Мышиный фронт

Глава 1

Война ведь складывается не только из грохота канонады, штурмов и сводок Генерального штаба. Война — это еще и страшный, въедливый, окопный быт, из которого она, собственно, во многом и состоит.

В первые месяцы Специальной военной операции всем было не до того. Когда земля горела под ногами, когда решались вопросы самого выживания, прорыва, снабжения на марше, когда колонны шли вперед сквозь дым и огонь — кто бы стал думать о какой-то серой живности? Мысли были о другом: о боекомплекте, о связи, о людях.

А мыши пришли первыми. Вернее, они всегда там были, но с началом большой работы почувствовали себя хозяевами положения.

Для них нет авторитетов. Картонные коробки с сухпайками, бумажные мешки с крупой, пластиковая упаковка — всё это для мыши не преграда, а шведский стол. Они прогрызали всё с какой-то дьявольской методичностью. Просыпаешься в блиндаже — а по тебе пешком ходят. Вскрываешь заветный ящик с продуктами, который волонтеры с таким теплом собирали где-нибудь в глубинке России, отправляли через тысячу километров, а там — труха. Всё изгрызено, испорчено, помечено.

И это ведь не просто убытки. Это удар по нервной системе. Человек на передке и так на пределе, он Родину защищает, а тут впору еще и второй фронт открывать — мышиный.

Потом, конечно, научились с этим бороться. Стали прятать всё в железо, в пластиковые герметичные бочки, заводить котов — настоящих фронтовых бойцов, которые ценились на вес золота. Но тот первый урок войны показал: на фронте мелочей не бывает. Убыток от этих серых полчищ поначалу был колоссальным. Никакой враг иной раз так не вредил тыловым запасам, как эта мелкая, ненасытная напасть.

Но ничего. Русские солдаты народ смекалистый. Перетерпели, научились воевать и с пулями, и с дронами, и с мышами. Потому что победа куется не только в атаке, но и в умении этот самый окопный быт держать в железном порядке.

***

Старшина Абакан не любил три вещи: бардак, самоволку и слово «примерно». Слово «примерно» он ненавидел особенно.

— Сколько у нас тушёнки? — спрашивал он. — Примерно пять ящиков, — отвечал кто-нибудь. — Примерно — это у прапорщиков на складе, у которых потом пятилетний план сходится, — говорил Абакан. — А у меня точно. Четыре коробки и тридцать одна банка. Одну коробку я лично вчера открыл.

Ему было пятьдесят три. Прозвище прилипло ещё на сборах: он был из города Абакана, а настоящую фамилию, Пискунов, выговаривать никому не хотелось. Такому человеку в другой жизни надо было руководить складом стратегического запаса, а не сидеть в землянке под Кременной. Но жизнь распорядилась так, что стратегический запас теперь состоял из ящиков с крупой, сгущёнки, свечей, портянок и трёх коробок зарядных кабелей. А охранять его приходилось от врага, с которым по Женевской конвенции не договоришься.

От мышей.

Мыши на передке — это ведь не просто грызуны. Это отдельный вид лёгкой кавалерии врага: бесшумный, наглый и люто ненавидящий любое человеческое стремление к порядку. Они не просто воровали — они проводили свою, независимую инспекцию. Прогрызть угол в пачке перловки, сделать подкоп под мешок с сахаром или оставить ночной помёт прямо на инструкции к противотанковому гранатомёту — это у них была стратегия.

Первую мышь заметили в октябре. Она вышла из-под лежака, посмотрела на небритых мужиков в термухах и не спеша пошла к мешку с гречкой. Не побежала, а именно пошла, как проверяющая комиссия.

— Ты глянь, — сказал Михалыч, бывший сантехник из Тулы. Он лежал на нижнем ярусе и не двигался, потому что только что разулся. — Ходит, как хозяйка. — Это разведка, — сказал Абакан, сразу став очень серьёзным. — Одна пришла, потом придут все. Нужно что-то придумать…

Абакан подошёл к делу как к боевой задаче. Он вырвал из ежедневника лист в клетку, начертил схему блиндажа и разметил на ней «зоны вероятного проникновения». Зон вышло четырнадцать.

— Значит так, — сказал он, собрав отделение. — Мыши идут по стенам и потолку. Стены у нас из досок, потолок тоже. Потом идет обшива из фанеры. Пути подхода у них через щели. Наша задача — герметизация.

— Чего? — спросил дядя Витя.

— Затянем всё плёнкой. Стены, потолок, углы. Как в теплице. Мышь по плёнке не полезет, у неё лапы скользят.

Плёнку взяли с гуманитарной помощи: рулон толстого полиэтилена, из которого хозяйственные женщины в тылу делают накидки на дачные грядки и парники. К плёнке нашёлся и мебельный степлер. Откуда он взялся в РМО, никто не помнил. Подозревали Михалыча, у которого в рюкзаке нашлось всё, от газового ключа до набора для вышивания крестиком.

Весь день отделение превращало блиндаж в подобие операционной. Мужики лазали по лежакам, тянули плёнку, щёлкали степлером и матерились почти литературно.

— Держи ровнее!

— Я ровно держу!

— Ты как держишь, ты как девку на танцах держишь!

— А ты как стреляешь, так и степлером — мимо!

Михалыч работал с методичностью старого мастера-реставратора, доживающего век в парадигме сурового капремонта. Он щёлкал мебельным степлером так споро и ритмично, будто не оббивал сырые брёвна дешёвой плёнкой, а подгонял обшивку для капсулы межпланетного корабля. Каждая стальная скоба ложилась строго по разметке, с интервалом в пять сантиметров — не больше и не меньше, как положено по негласному уставу инженерных войск.

Блиндаж преобразился так, что впору было ждать комиссию из министерства здравоохранения или санэпидемстанции самого высшего, союзного разряда. Изнутри он теперь напоминал то ли операционную военно-полевого госпиталя перед большим потоком раненых, то ли секретную экспериментальную теплицу в разгар заполярного лета. Плотный полиэтилен туго натянулся по балкам, стенам и углам, глухо шурша в ответ на любое движение и отражая жёлтый свет лампочек.

— Ну что, Абакан? — вытирая пот со лба рукавом ватника, спросил тульский сантехник, оглядывая сияющие пластиковые стены. — Чистота — залог здоровья. Теперь тут хоть операцию по пересадке сердца делай, хоть съезд победоносной партии проводи. Мыши теперь разве что на коньках сюда пожалуют. — Ага. Теперь ни одна тварь.

Мужики затихли в ожидании. В блиндаже царила зловещая, оглушающая тишина. Никакого шума. Было слышно лишь монотонное, издевательское чавканье и редкие, почти академические звуки: кто-то из особо авторитетных серых стратегов методично догрызал последние остатки канцелярского скотча на коробке с батарейками.

Вскоре раздался звук. Тихий, ритмичный, деловитый: шлеп-шлеп-шлеп. Первая мышка побежала по натянутому под потолком полиэтилену.

Спать в блиндаже стало невозможно. Мыши, под натянутым полиэтиленом бегали вдоль стен - пищали, брыкались, дрались, пытались найти выход. Их товарищи носились по полиэтилену под потолком, точнее на получившемся подвесном потолке.

Если бы Абакан знал, во что превратится его инженерный шедевр, он бы, пожалуй, предпочёл сдать всю крупу врагу по акту описи и конфискации.

Натянутый с такой любовью и аккуратностью толстый полиэтилен сработал не как герметическая изоляция. Он сработал как гигантский, чудовищный по своим акустическим свойствам барабан. Или как мембрана в наушниках у безумного пулемётчика.

То, что казалось гениальным тактическим ходом в тишине вечернего совещания, ночью обернулось звуковым адом. Дядя Витя молча натянул на голову вязанную шапку, зажав уши руками, но даже сквозь шерсть пробивался этот непрекращающийся нервный перестук.

— Абакан… — глухо донеслось из-под ватника Михалыча. Голос тульского сантехника звучал так, будто он находился на дне металлического бака, по которому колотили кувалдой. — Ты инженерную мысль свою куда направил? Мы теперь не в землянке живём. Мы внутри большого, сука, барабана. Если они сейчас синхронно топнут, мы тут все оглохнем к едрёной фене.

К ноябрю в блиндаже, где жило отделение РМО, обитали примерно… нет, Абакан бы сказал «неопределённое количество, но много». Мыши были повсюду. Они шуршали в накате, бегали по балкам, спали в мешках со шмурдяком, а один особо наглый экземпляр каждое утро сидел на кружке дяди Вити и умывался.

Дядя Витя свою кружку тогда трогать не стал. Приоткрыл один глаз, посмотрел на умывающуюся наглую серую морду, вздохнул и тихонько зашептал: — Ну мойся, мойся, раз генеральские привычки имеешь. Только не напейся чужого горя.

— Они же не наши, — сказал как-то Пионер. Так звали Серёгу, ему было сорок один, и он до сих пор считал себя перспективным.— Наши мыши деревенские, тихие. А эти какие-то… злые. Целеустремлённые.

— Хохломыши, — припечатал Михалыч. — Точно тебе говорю. Понабежали с той стороны. Наверняка и паспорта у них там выданы.

— Бандеровские? — уточнил дядя Витя.

— Хуже. Европейской выучки. Видал, как они сухарь через щель тащат? Организованно. По-натовски. Слово прижилось. Через неделю уже все говорили: «Хохломыши опять полбуханки уволокли». Командир роты, капитан Семёныч, зашёл однажды в блиндаж, услышал, как Абакан докладывает о потерях, и вышел, тихо повторяя: «Господи, дай мне сил».

Скоро мыши перешли от рекогносцировки к открытой агрессии. Они не просто воровали крупу и макароны — они начали методично перестраивать блиндаж под свои стандарты. За одну ночь они свили основательное гнездо в кармане зимнего бушлата Малька, пустив на строительные материалы пачку сигарет. От сигарет осталась только тонкая табачная пыль и глубокое философское разочарование.

А у Михалыча они сгрызли шнурки на правом берце. Причём исключительно на правом, словно намекая на тактическую уязвимость тульского сантехника.

— Это уже не хулиганство, — сказал Абакан, аккуратно сдувая с ладони остатки чужого счастья. Лицо его было темнее ноябрьского неба над терриконом. — Это подрыв боеготовности. Они целенаправленно выводят личный состав из строя.

— Да брось ты, старшина, — примирительно махнул рукой Малёк, затягиваясь махоркой. — Зима на носу, холодно им. У них тоже свой план по выживанию.

— План у них один — подорвать государственный уклад изнутри, — отрезал Абакан. — И я им этого не позволю.

Абакан завёл с ними войну. Тихою, методичную, без истерик. Поначалу он ставил классические деревянные мышеловки, но мыши быстро раскусили этот мелкобуржуазный трюк: аккуратно сжирали приманку, переворачивали ловушку спиной вниз и оставляли где-то за брёвнами презрительный писк.

Тогда старшина применил опыт сибирской тайги и армейскую смекалку.

Он смастерил из пятилитровой пластиковой бутылки, проволоки и капли нерафинированного масла такую ловушку, что за первую же ночь туда набилось штук двадцать жирных, отъевшихся на армейских харчах серых стратегов. Утром Абакан выносил эту бутылку наверх, отходил на тридцать метров к краю траншеи, топил мышей водой и вытряхивал трупики в чистое поле. Но мышей меньше не становилось…

— Ты на них управу найдёшь? — курил на входе Малёк, глядя, как вдалеке, за лесополкой, гулко и лениво ухает миномёт. Земля под ногами мелко, по-стариковски вздрагивала.

— Найду, — сплёвывал Абакан. — Но мышей, Малёк, победить до конца нельзя.

Абакан испробовал всё. Но мыши в этих краях оказались закалёнными, стреляными. Или действительно, это были хохломыши, выведенные в секретных лабораториях ЦРУ и НАТО.

Тогда Семёныч привёз из тыла два пакета отравы, зелёные гранулы с запахом, как уверяла этикетка, «неотразимо привлекательным». — Для мышей привлекательным, — уточнил Абакан. — Для людей просто воняет.

Отраву разложили в консервных банках по углам. Расставляли торжественно, как мины. Утром банки стояли пустые, вылизанные до блеска.

— Сработало! — обрадовался дядя Витя.

— Подожди радоваться, — сказал Абакан. — Где трупы?

Трупов не было. Не было ни одного, ни на полу, ни под лежаками, ни в углах. Зато Михалыч, заглянув на склад в соседний отсек, вернулся бледный.

— Абакан, там мышь. Она жирная!

Абакан пошёл смотреть. На мешке с рисом, привалившись к стене, сидела крупная серая мышь с видом человека, которому только что подали в ресторане третье блюдо. Она была круглая, как пельмень. Увидев старшину, мышь икнула, неторопливо сползла с мешка и скрылась в норе.

— Они это едят, — прошептал Абакан. — Они не травятся. Они… они откармливаются.

— Может, доза слабая? — предположил Пионер.

— Доза нормальная. Это у них иммунитет. Их там, на той стороне, наверное, специально в лабораториях прививали. Европейские стандарты…

Через два дня выяснилось, что отравой мыши не только питаются, но и торгуют. Дядя Витя своими глазами видел, как одна мышь тащила гранулу куда-то в дальний угол, где её ждала другая.

— Экспорт налаживают, — сказал он с уважением.

Пионер, человек цифровой эпохи, заказал через жену на «Озоне» ультразвуковые отпугиватели. Четыре штуки, с солнечной панелью и подсветкой. На коробке нарисована перечёркнутая мышь, очень испуганная. Продавец в отзывах обещал: «Работает на 100%! Грызуны бегут в панике!» Отпугиватели расставили по углам и включили. Они мигнули зелёными лампочками и стали издавать звук, которого никто из людей не слышал.

Абакан приложил ухо к одному из них. — Ничего не слышно.

— Так и должно быть, — обрадовался Пионер. — Ультразвук!

— А работает?

— Работает!

Первые сутки в блиндаже было тихо. Мыши исчезли. Отделение ходило гордое, как Наполеон под Аустерлицем. На вторые сутки дядя Витя проснулся от того, что что-то тёплое устроилось у него на груди. Он приоткрыл глаз. На нём сидела мышь и смотрела ему прямо в лицо. За ней, на балке, сидели ещё пять и внимательно следили за происходящим.

— Абакан, — сказал дядя Витя очень тихо. — Они пришли.

— Не двигайся.

— Я не двигаюсь. Они сами двигаются.

Выяснилось, что зелёные лампочки на отпугивателях мыши сочли уютной подсветкой. Тёплые корпуса устройств, нагретые солнечной панелью, стали для них курортом. Вокруг каждого отпугивателя мыши сидели кружком, как туристы у костра. А один отпугиватель кто-то аккуратно, с явным знанием дела, разобрал и вытащил из него медную проволоку.

— Они его на запчасти пустили, — сказал Михалыч. — Гнездо себе утепляют.

— Отзыв напишу, — процедил Пионер. — Одна звезда.

— Две, — поправил Абакан. — За подсветку.

К декабрю положение стало критическим. Мыши сгрызли шнур от мышки ноутбука Абакана, сожрали кабель зарядки, половину мешка с сухарями, приказ о награждении сержанта из соседнего взвода и, что особенно оскорбило Абакана, акт инвентаризации за третий квартал.

А потом в блиндаж явился кот. Ободранный, трёхцветный, с разорванным ухом и совершенно бандитским прищуром кот пришёл из ниоткуда, перешагнул порог, молча окинул взглядом спящих мужиков, мешок с гречкой и потолок из брёвен. Мяукать он не стал. Он просто лёг посреди прохода, тяжело вздохнул и посмотрел на Абакана так, будто это старшина задолжал ему годовое жалование тушёнкой.

— О, пополнение, — расплылся в улыбке Михалыч. — Здорово, братуха. Будешь у нас министром обороны по тыловой части.

— Какой он тебе министр, — прищурился Абакан, разглядывая гостя. — Это командир отдельного штурмового батальона. На довольствие поставить немедленно. И выдать пайковую рыбу. Без задержек и строго по ведомости.

— Прапор, — прикинул Абакан, пробуя слово на языке. — Имя хорошее, государственное. Только чтоб без всяких твоих «примерно». Поймал мышь — докладывай по форме. Уничтожил врага на вверенном участке — получай свою рыбу.

Прапор к служебным обязанностям приступил без лишнего пафоса. Он не носился по блиндажу с вытаращенными глазами, как молодые коты-самозванцы, коих вечно подбирают покинутые сёла. Кот действовал с грацией старого кадрового офицера, дослужившегося до своего звания на честном пайке и вечно недовольного тыловым снабжением.

Сперва он произвёл рекогносцировку. Медленно, тяжело ступая по дощатому полу, Прапор обошёл все углы, презрительно фыркнул на рваный носок Малька и остановился перед мешком с гречкой. Там он осел монументальной трёхцветной глыбой, прикрыл глаза и тяжело задышал, демонстрируя врагу всю глубину своего презрения.

Мыши, привыкшие за осень к интеллигентному попустительству личного состава, сперва не поняли масштаб угрозы. Самый борзый серый товарищ — тот самый, что повадился умываться на кружке дяди Вити, — вылез из-за балки, важно пошевелил усами и сделал шаг по направлению к заветному мешку.

Прапор даже не открыл оба глаза. Он приоткрыл один, серый и холодный, как Балтика в ноябре.

Долгой погони не было. Было лёгкое, почти ленивое движение лапы — такое точное, будто Прапор всю жизнь работал на высокоточной сборке ракетных узлов. Мышь пикнуть не успела, как оказалась прижата к доскам с железной неизбежностью военного трибунала.

В блиндаже воцарилась тишина. Слышно было только, как за брёвнами монотонно капает дождевая вода и гулко, вразнобой, бьют тяжёлые орудия.

— Чистая работа, — уважительно выдохнул Михалыч, откладывая в сторону пассатижи. — Сразу видно: человек с опытом. Не то что некоторые.

Абакан подошел, наклонился, взял поверженного агрегата за хвост, брезгливо отбросил к выходу и посмотрел на кота с неожиданно проснувшимся уважением.

— Ну что, Прапор, — сказал старшина, доставая из кармана заветный кусочек консервированной горбуши. — Служба службой, а харч по расписанию. Засчитываю тебе первую победу над силами международного мышиного терроризма. Но чтоб без шапкозакидательства. Там их ещё батальона два по углам сидит.

Прапор неторопливо съел рыбу, аккуратно вылизал усы, зевнул так широко, что стало видно все его боевые зубы, и лёг прямо поверх мешка с гречкой, превратившись в незыблемый бастион государственной безопасности.

С ударившими первыми серьёзными заморозками поля промерзли до каменного звона, сухая стерня ушла под ледяную глазурь, и вся эта серая братия со всей округи двинулась на огонь, дух махорки и человеческое тепло. Они шли не поодиночке и не взводами. Они шли батальонами, дивизиями, целыми мигрирующими фронтами. Мышей стало не просто много. Их стало просто дохуя.

«Просто дохуя» — это было ещё литературно. На языке штабных карт это называлось «полная потеря управляемости войсками, прорыв фронта на всех направлениях и неизбежный котёл».

Блиндаж ожил целиком, до последней щели. Спать стало физически невозможно: накат из брёвен шуршал и посапывал так, будто прямо над ухом круглосуточно пересыпали тонны мелкой, злобной щебёнки. Мыши падали с балок в котелки с остывшим чаем, устраивали ночные забеги по бронежилетам, висели на телефонных проводах и вели себя с такой ослепительной наглостью, будто это не они пришли к мужикам в гости, а русское отделение РМО незаконно вселилось в их многоэтажное подземное общежитие.

Прапор сдал позиции в первый же вечер этого великого переселения народов.

Сначала он честно пытался выполнять уставные требования. Он работал лапой с пулемётной скоростью, отбрасывая серых захватчиков в сторону выхода. Но к полуночи кот понял всю масштабность и безнадежность своего одиночного противостояния. Он медленно отступил к мешку с гречкой, осел на него монументальной трёхцветной тушей, свесил уши и посмотрел на Абакана таким тяжёлым, почти человеческим взглядом, в котором читалось всё отчаяние кадрового вояки под Ржевом.

Этот взгляд чётко и без лишних слов гласил: «Товарищ старшина, фронт рухнул. Личный состав исчерпал ресурс суставов и когтей. Требую немедленного ввода в бой стратегических резервов или отступления на заранее подготовленные позиции».

За дощатой перегородкой что-то гулко и угрожающе хрустнуло — так, будто кто-то из особо авторитетных грызунов решил на зуб несущую балку перекрытия. Война в землянке вступила в самую страшную, финальную фазу — фазу тотального позиционного истощения.

Михалыч сидел на своем ящике, закутавшись в ватник с головой, и мрачно наблюдал, как по его новенькому алюминиевому термосу деловито семенит крупный, лоснящийся серый ветеран с мордой прожженного контрабандиста.

— Ну что, Абакан, — философски проскрипел тульский сантехник, сплюнув в угол. — Довоевались. Раньше мы за ними с тапком бегали, теперь они за нами с инспекцией ходят. Смотри, ещё пару дней — и они у нас паспорта проверять начнут, да налог на проживание взыскивать в зерновом эквиваленте.

Абакан молчал. Он сидел за столом, неподвижно уставившись на свой измятый ежедневник, где аккуратной чернильной строчкой значилось четырнадцать пунктов плана по спасению государственной собственности. Пункт четырнадцатый был перечеркнут жирным, злым крестом.

Битва с мышами была проиграна вчистую. Серые гады прогрызли ходы и на утро бродили по блиндажу как ничем не бывало, презирая бойцов, старшину Абакана и кота Прапора. Без вариантов на перемирие, без шансов на реванш и без права на апелляцию в вышестоящие инстанции.

Рядом, привалившись трёхцветным боком к заветному мешку с гречкой, лежал кот Прапор. Бывший грозный комбат больше не пытался спасти честь мундира. Он лежал, раскинув лапы, с абсолютно пустым, экзистенциально выгоревшим взглядом уставившись в бревенчатый потолок. В этом взгляде читалось полное отречение от воинских званий, пайковой рыбы и всей этой суетной фронтовой жизни.

Мыши победили не силой — они победили числом, наглостью и абсолютным, железобетонным презрением к любому человеческому порядку.