Наш Город

Наш Город

Никто уже не сможет сказать, когда это всё началось. Некоторые задавались вопросом: а было ли когда-то иначе? В любом случае такие вопросы быстро выветривались из головы за ненадобностью, слишком уж мешали волочить ноги по утрам. Особенно в такое серое утро. Марк проснулся в своей койке как и всегда, когда ему на лицо упала краска с потолка ровно два раза. Это означало, что сейчас, ровно в семь часов утра, был произведён артиллерийский выстрел в точку тридцать четыре, которая сама по себе являлась двором его многоквартирного дома. Эти попадания производились с хирургической точностью и педантичной регулярностью. В одно и то же время те, чьё имя уже было забыто, а называли их не иначе как Те, попадали ему во двор артиллерийской болванкой. А дыра всё ширилась, ширилась и ширилась. Все знали, в какое время туда прилетит снаряд, поэтому в эти часы рабочие группы, которые доставали остатки снарядов с целью дальнейшей переплавки, отходили за деревья и курили. Да и не деревья то были, а линии электропередач, разрисованные в пёстрые цвета. Хотя художники, по крайней мере те, кому посчастливилось ими стать, вживую деревья не видели и рисовали их так, как вздумается. Здесь были и ярко-синие стволы с красной листвой, и пурпурные, и перемешанные цвета; в тот день бригада художников, а точнее Отряд Поднятия Общественного Настроения, поссорилась, и каждый красил в тот цвет, который считал нужным.

Тем не менее удары в этот двор продолжались, из-за чего яма всё сильнее углублялась, вибрации становились всё слабее. «Краска скоро перестанет падать мне в лицо», — с грустью подумал Марк, так как пришлось бы потратить время на получение будильника, одновременно поднимаясь со своей койки. Обставлено всё было минималистично. Одинокая койка, обязательно деревянная, ведь весь металл, вне зависимости от его драгоценности, уходил на Наши заводы. Очевидно, из него выливались Наши снаряды, чтобы так же наносить удары по Тем дворам. А почему они бьют в одно место, никто ответить не мог. То ли разведка у них плохая, то ли есть какая-то в этом цель. Во всём точно есть цель.

В комнате Марка, кроме деревянной койки и газового фонаря, ничего не было. Ну разве что стойко воняло мышью. Забежала скрытыми путями, прогрызла плинтуса, от которых уже почти ничего не осталось, и теперь важничает, оставляя сдавливающий нос запах. Ловушек для мышей уже давно не выпускают. Раньше Марк часто посещал Завод Ловушек для Мышей, который находился в соседнем квартале, но теперь он переквалифицировался и выпускает тонкие алюминиевые листы, толщина у них у всех ровно один миллиметр. И называется он так же: Завод Алюминиевых Листов (толщина один миллиметр), бывает, правда, чтобы экономить бумагу, а тут всё экономится, его называли Алюминиевым Заводом. Но у нас таких сто тридцать семь, какой из них? Тогда начали приписывать ему это глупое (толщина один миллиметр). Лучше бы выпускали и дальше ловушки.

Марк, который уже натянул верхнюю одежду, подошёл к окну, чтобы лучше рассмотреть тот унылый пейзаж, который он видел изо дня в день. На его лице появилась улыбка. Сотни людей, одетых так, что он всегда терял их образ у себя в голове. Нет, ну правда, сколько бы он ни присматривался к этим людям со своего шестого этажа, он не мог запомнить их. То ли они были его соседями, то ли они приходили сюда заранее и всегда, обязательно, разные, чтобы посрамить его память. В любом случае они с завидным усилием схватились за лопаты и засыпали недавно ещё более развороченную яму. А логика здесь была проста: раз Те стреляют в одно и то же место, то кроме того, что они роют яму более глубокую каждый раз, они ничего не добиваются. Но в таком случае, может, сам акт рытья этой ямы и есть цель? И тогда, чтобы повергнуть в шок своей смекалкой, Наши берут лопаты и раз в месяц засыпают эту яму. Рабочие группы, которые собирали оттуда снаряды, явно были грустные: им придётся подождать пару дней, перед тем как они смогут опять таскать оттуда использованные болванки. Через двор, чуть поодаль, стояла бетонная коробка. Откуда она взялась — решительно никто не знал, но в ней не было ни дверей, ни окон, и все поэтому решили, что там никто не живёт. Ходили слухи, что вышел указ сделать из неё памятник. Но памятники делать никто не умел, и просто оставили всё как есть — огромную бетонную коробку размером с десятиэтажное здание. Чем тебе не памятник? Прямо сейчас на ней, раскачиваясь от жуткого ветра, висела парочка художников, которая решила её «украсить». Но идеи их не достигли общего знаменателя, и они просто красили на свой лад, а после, когда они сошлись на границе своих «шедевров», то и вовсе сошлись в рукопашном бою с помощью ведер и кисточек. А площадка, которая удерживала их тельца от падения, предательски раскачивалась. В целом Марку было побоку то, что бетонная коробка превратилась в устланную красками бетонную коробку, — он улыбался. А Марк улыбался потому, что краска, осыпающаяся с потолка, будет его будить ещё пару дней точно, будильник подождёт.

Уже в более, насколько это возможно, приподнятом настроении он, в своём рабочем костюме, а он был у него завидный: с оранжевыми подтяжками, мало кто мог из его Рабочей Картографической Группы таким похвастаться. Обычно такой выдавали за особые заслуги, но он случайно его перепутал, а о том, чтобы возвращать его бывшему владельцу, он не собирался. И не потому, что Марк был жадным и алчным, хотя рабочая форма с оранжевыми подтяжками и производила Впечатление (именно с большой буквы), нет. Просто его помощники каждый день менялись, поэтому если уж и запоминать их имена не было и речи, то о том, чтобы бегать по всему Нашему городу и искать того самого владельца этих прекрасных подтяжек, и подавно. Немного он поозирался по сторонам, казалось, что он пытался найти то, за что глаз мог бы зацепиться в его комнатушке. Этим самым были царапины на полу от перетаскивания койки с места на место. Ведь, представьте себе, найти точное место, где расположить койку так, чтобы осыпавшаяся пыль и краска падала именно на нос, — целая наука. Многие тратили на это бесценные дни, получали выговоры, а потом (насколько же это было ужасно) их предстояло обжаловать в таких-то таких-то заведениях, на такой-то такой-то улице. И обязательно нужно обратиться к тому и. о., который был записан в выговоре. Кто такой этот и. о., впрочем, никто не знал, но если тебе не повезёт и ты попадёшь не к тому, то придётся идти ещё раз, завтра. А в таком случае получишь ещё один выговор, и повезёт, если попадёшь к тому же и. о. Марк, отгоняя эти леденящие душу мысли о выговорах, поднял свою дверь, именно поднял, потому что в его бетонной коробке, представляющей его жилищный дом, не было петель. Все петли, по директиве номер, тут Марк почесал голову, а номер её такой, что и не упомнишь. В общем, все петли всех дверей давно ушли на переплавку. А дверь была, по своей сути, деревянной фанерой, которую он каждую ночь привязывал к койке, из-за чего никто не мог её открыть. А ведь на эти инновационные идеи ушли годы разработок. И все деревья в Нашем городе. Правда, он был уверен, что Те тоже так поступили. Они всегда поступали так же.

Открыв своей комнате доступ к чистому, насколько это позволяла наполненная тяжёлыми металлами атмосфера, воздуху, он поторопился в Коридор Общественного Использования Воды. Или Кабинет ОИВ, или Комната ОИВ. Так кто же тут упомнит. Название этого места в его доме было выгравировано на металлической дощечке, но она уже давно ушла на то. На то самое, что никто не знал. Ведь всё здесь уходило куда-то и больше не возвращается. Он встречал своих соседей, которых видел впервые. Как и людей на улице. Ему казалось, что каждый раз сюда заселяются новые люди, а старые, собрав свои пожитки, переезжают в следующие корпуса. А этих корпусов, по последним данным его Рабочей Картографической Группы, она же РКГ, было не менее двух с половиной тысяч, и число Наших улиц и домов росло с такой скоростью, что диву даёшься. Хотя, если всё равно выйти на границу, то вы увидите, что и Те дома появляются в этих же местах. И ваша радость за то, что и тут Наши обогнали Тех, хоть и в количестве бетонных коробок, разбивается, как хрупкий хрусталь, который, кстати сказать, весь уже давно ушёл.

Не узнавая никого, Марк протиснулся в очередь в тот же Коридор, тот же Кабинет, ту же Комнату. По своей сути длинная вереница людей стояла в очереди за тем, чтобы получить своё деревянное ведро с водой, которое все, и Марк в том числе, отдают сюда вечером. К каждому такому ведру присваивается уполномоченным человеком, который сейчас сидит в окошке регистрации, номерок. Наполнение ведер водой каждый день происходит неизвестно как. В целом это мало кого волновало, главное, что мутная вода всегда была в деревянном ведре. Правда, номерки эти, которые царапались на ведре, были той ещё головной болью. Со временем не остаётся на ведёрочке места для номера. Тебе приходится идти и становиться в очередь на Завод по Переработке Исцарапанных Ведер. Простоять там весь день, проголодаться, но в конце концов получить своё новое ведёрко. А те ведра, по слухам, идут в печи как топливо, в которой выливаются новые и новые пули. Но главное, что они Наши. А какая ситуация с ведрами была у Тех и как они подошли к решению этой щепетильной, интимной, даже можно сказать, темы, Марк не знал. Но главное в этом всём было получить Разрешение на Посещение этого самого завода, а иначе получишь выговор. И там пошло первое, второе..

Через некоторое время за ним неуклюже, стоит сказать, встал ещё один человечек. Ростом не низок, не высок, серая, обычная одежда. Даже лицо его, а у всех лиц, уверяю, есть какие-то, хоть малейшие, отличительные особенности, было средним. Такие лица ты увидишь в толпе людей, куда тебя приведут, когда ты совсем маленький, где тебе скажут, что ты теперь имеешь гордое наименование «ученик образовательного учреждения». Такие лица, особенно не запоминающиеся, ты встретишь, когда ты сидишь за очередным штампом в кипу бумаг в очереди к доктору, который, когда ты зайдёшь, объявит своим нетерпеливым фальцетом, что у него обед, а втайне добавит, что в гробу тебя видал. Так вот такое лицо, именно такое, уверяю, вы встретите и когда будете с грустной миной воротиться из кабинета этого доктора, занятые у себя в голове вопросом, как бы убить этот обеденный час, а будет оно совсем рядом, за поворотом, за дверью, сзади или чуть поодаль. Оно будет, но вы его никак не запомните. Вот сейчас такой человек и стоял сзади него. Правда, чтобы развеять свой миф, скажем, о не запоминаемости, он заговорил с Марком. — Вы, должно быть, за водой, так? — задал он довольно очевидный в этой ситуации вопрос. — Я, видите ли, живу здесь всю жизнь, а вас впервые вижу. Вы с какого этажа?

— С этого, — чуть с хрипотцой, оттого что сегодня ещё и не говорил, сказал Марк.

— Удивительно, я ведь тоже, и как я вас, дружище, мог не заметить? Зовите меня Шон. Причина того, что вы меня не видели, да и я вас, правда тоже, может быть, во многих проблемах: за водой я хожу не часто, а только через день. Если же вы тоже, то мы, возможно, и не пересекались по этой причине. А возможно, ещё вот что, я, — мы немного подошли, потому что кто-то получил своё ведро и быстро ушёл из очереди — просыпаюсь спустя пару минут после взрыва. Облицовка в моей комнате совсем новая, осыпание пыли происходит совсем уж в мелких количествах, а краска так и совсем намертво прилипшая, потому и встаю я поздно. Знаю, вы скажете, как же я тогда успеваю и получить воду, и успеть на работу? А тут всё просто: я, — Марк уже давно потерял нить повествования, — я не снимаю верхнюю одежду и засыпаю просто в ней. Соответственно, успеваю встать в очередь до второго взрыва. А ведь это очень важно. Ведь самые ленивые члены Нашего общества встают только после второго, как вы знаете. И тут просто не протиснуться, а ведь на работу ещё успеть нужно. Вы меня слушаете, друг мой?

— Да, конечно, — соврал Марк. Слушать поток этого абсолютно среднеарифметического человека было сущей пыткой. Но Марка интересовало совсем другое, по его наблюдениям, уже как давно пришло время второго взрыва, особенно это было видно по тому, что художники уже убрались с бетонной коробки. Но Шон всё продолжал.

— Отлично, так вот что я вам ещё скажу. Для меня, человека, уж извините, немолодого, трудно на глаз определить траекторию падения пыли. Хоть убейте, переставлял я свою койку целых четыре раза, чтобы добиться этого непревзойдённого эффекта. Правда, да, выговоры я получил, но всё же ради экономии. В этом, дружище, сама суть, вы меня слышите?

Сказать по правде, Марк пропустил все эти житейские истории Шона мимо ушей, ведь его взгляд упёрся в окно. Там, напротив бетонной, теперь уже разрисованной такими узорами, что это походило на хтонический ужас, коробки, рабочая группа, которая занималась зарыванием ямы, отошла и торопливо поглядывала на небо. А было здесь всё просто, хоть в это и не поверили сразу. Обычного второго прилёта снаряда во двор, который происходил ровно в семь тридцать и будил вторую группу граждан в этом квартале, не произошло. Это было немыслимо. Те, кто стоял там, во дворе, смотрели на это остекленевшими глазами, будто рухнул мир. Они стояли совсем неподвижно, как изваяния; в их головах проносилось то, что порядки, установившиеся здесь ещё с тех времён, когда они были детьми, рухнули. Особенно чувственно подошли к этому те, кто добывал из этой ямы металлы на переплавку; они, как марионетки с отрезанными нитями, обмякли и упали на пол. Смысл их всего существования, эта незатейливая работа, была потеряна, ускользнула из их рук. День, в который никто не хотел верить, наступил. Удары прекратились.

Через время, которое ушло на осознание этого факта, произвело своего рода упадническое настроение в очереди, и многие начали тихо всхлипывать, кто-то совсем уж разрыдался. У Марка, тронутого не меньше, сразу пронёсся в голове весь тот ужас, который навалился на его обрамлённые оранжевыми подтяжками плечи. Это было мерзкое, тянущееся за человеком ещё с детства, когда ты лежишь в тёплой кровати, а тебя поднимают, чтобы куда-то идти в зимнее утро, чувство того, что всё изменилось, что теперь следует изменяться, адаптироваться к новым условиям. А ведь хорошо, когда всё так же, как и всегда. Да и пусть Те, кем бы они ни были, продолжали атаковать нас, так хотя бы у Нас было бы чувство того, что всё идёт так, как запланировано. А ещё в голове у Марка, как удар барабана, проскочила мысль: теперь стоит покупать будильник. А это ведь не так просто, это целая наука. Тут следует взвесить все «за» и «против», вспомнить, без этого никуда, весь алгоритм подачи таких-то заявок и стояния в таких-то очередях в строго выделенном месте, в строго выделенном отделе. У тех, кто выдаёт такие важные вещи, как будильник, и так дел по горло, они решают более великие дела, и не в их конституции определить всем и каждому будильник, чтобы они вставали на свою общественно полезную работу вовремя. Но теперь, когда необходимость подъёма с кровати в определённое время повисла над Марком как Дамоклов меч, теперь-то следует идти и получать его. Точнее, сначала нужно получить справку о самой необходимости размышления над необходимостью его получения, а после того, как размышление над его вопросом будет произведено и задокументировано, тогда и только тогда он сможет отправиться и встать в очередь на его получение. И начинать стоило сразу же, торопясь, ведь сегодня, если он не придёт на работу, а на работу он не пойдёт, потому что, опять же, ему нужна необходимая для его выживания штука: будильник, то он и так и так получит выговор. Но один выговор ещё поправим, но если он не сможет вовремя вставать каждый день (как же теперь он горько вспоминал про такую удобную штуку: стабильная война с Теми), то он эти выговоры будет получать в огромных количествах. Сама мысль об этом приводила его кровь в ледяное состояние, а ведь в этом городе даже была определённая каста людей, которые получили этих выговоров от начальства, которое никто не видел, столько, что теперь и ночуют в этих очередях. Получая при этом дополнительные расписки, бедные, бедные люди. А если ты захочешь, не дай бог, уволиться, ты правда подумаешь об этом хорошенько пару раз, если не десяток. Странно, если тебе это вообще в голову придёт, то тебе придётся ввязаться в ещё более безумный и запутанный круг. Там ведь не дураки сидят, правда, ведь они не сидят, а стоят. И думают они только тогда, когда ты заверяешь их в том, что обдумывание ими твоего дальнейшего устройства в этом городе (а ведь город наш находится в бесконечном военном положении) имеет сколько-нибудь большую ценность. Постарайся, постарайся.

В любом случае теперь думать о воде нечего. Постоит мутная вода в исчёрканном ведёрке ещё пару дней, ничего с ней не случится, наоборот, согреется, может. А пока нужно быстро сигать с лестницы и торопиться к Справочно-распределительному центру, неважно в какой номер (их открывают каждый день и, как правило, их в каждом дворе десятки), и там уже обдумывать дальнейший вопрос об установке будительного устройства в его комнате-койке.

Марк, как ему показалось, первый из толпы вышел из убогого зависания и пошёл быстрым шагом, с трудом перебирая ноги, к лестнице вниз. Деревянная, всхлипывающая жалким треском, она была его единственным путём вниз из его бетонно-жилищного здания. Освещение здесь, как в целом и везде, проектировалось годами и было своего рода инновационным решением. На каждом этаже хлипкую лестницу освещали солнечные лучи из маленьких окошек, каждое такое окошко располагалось соответственно стороне света, а ненужные окошки, в которые сейчас не попадали солнечные лучи, закрывались деревянными ставнями. А занимался этим всем Ответственный по Лестнице. Должность важная, попасть на неё можно считать благословением, а делов-то на ней — ходи и открывать ставни, когда солнце меняет положение. Но сегодня, по всей видимости, Ответственный по Лестнице спал, окно было открыто с западной стороны, что вчера вечером позволило осветить закатными лучами эту площадку. Но сегодня, в утренние часы, здесь было ужасно темно. Холодный ветерок посвистывал из этих окошечек, заставляя стучать зубами от предрассветной прохлады. А также, Марк это ненавидел, на ощупь осторожно спускаться, издавая ужасные звуки. Здесь нужно было бежать со всех ног, перепрыгивая через несколько лестниц сразу, но нет, пробирайся в потёмках, медленно, не спеша.

В конце концов эта пытка закончилась, и он вышел из своего клоповника на улицу. Если её можно было так назвать. Народ торопился. Этим одним «торопился» можно было описать эти странные телодвижения потока людей на улицах каждый день. Тот, кто, как и Марк, заботился о будущем, заботился о том, чтобы продолжить цепляться за свою работёнку, спешил наполучать справок о необходимости будильника. Вот группка людей, чьи потешные лица Марк забудет сразу же, шлёпает в одинаковой обуви на работу. А работа здесь самое главное — с каждым днём открывается на карте Нашего города всё больше жилых домов, которые готовы сложить головы в сражении с подлым врагом, правда, никто его и не видел. Разглядывать здесь, кроме уродливых фонарных столбов, изукрашенных «художниками», хотя они больше напоминали последствия вандализма, и кроме таких же домов, как у Марка, нечего. Поэтому он, застегнувшись по подбородок, ведь дует хороший, студёный ветер, под которым гнутся провода, эти артерии города, по которым бежит энергия. Эти маленькие электрончики также выполняют вверенную им работу. И жилья они не требуют. Ничего они не требуют. Только от протонов отсоединяй и заставляй бежать к новым. А нам, людям, с хрупкими телами, лучше поберечься, а то простудишься. А дальше начнётся целая процедура: во-первых, нужно установить, что ты действительно заболел, а не просто придумал себе такое обстоятельство. Да и многим тяжело, многим плохо. Но нужно потерпеть, рано или поздно у Тех станет ещё хуже, и уж тогда (а этот момент точно наступит) они сдадутся, ведь известный факт: Те куда слабее нас, и тогда начнётся жизнь. Во-вторых, после того как установят, что ты заболел, необходимо отправиться в Центр Взаимопомощи Граждан. И вот тут-то неподготовленных ждёт большая ловушка. Ведь центров этих на пальцах левой руки пересчитать, и находятся они далеко, и вот если ты, преодолевая жар, озноб, лихорадку и тошноту, доберёшься за тридевять земель сюда, то тебя будет ждать неприятное заявление. Встреченная тобой первая встречная-поперечная консультант тебе заявит: «Если же вы, при всём уважении, нашли время, чтобы, отлынивая от работы, при своём состоянии прийти сюда на своих двоих, то, уж извините, — тут её лицо поморщится, станет отстранённым, — с таким же успехом вы можете дойти сейчас же домой и завтра встать. И прийти не сюда, отвлекая добропорядочных граждан от выполнения их долга по выдаче помощи тем, — тут она подчеркнёт, — тем, кто действительно в ней нуждается», — и, не попрощавшись, развернётся и уйдёт в свой кабинет под номер одна тысяча четыреста восемьдесят, или девяносто. Марк уже не упомнит.

Но если, тут нужно подчеркнуть, потому что это происходит всё же редко, твой дом находится рядом с этим центром, и ты сюда придёшь и попросишь помощи, то приключение будет непростое. Очень непростое. По первой тебе возобновят тот же диалог выше, но тут же, услышав, что идти тебе было недалеко, сильно расстроятся. Поморщившись, потребуют справку о том, что ты действительно заболел. Её отнесут на проверку через все коридоры, если же тебе повезёт, а это случается крайне редко, когда ты просидишь пару часов в помещении, довольно плохо пахнущем, на лавочке, и тебе дадут ответ, а ведь справку твою могут потерять в бесконечных коридорах. Её могут использовать, Марк сам это видел, когда был поглупее и ещё ходил в эти центры, как подставку под кружку кофе или просто смять в карман. Но вот всё удаётся, тебе приходит улыбающаяся консультант, размахивая ответом для тебя. Тут ты раскрываешь эту смятую в нескольких местах и в странных пятнах расписку и читаешь:

«Мы благодарны за все пройденные Вами этапы проверки и удостоверились в том, что Вы, дорогой гражданин, действительно заболели. Это очень печально, — тут, по всей видимости, идёт что-то несуразное, начерканное быстрой рукой, и смысл скатывается к последней строчке, — но наш Центр называется Центром Взаимопомощи Граждан, поэтому мы в этом не сомневаемся, что вы найдёте себе помощь у других. Всего хорошего» — с неизменной улыбкой эту записку у тебя вырывают, как только глазами пробежишься до конца, и отдают её другому такому же счастливчику. Иногда Марк об этом часто думал, что эту записку-расписку выдавали всем, прошедшим до конца. Поэтому этот путь, заканчивающийся очередным выговором из-за оставления службы по такой надуманной проблеме, как «болезнь», Марк предпочёл бы оставить за спиной.

С такими размышлениями он шёл в Справочный Центр через Весёлую Улицу. Весёлой она называлась по разным причинам, но одна из них была прямо перед Марком. Перед ним была очередная бетонная коробка, но есть проблема: половина из неё была вся сделана на скорую руку из дерева и глины. Сидящий на хлипком балкончике рабочий, с высоты которого все люди казались маленькими пятнышками на улицах, который как всегда монотонно бил молотком по гвоздям, плакал. Он действительно не знал, что сейчас делать. Он просто брал очередной гвоздь и, не смотря куда он его ставит, начинал по нему бить. Молотил он эти бедные гвозди, которые, как грибы, вытягивались в разные стороны и принимали разные, странные формы. А всё было просто. В это здание каждые два дня ровно в восемь часов прилетала авиабомба. И всё было бы нормально, и все бы к этому привыкли, но тут, как снег на голову, вышла добровольно-принудительная просьба отстроить это здание в укороченные сроки. Ведь нужно было поставить Тех в тупик: сколько бы они ни скидывали авиабомбы на это здание, оно, как гидра, восстанавливало свою половину. Может, думал Марк, оно и действительно так гипнотически действовало на Тех. Но тем не менее в первые недели они старались, но за два дня сделать качественный ремонт (точнее постройку с нуля) было невозможно, поэтому они для видимости просто сбивали нечто, напоминающее смесь глины и деревянных балок, а потом, заблаговременно слезали и смотрели, как в это изваяние падала бомба. И все были довольны, но теперь, теперь, когда бомбы больше не прилетели, это означало конец для их голов. Ведь это здание через два дня стоило бы предоставить начальству. И каждый раз, когда оно приезжало, оно видело, что их труды, которые они так и не проверили, были уничтожены подлыми Теми, поэтому оставляло им через двери машины (они никогда их не покидали) требования немедленно возобновить работы. Никто не знал, сколько потратили на это здание на Весёлой Улице, а тайна её названия в том, что каждый, кто первый раз видел это творение, заливался смехом. И теперь, когда это здание нужно будет показать, предоставить на проверку, желудки рабочих скручивало, болела голова. Но больше страдала совесть, ведь теперь она сама по себе представлялась чем-то наподобие этих согнутых гвоздей.

Опустив голову, чтобы не испытывать красный стыд за этих бедолаг, Марк шуршал по немым улицам Нашего города далее и свернул на повороте. Пробежав ещё несколько километров, ему представилось впаянное, как будто лишнее, здание Справочного Центра. Из дверей, как бусы на верёвочке, были выстроены в тихую очередь люди. Делать было нечего, поэтому Марк встал также в самый конец ждать. Народец-то здесь такой же, как в очереди за утренним ведром, правда, люди, которым не хватило места внутри помещения, одеты потеплее, закутаны в серые (а других и нет, все красители были собраны для шоу фейерверков в далёком, но точно приближавшемся победном празднике) плащи, пальто с огромными пуговицами. Все побритые, с ничего не выражающими лицами, мужчины стояли и ждали. Походили они, да и Марк вместе с ними, на мотыльков, которые слетелись к свету в тёмную ночь. С единственным отличием, что они были довольно воспитанными мотыльками и становились в очередь за возможностью полюбоваться на свет. С окружающих домов доносились звуки то радости от того, что они заблаговременно получили свои будильники, то грусти по прошедшим временам, когда и трава была зеленее, и взрывы доносились, хоть и было это всего час назад. Но скучать не приходилось. Через дорогу, по которой, конечно, ни разу не ездил ни один автомобиль, но все обязательно проводили ритуал «лево-право» головой, через эту асфальтно-битумную артерию перешли двое мужчин. Один из них, с важным, напыщенным лицом, обычно такое лицо встречается у людей, которые не по своей воле начали этим заниматься, не по своей воле решили снизойти к нам, людям-мотылькам, а по какому-то замыслу вышестоящих сил, которым, очевидно, было виднее. Одет он был в еле на него налезающий пиджак без пуговиц, их роль выполняли обмотанные вокруг его тела тонкие верёвочки, которые поддерживали на нём этот артефакт аристократического гардероба, не позволяя ему упасть, хоть и был он похож на забавную колбасу-вязанку. В своих желтеющих зубах он перебирал туда-обратно несколько раз использованный бычок, а его лысину кротко прикрывала большая чёрная шляпа. Рядом с ним шла его полная противоположность. Высокий, руки-ветки, ножки-спички. Если покрасить его в жёлто-зелёный, то, думал Марк, какой-нибудь давно вымерший богомол принял бы его за своего. Лицо подхалимское, само собой говорящее «Вы, господин, конечно, правы.. по таким и таким пунктам и...» — обычно чиновничье. Одет был по-простому, как и люди в очереди.

— Итак, добропорядочные граждане, в этот нелёгкий час никто не отменял выполнения всех предписаний Нашего города. Металлические пуговицы, используемые в ваших, господа, пальто и остальных вариантах одежды, должны быть незамедлительно отданы, со всем пониманием, со всей сердечностью, на переплавку для продолжения дальнейшей борьбы за нашу свободу и... — Так и не вытянув бычок, колбаса-вязанка начала свой, уже, правда, не раз использованный, заготовленный на случай национализации пуговиц диалог.

Сзади стоящий богомол, подражая названию своего тотемного животного, начал молящие просьбы вязанке:

— Но посмотрите, им ведь, нашим достопочтенным гражданам, будет холодно стоять в такую погоду расстёгнутыми. Ведь нужно думать и об их здоровье. А ведь и сам акт национализации в такое непростое время пуговиц, хоть вы и сами не исключаете, что это важный элемент их повседневной жизни, может повлечь различные негативные настроения в обществе. Вы подумайте ведь... — богомол начинал говорить свою речь о том, как это неправильно, как это несправедливо. Ведь в каком городе вы бы видели, чтобы среди бела дня происходил такой позорный на весь белый свет процесс. Но, конечно, подбирал слова такие, чтобы слишком сильно не поднимать распаляющийся огонёк в сердцах мотыльков, нет. Тут он подбирал такие слова, что казалось бы: да, это отвратительно, но что тут уж поделаешь. Отдавая пуговицы этой жирной морде, люди, видя, что на их стороне, громко хлопая крыльями и кидая остроумные, совершенно точно не запланированные фразы, стоит этот богомол, вроде и не сильно этому факту расстраивались.

Этот дуэт уже долго этим занимается. Всё чинно-благородно, без сучка и соринки. Пуговицы полнят карманы перетянутого верёвками пиджака, звенят там, как золотые монеты. А в душах людей тишь да гладь, правда, холодно от пронзающего их ветра, но они чувствуют, а это самое главное, себя не обманутыми — нет. Они чувствуют, что сделали всё возможное, хоть это и сделал другой человек, для отстаивания своих прав. Ведь без него это им пришлось бы выдумывать великолепные речуги для того, нет, конечно, не для того, чтобы оставить пуговицы себе, а чтобы отдать их с чувством выполненного гражданского долга и видимости, что ты не ударил в грязь лицом. В общем и целом этот спектакль продлился недолго, и эти артисты затрусили неровным шагом к следующей очереди, свернув за угол. А звон металлических пуговиц, который был слышен, когда вязанка поднимал свою левую ногу, становился всё более тихим, пока и вовсе не исчез. Всего лишь работа, ничего личного.

Время в целом шло медленно, как всегда, когда ты чего-то ждёшь. А ведь когда ты его бережёшь, лелеешь, оно так быстро проносится. Солнце было уже высоко, но из-за отсутствия часов или другой аппаратуры понять, сколько именно времени было, тяжело. Рассматривать выходивших из центра грустных, ссутулившихся людей — вот чем Марк занимался. Переминаясь с ноги на ногу, очередь впустила его в конце концов внутрь. Дверные петли, жалобно затрещав, отворились. Он попал в последнее место всей бумажно-канцелярской мишуры, этого склада отчётов, документов, справок, деклараций. С уверенностью можно заявить, что здесь, если хорошо поискать, можно найти столько информации, что ты можешь устроиться «магом-провидцем» и рассказывать всем, во сколько и когда они должны были совершить дело «а» и когда они получили выписку «бэ». В общем, заведение лучших умов Нашего города, заведение, откровенно говоря, пропахшее старой бумагой, изъеденной книжным червём. В уши ударил монотонный шёпот десятков людей. Это работа такая, люди, работающие здесь, чтобы не бегать и не рыскать по всем углам и картотекам, выстраиваются в очередь за стойкой и, как заговорённые, начинают передавать просьбы по цепочке остальным. Вот к свободному окошку подошёл старенький дедок, волосы на его голове можно было посчитать, не прибегая к «сотне», а его запавшие глазеньки осматривали всё как-то томно и устало.

— Мне бы, — начал излагать свою просьбу он, — мне бы, — тут он зашёлся любимым всеми «эээ», ведь это тот аспект речи, который стирает разницу в языках, нациях и во всех остальных конструктах.

— Гражданин, пожалуйста, подготовьте свою речь перед её подачей, — сказала девушка приятной наружности, всё так же озаряя пожилого гражданина своей снисходительной улыбкой.

— Мне нужна выписка о том, сколько я проработал на... — тут он достал скомканный листик из кармана и, чутка прищурившись, начал с него читать, значит, там-то там-то, проработал, хочется выписку, пожалуйста, помогите, и так далее.

Очередь за спиной у девушки начала, конечно, исходя на полукрик, кричать в разные архивы о поиске некоей выписки номер сто тысяч триста тринадцать. Где, правда, найти её, никто не знал. А ведь это было только одно окошко. А всего в ряд их было более десятка. Гул стоял как от огромных пчёл, на мёд которых позарились. Странные, мелкие людишки сновали под ногами туда-сюда. Кто-то попытался вломиться в честную пролетарскую очередь, за что был выдворен неравнодушными гражданами прочь на улицу. И всё продолжалось в таком безумном темпе скачек, казалось, что не успей они найти клочок бумаги со столь ценной информацией, как номер другой бумажки, где, заверят они Вас со всей своей серьёзностью, есть что-то, что позволит стать им несметно богатыми. Душевно, разумеется. Денег им платили мало, походило это на безумную каторгу. А ведь спали они и здесь же, в этих бесконечных коридорах. Смотрящий за окнами, а ведь он тут был, здание ведь больше, сновал между дожидающимися своего священного окошка и, выкрикивая время, открывал одни и закрывал другие. Лица людей окрашивались в оранжевые цвета звезды, кто-то махал кипой пожелтевшей макулатуры перед лицом — стояла удушливая жара. Марк, скорбя сердцем, скинул с себя форму, оставшись в лёгкой рубашке, ведь терпеть больше не было в его силах. Очередной круг очереди подошёл к концу, и его подтолкнули к окошку, где, забыв о прошлом просителе и светя всеми своими, казавшимися нечеловеческими, зубами, стояла (а ведь стояли они целый день) девушка со светлыми волосами.

— Запрос будильника, — коротко, чётко и ясно (здесь такое любили, позволяло экономить важные секунды, которые можно потратить на свой вклад в победу над Теми. В этот же список подпадает и проход тротуара диагонально. Экономия во всём).

— Причина такого решения? Вы же понимаете, что такое за один день не сделать и... — тут уж она было начала перечислять все трудности, а их было немало, получения такой вещи первой необходимости в текущих условиях. Да и чтобы переубедить его не оставлять заявку, которых накопилось так много в связи с последними событиями, но Марк её перебил.

— Я всё осознаю и хочу его получить, — «вроде всё сделано по методичке: голос не дрожит, смотрит в глаза, чётко говорит», — думал Марк.

— А вы никогда не задумывались, — в голубых глазах девушки проскочило что-то, что Марк даже и не собирался ловить, всё равно он забудет о ней, как только выйдет отсюда, — что всё может вернуться так, как было? Возможно, а мы в этом уверены, у Тех просто заканчиваются ресурсы, и они уже не могут будить Вас по утрам так эффективно, как они это делали. Но вдруг, как только вы выйдете отсюда, всё вернётся и...

— Что там такое? — стоящий поодаль человек, который ожидал указа от девушки о поисках бумажек в архивах, прикрикнул.

— Всё в порядке, подождите немного. Так вот, — она говорила медленно, расторопно. Марк не видел раньше такой красивой девушки, как она тут очутилась? Почему она вообще так долго с ним разговаривает, задерживает очередь? Неужели здесь есть какая-то большая причина?

— Я Вам рекомендую, Марк, — «откуда она знает моё имя?» — немного подождать и не торо... О, отлично, — она повернулась к молодому человеку, подошедшему незаметно из-за спины, который передал ей маленький листочек, — моя смена на сегодня окончена, какое счастье. Что же, попрошу Вас занять другое окошко или, — она посмотрела на зашедшее Солнце, которое как бы показывало уже вечернее время, — прийти завтра.

Быстро развернувшись, из-за чего её волосы поднялись от ветра, она зашагала по бесконечно уходящим вдаль коридорам, где до сих пор слышны выкрики искателей «драгоценной» макулатуры. В этот раз Марка провели, хоть он был и опытен. Браться за его дело не захотели, потому что приближался час окончания её смены, но если она возьмёт на себя его дело, то придётся ей здесь задержаться. А хочет ли она такого? Конечно, нет. И ради чего? Будильника. Полная чушь. Марк, как в тумане, вышел на улицу, где его обдало прохладным вечерним ветром. Он проходил сквозь его тонкую одежду, заставляя трещать зубами, но мысли такая погода очищала знатно. Он вернётся сюда ещё раз, чтобы уж точно получить то, что он заслуживает. Он заслуживает вставать каждый день в определённое время на своей койке, где давно воняет мышью. Он заслуживает того, чтобы он получал своё ведро воды вовремя. Если понадобится, думал он, шаркая ботинками по асфальту домой, он придёт и послезавтра. Но странным образом эта девушка не покидала его разум, Марк всё время прокручивал её слова о том, что всё вернётся обратно, хотя он и знал, что это, по сути, просто отговорки. Что сладостный звук прилёта по двору вернётся вновь, что пыль снова заполнит его непроветриваемую квартиру. У него была только надежда, только и всего. Дома, аккуратно засунутый между его «дверью» и стеной, был выговор с рабочего места.

В Городе наступила ночь. Взволнованные сердца спящих молили о возвращении тех времён, когда всё было как вчера. Но он всё равно завтра проснётся, продолжит борьбу, продолжит жить. И никто не узнает, что скрывается за горизонтом и можно ли отсюда уйти. Потому что он бесконечен, этот уходящий за горизонт и во времени бесконечный сражающийся Город. И всё здесь вечно.