Моя семья

Глава 1

Не знаю о чем писать. Об электричках из Ейска до Ростова или обратно, или о дедушке Трофиме, или бабушке Татьяне – главе нашего рода. Не знаю. Знаю одно, что дед мне передал такое, чего нет у других. А у них чего нет. Первое, нет чувства юмора: «Дурак сам дурак». И упрямую жажду жить. И не соглашаться с дураками.Презирать подлецов и лупить во вред самому себе правду-матку.

Во –вторых, гордость за нашу ветхую жизнь в муляке. Даже самую гадкую в прошлом.. Дедушка покоится в славном городе Батайске Ростовской области под железкой старой гробнички. Грубой. Большой, окрашенной в зеленый цвет. А вокруг - заповедные акации в двадцать пять метров высотой. Разлапистые и ко всему безразличные. Да полынная степь на сотни верст.

Вот прихожу к дедушке и под лопаткой сосет: у него было 8 детей. И все в наш великорусский патриотизм. Но выжили и стали справными отцами и матерями.

Старший сын - дед Павел буквально сгинул в котле коммунизма. Залез в 1937 году в неостывший от пламени котел паровоза в депо славной ж.д станции Батайск СКЖД. Починил и умер. Дочка Татьяна была, как цыганка, красива и забориста.Во время войны угнали на работы в Германию.Выжила. Вернулась.До конца своих дней верила в советскую власть и любила офицеров Красной армии. Вышла замуж за дядю Яшу, весельчака и балагура, умницу и жизнелюба, прошедшего от и до всю Великую Отечественную до окраин Берлина. Не вынес суровой памяти прошлого или чудес настоящего:сгорел, как и сотни тысяч фронтовиков, в царстве Бахуса.

Средний сын - дед Михаил - ушел на войну (Великую Отечественную) и не вернулся. Для меня он дядя Миша. Был таким сильным да таким, что с дядей Сидором, старым другом отца, они весь молодеческий Батайск сдерживали в жениховском страхе. Спина к спине дрался насмерть. На танцах. Под балалайку. Но насмерть. За девок, или за честь, уже не важно. Донцов не победить. Дураки они были или святые – не нам судить. Осталась светлая память.

Погиб дядя Миша под Курском, в звании старшины пехотной роты и старшего кавказцев. Лысый и плотный русский здоровяк, он их гонял по полю от рассвета и до заката. Был, по отзывам очевидцев, в округлой смольной бороде и очень подвижным. И суровым. Кавказцы уважали дядю Мишу и низко приседали к земле при его командах. Вместе с дядей Мишей восточные люди побеждали Гитлера. Но он, дядя Миша, погиб в Курской битве, заведясь, по-нашему, по- донски, навсегда. Отстоял страну и семью. Дочку Валю и братьев, да отца Трофима. Мама Таня, моя бабушка, не дожила до войны.

Тетя Мария. Это была хранительница очага. Старшая сестра моего отца Петра Трофимовича. Мудрая. Умница рода – любимица деда Трофима. Но пришлось пойти под историю и выйти замуж за выходца из семьи богачей – Семена Кирилловича Молчанова.

Дед Семен Молчанов был умен, ершист и ироничен. Шутковат. Расчетлив и сметлив, умен и весел. С дедом Семеном Донцом, братом тетки Марии, моим дядей и братом отца Петра, у них были свои семейные споры и поединки основ бытия.

Дед Семен Донец был партработником. Закончил в городе Ростове-на Дону высшую партийную школу, а до того был пилотом Гражданской авиации. Летчиком. Начальником штаба полка тяжелых бомбардировщиков. И бил он Германию Гитлера за просто так в составе Берлинского авиационного гвардейского краснознаменного полка. Летал на самый Берлин. Но в спорах с дедом Молчаном скрывалось такое, что я не мог сам себе объяснить. От хозяйства по делу дед Молчан переспоривал бравого летчика. Ибо он был более нужен по хозяйству. И нам по мирной жизни. При встречах они оба кричали так, что ничего нельзя было понять.

Эти люди для нас, мальцов, были гигантами. Истории. Любви. Жизни. Смерти. Труда до одури. Правды. И лжи тоже. Но главное, человеческого достоинства.

Оптимистом был дядя Ваня. Иван Трофимович Донец. Младший брат отца.Старшина морской пехоты в Великую Отечественную, он был самым доступным и веселым из братьев. Только на порог и уже – прибаутки: « Веселый весело живет!», "Кому тужим, пехота?"."Старшина? Сколько? Год. Расстрелять!" Так в армии не любили каптерщиков. Но дядя Ваня был не из каптерщиков. Это рядовой войны. А был 1961 год, когда и хлеба в магазинах не хватало. И масла. Сливочного. Яичницу жарили на маргарине. И славили ядерную, мать ее, мощь страны.Потихоньку принюхивались к запаху сибирской нефти. И гордились по праву необъятными просторами великой страны.

Тетя Зина была копией отца. Такая же красавица и умница. Я ее слушал и подчинялся во всем. У них с отцом и со всеми братьями были такие карие глаза, каких нет во всем Крите и Турции. И вообще нигде нет.

Эти карие глаза мне уже много лет не дают покоя. Как штрих-код моих далеких предков, которые жили, любили, страдали и вовсе, думаю, не зря пропали. Достались эти глаза и мне и моим детям с внуками.

Когда становилось нечего есть, то дедушка Трофим (это отец моего отца) брал хлыстики проса и вязал веники. Потом мы их продавали на батайском базаре и покупали хлеб. И немного скусной мамалыги.

Но всех изобретательнее и испытавши жизнь был хуторской дядя Костя, дед Костя из хутора Ильинки,нынешней Кубани, двоюродный брат моего отца. Служил у Доватора кавалеристом Попал раненным в плен. Он прошел войну через концлагеря. Весь год ходил в вязаных тетей Наташей теплых шерстяных носках на босу ногу: обувка не лезла на ноги старого солдата. А на ужин он ловил вентерями отменных кубанских карасей, которые прятались в муляке и такими были вкусными в сметане, зажаренными тетей Наташей до корочки и хрустящими на зубах.

Я ничего здесь не написал об отце. Петре Трофимовиче Донце.Знаете, почему. Я пока еще не достоин того, чтобы подняться до этого уровня. Но когда-нибудь напишу и так, чтобы письмо было достойно его памяти… Есть у меня повесть «Осень патриарха», посвященная деду Трофиму. Там немножко и про отца.

Зачастую в муляке проходила в СССР и вся наша жизнь. Но в ней, как в хорошо забродившей браге, настаивался спирт нашей тяги к будущей хорошей и достойной человека жизни в нашем славном Отечестве. Дай то Бог!