Наука и нарратив (дисклеймер)

Глава 1

Критерии, позволяющие отнести то или иное знание к науке, разнятся от одной «элегантной теории» к другой.

Мне приходилось слышать о следующих критериях научного знания

1.Системность

Научное знание — не набор разрозненных фактов, а целостная структура с внутренней логикой, связывающей её отдельные элементы: фундаментальные понятия, исходные принципы и выводимые из них положения.

В физике законы Ньютона служат основой для механики; из них выводятся формулы движения тел. Хаотический набор верных наблюдений сам по себе наукой не является.

2.Рациональность (доказательность)

Опора научного знания на разум, логику и формальные доказательства, а не на интуицию или веру. Каждое научное утверждение должно быть обосновано через цепочку логических рассуждений или экспериментальных данных.

К примеру, доказательство теоремы Пифагора строится на аксиомах геометрии, а не на многократном измерении сторон треугольников.

3.Эмпирическая проверяемость (верификация)

Возможность подтвердить или опровергнуть знание через наблюдение или эксперимент.

К методам верификации относятся: прямая проверка (например, измерение температуры кипения воды).

Косвенная проверка через следствия теории, обычно, математические.

Например, существование кварков сначала предсказали теоретически, а позже подтвердили через эксперименты на ускорителях.

4.Объективность

Независимость выводов от личных взглядов, эмоций или интересов исследователя. Объективность научного знания предполагает стремление к непредвзятому описанию явлений, минимизацию субъективных интерпретаций.

Результаты химического анализа вещества должны быть одинаковыми у разных ученых, независимо от их религиозных убеждений.

5.Воспроизводимость

Возможность повторить эксперимент или наблюдение и получить те же результаты. К научным публикациям предъявляется требование включения в них подробного описания методов, условий и инструментов научного поиска, экспериментов.

Если физик открыл новый эффект, другие лаборатории должны суметь воспроизвести его при тех же параметрах.

6.Общезначимость (интерсубъективность)

Признание результатов научных исследований научным сообществом после их проверки. Признание включает в себя рецензирование научных трудов, обсуждение их на конференциях, подтверждение независимыми исследованиями.

Пример: теория эволюции Дарвина стала научной после накопления данных из палеонтологии, генетики, анатомии, и многих и многих научных дискуссий. И ненаучных тоже.

Проверим эти критерии научного знания на конкретном примере:

Кулинария, наука или нет?

Системность. Кулинария, несомненно, не случайный набор приемов приготовления пищи, а система способов обработки продуктов, включающих в себе варку, жарку, запекание, копчение и пр. и пр., предполагающих соблюдение температурных режимов, гигиенических и культурных норм. Не говоря уже об использовании научных данных нутрициологии, микробиологии и пр. признанных наук.Кулинария рациональна, опирается на эксперименты и логику.Кулинария эмпирически проверяема. Было предсказано, что Петров съест котлету и не умрет. Петров в ходе эксперимента съел котлету и не умер.Объективность кулинарии проявляется в том, что Петров не умер от котлеты независимо от холодного к нему отношения повара заводской столовой.Воспроизводимость данных кулинарии проявляется в том, что, перейдя на другую работу, Петров продолжал не умирать от котлет, приготовленных по тому же рецепту.Интерсубъективность кулинарии проявляется в рецензировании, общественном обсуждении и обмене рецептами котлет, от которых не умирал Петров.Итак, дело ясное. Кулинария – это наука. И то же самое относится к вязанию, если мы применим те же критерии научного знания, о которых я слышал, к вязанию свитеров, которые носил Петров, и в которых он ходил на работу.

Вот почему я предлагаю рассмотреть ещё один критерий научного знания: точность.

Увы, точностью ни вязание, ни кулинария не обладают. Вот почему их всё же следует считать искусствами, а не науками.

Не знаю, почему ученые так не любят критерий точности. Ведь суть любой науки именно в этом.

Какая польза от системности, рациональности, эмпирической проверяемости, объективности, воспроизводимости или интерсубъективности научного знания, если на выходе из этого знания мы получаем неверный расчет?

И атомная станция взорвалась. Корабль не долетел до Луны. Подводную лодку раздавило давлением.

Хотя, конечно, в суде конкретный ученый может потом сослаться на то, что он был системен, эмпирически проверяем, объективен, воспроизводим, интерсубъектен. Но вряд ли это кому-то поможет.

Ещё академик Иван Павлов в 1918 году сказал, что «действительность есть воплощение различных условий, степени, меры, веса, числа. Вне этого действительности нет».

Вот почему, не отрицая важности указанных выше критериев, я, вслед за академиком Иваном Павловым, предлагаю считать научным только точное знание.

Есть одна наука, которая прямо-таки из штанов выпрыгивает, чтобы считаться наукой. Это история.

Все критерии научности у историков в порядке, кроме точности. Ведь прошлого нет. Прошлое вообще не действительность. Точность нельзя применить к тому, чего нет, как и любые другие критерии научного знания. Но историков это не смущает.

Все критерии научного знания они относят не самому прошлому, которого нет, а к тому, что они называют свидетельствами прошлого: черепкам, летописям, палочкам, сгоревшим зернышкам, следам пыльцы. Нашел рубль на остановке – вот, уже историческое открытие.

Порой, занимаясь подобными следами, ученые действительно приходят к чему-то полезному. Примерами могут служить научные достижения С. Э. Шноля и Л. В. Милова.

В большинстве же случаев бухгалтерский подход к науке производит не ученого, а бухгалтера. Такой бухисторик много читал, собрал гигантский личный архив бумажек, выписок, цитат, но забыл, зачем всё это нужно.

О том, какое будущее ждет завтра эту страну, общество, компанию или пару молодых людей, будет ли это счастье или несчастье, успех или неудача, вы из книг по истории человечества не узнаете. В таком случае, какова польза книг об истории?

Сейчас мне 59 лет, а в прошлом году было 58. А ещё раньше мне было сорок. А на других фотографиях мне 20, 15, 5 лет. Вот я младенец. Это и есть моя история.

Между этими фотографиями много пропусков. О некоторых вещах я не хочу вспоминать, другие я приукрасил. Моя история, следовательно, не полна и не истинна.

О чем же будет мой исторический рассказ?

Американский психолог Джером Брунер обнаружил, что мы большую часть наших мыслей посвящаем тому, чтобы не забыть, кто мы такие. Мы постоянно сочиняем и пересочиняем свое прошлое. Брунер назвал такие сочинения «нарративами». И даже те люди, которые говорят о бесполезности истории, которая их не касается, тоже эгоистично сочиняют свои собственные… истории!

Смыслом нарратива является рассказ не о жизни вообще, а о том, что я жив. Как предположил Брунер, мы, по-видимому, не имеем иных способов ощущения себя живыми, кроме как в форме таких рассказов.

Мы не только рассказываем их себе, мы, ведя внутренний диалог, создаем себя и окружающий мир, включая его описания в наши истории.

Чтобы я мог спросить у продавца садовый шланг длиной пять метров, я должен задействовать сложный комплекс понятий. Мое мышление должно знать, что вещи могут иметь протяженность, что по своей протяженности вещи бывают равными или неравными, что их неравенство можно выразить идеей числа, и лишь от числа я способен прийти к самой элементарной теории о том, что в мире встречаются садовые шланги длиной пять метров.

Более того, эти материальные предметы никогда бы не возникли, если бы я и другие люди не занимались превентивным конструированием образов протяженных гибких предметов, пригодных для полива других предметов – зелёных и пригодных в пищу, или просто красивых.

Я с детства запомнил много слов, рассказал себе много историй, и вот результат! Я без проблем покупаю шланги, вижу дерево, нахожу в лабиринте понятий автобусную остановку, к которой подъезжает автобус. И то же самое происходит с обнаружением моей личной истории. Чтобы у меня была история, я сперва должен её придумать.

Ещё один американский психолог – Вернер Эрхард утверждал, что люди не являются живыми листами бумаги, которые покорно реагируют на любой чувственный опыт, «записывая» его в себя. На самом деле, у нас изначально уже есть в сознании «большой текст», без которого мы не можем воспринимать ни себя, ни окружающий мир. Наши квантовые молекулярные компьютеры все время заняты переписыванием одного и того же текста, а новые факты попадают в него с трудом, скорее отвергаются, чем принимаются, если они не соответствуют «большому тексту».

Если человек теряет доступ к этому тексту, его мышление останавливается, и, несмотря на безупречную работу органов чувств, такой человек совсем не воспринимает ни себя, ни внешний мир, превращаясь в подобие «овоща» из пугающей книги Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки».

Поскольку нарратив является иным типом рассуждения, ставит перед собой иные цели, к нарративу неприменимы и те критерии научности, которые так важны для рациональных, точных и важных рассуждений, но ничего не говорящих о том, что я жив.

«Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские.

Коммунизм признается уже силой всеми европейскими силами. Пора уже коммунистам перед всем миром открыто изложить свои взгляды, свои цели, свои стремления и сказкам о призраке коммунизма противопоставить манифест самой партии».

«Бессмыслица какая-то», – скажет сторонник точного знания. Какой ещё Меттерних? «А где в архивах сказано, что призрак бродил по Европе?» – поддержит товарища бухисторик.

Перед вами пример самого ошибочного, самого неверифицируемого, самого необъективного, но и самого повлиявшего на ход истории нарратива, созданного Карлом Марксом.

По одной из оценок, общий объем продаж «Манифеста коммунистической партии» в мире достигает 500 миллионов экземпляров. Его относят к четырем самым продаваемым книгам всех времен. В Китае его даже до сих пор считают наукой.

Я не предлагаю читателям бухисторию. Я создаю нарратив русской истории, который может быть неточен, субъективен, даже предвзят, но который говорит читателю, что мы живы. И, как я надеюсь, будем. Хотя я не марксист, моя цель такая же, как у Маркса, как у авторов других удачных нарративов: дать читателям научно обоснованную надежду.