Напрасная жертва

Глава 1

«Если бы вы знали, что значит: милости хочу,

а не жертвы, то не осудили бы невиновных».

Евангелие от Матфея глава 12 стих 7

Я никогда не могу нарушить священный принцип «Презумпции невиновности», который был привит мне в детстве моим стариком – дедом Иваном. И я считаю целесообразным рассказать об одном из эпизодов его фронтовой биографии, о которой он рассказал мне вполне целенаправленно - это я понял значительно позднее, с прожитыми годами и наработанным жизненным опытом.

Начало восьмидесятых годов. Мой дед давно уже пенсионер. Я провожу очередные летние каникулы, разделяя домашние заботы деда с творческими занятиями.

В один из очередных летних дней дед озвучил эпизод, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Я не запомнил предысторию к его рассказу, но сам рассказ навечно был записан на «жесткий диск» моей памяти и стал одной из базовых программ и нравственным алгоритмом моей «операционной системы».

Старик вставил в свой самодельный мундштук сигарету марки «Прима» (14 советских копеек за плоскую бумажную пачку), закурил от спички и начал свой рассказ. Я сидел напротив и как всегда внимательно смотрел на деда в ожидании очередного его рассказа.

Дед глубоко затянулся и, выдыхая сизый дым через ноздри, начал свой рассказ. «Это было осенью 1944 года, в Польше. Мой отдельный танковый полк отбил какую-то польскую деревню. После закрепления на новых позициях всегда производился осмотр и зачистка домов и хозяйственных построек на предмет наличия оставшихся солдат противника. Я решил осмотреть отдельный хутор польского крестьянина. Это всегда делается минимум в паре. Обычно я брал в напарники друзей-ветеранов из полкового взвода разведки. Но в этот раз ко мне в напарники напросился Гриша – механик-водитель танка и самый молодой солдат полка.

Гриша прикрывал меня и учился. В крестьянском сарае мы нашли и обезоружили молодого немца в форме ваффен-сс. Он был ровесник Гриши, если ещё не младше. Грише тогда было 17 лет. Отобрать у мальчишки его винтовку «Маузер» мне не составило большого труда. Парень был явно напуган. Я сразу понял, что этот бой был его первым и уже точно последним».

Нервно покусывая мундштук, дед продолжил: «В конце войны эта падла (Гитлер) отсиживалась в бункере, а практически детей посылала на убой. (Много лет спустя я узнал, что с 1943 года призывной возраст в 3 Рейхе снизили до 16(!) лет). Я уж было решил, что хоть этого недотёпу мы спасли. Провели как положено обыск, забрали его разгрузку с боекомплектом и висевший на ремне штык-нож. Его нехитрые пожитки, личные вещи и небольшой запас еды, солдатскую флягу и котелок мы вернули парню. Я знал, что они ему очень пригодятся, особенно котелок и фляга. Он с благодарностью принял их обратно. Его испуганный взгляд в этот момент сменился на удивленный детский. Видно было, что такого он не ожидал. У меня честно сжалось сердце, когда он тихим голосом произнес «danke schön».

Мы повели его, чтобы сдать в общую колону пленных. Некоторую проблему представляла форма и знаки отличия на парне – ваффен-СС, но я мог это решить. Парень должен был стать живым военнопленным, а не мертвецом в ближайшей канаве из-за своей формы. И тут Гриша завел с ним разговор, который не предвещал никаких дурных последствий. Вроде как идиш похож на немецкий, и они вначале перебросились несколькими фразами. У них завязался диалог, который быстро перерос в спор. Они даже остановились. Я тоже остановился и решил закурить. Но как только я зажег спичку, Гриша вдруг спросил у немца: «Гитлер капут?». А тот, глупый мальчишка, решил проявить смелость - возьми да и скажи: «Хайль Гитлер!». Реакция Гриши была мгновенной. Выстрел был одиночный и, к сожалению, фатальный. Немецкий паренек замертво упал навзничь, устремив удивленный взгляд в тусклое серое небо Польши. «Гриша! Ты что творишь?!» - крикнул я. Гриша, не реагируя на меня и мои приказы, быстрым шагом пошел прямиком к своему танку. Я закрыл немцу его уже безжизненные глаза и вспомнил про его винтовку за моей спиной. Я снял её, проверил магазин - он был полный. Дуло винтовки источало аромат оружейной смазки, без примеси порохового нагара. Парень не сделал ни единого выстрела из неё! Он просто испугался и спрятался в сарае! Тут мне на глаза показался перепуганный польский крестьянин, хозяин хутора. Он с безопасного расстояния наблюдал за всем происходящим. Я подозвал его и приказал ему выбрать место и вырыть нормальную могилу, похоронить несчастного парня по-человечески. «Ты меня понял?» - спросил я поляка. «Да, да пан офицер, я все сделаю» - пообещал поляк на смеси разных языков. Я его предупредил, что потом обязательно проверю. Поляк меня понял и еще раз заверил, что сделает все необходимое.

Убедившись, что поляк приступил к работе, я направился к танку Гриши. Он молча сидел на лобовой броне своей «тридцатьчетверки» возле открытого люка для механика-водителя. В первый и последний раз я был очень зол на Гришу. Это было абсолютно ненужное и неоправданное убийство. У меня было дикое желание отвесить Гришке увесистую оплеуху. Будь на месте Гриши другой молодой солдат, я не знаю, чтобы я с ним сделал. Но Гриша был особым бойцом, я считал его младшим братом и он был неформальным сыном полка. Подойдя ближе, я увидел, что он очень переживает. Я молча сел рядом и, не говоря ни слова, сунул ему под нос винтовку немца. Почуяв запах смазки и бросив беглый взгляд на ее дуло, Гриша всё понял. У немецкого мальчишки был шанс вытряхнуть из своей головы все идеологическое дерьмо и стать нормальным человеком, но Гриша лишил его этой возможности. Слезы, которые до этого момента Гриша с трудом сдерживал, брызнули из его глаз. Вскочив с места, он что-то выкрикнул на родном языке, и в приступе отчаянья стал колотить кулаком по стальной надгусеничной полке. Рыдая в голос, он проклинал свою глупость на родном идиш. Я прекрасно понимал, что Гриша будет всю оставшуюся жизнь жить с этим чувством невозможности исправить случившуюся глупость.

Через некоторое время я пошел проверить задание, которое дал поляку. Он выполнил его образцово. Даже успел сделать небольшой скромный крест и водрузить на него каску несчастного немецкого мальчишки. Его тоже не радовал факт разыгравшейся на его хуторе трагедии, невольным свидетелем которого он стал.

После этого случая Гриша больше никогда не участвовал в зачистках».

С нескрываемым волнением дед ногтем большого пальца правой руки сковырнул из мундштука окурок сигареты. Несмотря на свой возраст, я понял, что это один из эпизодов фронтовой биографии деда, который и по прошествии стольких лет не отпускает и его тоже. Дед винил себя, что допустил это глупое противостояние двух мальчишек, закончившееся так трагически.

Продув мундштук, старый ветеран вставил в него новую сигарету, закурил и, впившись в меня взглядом, выдал заключительное резюме: «Никогда так не делай! Никогда! Сдуру нажать на спусковой крючок легко, но последствия уже не исправишь. Запомни это! Каждый должен отвечать только за свои дела». Старик в очередной раз глубоко затянулся и, выдохнув облако сигаретного дыма, задумчиво произнес: «Спусковой крючок. Действительно «крючок», который вонзается в твою душу навсегда и дьявол за него дергает всю оставшуюся жизнь». Дед сконструировал философскую метафору и, осознав это, грустно улыбнулся, на мгновение обнажив свои железные зубы. В моем детском воображении возникла картинка, в которой душа, похожая на плоское облако, пронзенное огромным рыболовным крючком на веревке, конец которой сжимает когтистая мохнатая лапа демона, и он, дико смеясь, дергает за веревку, не отпуская душу-облако далеко от себя.

Я запомнил этот дедовский рассказ, как и другие его нравственные примеры, касавшиеся окопной этики и солдатской солидарности, а также случаев настоящего благородства, которому всегда есть место, даже в эпицентре самой бесчеловечной бойни. Это напутствие старого ветерана живет в моей памяти.

Я каждый раз проживаю этот эпизод своего детства, когда периодически прослушиваю песню «Der Tod erschrak vor meinen sechzehn Jahren». И с каждым прожитым годом я все больше понимаю чувства моего старика, ставшего невольным свидетелем трагической смерти.

Старая военная фотография безымянного немецкого солдата-мальчишки с детским, наивным и одновременно обреченным взглядом в качестве визуального эффекта дополняет трагизм музыкального произведения. И мне все более ясно становится причина, по которой мой старик испытывал чувство вины за тот нелепый и крайне трагический случай.

Весь ужас снимка заключается в одной детали, которая висит у парня за левым плечом. Это фаустпатрон – средство уничтожения танка. Дед Иван и его товарищи по оружию, сидя на броне танка (которым управлял Гриша), в первую очередь защищали его от таких одиночных стрелков, пытавшихся сжечь танк, вынырнув из укрытий или одиночных окопов, которые, как правило, выкапывали и оборудовали впереди основных позиций. Только одному Богу известно, сколько немецких мальчишек в такой же форме остались в этих окопах навечно за безумные идеи бесноватого вождя.