина и Запада. Можно было бы сказать, что именно сейчас, когда наша диктатура взялась за уехавших, они особенно нуждаются в защите, которую только «недружественные» страны и могут им дать – но кто может попросить о такой защите, Сергей Гуриев, Владимир Милов? За эти два года новая русская эмиграция научилась справляться со своей ненужностью Западу. Русские вообще умеют жить в формате «и никто нам не поможет», но случаи с артистами выходят за пределы этого формата – теперь речь о том, что уехавшим русским будет вредить собственное Отечество. Тому, кто это переживет, наверное, в жизни будет не страшно вообще ничего.

5 февраля 2024

Ускользающая надежда на допуск к выборам Бориса Надеждина вновь обнажает главную политическую аксиому эпохи – Путин будет всегда. И если ждать каких-то перемен во власти, только сама она и сможет, когда потребуется, их обеспечить. Слово «транзит» вышло из моды, но кроме него, ждать пожалуй что и нечего, а если так – в этом году исполнится четверть века с того дня, когда нам презентовали Путина, и, может быть, стоит всмотреться в единственный наш опыт мирной смены первого лица. 25 лет – достаточная дистанция, чтобы осмыслить случившееся заново. Может быть, современники (не говоря о соучастниках) чего-то не заметили?

Сам по себе сюжет со сменой Ельцина на Путина изучен и описан, кажется, неплохо, и историческим белым пятном его не назовешь. Переизбрание Ельцина на второй срок в 1996 году свело на нет угрозу коммунистического реванша, но, как оказалось, эта угроза не только несла риски, но и обеспечивала известное единство тогдашней номенклатуры, и когда стало ясно, что коммунистов можно не бояться, это единство распалось. После дефолта 1998 года вопреки воле Кремля российское правительство возглавил Евгений Примаков, довольно быстро объединивший свои амбиции с московским мэром Юрием Лужковым, они создали антикремлевский блок «Отечество» и пошли с ним на выборы Госдумы, но дальше Кремль перешел в отчаянное контрнаступление, в августе премьером стал Владимир Путин, которого Ельцин объявил своим преемником, чуть позже «под Путина» создали предвыборный блок «Единство», который с помощью агрессивной телевизионной пропаганды сумел остановить Лужкова и Примакова, дальше – отставка Ельцина и выборы Путина, ну и все, наступило новое время, продолжающееся до сих пор.

Откуда взялся Путин – все знают, что из Петербурга. Многолетний ключевой заместитель петербургского мэра Анатолия Собчака после проигрыша последнего на выборах отказался работать с новым главой города Владимиром Яковлевым. Коллега по Смольному Алексей Кудрин устроил Путина на второстепенную работу в Кремль, и за неполных три года Путин сделал головокружительную карьеру – сначала заместителем главы АП, потом директором ФСБ и секретарем Совбеза, ну и в конце концов – премьер и президент. Почему Ельцин и его семья так благоволили незнакомому ленинградцу – тут такая совсем романтическая версия: когда Собчака чуть не посадили в тюрьму, Путин собственными силами, нарушая и закон, и должностные инструкции, организовал эвакуацию бывшего начальника из страны, и новый начальник Путина, глава АП Валентин Юмашев, решил, что если человек готов так рисковать во имя старшего товарища, то он и Ельцина не предаст. А потом – коммерсантовский соцопрос про Штирлица, и все как-то сразу поняли, что тихий ветеран гэдээровской резидентуры воплощает собой все качества знаменитого киногероя. Некоторые еще добавляют, что всю жизнь мечтавший о сыне отец двух дочерей Борис Ельцин испытал к Путину отеческие чувства. Еще – отставка нелояльного Ельцину генпрокурора Скуратова с предшествовавшим ей публичным шантажом, вроде бы, персональное задание, успешно выполненное Путиным и ставшее своего рода тестом на преемничество.

Так или иначе – после объявления Путина преемником его популярность фантастически выросла на фоне новой чеченской войны и терактов в Москве (ну и почти общеупотребительная конспирология – что и войну, и взрывы домов ради Путина и устроили), «Единство» обошло «Отечество» на выборах, дальше уже никто не сопротивлялся, и Путин легко стал президентом. Конфликт номенклатурного

Об этом удивительном примирении чаще вспоминают как о характерном примере политической парадоксальности Путина, своих врагов не уничтожающего, а наоборот, превращающего в самых верных союзников. Красивая формула дожила до наших дней, и даже удивительно, что ей никак не повредил скопившийся за четверть века опыт непримиримости и безжалостности Путина к его реальным или мнимым врагам – образ человека, способного от обиды развязывать войны, не говоря уже о посадках и даже убийствах, вообще-то не очень вяжется с благородством прощения Лужкова и Примакова, да и вообще – тот же Примаков, проживший при Путине пятнадцать лет в статусе патриарха силового сословия, а после смерти получивший памятник в центре Москвы – корректно ли тут вообще говорить о прощении? Нет вообще ничего, что указывало бы на вражду Путина с Примаковым даже в 1999 году. То же можно сказать и о Лужкове, нормально проработавшем во главе Москвы десять лет при Путине и отставленном (руками «отморозка» Медведева) совсем по другому поводу. Фигуры помельче – еще характернее. Грозивший в 1999-м семье Ельцина судьбой Чаушеску Георгий Боос сделал при Путине эффектную губернаторскую карьеру, главный политтехнолог «Отечества» Вячеслав Володин до сих пор остается одним из руководителей государства. А, скажем, перешедший на работу к Лужкову (помните, как Путин ненавидит предателей?) Сергей Ястржембский после выборов спокойно вернулся в Кремль, долго там проработал у Путина и потом был отпущен наслаждаться жизнью на африканских сафари. Это Путин всех так великодушно простил, или он на самом деле не обижался? Может, и не было на самом деле никакого конфликта?

При этом – тот круг, который в 1999 году отчаянно цеплялся за власть, те, кого Путин вроде бы спасал от Лужкова-Примакова, те, кого было принято называть Семьей, те, чья ставка на Путина оказалась как будто выигрышной – ну кто их назовет бенефициарами путинизма хоть сейчас, хоть в начале нулевых? Татьяна и Валентин Юмашевы с тех же нулевых – обеспеченные, но не сверхбогатые пенсионеры. Их верховного политического менеджера Александра Волошина Путин убрал из Кремля еще в 2003 году. В высшей элите сохранился один Роман Абрамович, но это ведь еще вопрос – в какой мере он остался членом прежней элиты или же сумел в частном порядке интегрироваться в новую, к ветеранам госбезопасности из Петербурга.

Пристальный взгляд рушит привычное представление о транзите 1999 года. Те, кого проклинал Доренко по телевизору, кто считался страшной угрозой ельцинским порядкам – пережили транзит без потерь и даже укрепились во власти. Те, кого Путин как бы спасал – оказались быстро оттерты и потерялись. Так кто же победил в 1999 году – и кого?

Ответ получается странный. Проиграли Ельцин и его семья. Победили – номенклатура и силовики, и тут стоит вернуться в начало и снова вспомнить этот, в общем, совсем опереточный сюжет, когда спасение (глубоко несимпатичного Кремлю и Ельцину лично) Собчака и участие в съемке Скуратова с проститутками якобы заставило Ельцина и его семью доверить свои судьбы черт знает кому черт знает откуда. Мы уверены, что так вообще бывает?

Среди слухов о Путине есть и такой, что, имея перед собой задачу обеспечить соблюдение гарантий для Семьи, люди, выбравшие его преемником, подстраховались каким-то бронебойным компроматом на него – чуть ли не в той же квартире, где прокурор Скуратов отдыхал с проститутками, сняли видео и про Путина. Но что если наоборот – что если не Юмашев с Волошиным с помощью шантажа подчинили себе преемника, а сам преемник (и, вероятно, те спецслужбистско-мафиозные круги, из которых он вышел) каким-то образом подчинил себе Кремль еще на той стадии, когда казалось, что на кону – выживание и сохранение ельцинской Семьи? Ни Лужков, ни Примаков на власть всерьез не претендовали, их задача была вспомогательная – сымитировать политический кризис, который позволил вывести на первую роль непригодного к нормальной политической борьбе Путина. Дальнейшая судьба «Отечества» вполне наглядно демонстрирует именно такое объяснение. События 1999 года вообще разумнее всего описать как полноценный государственный переворот – удавшийся и потому не воспринимаемый как какое-то нарушение сложившегося порядка, хотя в действительности весь ельцинский политический порядок оказался уничтожен.

Замена Ельцина на Путина – до сих пор единственный имеющийся у постсоветской России опыт транзита власти. Но чтобы ждать его повторения, нужны те политические условия, которые были тогда и которых нет (и, вероятно, не будет) при Путине.

9 февраля 2024

Дома писательского кооператива у метро «Аэропорт» – не просто недвижимость. Одна из немногих знаковых точек советской богемности и буржуазности, того московского благополучия, которое в общей российской неустроенности служит ближайшим аналогом западных старых денег – и вот это место теперь сгорело. За вычетом взрывов 1999 года – самый масштабный пожар в московском жилье в новейшей истории, жуткая картинка поднимающегося к небу пламени на фоне узнаваемых московских панорам, и второй в эпоху Путина большой пожар, вторгающийся в запланированный график политических новостей – двадцать лет назад в ночь после вторых путинских выборов горел Манеж, отвлекая от триумфального переизбрания, теперь – эмчеэсовские вертолеты кружили над горящей Москвой, мешая смотреть опубликованное Такером Карлсоном интервью с оправдывающим Гитлера Путиным. Британский таблоид рассказывает о пожаре и об интервью через запятую в одном общем материале – наверное, это слишком, но восприятие происходящего в России в чем-то таком и нуждается; привычка разносить горящую Москву и обезумевшего Путина по разным рубрикам кажется вредной.

В первые недели войны, когда непрерывный поток новостей с фронта стали разбавлять сообщения о необъяснимых пожарах на российских предприятиях и военных объектах, версией по умолчанию в каждом случае стоило считать диверсию или, что стало частым уже вскоре, прилет украинского беспилотника – было время, когда символические, то есть не приносящие серьезных разрушений, атаки стали в том числе и московской повседневностью, был даже эпизод с беспилотником на Кремль, а дальше кажется, что беспилотники потому и перестали прилетать, что люди перестали этому удивляться. Наутро после пожара на «Аэропорте» власти объявили, что всему виной проводка – отечественная традиция подразумевает, что официальным версиям верить в принципе не стоит, но и среди неформальных, которые бы гуляли по соцсетям и по прессе, нет ни беспилотника, ни диверсантского поджога; конспирологи более охотно говорят о девелоперском заговоре – добротные и крепкие писательские дома не подходят под критерии собянинской «реновации», но наверняка кто-то хотел бы на их

Той же ночью загорелись два нефтеперерабатывающих завода в Краснодарском крае – Ильский и Афипский, и здесь уже без особенной конспирологии, Би-би-си со ссылкой на спецслужбы сообщает, что НПЗ с помощью беспилотников атаковала СБУ, но при этом даже сколько-нибудь заметным информационным поводом пожары на кубанских НПЗ не стали вообще, такие происшествия теперь вообще рутинные. Нефтеперерабатывающие заводы в последнее время – наиболее частая цель украинских атак, с начала года горело шесть предприятий, в том числе два в Петербурге и Ленинградской области – относительно Украины это довольно глубокий тыл, под тысячу километров. Но ни дальность очередного прилета, ни вид пылающего нефтяного резервуара не делают каждый очередной эпизод сенсацией. Сейчас вообще непонятно, что в России может стать настоящей сенсацией, связанной с этой войной – даже новость про до сих пор, через год после гибели, не вытащенного из танка мертвого бурятского танкиста, происходит из удивительного пресс-релиза по его прежнему месту работы – там долго рассказывается о том, каким он парнем был, и где-то в предпоследнем абзаце, как бы между прочим – кстати, его тело так и лежит в сгоревшем танке под Угледаром, ничего особенного.

Здесь, наверное, напрашивается какой-то упрек – мол, люди игнорируют важное и при этом увлечены ерундой (тот же приезд Карлсона – как за ним следили российские медиа), но упреки – это пустое, и навязывать иерархию событий действительно не имеет смысла. Речь скорее о контексте, игнорирование которого не просто граничит с самообманом, а им же самим и является.

Даже если какие-то информационные поводы с некоторых пор без труда вытесняют из центра общественного внимания войну, сама она при этом не заканчивается и никуда не девается. Недопуск Надеждина, премьера «Мастера и Маргариты», «голая вечеринка», кот Твикс и прочее – это тоже происходит на войне, и тут уже не получается ранжировать, в равной мере верны оба утверждения: люди гибнут каждый день, чтобы 17 марта власть Путина продлилась еще на какое-то время, и Путин продлевает свою власть, чтобы люди гибли и дальше (и никуда ведь не деваются слухи о послевыборном продолжении мобилизации). Кровью подкреплено каждое слово Путина в интервью Карлсону, каким бы безумным оно ни было, но той же кровью подкрепляется теперь вообще все – и очередные отмены в культурной сфере, и мизулинская система доносительства, и даже какая-нибудь совсем необязательная суета необязательных медийных героев. Что бы ни происходило, Россия выйдет из этого обескровленной и разоренной, а имеет ли значение, какая именно музыка играет на «Титанике» – ну, наверное, имеет для ценителей, и, видимо, только ценители и помогают хотя бы ненадолго забыть, в какой ад все на самом деле летит.

14 февраля 2024

Действительно ли песня «Атлантида» впервые была исполнена в Горловке – сейчас это установить, наверное, нельзя, и если Филипп Киркоров утверждает, что представил ее публике именно там, верить ему необязательно – понятно, почему сейчас ему выгодно привязать свое творчество с самых давних времен именно к этой географии, но вообще версия звучит правдоподобно. Юго-восток Украины для советской эстрады – место важнейшее, такая то ли Вандея, то ли Сталинград, «за Днепром для нас земли нет». Конец восьмидесятых для советского общества был временем переосмысления не только истории и государственного устройства, но и массового вкуса, и та бесконфликтная мещанская попса, которая со времен, по крайней мере, песни «Ландыши» была фактическим синонимом слова «эстрада» (то есть был еще, конечно, державно-казенный жанр, но кто всерьез назвал бы Кобзона и Зыкину популярной музыкой?), в какой-то момент оказалась бессильна перед наступлением бескомпромиссной альтернативной музыки – эстрадные хиты перестроечного периода, все эти «Ягода-малина» и «На теплоходе музыка играет», были уходящей натурой, приветами из застоя, по которому, может быть, когда-нибудь и придется заскучать – но кто об этом всерьез думает в революционный момент? Образцовый артист, собирающий стадионы в 1989 году – это Цой, кумиры миллионов – «Наутилус», «Алиса», в крайнем случае Розенбаум. От советской эстрады не осталось совсем ничего, и это острее всего чувствует ее бесспорная фигура номер один Алла Пугачева, отчаянно экспериментирующая то с советским роком (Кузьмин), то с постпанком (Челобанов), то даже с кабаком (собственные хиты типа «Пригласите даму танцевать»). Линия фронта обозначилась примерно там же, где мы и сейчас к ней привыкли – на юге Украины; свой вызов рок-н-ролльным модам бросает дуэт из николаевского ресторана «Каравелла», пианист Игорь Крутой и солист Александр Серов – спустя сорок пять лет их хит «Как быть» станет саундтреком знакового для уже нашего времени пацанского телесериала, и это очень правильный выбор, возрождение советской эстрады именно оттуда и началось, коллективному Цою так и не удастся покорить Донбасс и Новороссию, и если ты подражаешь Тому Джонсу или Энгельберту Хампердинку – твой путь к аншлагам в московском «Олимпийском» лежит через стадионные концерты в городах юго-востока Украины. 23-летний Филипп Киркоров, еще в детстве не очень громко дебютировавший в телешоу «Шире круг», в год гибели Цоя – главная надежда на реванш советской попсы, и когда по телевизору показывают клип на «Атлантиду», строчка «В океане раскрытых зонтов ты исчезла из вида» иллюстрируется заставкой телекомпании «Вид», так много сделавшей для советского рока. Нарочито старомодные слащавые песенки о счастливой (несчастную воспоет сильно позже) любви в 1990 году – это именно вызов тому, что принято петь в то время, настоящий нонконформизм и сопротивление торжествующему канону. Вы хотите перемен – а мы хотим, чтобы «ты ладонь в ладонь положишь, молча голову склоня». И честно говоря, это ведь и в самом деле убедительнее любого рока.

Через два года украинец Крутой купит бренд «Песня года», и отчетные концерты каждый год будет закрывать Филипп Киркоров, чей статус короля эстрады тогда же будет зафиксирован формальным (все всё понимают) браком с по-прежнему бесспорной Аллой Пугачевой.

Наша попса – разумеется, и ненависть к ней в какой-то момент станет частью базового пакета продвинутого россиянина, балабановскому герою не нравится Киркоров – одно слово, румын, – и Шевчук будет петь «Попса – розовая пасть голодного пса», а однажды в Петербурге они даже подерутся, главный по отрицанию попсы, Юрий Шевчук, и главный по попсе – Филипп Киркоров. Победит, выбив Шевчуку зуб, более крупный и физически сильный, но возможна ли победа одной стороны над другой

Одиозный эстрадный король, с испуганным лицом позирующий на руинах или поющий в каком-то госпитальном коридоре, не попадая в ноты – ну, какая у этого всего пропагандистская ценность? «Люблю песни Киркорова, и если он там, то и мне пора в военкомат»? – да нет же, и волна ответных отзывов, что, мол, не нужно нам на фронте твое кукареканье, она ведь как раз об этом – может быть, одни и те же специалисты по медийному планированию организовали и поездку Киркорова в Донбасс, и медийное ее обесценивание – в самом деле, вряд ли каким-то солдатам самим пришло бы в голову записывать и распространять антикиркоровские видео. Значит, не для военной пропаганды это делается и не для боевого духа, а именно ради этого – ради жутковатой картинки в коридоре, ради испуганного (и при этом – настолько всем знакомого) лица, ради срывающегося голоса. Ради того, чтобы каждый уяснил, что если ломают даже таких людей с их миллионами, их виллами в Майами, связями, паспортами, славой – то тебя, юзернейм, если потребуется, мы не просто поломаем, растопчем, в пыль, в грязь, звука не издашь, имени не останется.

Ради этого упоения унижением, ради того, наверное, ласкающего слух треска сломанного хребта, хлюпанья раздавленной личности – ради этого можно пожертвовать и еще одним (вслед и за значительной частью литературы, и за отечественной рок-классикой, и за театром и т.д.) куском национальной культуры. Попсой они тоже не дорожат, им вообще ничего не дорого, и если о чем-то можно сожалеть – что дали улизнуть другим, что не сумели угрозами ли, прямым ли насилием засунуть в тот горловский коридор и других – да хотя бы «Би-2», но лучше вообще всех.

Ну и стоит, наверное, признать, что это все вполне убедительно, наглядно и неопровержимо – ну да, с чем тут спорить-то. Людоедская и садистская система, беззащитность перед которой объединяет всех даже с Киркоровым – осталось дождаться консенсуса, что никому не будет жизни, пока эта система существует.

16 февраля 2024

В Москве, в русской провинции, в миллионнике, в тихом райцентре, или в европейской столице, в два часа дня по Москве, в одиннадцать по Лондону, в полдень по Берлину, в пять по Бишкеку, дома, на работе, в кафе, в метро, на улице, человек – смотрит, как всегда, в телефон, скроллит ленту, чуть спотыкается об это сообщение, но именно чуть – да, понятно, что интернета не бывает без злых и глупых шуток, уже и не удивишься и не возмутишься – ну да, всегда есть какой-то идиот, который напишет «умер», – и человек листает дальше, спотыкается еще раз, потом еще, и потом останавливается – погодите, это правда?

Вокруг какие-то прохожие, машины, или никого, если человек дома, но даже если никого, первое желание – посмотреть по сторонам, заглянуть в лица, еще раз свериться – погодите, это правда? – и дальше снова в телефон, в котором за эти минуты новость размножилась, разрослась и вытеснила все, что было до сих пор. Человек остановился, замер, его накрыло – по всем признакам горе, но вообще – еще и одиночество. Оно копилось два года, оно встречало – пустотой на месте уехавших знакомых или наоборот, темнотой ночных аэропортов и вокзалов, непривычными пейзажами за окном, чужим языком вокруг, военной хроникой, в которой любое «мы» подразумевало нечто совсем невыносимое, а каждая смерть и каждое разрушение затеняло его, человека, мысли и чувства, его изменившуюся жизнь, на которую он, наверное, хотел бы пожаловаться, но в сравнении с настоящей эталонной бедой как будто и неправильно, не нужно. Два года – достаточный срок, чтобы привыкнуть, чтобы жить на ветру, чтобы понимать, что никто нам не поможет. Но эта пятница, этот телефон, эта новость.

Вас много – тех, кто замер с телефоном в руке этим утром или днем в зависимости от часового пояса. Разделенные видимыми и невидимыми границами, стенами, и словами, и лайками, тысячами оборванных связей и выбитых окон – трудно, наверное, представить, что где-то там, докуда тебе не дотянуться взглядом, стоит такой же человек с таким же выражением лица и с рукой, в которой телефон, в который уже нет смысла заглядывать, потому что новость он уже видел, и она никуда не исчезнет. Ты привык быть один, ты научился справляться, и ты, как теперь ясно, не думал, сколько в этом умении справляться того даже бессмысленного опыта, который как будто некуда было деть и не к чему было приложить. Самый очевидный, самый распространенный вход в политику – давно, уже без иронии скажешь, что в молодости, если не в детстве, в спокойное (но не казалось же оно спокойным) и сытое время, через протестную моду, через перемешанное с, в общем, необязательным (украли выборы! украли деньги! еще что-то украли!) гневом чувство надежды и ожидания. Странно смотреть на горизонт, не отрывая взгляда – да никто не смотрит, странно и думать о нем непрерывно – никто и не думает. Но когда вдруг небо падает, и горизонта больше нет, оказывается, что он значил гораздо больше, чем можно было предположить.

Тому человеку с телефоном, замершему на улице или в метро – от такого же, остановившегося посреди улицы и оглядывающегося на лица прохожих – это что же, они не в курсе? – от меня тебе, одинокий свободный

Где ее искать – наверное, это такой неспортивный, читерский подход, но давайте – от злости, от ярости. К черту скорбные «спецэфиры» на привычных каналах – загляните туда, где, отвлекшись от празднования битвы за Коксохим, государственный медиабордель изобретает самые изуверские – нарочно, чтобы обиднее было, – формулировки, хочет, чтобы было больнее, чтобы было неприятнее; не стоит воспринимать произносимое ими дословно, их торжество не привязано к словам. Вот накануне, когда был удар по Белгороду – они же подбирали скорбные слова, но понятно было, что на самом деле значит их скорбь, привычный уже поиск морального обоснования для будущих убийств и не более того. Этому убийству они, конечно, будут радоваться, и всем следующим тоже, но в их торжестве – еще и такое саморазоблачение, что, помимо собственно смерти, которая, и это тоже давно заметно и понятно, приносит им высшее наслаждение, они любят смерть больше всего – помимо ее им очень важно, чтобы у тех, кому больно, было твердое ощущение безысходности. Безысходность, безвыходность – они ведь и сами без этого не могут, их упыриная мораль во многом на том и основана, что завтра не наступит, а если так, то можно ничего не стесняться и ни о чем не думать, наслаждаться признаками ада, в котором они по-настоящему дома и по-настоящему счастливы.

И правильнее смотреть сейчас именно на них. Не в прошлое, которое, вероятно, только сегодня (или ладно, 24 февраля 2022) по-настоящему закончилось, а в то сейчас, которое, вероятно, постепенно станет и будущим – тем, с которым кто-то уже внутренне готов примириться и идти в него, потому что ну а куда еще. Настоящее, в котором штурм Авдеевки служит фоном для срока Кагарлицкому, а интервью Карлсона оттеняет Киркорова в Горловке – куда в этот поток получилось бы втиснуть старомодную довоенную надежду? Надежда нужна другая, по-настоящему страшная, способная заглушить то их торжество, поводы для которого поставляются еще бесперебойнее, чем любой черный лебедь. Сегодня – можно мечтать о том, чтобы им было плохо, чтобы каждый из них дожил до того дня, когда уже они в своих московских гостиных или ямальских пыточных замрут на секунду с телефоном в руках, и потом еще раз заглянут в ленту – нет ли ошибки.

Бог с ней, с прекрасной Россией будущего – политические надежды подразумевают неизбежное разочарование и хотя бы поэтому лишены смысла. Лучше и честнее – надежды человеческие, личные, и эта грозная надежда только в такие дни и может быть сформулирована: пережить их всех, дождаться, когда они пожалеют и о своей войне, и о своих убийствах, и о своих словах, и о своей жизни.

Владимир Путин убил Алексея Навального – это не единственное преступление Владимира Путина, но, может быть, самое наглядное, потому что оно укладывается и в большое преступление, длящееся эти два года, и в саму философию путинских двадцати пяти лет, когда воспроизводство зла в каждый конкретный момент оказывается самым бесспорным объяснением любого действия, любого поступка – когда-то оно могло звучать экстравагантно, но уж сейчас-то – да, тут уже и гипотетически не может быть благородной исторической миссии, тут давно зло ради зла. И сейчас, когда оно торжествует так сильно – какая может быть мечта, кроме той, чтобы однажды оно отступило, проиграло, сломалось? Стоит жить, чтобы дождаться этого. Надо дождаться.

19 февраля 2024

Говорят, в этой войне у российской стороны нет образа победы, и когда Путин в телеграмме генералу, взявшему Авдеевку, пишет – «Вечная слава героям, павшим в боях при решении задач специальной военной операции», прямо видишь, как они это сочиняют, как мучаются – за что воюем, за решение задач? И ладно бы только с этой телеграммой, два года ведь ищут, сколько уже навертели – коллективный Запад, англосаксы, нацисты, даже трансгендерные туалеты, но каждый раз оказывается проще именно сказать, против чего воюют, а за что – тут язык деревенеет, и ничего кроме «решения задач» не получается. Может быть, им нужна подсказка? Хорошо, можно и подсказать. Нет ведь большой интриги, нет загадки в том, как должна выглядеть их победа, и мертвый Навальный – самый понятный сейчас ее образ. В авдеевских руинах, на харьковском и запорожском фронтах, на сотнях километрах с севера на юг за свое торжество и за свое будущее бьется государство, только что замучившее в тюрьме знаменитого политика. Победа России – спрятанный труп. Победа России – стертые записи с камер наблюдения. Победа России – молчащие свидетели и ушедшие от наказания убийцы, и те в штатском, которые топчут и выбрасывают цветы на площадях – это тоже победа России, самый понятный и самый четкий ее образ, другой победы нет.

И тут напрашивается, конечно, гневно-оптимистический лозунг, подразумевающий самые недобрые пожелания такому государству, чтобы не победа ему, а наоборот, поражение, и чем дальше ты от места действия, тем легче будет это сформулировать – да и формулировали же не раз, желали пепла своему (который на самом деле не такой уж и свой) дому, писали пожелания на снарядах или в соцсетях, ну и всякое прочее – репарации, деколонизация и что там еще было. У Путина и так не было дефицита с вот этим «против чего воюем», и дополнительные аргументы отгружаются грузовиками на протяжении всех двух лет, соединяясь с неплохо усвоенным общественной памятью отечественным опытом тридцатилетней давности с войнами и беженцами по окраинам и нищетой везде, и международными новостями последних десятилетий – балканскими, ближневосточными, украинскими. Российское относительное благополучие, сложившееся в нынешнем виде уже почти поколение назад и, в общем, никак толком не задетое даже нынешней войной – да, оно само по себе убедительнее любой ценностной риторики, а в сочетании с давно культивируемыми страхами оказывается вполне применимо и к войне, и каждый, наверное, хоть раз слышал, а то и сам говорил, что даже если начинать не стоило, уж теперь-то, когда вон что нам грозит, останавливаться нельзя, и взятие Коксохима тем на самом деле и ценно, что спасает от крушения – даже не государства, кто о нем всерьез думает, – а буквально всех жизней, которые продолжаются и имеют значение, будучи привязанными к этому государству.

Кто сделал свой антивоенный и антипутинский выбор в эти два года, особенно – пожертвовав чем-то существенным, сочтет

Вот только раз за разом возрастает цена этих жизненных планов, которые два года назад были привязаны всего лишь к тому, что (забытые слова) называлось путинской стабильностью, потом – к войне, а теперь и к знаковому, моментально вошедшему в историю убийству. Это не назовешь заложничеством, но, кто поглядывает на них свысока, скажите – какой из этого положения может быть выход? Многократно переписанный общественный договор, который ты бы и рад расторгнуть, но над душой стоит дежурный деколонизатор, обещающий много всего плохого и совсем ничего хорошего, и ты шарахаешься от него, оставаясь там, где все меньше мест, не запачканных кровью, и все меньше рукопожатий, которые бы не оставляли на руке понятный липкий темно-красный след.

Жизнь никогда не будет прежней – все на самом деле знают цену этой формуле, которая тем меньше значит, чем чаще ее употребляют. Главный секрет любого потрясения – жизнь всегда остается прежней, меняется только цена, которую она берет с тебя за свою неизменность. В любом, самом жутком преступлении, оставшемся безнаказанным, вшито главное – это преступление не будет последним. Жизнь именно что останется прежней в том смысле, что завтра они снова сделают нечто чудовищное, а послезавтра – что-то еще. Они не остановятся, от них можно ждать чего угодно, точечный террор легко станет массовым, захватническая война – гражданской, моральное подавление – тотальным. И именно тем, кто до сих пор остается под их властью, стоит быть готовыми к самому плохому – не к поражению, которое хотя бы теоретически оставляет какие-то развилки, подразумевающие в том числе спасение, а к победе, которая возможна и которая не несет вообще ничего, кроме всеобщего ужаса и унижения.

23 февраля 2024

«Во двор вышел, конфетку держишь – тебе говорят: дай конфетку. В потный кулачок зажал: а ты мне что? Мы хотим знать: а они нам что», – пятнадцать лет назад, формулируя свою политическую философию, думал ли Владимир Путин, что однажды вместо конфеты в описанной им конструкции он будет удерживать в своем потном кулачке – мертвое тело?

Ну и как будто – какая разница, конфетка ли, труп ли, логика торга в любом случае одна и та же, и свое «а они нам что» власть уточняет сама, предлагая Людмиле Навальной обменять мертвого сына на тайные похороны и постоянное, до самого погребения, присутствие рядом «представителя СК». Сейчас модно говорить о сатанизме российской власти и об инфернальной ее сущности, но вообще-то конкретно здесь, каким бы жутким ни был сам сюжет – чистая целесообразность, рациональный подход, и все читается предельно четко. Тайные похороны – чтобы не было массовой протестной манифестации, в которую по всем признакам не может не вылиться похоронная процессия. Человек в погонах, не позволяющий близким проститься наедине – чтобы не взяли образцы для последующей заграничной судмедэкспертизы, по поводу которой российская сторона, очевидно, уверена, что там обязательно что-нибудь найдется (а как эту уверенность интерпретировать, как явку с повинной или, более мирно, как презумпцию ангажированности иностранцев – вопрос второстепенный). Принять условия торга – позволить государству избежать сразу двух политических проблем, все понятно и логично.

Проблема в том, что сам по себе торг, предметом которого оказывается мертвое тело – и политически, и тем более по-человечески выглядит несравнимо хуже, чем любой уличный протест (с которым российская власть давно научилась справляться, может быть, лучше всех в мире) или внешнеполитические обвинения (идущие в любом случае довеском ко многим другим вплоть до гаагского ордера, то есть привычное дело вообще-то). За происходящим сейчас с оторопью наблюдают и записные лоялисты, и даже самым способным из них – никому вообще – так и не удалось даже общими словами сказать, в чем может быть неправа мать покойного, и может быть, это еще вопрос, какую из частей расколотого российского общества эти постыдные манипуляции с мертвым телом ужасают сильнее – ту, которая и так давно ничего хорошего от государства не ждет, или ту, которая все еще соотносит себя с этим государством, связывает с ним свои жизненные планы и надежды. Обычный человек, «дорогой россиянин», не иноагент и не оппозиционер, тот, который во всех соцопросах в одобряющем большинстве – что, кто-то думает, что ему может понравиться происходящее, что он не вздрогнул, ставя себя на место женщины, у ворот морга умоляющей вернуть ей мертвого сына, и он легко вытеснит этот эпизод из памяти?

Такие вещи запоминаются. Непогребенные тела – самый зловещий и самый понятный образ войны. Совсем недавно прошла новость о мертвом танкисте, с прошлой зимы остающемся внутри сгоревшего танка под Угледаром – вот он, апофеоз войны в двадцать первом веке. Но даже на войне мертвых стараются хоронить, обменивают их на других мертвецов так же, как живых пленных; никому не придет в голову, завладев вражеским мертвецом, требовать за него выполнения каких-то условий, допустим – отведите войска из этого села, а мы вам отдадим трупы. Обычаи и традиции войны при всей их жестокости не приемлют подлости (шантаж – безусловная подлость), и даже если считать, что, торгуясь с матерью Навального, российская власть

Наверное, давно исчерпаны все поводы взывать к милосердию и благородству той стороны, которая уж за два-то военных года успела очертить для себя новые, экстремальные пределы допустимого, и то, что происходит сейчас, в эти пределы на самом деле вполне укладывается – частью общественного договора давно стал и страх, и консенсус по поводу того, что они способны на все, и как будто и нет ничего нового. Но вообще-то уже внесена очень важная поправка к существующему договору – история с телом Навального добавляет к привычному страху еще и омерзение. Естественное человеческое чувство по отношению к тому, кто издевается над матерью, приехавшей за мертвым сыном – это чувство не привязано к политическим пристрастиям и общественному положению, оно одинаково и у «релоканта», стоящего в пикете перед посольством, и у солдата, видевшего за эти два года страшно представить сколько трупов, но не сталкивавшегося с шантажом трупами. Пропаганда молчит, до сих пор не получила методичку по поводу Людмилы Навальной и ее просьб выдать тело сына – может быть, чиновник, ответственный за эти методички, послал все к черту, хлопнул дверью, запил, и оказалось, что и нового найти непросто, никто не хочет участвовать в таком? Освоившись за много лет в роли бесперебойного источника страха, отдает ли себе российская власть отчет, что быть источником омерзения – это совсем другое; того, кто вооружен, боятся иначе, чем того, который вымазан даже не кровью, а трупным ядом, от него шарахаются не потому, что он силен, а потому, что не отмоешься, если заденет. Это совсем другие отношения, совсем другая жизнь.

В эти дни многие публично обращаются к Путину, чередуя мольбу и бессильные угрозы – Путин, отдай тело. Слова уходят в пустоту и едва ли будут услышаны, а если и будут, подумает – ну вот, обзываются, хамят, не отдам. И знаешь, Владимир Путин – правильно. Не отдавай. Сиди с ним, рассматривай, трогай, нюхай; зрением, осязанием, чем угодно еще и еще раз убедись, удостоверься – ты потратил двадцать пять лет на удержание и укрепление власти, достиг как будто исторического максимума, но что осталось у тебя в руках – только мертвая плоть, больше ничего. И ничего не будет, не на что больше рассчитывать, никогда. Все твое богатство, вся твоя власть, вся твоя сила – ты сам их свел к мертвому телу человека, которого так и не смог победить при жизни. Не отдавай его, ведь тогда у тебя вообще ничего больше не останется. Ты никто без этого мертвого тела.

Надеюсь, ты доволен, Владимир Путин.

28 февраля 2024

С Вячеславом Лебедевым прощались в Колонном зале, был Путин – один, еще до того, как открыли двери для всех, потом смогли зайти все желающие, и через час процессия уже уехала через ХХС на кладбище. Нет повода смеяться над тем, что желающих проститься с председателем Верховного суда хватило всего на час, и вообще было бы странно, если бы к таким людям не зарастала народная тропа. Тут важнее контекст – эталонные, образцовые государственные похороны, непрерывная с советских еще времен традиция и по месту прощания, и по месту погребения, и по непреодолимому (да ведь никому и не хочется на самом деле его преодолевать) разрыву между обладателями высших почестей и теми, чья роль в истории и память от званий не зависят, тем более что званий никаких и нет. Все как в книжке Владимира Войновича о писательской иерархии, в которой одним достаются пыжиковые шапки, другим ондатровые, а наименее статусный пусть довольствуется шапкой из кота – это, понятно, не только о шапках, обо всем, о квартирах, машинах, дачах, и о кладбищах тоже, советские иерархии формировались искусственно, и едва ли кто-то всерьез считал лучшими людьми страны лауреатов Ленинских премий или Героев соцтруда – те ложились на самое престижное Новодевичье, а обделенные – где придется. Наше историческое равноденствие – девяностые, когда на Новодевичьем хоронили Никулина, одновременно и народного кумира, и носителя всех положенных званий (и президент Ельцин чуть ли не единственный раз выступил со специальным траурным обращением!), ни до, ни после формальное с реальным так не совпадали, но вообще – случалось и такое, что некий заведомый классик уступал свою заранее зарезервированную могилу нетитулованному, но безусловно заслуживающему (как Сергей Бондарчук – Василию Шукшину), или дело доходило до взяток (Марина Влади вспоминала, как Кобзон, когда обсуждали похороны Высоцкого, выложил перед директором кладбища пачку сторублевок – тот отказался, похоронил так), ну и историческая стихия сама по себе невидимой рукой уточняла существующий порядок – номенклатурная герметичность Новодевичьего повысила статус Ваганьковского, которое со времен еще Есенина, всеми любимого, но не титулованного, стало пристанищем именно для таких – кто без званий, но к кому народ пойдет, а когда и оно стало слишком престижным, пришло время Троекуровского, на котором уже в наше время сложился маленький некрополь важнейших наших современников от Немцова до Крылова и от Лимонова до Просвирнина – людей, при жизни балансировавших на грани допустимого в политике, ходивших под уголовными делами, а то и отсидевших, власть – то по чьим-нибудь депутатским ходатайствам, то просто за деньги, – соглашалась посмертно впустить на относительно престижный погост, не то чтобы запоздало отдавая дань заслугам, но скорее из желания показать, что уж с мертвыми-то она не воюет. Точнее, не воевала, раньше.

То, что происходило вокруг Алексея Навального после его смерти – это уже неотменяемый факт политической истории России. Со всеми остановками: поиски тела, государственное хамство, отчаяние матери, почти публичный торг по поводу похорон, две недели с непогребенным телом – этого уже никуда не денешь, это уже было, и это часть коллективного опыта, который с российским обществом навсегда. За политической суетой этих дней, за спорами об обмене на Красикова и прочем не укроешь главного и беспрецедентного – государство сознательно повело себя так, чтобы минимизировать возможность проститься по-человечески. Промежуточная развязка с назначенным временем и местом похорон выглядит формально счастливой, до классического «как собаку» еще очень далеко – даже и кладбище нашли

В бумажках, которые лежат на столе у Путина, про Алексея Навального написано понятно что – террорист, экстремист, оскорбил ветерана, неоднократно осужден, ну и связи с западными спецслужбами сомнений не вызывают. Но даже в нынешнем своем состоянии Путин, не говоря уже о тех, кто составляет для него всевозможные справочки – они не могут не помнить, что речь даже формально идет о политике, который всего десять лет назад занял второе место на выборах мэра российской столицы, о человеке, чья судьба три с половиной года назад была поводом для международных переговоров, в которых Путин почему-то еще был в состоянии понять, что отказывать человеку в лечении – не по-людски. Много лет работали целые подразделения внутри власти и около, которые противодействовали политику Навальному не только репрессивными, но пропагандистскими и политическими методами – да хотя бы они имеют право с ним проститься, он же, по сути, их кормил столько лет. Даже если считать, что с какого-то момента («оскорбление ветерана»? начало СВО?) Навальный поставил себя вне российского общества – даже в этом случае никуда не деваются, по крайней мере, бывшие сторонники, для которых эта потеря все равно останется потерей, очень немногие в состоянии по-настоящему вычеркнуть из памяти фигуру, которая когда-то что-то для них значила. Даже с самой неоппозиционной точки зрения Навальный заслуживает человеческих похорон, и такая бесспорная вещь сейчас как будто нуждается в том, чтобы ее доказывать, хотя на самом деле не нуждается – но не потому, что это неубедительно, а потому, что не хотят. Когда убили Немцова, когда умер Лимонов, когда погиб Просвирнин, такие вещи сомнению не подлежали – теперь тоже не подлежат, но есть нюанс. Это можно было бы назвать бестактностью к сторонникам Навального и сочувствующим, но это не бестактность, это сознательное издевательство, чистый садизм.

В какой-то момент они взяли себе в союзницы смерть. Не сразу, но еще задолго до войны она стала общепризнанным политическим фактором, буквально – идя в политику, человек должен понимать, что его карьера подразумевает не только участие в выборах и митингах, но и риск быть убитым (максима «Это политика, деточки, здесь могут убить» от кремлевских пиарщиков – это давний и, как теперь кажется, глубоко вегетарианский 2007 год, убийство нацбола Червочкина в Серпухове и похороны, казавшиеся продолжением убийства, хотя всего-то – ОМОН дежурил у кладбища, и эшники снимали пришедших на камеры). Посадили смерть с собой за стол, сидит с ними, участвует в совещаниях, вставляет реплики, все чин по чину. Но это раньше. Теперь – наверное, потому что война, в которой смерти несравнимо больше, и она обесценивается, как и жизнь – перестали уважать ее, отсадили от своего стола, отправили в угол за отдельный стол (и, следуя тем традициям, которыми они гордятся, выдали ей ложку с дыркой), и им кажется, что теперь она с ними не на равных, что она теперь полностью подчиняется им, были хозяевами жизни, стали хозяевами смерти. Но это только им в их угаре так и кажется, со стороны посмотришь, и тоже картина бесспорная – сидят люди, совсем потерявшие представление о границах допустимого, и не понимают, что она все равно рядом – с ними, прежде всего с ними, и никому и никогда не удавалось ее себе подчинить. Эти две недели запредельного бесстыдства в таких вещах, где бесстыдство особенно чудовищно – теперь эти две недели навечно («намертво») вписаны в биографии и персонально Владимира Путина, и всех его людей, в этом поучаствовавших. Повод вспомнить об этих двух неделях обязательно будет.

1 марта 2024

«В этом году первый раз смотрела послание Президента. Последние месяцы я стараюсь погрузиться и разобраться во многих вопросах, которым раньше не уделяла внимание. Инициативы и проекты, которые были озвучены, у меня искренне отзываются и я знаю, что пойду за них голосовать», – такой страшный на самом деле текст, финал «Тридцатой любви Марины», живой человек, молодая женщина, которую мы помним настоящей – теперь такая. Два месяца назад, после «голой вечеринки», Настя Ивлеева плакала и говорила, что готова принять любое наказание, и можно было подумать, что это будет лишение заработков, изгнание, даже тюрьма, но оказалось, что нет, наказание бывает и такое – Настя посмотрела, Настя погрузилась, Настя разобралась, Настя отозвалась, Настя проголосовала. Максимально жуткий эффект – именно от сочетания того, что еще не забылось, остается совсем свежим в памяти – Настюшка-опасность, тот самый жест про длину члена в интервью Дудю, «Орел и решка», да даже слезы в том видеообращении, и дальше как обухом – вот эта мертвечина казенного копирайтерского текста с «Президентом» с большой буквы. Спасалась от наказания, была готова платить за это цену, ну и цена оказалась вот такая – отказаться от себя. И от слез, и от члена, и от орла, и от решки. Стать выпотрошенным чучелом в коллекции института развития интернета, повиснуть на крючке в пыльной вонючей кладовке рядом с другими такими же несчастными, которые кто в поисках успеха, кто спасаясь от угроз, уткнулись в один и тот же жизненный тупик, который, возможно, хуже и тюрьмы, и физической смерти.

Война развязала государству руки прежде всего в отношениях с подданными, стало можно не стесняться, стало можно не скрывать, чего они от нас хотят на самом деле. В самом общем виде – послушания, лояльности, подчинения, но помимо очевидных военных дел – кому идти в окоп, кому плести маскировочные сети в тылу, – возникло и довольно быстро оказалось доведено до предела главное устремление, главная, наверное, государственная мечта, государственный интерес во внутреннем мире человека.

Система ценностей, сочиняемая, уточняемая и дописываемая на ходу (вот даже в декабре прошлого года – кто знал, что в Москве нельзя танцевать голыми?) и в ускоренном, конвейерном режиме внедряемая – не в души, душой они готовы пренебречь, а именно в рациональное, в голову. Разрозненный, эклектичный и

Ту же Ивлееву – она ведь актриса, и на телевидении много лет, притворяться в любом случае умеет, ну вытащили бы ее на подробный телевизионный разговор с каким-нибудь хотя бы Корчевниковым, он бы за минуты нащупал среди десятка имеющихся тем хотя бы одну, которая хоть краем задевает ее за живое – ну черт его знает, воспитание детей; Настя любишь детей? – Люблю, – ну и дальше уже по посланию, что в нем было о детях. Но это как раз и не нужно, любая живая эмоция даже по темам из списка положенных, идет в минус – нет, нужно именно, чтобы бросалось в глаза максимально бесспорное «на самом деле я так не думаю, но нужно делать вид». Обкатывали в политике, на телевидении, в подконтрольной части гражданского общества, а теперь вышли на всероссийский простор – раньше болванчиком, повторяющим чужие слова, в которые он сам не верит, должен был быть только карьерист, а теперь – каждый, сверху донизу.

Откуда это идет – может, от их собственного, путиных, кириенок и прочих, неверия ни во что и желания мерить всех собственной меркой; может, от какого-то неудачного опыта – были же, наверное, времена, когда они в своей жизни искали союзников и единомышленников, а находили – ну, так везло, – только продажных циников и по ним уже сформировали свое отношение к людям вообще. Образцовый лояльный гражданин для них – сломленный, изнасилованный, с выжженной душой, заведомое ничтожество, которое никогда не поднимет взгляда и никогда не скажет, что думает, понимая, что лишен такого права навечно.

В их версии тоталитаризма общество шагает строем не в марше энтузиастов, а – в ногу, конечно, и не сбиваясь с ритма, не не более того, энтузиазм нужно изображать, и не дай Бог у кого-нибудь он окажется настоящим. Об одной из дочерей Путина известно, что она занималась акробатическим рок-н-роллом, ну и пусть это будет метафора всей путинской системы ценностей – все ведь видели, как люди пляшут по-настоящему, на дискотеке, на концерте, на карнавале, а в профессиональном танце техника настолько выше, чем у обычных людей, что не остается места ни для чего человеческого, ноль души, ноль секса, пустые глаза – и видимо, это и есть их идеал.

Мертвое слово, мертвая мысль, если слезы – только фальшивые, если смех – натужный, неестественный. И поскольку это уже повсюду, то как будто и привыкаешь – ну а что, такие правила, так, может быть принято, почему нет. Но наступает день, и ты с ужасом видишь, что единственное живое место посреди этой мертвечины – окраинное московское кладбище.

4 марта 2024

Алексея Навального похоронили по-человечески.

Даже так: Алексея Навального похоронили по-сверхчеловечески. Все сравнения, звучащие в эти дни, до неприличия неточны. Сахаров? Народный депутат и лидер легальной большой фракции, академик, восстановленный в званиях и наградах, фигура, чье значение к моменту смерти не оспаривал никто во власти. Высоцкий? Ведущий артист популярнейшего театра и кинозвезда, автор песен, некоторые из которых даже издавались на официальных грампластинках, званиями не увенчанный (хотя на гражданской панихиде Никита Михалков скажет, что вот кто у нас настоящий народный артист), но и не диссидент, и не подпольщик, претензий к нему государство не имело. Листьев? Не только знаменитый журналист, но и генеральный директор нынешнего Первого канала, попрощаться с ним придет президент Ельцин, какие тут вообще сравнения могут быть. Такого, чтобы десятки тысяч людей шли прощаться с погибшим в тюрьме осужденным, который для государства – не просто никто, а маркированный враг, «включен в реестр террористов и экстремистов» и все такое прочее, и чтобы в день погребения до ночи, и потом завтра, послезавтра люди все шли и шли, заваливая могилу цветами – не бывало такого ни с политиками, ни с артистами, ни с поэтами. Национальная история, в реальном времени творимая вопреки государству, и не просто без его участия, но преодолевая его нежелание видеть этих людей, эту могилу, эти цветы.

Тут если с чем-то и сравнивать, то только с теми эпизодами коллективного опыта, когда общество оставалось наедине с большой бедой, а государство, привыкшее красоваться в роли вечного хозяина положения, вдруг растерянно отползало в тень, не имея ни слов, ни планов действий. Так было, когда на севере погибала большая атомная подводная лодка, так было, когда в Москве террористы захватывали театр, а в Осетии – школу, и каждый раз оказывалось, что общество впервые за долгое время смотрит беде в лицо прямо, без государственного посредничества, а потом, когда власть все же приходила в себя, открывалось на годы вперед пространство споров о том, все ли было сделано правильно, и сколько в трагической развязке процентов государственной вины. Здесь так не будет, здесь – и тоже как будто впервые, – государственная вина бесспорна и стопроцентна, и люди, пережившие беду, это знают, на государство они не рассчитывают и свои отношения с ним строят на взаимном непрощении, нет ни иллюзий, ни надежд, а самое мирное чувство, которое сейчас только может быть – наверное, усталость, потому что сколько можно, в самом-то деле.

В этой кладбищенской точке, помимо сюжетной линии Алексея Навального, сошлись все линии, прочерченные через Россию за последние годы – военная, репрессивная, социальная, культурная. Очередь, тянущаяся на кладбище, кажется прямым продолжением всех протестных толп, начиная как минимум с 2011 года – да, разумеется, но ведь не одних лишь протестных, и жаль, что кроме эшника с камерой некому провести соответствующее исследование – вообще-то очевидно, что эти люди в своей жизни встречались не только на митингах и в московских ОВД, но и на Никольской 2018 года, и на концертах тех артистов, которых еще пять лет назад никому не приходило в голову называть оппозиционерами, да и просто на улицах той Москвы, которая когда-то хорошела, не имея в виду, что над лавочками и велодорожками будут висеть билборды с лицами героев СВО. Та легкая удушливость десятых, против которой им хотелось протестовать – в

И когда уже проделана колоссальная работа, когда наведен порядок, когда все цели СВО достигнуты внутри России, и как будто муха не пролетит, и когда сама могила, в общем, должна свидетельствовать прежде всего о том, что все вот это навсегда – порядок рушится, и становится ясно, что ни о какой всеобщей покорности речи быть не может несмотря на все, что сделано в эти два года. Все возможные лазейки как будто законопачены, но откуда-то все равно пробивается ветер истории, который дует Путину в лицо так же безжалостно, как в те прежние времена, о которых он хотел бы забыть и повторения которых хотел бы избежать любой ценой.

Они не повторятся, конечно, и все надежды, которые хотелось формулировать в эти дни, кажутся все-таки сомнительными – если людей собрала вместе смерть, то что же, ждать следующей смерти? Да даже если – кто должен умереть, чтобы пришло больше, чем к Навальному? Нет такого человека, и видимо, не будет. Ждать смерти Путина, чтобы те же люди вышли на улицу уже не плакать, а радоваться – слишком унизительно для надежды, да и на что надеяться, на очередного преемника? Глупо. А что еще? Да как будто ничего.

Но это ведь на самом деле и не про надежду разговор. Ее нет, но в такие дни становится ясно, что нет ее и у Путина. Он должен знать, что он не войдет в историю положительным героем. Что его планы не сбудутся. Что построенная им система неустойчива и вряд ли сохранится в прежнем виде без него. Что война, которую он ведет, не подразумевает вообще никакой приемлемой для России развязки, не говоря о победе. Наконец, что когда он умрет, все цветы, которые положат на его могилу, будут собраны по разнарядке, и такой (не только количественно, конечно) очереди проститься с ним не будет, не может быть. Он никому не нужен даже теперь, на пике своего могущества, и ему – в отличие, между прочим, от каждого, кто шел в эти дни к могиле Навального, – некуда спрятаться, некуда себя деть ни в России, ни за границей.

На протяжении многих лет власть сознательно и целенаправленно работала на всеобщую безысходность и безнадежность, добивалась ее от людей, не понимая, что если у них безысходность, то и у самой власти впереди ничего хорошего. Навальный умер заключенным, и это как будто худшая судьба из возможных – но посмотрите на когда-то главного объекта его атак, Медведев как раз в эти дни много появляется на публике – повернется ли язык назвать его победителем, выглядит ли он счастливым человеком, есть ли у него будущее даже в сравнении с Навальным – который умер?

В этом, наверное, и секрет. Те десятки тысяч у могилы в масштабах страны – ну, мало людей, кто спорит. Но это «мало» в бесконечность раз больше того нуля, который есть у власти. Та надежда, которая промелькнула в эти выходные на самом трагическом фоне, какой только может быть – очень слабая надежда, но даже она для власти недосягаемо велика, потому что им там у себя надеяться не на что вообще.