Мемуарные зарисовки

Зарисовка первая. Аполитичность

Предисловие

Долгое время мне было не решиться подойти к такому "фундаментальному труду", как воспоминания. Во-первых, по причине собственной лени. Во-вторых (хотя это непосредственно связано с "во-первых"), написать воспоминания так, чтобы это было интересно не только мне самой - большой и достаточно тяжёлый труд. В-третьих, многие события я помню слишком плохо, на уровне эмоций, собственных переживаний или разрозненных картинок.

Скажу пару слов о чисто "технической" стороне зарисовок. Никакой хронологии я не соблюдаю и не собираюсь соблюдать. Там, где я точно помню дату события, я непременно её поставлю. Где не помню - обозначу лишь приблизительно. Некоторые зарисовки оставлю и вовсе без даты, потому что далеко не всегда точная хронология имеет значение.

Предупреждение для сторонников международной организации Greenpeace и ему аналогичных: данные мемуары содержат сцены насилия и разнообразного попрания прав и свобод "братьев наших меньших". Если вы не в состоянии переваривать подобные вещи - читать эти зарисовки строго не рекомендуется и автор за ваши морально-эстетические переживания ответственности не несёт.

***Зарисовка первая. Аполитичность***

1991-й год настиг нас (или мы его) в казачьей станице, на Кубани. Мы с подругой постигали "ковбойскую" науку, работая табунщиками на "Лабинском" конном заводе, в котором выращивали чистокровную верховую породу. Лошади, степь, жара, мухи... В общем, романтика.

Жили мы в местной гостинице, в которой обычно останавливались проезжающие шофера и им подобные. Была у нас и своя хата (обращаю внимание: именно хата, а не дом). Но переезжать в неё совершенно не хотелось. Хата наша представляла из себя мазанку примерно метров 8, если не меньше, общей площадью, разделённая на "кухню" и "комнату". В "кухне" можно было, не вставая с постели, стоящей у одной стены, топить плиту, расположенную у стены противоположной. В "комнате"наличествовали только земляной пол, кучка проросшей прошлогодней картошки в углу, оставшейся от предыдущего хозяина и крысиные ходы по низу стен, заботливо заткнутые тем же предыдущим хозяином кукурузными кочерыжками. Во время дождя через крысиные отверстия в дом заливалась вода. Имелись при доме ещё две оставленные " в нагрузку" собачонки и куча блох, что не прибавляло желания переехать на частно-собственное место жительства.

В общем, в хате мы не жили, а взяли её больше из-за 16-ти соток огорода, который плавно уходил под спуск к местной речке под названием Чехрак (да простят меня местные жители станицы, если я неправильно запомнила её именование). Нам бы и огород не понадобился, если бы легко было купить у кого-нибудь плоды их сельскохозяйственных трудов. Но два покосившихся прилавка на Базарной улице, как правило, пустовали 364 дня в году, а в местом магазине приобрести можно было только консервированный компот из черешни и мёд. Это не слишком удивительно, если учесть, что все разводили собственные сады и огороды и мало кто нуждался в покупке дополнительных овощей и фруктов. Однако, наше хождение по дворам в надежде что-нибудь купить по большей части результатов тоже не приносило. Продавать то, что выращено своими руками в расчёте на себя самих, а не на розничную торговлю, мало кто хотел. Был, правда, большой рынок в ближайшем городе Лабинске, но до него добираться пару часов на автобусе, который через посёлок проходил два раза в сутки. Поэтому мы и решились справляться с проблемой отсутствия овощей и фруктов своими силами.

До хаты и огорода можно было добраться прямо с выпаса, если подняться на холм, к посёлку, оставив табун в огромной выпасной леваде. Правда, из этой левады лошади могли перебраться на совхозное поле или уйти ещё куда-нибудь, где им находиться совершенно не было положено. Поэтому, занимаясь огородом, мы периодически поглядывали с холма, видна ли на выпасе россыпь знакомых точек, то бишь, вверенная нам сотня кобыл. И если они исчезали из поля зрения, приходилось прыгать на лошадь и мчаться через посёлок, распугивая местную живность.

Поселковые "камикадзе" - куры, гуси и утки - всегда просто жаждали кинуться под ноги скачущей карьером лошади. Не лучше вели себя и некоторые местные собаки, пользуясь тем, что табунщику некогда отвлекаться и устраивать на них охоту. Одна особенно упорная прицеплялась примерно на середине пути через посёлок и, выворачиваясь от лая, неслась почти под самыми копытами. Но табунщик - существо гордое. Ему, как знаменитому Джо из анекдота, можно "расстрелять вслед целую обойму", а он не обернётся, когда спешит на поиски своих подопечных кобыл. Так что птицы разлетались, а собака волей-неволей отставала. Я думаю, у неё не слишком хорошо получалось одновременно лаять без продыху и нестись с такой же скоростью, как табунщицкая лошадь.

За собаками, равно как и за гусями, мне приходилось гоняться при других обстоятельствах. Гуси, к примеру, обожали привалить целым скопом к лошадиным поилкам у конюшен и своим гоготом пугать лошадей. Понятное дело, у воды им было прохладнее, но ведь и лошади ничуть не меньше гусей нуждались в воде. Так что если приключалось нашествие гусей, я попросту отпускала повод своей кобылы по кличке Конфета - и она с большим энтузиазмом открывала гусиную охоту. По каким-то личным соображениям Конфета терпеть не могла мелкую живность. В отличие от остальных кобыл, которые почему-то не умели пользоваться своим превосходством в размере и предпочитали шарахаться от наглой птицы.

Когда на тебя надвигается существо в треть тонны весом, вооружённое копытами, занервничает даже самый тупой гусь. Так что, стоило мне "спустить" Конфету "с поводка" - противник ретировался с воплями и завидной скоростью, оставляя незаконно захваченную территорию.

Нелюбовь Конфеты к мелким представителям местной одомашненной фауны особенно ярко выражалась, если где-нибудь на узкой тропинке между зарослей травы нам попадалась собака. Когда такое случалось, в Конфете просыпался охотничий азарт и она мчалась за поджавшей хвост шавкой до тех пор, пока до той не доходило прыснуть с тропинки в заросли. Я полностью разделяла нелюбовь Конфеты к собакам, поэтому никогда не препятствовала развлечению. Рано или поздно жертва исчезала из поля зрения и мы ехали дальше, будто ничего и не случилось. Не знаю, что бы сделала Конфета, догони она собаку. Но почему-то я думаю, что она с радостью сплясала бы на ненавистном существе.

* * *

Жили мы на конезаводе очень аполитично. Ни газет, ни радио, ни телевизора у нас ни в гостинице, ни тем более в хате, не было. Что само по себе мне кажется большим благом, потому что не имея под рукой источников массовой информации, жить легче. Да и повседневных забот вполне хватает, чтобы не отвлекаться на всякую постороннюю дребедень. А если случается в стране что-то значительное, с моей точки зрения мы всё равно вряд ли в состоянии как-то этому воспрепятствовать. Так зачем тогда слушать и расстраиваться?

Вот, например, о попытке вооружённого переворота в Москве мы узнали совершенно случайно, от конюшенного начальства. Пригнали как-то раз табун из степи, а бригадир нам говорит:

- Вы представляете! В Москве переворот!

Мы ответили что-то типа "Ага!" - и пошли в свою гостиницу. А что тут ещё скажешь? Мы же не помчимся в Москву, чтобы предложить свои услуги по разрешению непонятного нам конфликта.

В следующую смену мы приходим и спрашиваем у того же бригадира:

- Ну как там, с переворотом-то?

А бригадир нам в ответ бросает небрежным тоном:

- Да, уже обратно перевернули...

Так мы счастливо избежали волнений из-за важного политического события, приключившегося в 1991-м году в нашей стране.

_________________________________________

На фото: "Ковбойские будни. Кубань. Лабинский конный завод. 1991 год". Фотография из личного архива А.М. Возлядовской и М.В. Гуминенко.

Иногда я думаю: мне бы тогда мою современную цифровую "мыльницу"!.. Но потом эту мысль сменяет другая: а какая разница? Всё равно я понятия не имела, что фотографировать и как это будет интересно лет через 15...

Зарисовка вторая. Белые мыши

С 1985 по 1987 год мне довелось работать старшим препаратором на кафедре Микробиологии Ленинградского Ветеринарного института. Ныне это учебное заведение именуется Санкт-Петербургской Ветеринарной Академией, хотя что-то мне подсказывает, что помимо названия в нём мало что изменилось.

Старший препаратор - должность весьма любопытная. Особенно если учесть, что никаких "младших препараторов" или просто "препараторов" на кафедре не существовало и даже не было предусмотрено. Поэтому обычно на кафедре присутствовал только один старший препаратор, который выполнял самую разнообразную работу, как то: нарезание промокательных бумажек для предметных стёкол, приготовление специальных красок, изготовление пипеток Петри (они делаются из стеклянных трубочек путём нагревания над газовой горелкой и растягивания в разные стороны для получения тонких и длинных стеклянных "хвостов"), развешивание наглядных плакатов в учебных классах, помощь в варении питательных сред для выращивания зловредных микроорганизмов, подготовка наборов наглядного материала для лабораторных занятий со студентами, варка физраствора (на литр воды - 0,85 г. натрия хлорида), сушка лабораторной посуды в сушильном шкафу и её дальнейшая подготовка к стерилизации, починка машины для изготовления ватно-марлевых пробок и её же демонстрация студентам и прочее, и прочее, и прочее... Среди всех этих очень необходимых дел значилось и обслуживание вивария, в котором содержались лабораторные животные, предназначенные для дальнейшего заражения различными заболеваниями в исследовательских целях.

Из всех существующих лабораторных животных на кафедре микробиологии использовались голуби, морские свинки и белые мыши. Голубей чаще всего отлавливали прямо в городе неопрятного вида дяди, которые подрабатывали таким вот неэтичным способом. Не спрашивайте, как можно надеяться на то, что "помоечные" голуби продемонстрируют клиническую картину заболевания, которым их заражают на кафедре. Я этого не знала и не знаю. Они и без того прекрасно болели непонятно чем и могли дохнуть от чего угодно. Но других источников пополнения запаса голубей в те годы, когда я работала на кафедре, попросту не существовало. Существует ли сейчас? Сильно сомневаюсь.

Морских свинок разводили какие-то энтузиасты и продавали в равной степени как зоомагазинам, так и институту. Одна такая счастливо миновавшая участи быть заражённой морская свинка прожила у меня лет шесть и издохла не то от старости, не то от ожирения. Под конец жизни она из свинки превратилась в раздутую от жира колбаску. Но скорее всего, причиной всё-таки была старость, потому что прожить шесть лет для морской свинки - это всё равно, что человеку до девяноста.

Белые мыши, пожалуй, единственные, кого действительно разводили целенаправленно для нужд исследовательских заведений. Закупались они в виварии Горветлаборатории. Периодически меня под руководством кого-нибудь из лаборантов командировали в это заведение, которое тогда располагалось около Площади Мира (ныне Сенной площади) и до которого от института можно было доехать на автобусе, идущем прямым маршрутом по Московскому проспекту.

Помню, что была не то ранняя весна, не то поздняя осень. Скорее первое, потому что кое-где наличествовал слежавшийся снег и коричневый лёд, дороги хлюпали кашеобразной грязью, а мы ходили в зимней одежде. Вооружившись круглой железной коробкой под названием бикс, мы с лаборанткой отправились за мышами. Обычно их получали сразу штук по двести и транспортировали в институт в первой подвернувшейся таре, вроде этого бикса. Бикс был большой и старый. Для того, чтобы его закрыть, на нём имелись специальные железные петли: две на крышке и одна - на боку. В хорошие времена в эти петли вставлялся навесной замок, или по крайне мере, специальный стальной стержень. Когда времена наступали похуже, крышку бикса можно было зафиксировать, связав петли проволокой или верёвочкой. Но видимо и "хорошие" и "похуже" времена для этого конкретного бикса уже прошли, потому что ни замка, ни стержня, ни даже верёвочки к нему не прилагалось и мы закрыли крышку, сунув в петли пару спичек.

Получив в ветлаборатории мышей, мы загрузили их в бикс, зафиксировали крышку спичками и отправились в обратный путь. Не то, чтобы мы попали в час-пик, но народу в автобусе было очень много, так что сесть не представлялось возможным, а можно было только стоять, расталкивая пассажиров своей металлической коробкой. Автобус трясся по грязному асфальту, мы болтали о чём-то мало насущном. Мыши мёрзли внутри бикса. Хотя я не думаю, что если в сравнительно небольшой короб запихать двести мышей - им там будет сильно холодно.

Примерно на середине пути спички, которые не были рассчитаны на дополнительную нагрузку в виде двухсот мышей, благополучно крякнулись. Бикс раскрылся и из него, как молоко из опрокинутой кастрюли, хлынули белые мыши. В отличие от молока, они не стали собираться в лужицу, а прыснули во все стороны по чавкающему от грязи полу. Надо было срочно спасать положение и мы ринулись за беглецами, вылавливая их из грязи за хвосты и водружая обратно в бикс. Хорошо ещё, что у белых мышей есть странная манера задирать хвосты как можно выше. За эти хвосты "дезертиров от науки" было удобнее хватать, потому что помимо хвостов у них есть ещё и зубы и если схватить мышь в руку - вполне возможно с ними познакомиться.

Мы ползали под ногами у пассажиров, собирая мышей. Поскольку бикс сильно стеснял движения, я водрузила его на одно из сидений. И тут же я сообразила, что в битком набитом автобусе место освободилось не спроста. Я оглянулась и обнаружила, что вся задняя часть автобуса свободна, а народ убежал в переднюю, подальше от мышей. Думаете, кто-то возмущался? Ничуть. Наверное, все были настолько поражены или настолько боялись мышей, что помалкивали и ждали, когда мы справимся с мышиным нашествием. Но увы, к тому моменту, как мы подъехали к нужной остановке, нам удалось выудить за хвосты поштучно примерно две трети. Ехать дальше не хотелось, поэтому мы захлопнули бикс, запихали в петли две новые спички и выпорхнули из автобуса. А оставшаяся треть мышей отправилась путешествовать дальше.

Какова была их дальнейшая судьба - мне неизвестно. Но наверное, о чём-то подобном мечтают защитники свободы животных, когда врываются в лаборатории и выпускают из клеток крыс и мышей. Что ж, хоть мне и не слишком приятно это осознавать, но однажды я сама способствовала такому мышиному освобождению. Не знаю, правда, что бы сказали сами мыши, которые с рождения не видели ничего кроме тёплой клетки и падающего "с неба" корма, а тут очутились ранней весной "на воле", то есть, на холодном полу грязного автобуса.

Оставшиеся две трети мышей мы притащили на кафедру. Чтобы больше не случилось массового мышиного дезертирства, я спешно пересыпала мышей из престарелого бикса в большую картонную коробку и поставила её на первую попавшуюся приступочку. И отвлеклась, увлечённо делясь впечатлениями от поездки с другими сотрудниками кафедры, расписывая в лицах невольное "освобождение" мышей и реакцию пассажиров автобуса. Сколько мы разговаривали, я точно не помню, но через некоторое время я услышала подозрительный стук: бум-бум, бум-бум-бум, бум-бум-бум-бум! Стук становился всё более назойливым, учащаясь с каждой секундой, пока не посыпался, как горох: бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум... Не я одна обратила на него внимание. Наши лаборантки начали нервно поглядывать на картонную коробку, в которой явно что-то происходило. Больше всего было похоже, что мыши решили научиться летать и с этой целью прыгают все разом и по очереди вверх, бумкая спинами (или головами) в крышку коробки.

- Что это мыши так разрезвились? - осторожно спросил кто-то.

И тут до меня дошло: я же поставила коробку на батарею центрального отопления! А топили у нас в институте "от души"...

Зарисовка третья. Мы поедем, мы помчимся

Работать на Новосибирском ипподроме я начала в самый разгар зимы. Погода - градусов за 30 мороза. После 35-ти работать на кругу уже не полагалось, но до 35-ти - всегда пожалуйста. Ездят зимой на рысаках в специальных рысачьих саночках, что для наездника - хороший способ что-нибудь себе отморозить. Так что облачались очень основательно. Помимо большого количества нижней одежды сверху одевалась телогрейка (или тулуп, если таковой имелся), ватные штаны, валенки, рукавицы, поверх которых натягивались меховые вехонки (ещё одни рукавицы из овчины, обшитые брезентом). Пальцы в таком количестве рукавиц согнуть было почти невозможно, но на рысачьих вожжах есть специальные петли, за которые и держаться удобнее, и можно накинуть прямо на запястья, если напрягаться лень. Помимо прочего, когда садишься в саночки, сверху на колени желательно было положить ещё один ватник, шапку-ушанку надёжнее завязать "ушами вниз", а снизу намотать шарф, чтобы закрыть нос и рот (моргать при этом нежелательно, потому что от поднимающегося сквозь шарф пара ресницы мгновенно смерзаются и приходится каким угодно манером расковыривать хотя бы один глаз, чтобы видеть, куда едешь). Конечно, были лихачи, которые обходились более лёгким снаряжением, но то - их личное дело. Всё равно через 10-15 кругов по ипподрому я ухитрялась замерзать так, что руки не сгибались уже по другой причине. Меня стаскивали с санок, волокли в каптёрку и вручали стакан горячего чая - отогреться, пока перепрягают следующую лошадь. И тем не менее, каждый раз происходил один и тот же диалог:

- Замёрзла? - спрашивал Филиппыч (мастер-наездник и начальник конюшни).

- Не-а! - с готовностью отзывалась я.

- Поедешь ещё?

- Угу! - Ну ещё бы я не поехала!

- Наш человек! - констатировал как диагноз Филипыч и говорил, кого запрягать следующим.

Почему я упоминаю здесь санки и не говорю о таком специфическом рысачьем изобретении, как качалка (двухколёсная лёгонькая повозочка, состоящая из ажурно крепящихся оглобель и сидения) - потому что мне не довелось доработать до лета и попробовать, чем такая езда отличается от зимних санок. Управление, разумеется, то же самое, но ощущения, особенно психологические, скорее всего другие. Одно дело когда торчишь в санках позади лошади, почти что над ней, а совсем другое - когда сидишь в качалке где-то у неё под хвостом. Но проверить это на практике я не успела.

Рысаки оставили после себя самые разнообразные впечатления. Был, к примеру, орловский рысак по кличке Галоп. Тот, кто его так назвал, наверное, не подумал о простой истине, которую ещё капитан Врунгель в мультфильме озвучил: "Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт". И лошадей это касается не меньше, чем кораблей. В конезаводе у нас была чистокровная верховая кобыла по кличке Фистула. В достаточно юном возрасте эта кобыла ухитрилась врезаться куда-то мордой и проломить себе носовую перегородку. Дырка так до конца и не заросла и Фистула оказалась обречённой всю жизнь бегать, сопя через это отверстие, как через фистулу.

Помню, как продавали несколько старых или просто неперспективных в плане племени кобыл и среди них эту самую Фистулу. Покупатель пригнал машину и, не разобравшись, говорит:

- А Гафелия (другая кобыла) - это которая с фистулой?

- С фистулой - это Фистула, а Гафелия - это Гафелия, - объяснили "дилетанту".

Вот и Галоп оказался вполне достоин своей клички. Был он небольшой, очень ладненький, кругленький и симпатичный, словно состоящий из шариков. Один шарик - грудь, другой шарик - брюхо, третий шарик - задняя часть. Шейка лебединая, головка лёгкая, ушки кончиками загнуты внутрь. В общем, не жеребчик, а загляденье. Вот только рысью бегать не желал, хоть и породистый рысак. Постоянно норовил перейти на галоп. Грамотный, в общем: знал, что галоп - более естественный для лошади аллюр. Меня с ним спасало то, что он слишком уж миниатюрный. Когда его запрягали в санки, он терялся где-то далеко впереди, в самом начале оглоблей. Если на кругу ему приходила блажь сорваться на галоп, я просто несколько раз резко отвешивалась назад, всем своим весом повисая на вожжах. Сопротивляться долго такому приёму скромный маленький жеребчик был попросту не в состоянии и переходил, как положено, на спокойную рысь.

Хуже было, когда приходилось выяснять "кто кого", с большим и сильным жеребцом вроде Рельефа. Этого я бы не признала ни особо красивым, ни тем более, нормальным на голову. Любая лошадь безнадёжно сильнее человека. Даже Галоп, не прилагай я воздействие через удила, которые упираются в беззубые углы рта, при этом вся длина вожжей и мой собственный корпус, которым я упираюсь в сидение санок, служит мне рычагом, вполне мог меня пересилить в два счёта. А большинство лошадей и на ничем не защищённых губах могут волочить человека, сколько захотят. И именно таким конём был Рельеф. Помимо этого, он был крупным молодым русским рысаком с большой головой и прямой мощной шеей (знаменитых Орловских рысаков граф Орлов вывел не только быстрыми, но и красивыми и гармоничными, а этих выводили чисто для увеличения скорости, не заботясь об экстерьере).

Не думаю, чтобы кто-то на конюшне любил этого коня. Во всяком случае, никто не рвался на нём ездить, потому что, как компетентно объяснили мне "старожилы", на первых трёх-четырёх кругах он имел обыкновение "разносить". Просто начинал идти всё быстрее, срывался в галоп и нёсся вскачь, так что остановить его уже не представлялось возможным, пока ему самому не надоест.

Когда мне доводилось ездить вместе с Филиппычем, он Рельефа брал себе, а мне оставлял очень похожего, но совершенно философски спокойного коня по кличке Жамбей. Меня это устраивало, но открутиться совсем от езды на Рельефе тоже не удавалось. И вот по какой причине.

На конюшне помимо мастера-наездника Филиппыча, конюхов и девочки-любителя (она далеко не со всеми лошадьми справлялась) числился помощник наездника - молодой человек лет вокруг двадцати. У него была своя группа лошадей, в которую входил и Рельеф и с которой он обычно работал. Правда, работал он "абы как" и отлынивал при любой возможности. Поэтому когда я взяла на себя добровольные обязанности после своего ночного дежурства оставаться ездить, он по таким дням с чистой совестью просто не появлялся на работе. И большинство лошадей его группы доставалось мне.

У Филиппыча достаточно было своих лошадей для отработки, так что Рельеф нет-нет, да и приходился на мою долю. И вот однажды я приехала на дежурство немного раньше обычного. Все конюшни давно отработали и на кругу никого не было. Как оказалось впоследствии, это к счастью. Дневные конюха тут же предложили мне отработать Рельефа, потому что на нём никто не ездил и Филиппыч, куда-то запропавший, сказал, чтобы предложили мне. Разумеется, я согласилась, тем более, что пугаться лошадей я считала ниже своего достоинства.

"Весело" стало, едва я решила вывести Рельефа из денника. У этого коня была ещё одна "великолепная" манера: денник он считал своим личным пространством и не терпел, когда нарушают его уединение. Поэтому, стоило войти в денник, он моментально начинал вращаться вокруг своей оси, стремясь стряхнуть с себя всех, кто смеет посягнуть на его свободу. Зная это, с Рельефа никогда не снимали недоуздка (конструкция из прочных ремешков на голове, без металлических удил, в основном используется для привязи). Удержать Рельефа просто за гриву при скорости вращения 60 оборотов в минуту не удалось бы и Шварценеггеру. Но мне до Шварценеггера - как до луны пешком, так что тут и недоуздок помог мало.

Разумеется, я знала манеру Рельефа размазывать конюхов по стенке, поэтому, открыв двери денника во всю ширь, я моментально прыгнула и повисла у него на голове. Рельеф решил, что это подлый приём и моментально изобразил лопасть механической кремосбивалки. Вертелся он на полный оборот в два темпа: раз-два, раз-два, раз-два. При чём "раз-два" укладывались ровно в одну секунду. Мне осталось только держаться крепче за недоуздок и летать вдоль стен. Так мы "развлекались", что называется, на принцип, у кого голова быстрей закружится. На каждом обороте я пролетала мимо открытой двери. Рельеф упорствовал, я тоже. Однако, когда висишь на голове у мощного животного, которое вертит тебя, как механизм, без малейших усилий, быстро начинаешь понимать, что скорее всего у него терпения может оказаться больше. Так что оборотов через десять я выждала момент подлёта к дверному проёму, резко оттолкнулась и вырвалась наружу. И скорее почувствовала, чем увидела, как задние копыта жеребца просвистели мне вслед. Этот убивец в лошадином обличии успел затормозить и ударить задом, выразив таким жестом своё ко мне отношение. Правда, по мне не попал и я благополучно захлопнула двери денника.

- Знаете что! - заявила я, просто раздуваясь от праведного гнева и попыток вдохнуть побольше воздуха. - Выводите его сами! Тогда я поеду!

Минут через десять пришёл Филиппыч, видимо конюха ознакомили его с проблемой (я и пальцем не пошевелила), после чего он спокойно зашёл в денник и вывел Рельефа. Может быть, жеребец оказался просто не в состоянии оторвать от пола грузную фигуру Филиппыча, а может, Рельеф уже достаточно наразвлекался со мной. Хотя я подозреваю, что лошадь прекрасно чувствует опытного человека и не рискует демонстрировать при нём гаденькие свойства своей натуры. Так что Рельефа запрягли, я забралась в санки и уехала из конюшни без дополнительных проблем.

Но на кругу-то мы с Рельефом снова оказались один на один.

По настоящему "уносливых" лошадей я в своей жизни не встречала ни одной. Их не так уж много. Специалисты по работе с лошадьми, такие к примеру, как Дж. Филлис, говорят о том же: лошади, которые в состоянии "нести", не разбирая дороги и не поддаваясь управлению - большая редкость. Чаще всего лошади "таскают", то есть вроде бы имеют тенденцию "понести", но при достаточной сноровке всадника сохраняют некоторую управляемость. Делают они это по многим причинам: застоялись, хотят побегать, жаждут напугать всадника, наоборот ленятся и надеются таким способом отбить у человека охоту на них взбираться.

Бороться с такой вот "таскающей" лошадью можно множеством способом. Но самое первое и главное - не пугаться. Второе - не пытаться пересилить лошадь, "пиля" ей рот удилами или делая что-то подобное. Учтите, что есть лошади, которые от боли начинают "разносить" гораздо сильнее, а к тому же, ваша сила против существа в пол тонны весом - всё равно что ничего. Самый лучший способ воспитания, если есть достаточно свободного пространства - погнать лошадь ещё быстрее, показав ей таким образом, что вам быстрая езда очень даже нравится. Через очень короткое время лошадь сдастся, потому что на такой оборот она наверняка не рассчитывала. Очень важно в таком приёме: если она вздумает начать останавливаться сама - нужно погнать её снова и не давать ей принимать решение. Остановиться она должна только тогда, когда вы сами, по своей воле, её остановите. Чем позже - тем лучше. Подобного урока лошадь никогда не забудет и в дальнейшем у вас будет гораздо меньше проблем.

Есть ещё способы заворачивать лошадь по кругу, направлять на препятствия (если вы уверены, что у неё хватит ума не прыгать через заборчик выше её роста). В общем, у человека, едущего верхом, всегда найдётся выбор, как именно ему следует поступить. Иное дело, когда едешь на рысаке, в руках у тебя только вожжи, а пространство ограничено дорожкой ипподрома (зимой - буквально ограничено, потому что по сторонам два высоких сугроба снега, через которые не прорваться). В такой ситуации приходится прибегать к неожиданным и даже весьма эксцентричным способам. Проще говоря, делать то, что получается.

Первый круг Рельеф худо-бедно держался в рамках приличий и только слегка подтаскивал, не переходя на галоп. На втором он решил, что уже достаточно разогрелся и пора действовать - и сорвался в полную силу. Он помчался галопом, всё быстрее и быстрее, ничуть не реагируя на мои попытки вернуть его на путь истинный, отвешиваясь периодически со всего размаха назад, как я делала с Галопом. На Рельефа такой примитив не действовал. Он и не замечал ни моего веса, ни удил у себя во рту. Он просто нёсся сломя голову, как камень из катапульты. И как раз тут я поняла, что моё счастье состояло в отсутствии на дорожке посторонних наездников. Это давало, хоть и небольшое, но всё-таки пространство для маневра. И под ноги никто не лез.

Руководствуясь своими знаниями по части таскающих лошадей, я сделала попытку завернуть Рельефа по достаточно широкой снеговой дорожке в обратную сторону. На первой же попытке с моих колен слетел тот самый ватник, которым укрываешь ноги от холода. Но мне было всё равно. К моему сожалению, Рельеф мчался слишком быстро и ширины дорожки для разворота не хватало. Пришлось спешно заворачивать Рельефа в обратную сторону, чтобы не врезаться в сугроб. Мы описали крутую дугу, но это ничуть не повлияло на скорость передвижения. Я сделала ещё одну попытку, просто потому, что не могла сдаться без борьбы. Увы, чтобы развернуться, нужно было сперва снизить скорость. А чтобы снизить скорость, нужно было развернуться. Рельеф поводьев почти что слушался. То есть, он соглашался поворачивать, но тормозить не собирался. Наоборот, только начал входить во вкус. Так что на второй загагулине серпантина санки заехали боком на сугроб, накренились градусов на 60 - и я повторила судьбу ватника, выпав на дорожку. Естественно, поводья я не отпустила. "Естественно" - потому что для меня это было делом чести. Я же не какая-то беспомощная кондевочка, чтобы пугаться и ронять всё из рук! Так что когда я опомнилась - я ехала на пузе, вися на вожжах, рядом со мной катили себе санки, а Рельеф волок санки как и положено плюс меня на собственных губах, при этом ничуть не меняя скорости.

Больше всего я испугалась, что если его выпущу - бедовая голова Рельефа вынесет его за пределы ипподрома, а непосредственно за территорией пролегало оживлённое шоссе. Нет, нормальная лошадь скорее всего повернёт в конюшню. Но во-первых, мы неслись по противоположной стороне круга и до шоссе было ближе. А во-вторых, кто сказал, что Рельеф - нормальная лошадь? Так что мне осталось ехать, вцепившись в вожжи и ждать, чем всё это кончится. На моё счастье, всё это произошло зимой, потому что будь лето и будь на дорожке гравий - я бы точно плюнула и послала жеребца туда, куда он хочет.

Моё упорство оказалось вознаграждено. В отличие от инцидента в деннике, на дорожке я оказалась более терпеливой. Промчавшись примерно пол круга, Рельеф сдался и сбавил темп, а потом и вовсе остановился. То ли надоело бежать, то ли волочить мой вес на собственной нижней челюсти было не так весело, как хотелось. К этому моменту я уже вполне походила на снегоуборочный агрегат, что-то вроде щётки, которая собрала на себя верхний слой дорожки. Я попыталась быстренько подняться и взять ситуацию в свои руки - но не тут-то было. Рельеф почувствовал ослабу на вожжах и ринулся дальше. Я плюхнулась обратно на дорожку и проехала ещё метров двадцать, прежде чем он остановился во второй раз. Следующая попытка закончилась абсолютно идентично. На третьей остановке я сделалась умнее. Всё-таки опыт - великая вещь. Я не стала полностью подниматься, а только ослабила одну вожжу, а вторую продолжала держать в натяг. Рельеф, почувствовав, что с одной стороны на нём больше никто не висит, охотно побежал по кругу. В сущности, ему было всё равно, как бегать: вдоль дорожки ипподрома или вокруг меня. А я, не отпуская вожжу, стала постепенно отползать на локте от середины дорожки в сторону сугроба, позволяя жеребцу изображать из себя цирковую лошадь. Интересная наверное была картинка: в центре ползает нечто вроде живого снеговика, вокруг него, по малому кругу, крутятся санки, а по большому - Рельеф. Красота!

Как раз когда Рельеф пробегал вокруг меня третий или четвёртый раз, я отползла так далеко от центра, что мы оказались в непосредственной близости от сугробов. Рельеф протопал пол круга по дорожке, а дальше дорожка кончилась. Жеребца вид препятствия не вразумил, он жаждал закончить начатое и пёр не останавливаясь... И благополучно влетел в сугроб, завязнув по самое брюхо. После чего ему осталось только полностью капитулировать. Я встала, отряхнулась на сколько это вообще было возможно, забралась в санки и задом выпятила жеребца обратно на дорожку. Мы спокойно повернули в обратную сторону, доехали до одиноко лежащего ватника, остановились, я слезла, забрала ватник, залезла обратно, укутала ватником колени, отъездила оставшиеся круги - и Рельеф всё это время вёл себя как скромная паинька. То ли он уже достаточно "проветрился" и это вернуло его мозги в подобающее положение, то ли повторять аттракцион Рельеф не хотел, то ли понял, что от меня такими примитивными методами не избавишься.

Вернувшись в конюшню, я объяснила свой "дедморозовский" вид тем, что упала в сугроб и не стала вдаваться в подробности. Во-первых, я побоялась, что Филиппыч больше не захочет выпускать меня на круг. Во-вторых, всё равно мне могли не поверить. Много ли найдётся энтузиастов, которые захотят ездить на собственном пузе, когда рядом, в опасной близости, катятся пустые санки? При подобных обстоятельствах некоторые предпочитали вывалиться из санок сами - и плюнуть на всё кроме своего собственного нежелания тащиться волоком по дороге. Впрочем, для моего самолюбия было достаточно того, что я справилась. Да и с Рельефом мы в дальнейшем вполне нормально ладили.

Зарисовка четвёртая. О кошке, коврах и какашках

Ещё недавно у нас жила кошка по имени Клякса. Она прожила с нами 17 лет и оставила о себе массу всяких воспоминаний: смешных и серьёзных, курьёзных и поучительных, больших и маленьких. Кое-что из этих воспоминаний я и хочу рассказать.

Нельзя сказать, чтобы наша коша была большой чистюлей. По правде говоря, она терпеть не могла умываться языком, как делает большинство кошек. Да и зачем умываться языком, когда хозяева могут взять на ручки, отнести в ванну и там прекрасно помыть водой с мылом? Я не уверена, что процедура мытья коше сильно нравилась, но с её стороны это был ещё один повод заставить людей уделить себе внимание. А к людям коша относилась очень хорошо, просто замечательно и постоянно лезла с ними общаться. Даже обижалась, если ей не уделяли внимания.

Так вот! Несмотря на то, что мыться коша не любила, определённые гигиенические принципы у неё всё-таки имелись. Например, она терпеть не могла, когда некоторые незрелые четвероногие личности разбрасывают по улице свои какашки. Когда во время прогулки (коша гуляла на поводке с ошейником, как собака) ей попадалась чужая какашка, она тут же разворачивалась и принималась старательно эту чужую какашку закапывать. Обычно я предпочитала оттаскивать её от благородного занятия уборки территории. Дело в том, что когда коша что-нибудь закапывала, она делала это, как все нормальные кошки: повернувшись задом и не глядя. И часто в порыве усердия наступала на чужой экскремент задними лапами.

Сама коша, прежде чем справить нужду, выкапывала глубокую-преглубокую яму, на столько, на сколько хватало длины её лап, присаживалась на край и... попадала мимо ямы. Но потом всё равно всё очень усердно закапывала. Так усердно, что периодически ухитрялась подцепить собственную каку когтем и выбросить в неизвестном направлении. Поскольку кака улетала на недосягаемое расстояние, коша приходила к выводу, что свой долг перед улицей она выполнила и спокойно шла дальше.

Наша коша отличалась незаурядным умом, который помогал ей делать выводы. Судите сами. Мы живём на восьмом этаже и мимо наших окон часто носятся чайки, которых жильцы периодически подкармливают, кидая им корки хлеба из окон. И вот одна большая-пребольшая чайка, не иначе как демонстрируя свои способности к высшему пилотажу, ухитрилась на вираже вильнуть хвостом... и то, что вылетело из-под её хвоста, попало прямо на наружное стекло нашего окна. Вы бы видели, что сделалось с кошей, когда она увидела такой вопиющий непорядок! Она вскочила на стол у окна и принялась остервенело копать передними лапами стекло, мыркая от возмущения. Каким-то удивительным образом она поняла, что за размазина красуется на стекле и требовала, чтобы "это" немедленно закопали!

Поскольку открыть окно и помыть его сразу никому было недосуг, чаячья кака ещё долго была раздражителем номер один для нашей коши, которая никак не могла понять такого вопиющего равнодушия людей к чужой какашке.

Не любила коша, когда кто-нибудь шутки ради приклеивал к краю стола бумажку на липучке или кусочек скотча. На столько не любила, что тут же принималась эту бумажку мусолить и скусывать зубами и занималась этим до тех пор, пока не отгрызала "мусор" от стола полностью. Наверное, такие одиночные бумажки по её мнению портили вид и приравнивались к чужим какашкам, которые надо непременно убрать. Не могу сказать, чтобы она была совсем не права в своих выводах.

Теперь я расскажу о том, как коша заставила нас постирать ковёр.

К коврам у коши было особое отношение. Дома у нас бетонный пол покрыт тонким слоем линолеума, поэтому ковры - это не роскошь, а жизненно необходимый способ утепления. А для коши ковры были ещё и тренажёром для чесания когтей и зубов.

Один старенький коврик коше так понравился, что она не успокоилась, пока не сгрызла его в труху. Правда, коврик был небольшой, примерно два метра на метр. И действительно очень старый. В центре у него уже "светились" вытертые пятна. По ночам коша ложилась в полной тишине на этот коврик пузом, прижимала его к полу лапами, зацепляла клыком какую-нибудь петельку и начинала изо всех сил тянуть вверх. (Может быть, таким образом она тренировала шею на поднятие тяжести). Рано или поздно петелька обрывалась и ковёр с громким "шмяк!" падал обратно на пол. Тогда коша брала зубами другую петельку и снова начинала с хрустом тянуть её вверх. Снова "Шмяк!" - и снова поиски петельки. В тишине ночи эти шмякающие звуки производили неизгладимое впечатление на спящих людей, кто-нибудь не выдерживал, вскакивал и прогонял кошу с коврика. Но как только люди возвращались в свои постели и задрёмывали - коша возвращалась на прежнее место и продолжала свою нелёгкую работу. Так, за пару недель, а может за месяц, она распустила коврик на отдельные рваные ниточки. На том ночные "шмяки" и прекратились.

Более толстые и прочные ковры коша использовала аккуратнее и своими длинными "сиамскими" клыками не трогала. Она просто точила об них когти.

Самый большой и старый ковёр у нас лежал в общей комнате. Когда появилась коша, ему было уже лет 25. Разумеется, периодически ковёр выносили на улицу и выколачивали. Но он был такой большой и тяжёлый, что делать это часто никто желанием не горел. Так что с годами грязь в ковре скапливалась и в него вмазывалась и ни один пылесос уже не в состоянии был её вычистить. Но тем не менее, пока ковёр лежал на старом месте и его никто не трогал, коша терпела. А потом мы сделали перестановку и старый ковёр перетащили в нашу с сестрой комнату.

Очень скоро, войдя в комнату, коша решила почесать когти. Она подняла лапу - и вдруг увидела что-то подозрительное на пёстром ковре. Не опуская лапы, коша уставилась на это "нечто", которое оказалось всего лишь очередной вмазанной в ворс ковра мусориной. Постояв не меньше минуты, коша повернула голову и уставилась на другую мусорину и ещё постояла. Потом она решительно потрясла поднятой лапой в воздухе и рысью убежала из комнаты. И чесать когти о грязный ковёр категорически отказалась.

Пришлось нам сосредоточиться, снять ковёр, утрамбовать его в ванну и долго-долго мыть с мылом, поливать душем, сушить несколько дней. Честно говоря, грязи с него стекло очень много. Зато когда он вернулся на своё новое место - коша со спокойной совестью стала точить об него когти.

Вот так наша коша заставила нас сделать полезное и нужное дело. Спасибо ей за это!

Зарисовка пятая. О роде и происхождении

Что значит для человека его семья, его род, иными словами - его происхождение? Почему раньше люди могли гордиться своим родом, хранили память о нём, а сейчас собственные предки мало кого интересуют? Мне захотелось поразмыслить над этим вопросом и я стала думать, на сколько мне самой свойственно хранить память о своём роде. И вот всё, что я знаю.

По бабушке я происхожу из финно-угорской этнической группы, которая задолго до начала строительства Петербурга жила на территории нынешней Ленинградской области. Мои предки носили фамилию Киппари. В детстве я много времени проводила в деревне Вердия Кингисеппского района, что стоит на берегу красивейшего озера Глубокого. В этой деревне почти все жители были из финно-угорской группы. Напротив нашего дома жили наши дальние родственники по фамилии Пуккиля. Больше я ничьих фамилий не помню, потому что была в таком возрасте, когда не задумываешься, чтобы записать такую важную информацию.

Постепенно финские фамилии исчезали. Женщины выходили замуж за русских и получали более привычные фамилии. Например, Бызовы или Васюковы. Мужчины... Куда они девались - я не знаю. Кто-то уехал - и следы его потерялись. Кто-то умер. Сейчас в деревне Вердия вряд ли найдутся представители тех финно-угорских родов, которые жили там ещё 30 лет назад.

Я помню, что моя бабушка свободно разговаривала на финском языке. Как-то она рассказывала, что ехала на электричке с двумя незнакомыми женщинами, которые разговаривали по-фински. Одна везла в город корзину, а вторая спросила: "Что везёшь?". Первая ответила по-фински, в расчете на то, что никто из пассажиров вагона её не поймёт: "Червей на базар". Бабушка возмутилась и выговорила им тоже по-фински, что продавать червивые грибы - это очень плохо по отношению к людям.

С соседями по деревне бабушка почти всё время говорила по-фински. Это был её родной язык. Но меня она языку не научила. Наверное, посчитала, что мне всё равно жить среди русских. Зато именно там, в финской деревне Вердия я сподобилась прочитать (хотя и в русском переводе) "Калевалу". Не детский пересказ, а настоящую "Калевалу", финский эпос, собранный Элиасом Лённротом. Наверное, это был перевод Эйно Киуру и Армаса Мишина. Но точно я не знаю. Мне тогда было меньше шести лет. Читать я научилась очень рано и мои финские бабушки просили меня почитать вслух. Издание "Калевалы" было "карманного" формата, в двух или трёх маленьких книжицах с очень мелким шрифтом, который бабушки просто не могли осилить. Я тогда мало что могла понять из прочитанного, но легко справлялась со всеми этими труднопроизносимыми именами вроде "Вяйнемяйнен", "Еукахайнен". А вторая моя бабушка, которую я звала "тётя Тоня", ассоциировалась в моём воображении с "Лоухи, Похьёлы хозяйкой".

Ещё я помню тётю Хильду, которая жила рядом с нами, в маленьком домике, похожем на сарай. Странная женщина - тётя Хильда. Может быть, она никогда нигде не работала, а потому никакой пенсии не получала. Точно я не знаю. Но жила она совершенной нищенкой. Я помню, что она собирала плесневелые сухари, которые никто больше есть уже не хотел - и ими питалась. В то время меня это не трогало, а теперь при воспоминании становится жутко, что люди могли так жить. И эти люди, в частности тётя Хильда, никогда не жаловались, а все воспринимали как должное. На одних плесневелых сухарях было просуществовать невозможно, а потому она пасла маленькое деревенское стадо. За это ей старушки, получавшие пенсию, платили какие-то копейки или давали продукты. Помню, как она состригала с себя ножницами клещей, которые присасывались к ней, пока она ходила со своим маленьким стадом по лесу. То ли энцифалита тогда ещё не было, то ли тётю Хильду никакая зараза не брала. Но с нею ничего ровным счётом из-за этих срезанных клещей не происходило.

Ещё поодаль от нас жила сестра тёти Тони - тётя Эсфира. Она продавала нам козье молоко и вечно не ладила с соседями. Но мне она нравилась, несмотря на всю свою категоричность. В ней, как и во всех этих финских бабушках, жил какой-то особенный дух. Этот дух делал их, маленьких сухоньких старушек, сильными и позволял не обрусеть. Но что толку? Часть моей родни расселилась постепенно в другие места Ленинградской области: в Саблино, в Тосно, в Сланцы. Сейчас почти все носители финских фамилий уже умерли.

Про своего деда - бабушкиного мужа - я точно так же ничего не знаю. Кто он? Какой-то Мефодий Гуминенко, женившийся на моей бабушке-финке и погибший в последние месяцы Великой Отечественной войны. От него остались только фотография, зелёный треугольник фронтового письма и фамилия, совсем не финская.

Это всё - родня моего папы, который наполовину угро-финн. Но так уж получилось, что моя мама тоже была наполовину финкой. Её родственники всегда жили в Финляндии. Это уже были не угро-фины, а настоящие финны. Пару раз мама ездила к ним в гости, а пару раз приезжали они к нам. В 1970-х годах выехать за границу было очень сложно. Я думаю, что ради этого, чтобы проще было навестить родственников в Финляндии, а вовсе не по идейным соображениям, моя мама вступила в КПСС. Партийцу легче было добиться разрешения на посещение кап. страны. Во всяком случае я никогда не слышала от мамы ни одной "идейной" фразы. У неё были другие заботы: семья, дети, родственники.

О моей маме, наверное, можно было бы рассказать очень много интересного. Мне кажется, что у неё была очень увлекательная жизнь. Но я не знаю почти ничего, поэтому и рассказывать мне нечего. Я не спрашивала, а она сама не говорила. Знаю, что она родилась в Великих Луках - и всё. Только однажды, разговаривая с кем-то из родственников, она сказала, что когда во время войны Великие Луки оказались на оккупированной территории и немцы угоняли жителей в Германию, какой-то немецкий солдат пожалел её - 11-летнюю девочку. Когда всех грузили в машину, этот немец незаметно пихнул маму в сторону, под кузов, чтобы она смогла пролезть под ним, убежать и спрятаться. Так мама осталась жива во время войны. Кстати, неудивительно, что эта информация не обсуждалась в семье. Во время Сталина лица, которые оказывались на оккупированной немцами территории, находились под надзором органов госбезопасности. Так что в том, чтобы этот эпизод никто не знал, был свой здравый смысл.

Ещё после её смерти в 1988-м году я нашла тетрадку, в которой мама, оказывается, писала стихи. И я помню, что последние годы своей жизни она была увлечена актёром Романом Громадским, с которым она (в числе прочих зрителей) общалась на творческом вечере в санатории. "Увлечена", конечно, условно. Она не собирала афиш с его портретами, не бегала по кинотеатрам в поисках его фильмов. Ей просто не было времени на подобное проявление своего увлечения. Она просто говорила иногда о нём с восторгом: "К нам на вечер приезжал Роман Громадский!"... Всё. Даже тетрадка с её стихами сейчас лежит неизвестно где, погребённая под кучей других "очень нужных" вещей.

Что же для меня значит моё происхождение и эти обрывочные воспоминания детства? Что во мне есть общего с теми людьми, которые действительно были финнами? Что у меня общего с теми, кто был финном уже только наполовину, но всё ещё сохранял язык, частично и культуру? Я пришла к неутешительному выводу: ничего общего. В том смысле ничего, что я сама не пожелала это сохранить, не интересовалась, не пыталась понять. А ещё я почему-то стеснялась спрашивать и поэтому откладывала важные разговоры "на потом". Бывало и так, что мне в голову не приходило, что можно о чём-то спросить. И это неправильно.

Так живём мы все. Забываем, отмахиваемся. Зачем нужно что-то помнить, когда своих забот полно? Зачем спрашивать, если человек не говорит сам? Что мне в моей родне, если я не собираюсь доказывать, что я - финка, чтобы потом претендовать на жительство в Финляндии?

И прошлое уходит. И никогда уже не вернётся. Некого спросить, нечего вспомнить. Вместе с фамилией уходит в небытие часть собственной жизни. Потому что память - это тоже жизнь и человек без памяти теряет очень и очень многое. Когда хоронили вторую двоюродную сестру моего папы, он сказал: "Вот и ушла последняя Киппари". Наверное, он прав. Я никогда не стану претендовать на фамилию Киппари, потому что я - не Киппари. Я потеряла право так именоваться. А если целый народ перестанет помнить своих предков? Каждый отдельный человек забудет своё происхождение, или попросту не спросит у своих бабушек и дедушек, кем они были, как они жили. И вместе с ними уйдёт их культура, а этого не восполнишь заново никаким опытом. Наши предки, наши родители, деды и прадеды - это наша история. Отворачиваясь от неё, мы отворачиваемся от своей принадлежности к роду и народу, мы становимся скопищем амёб, у которых нет ни родовой памяти, ни семейных традиций. Если так будет - народ сделается безликим. И потеряет свою силу. Потому что мы все превратимся в сумму разрозненных единиц, никак ни с кем не связанных.

Так гравий на дорожке в парке постепенно разносится ногами прохожих, потому что никак не связаны его частицы между собой. И через несколько лет останется на дорожке голая высохшая глина, заросшая травой по сторонам. А каменный дом, скреплённый цементными связями, простоит века.

Кто мы теперь? Каменный дом - или куча гравия? Решать только нам самим.

Июль 2009.

Зарисовка седьмая. Когда деревья станут большими?

Есть такой старый советский фильм режиссёра Льва Кулиджанова, впервые появившийся на экранах в 1962 году. Называется он: "Когда деревья были большими". Говорят, что изначально история называлась по-другому: "Благоразумная ведьма". Но в процессе работы над сценарием Кулиджанов придумал другое название, которое ему показалось более образным и романтичным.

Содержание этой истории наверняка знают многие: один непутёвый дяденька (в исполнении Юрия Никулина), который во время войны потерял жену, случайно узнаёт, что в деревне живёт девушка, которая в войну потеряла родителей, и приезжает к ней под видом её отца...

Я часто задумывалась над фразой, которую произносит главная героиня фильма, та самая девушка: "... это было, когда деревья были большими", подразумевая своё детство. Красивая фраза, но по моему мнению, странная для понимания. Когда девочка была ростом метр двадцать, деревья были большими, а когда она выросла до ста шестидесяти сантиметров, дерево, высотой в пятьдесят метров, стало маленьким? Выражение, конечно, романтическое, но ничуть не наглядное. Режиссёр Кулиджанов вероятно не подумал над смыслом этого "поэтического" оборота, может быть, не потрудился вспомнить своё собственное детство, или восприятие у него какое-то особенное, отличное от моего.

Я помню своё детство. Когда мне было три года, мы переехали из центра Ленинграда в новостроечный район на окраине. Здесь кроме новых многоэтажек и голой земли ещё ничего не было. Лишь возле речки Ивановки остатки деревни, разрушенной во время второй мировой войны, ведь по этому месту проходил передний край обороны Ленинграда. От деревни осталась только парочка уже нежилых домиков, уцелевшие яблони, да воронки от снарядов в земле. Вокруг самих многоэтажек не росло поначалу ни единого кустика.

Много лет спустя я нашла среди наших семейных чёрно-белых фотографий одну карточку, на которой запечатлена я сама, в возрасте трёх лет: в шубке и меховой шапочке, я стою перед подъездом какого-то дома. Я сперва не могла понять, где это папа меня сфотографировал, потому что вокруг подъезда дома абсолютно голо: не торчит из снега ни кустика, ни веточки. Я долго не могла понять, что это - тот самый подъезд, в котором я живу сорок лет. Я уже давно привыкла к тому, что около нашего дома густо растут деревья и кусты, заслоняя свет в нижних этажах. Потом я нашла среди фотографий ещё одну, на которой я чуть постарше, и стою с родственниками в самом начале нашей улицы. Улица, на которой сейчас из-за деревьев не видно домов, на старой фотографии абсолютно лысая и просматривается вся, от начала до конца.

Посаженные жильцами домов молодые березки, тополя, серебристые ели, кусты сирени росли вместе со мной, и в детстве они мне совершено не казались большими, потому что они были такими же маленькими, как и я. Вот только росли они гораздо быстрее меня. Неподалёку от нашего дома кто-то посадил дуб. Когда я была маленькая - он был тоненьким скромным деревцом, а сейчас, через тридцать лет, превратился в большое раскидистое дерево. А тополя, которые я помню воткнутыми в землю веточками, не только вымахали почти вровень с крышей дома, но успели состариться - и их спилили.

Допустим, по городскому пейзажу новостроек нельзя ориентироваться. Там жизнь растёт и развивается вместе с первыми детьми, которые въезжают в новые дома. Однако, я каждое лето в детстве проводила в деревне у бабушек. Там был и старый сад, и самый настоящий девственный лес вокруг деревни. И все эти деревья действительно были большие. Но и они продолжали расти вместе со мной, и если тогда они были просто больше - то сейчас стали - огромные!

Сентиментальное выражение, придуманное Кулиджановым, дезориентирует зрителя. Например, я совершенно не могу сказать, что в детстве деревья мне казались больше, чем сейчас. Кулиджановский образ не соответствует тому, что я помню и что вижу своими глазами. Слишком уж высоки деревья по сравнению с людьми, чтобы можно было уловить разницу, насколько они казались в детстве больше, чем сейчас. Скорее наоборот, такими большими как сейчас, они мне в детстве никогда не казались.

Иное дело - люди. Взрослые люди, которые окружали меня в детстве и окружают сейчас. Вот они действительно казались большими и высокими в то время, когда я сама была маленькой.

Мои мама и бабушка казались мне очень высокими. Потом я подросла и стала ростом с маму. Я даже помню, как мы стояли с ней в комнате перед зеркалом, и мама сказала мне, что я уже ростом с неё, я ответила, что стала не только высокая, но и сильная, обхватила маму за талию и приподняла. Мама, конечно же, тут же закричала, чтобы я её отпустила, иначе надорвусь. А потом я быстро переросла маму, и она уже перестала мне казаться высокой.

Помню нашу учительницу географии в средней школе. Она была нашим классным руководителем, и казалась мне очень высокой и мощной женщиной. Несколько лет назад я встретила её на улице, и мы заговорили. Меня поразило, что я, со своим не очень высоким ростом, вынуждена наклоняться, чтобы заглянуть в лицо этой маленькой старушке!..

Конечно, название "Когда учителя были большими" прозвучало бы странно, и может быть, даже вызвало какие-то не те ассоциации. Но оно куда больше отражало бы то, как ребёнок, по мере своего взросления, воспринимает изменения в окружающем мире.

А деревья - они всё растут и растут и теперь стали не просто большие, они стали огромные. Они, в отличие от людей, растут почти всю свою жизнь, и человеку они вряд ли с годами могут показаться меньше.

--------------------------------

Фото не то самое, тут я постарше и из-за края фотографии веточки уже виднеются. И из шубки я выросла. Но вот беда: найти первую фотку не могу((...

Зарисовка восьмая. Про Котьку и его яйца

В последнее время меня всё больше удивляет реакция друзей и знакомых на моего Кота (пишу с большой буквы, потому что его так зовут - Кот). Ветеринары все как один озабочены тем, что у него под хвостом до сих пор болтаются яйца.

- Так давайте, его кастрируйте! - советует одна.

- Вы только скажите, я бесплатно всё сделаю! - по доброте душевной обещает другая...

Я не знаю, с каких пор пошло повальное увлечение кастрацией домашних животных. Лично у меня в доме кошки живут с самого моего младенчества. Не кастрированные! И без проблем! Кстати, кошаки очень чутки на человеческие скандалы - гадить и пакостить начинают там, где хозяева часто ссорятся. В спокойной обстановке ни одна кошка не будет себя плох вести. Проверено! Так что, господа ветеринары и им сочувствующие: забудьте о яйцах моего Кота. Решайте свои семейные проблемы - и будет счастье вам и вашим кошкам.

Второй прикол, после советов кастрировать Котьку - начитавшись моих "зверских стишков", мне начинают сочувствовать:

- Знаешь, у меня есть знакомый, который ну просто Куклачёв! К нему бы вашего кота на пару неделек - он бы его живо отдрессировал!..

Спрашивается: зачем дрессировать моего Кота? Поверьте, когда я пишу стишки - я просто пишу стишки, а вовсе не жалуюсь на то, как меня "достал" собственный недрессированный кошак. Меня он устраивает в том виде, в котором он есть. Мне не нужна "диванная подушка", которая будет валяться целыми днями, реагируя только на слово "Кушать!", а на меня смотреть, как на приложение к мебели.

Вывод из моего словотворчества на кошачьи темы я сделала неутешительный: либо я должна прекратить писать про Кота, потому что на некоторых окружающих это действует, как красные панталоны на быка, либо послать всех жаждущих "изменить мои отношения с котом в лучшую сторону".

Предпочту второй вариант. Пусть те, кого волнует характер Котьки или тревожат его яйца, отдыхают где-нибудь в сторонке. Вместе со своими странными советами.

Зарисовка девятая. О Ночи Бессонной

О Ночи Бессонной, литературных штампах и выжимании слезы из читателя

Нет постоянства в мире собственных фантазий. Они - как сон: смотришь - кажется гениальным, проснёшься - полная чушь. Даже рассказывать нечего. Когда-то я написала рассказ под названием "Ночь Бессонная". Начинался он со слов:

"С вечера воют собаки. Воют не переставая, как по покойнику..."

Вся конструкция предложения - один большущий литературный штамп. Пишешь именно так потому, что "надо об этом так писать". В 18 лет, нахватавшись обрывков чужой прозы и поэзии, хочется как из конструктора сложить нечто своё, индивидуальное. Если в голову приходит оригинальный образ, только на него можно накрутить целый рассказ, не особо заботясь о содержании.

В моём рассказе действовали маленький мальчик и лошадь по кличке Бессонная. Бессонной она была, "потому что "фонарь" светил ей в оба глаза". Кто не в теме: когда белая отметина на лошадиной морде занимает всё пространство от глаза до глаза - это называется "фонарь".

Что-то случилось ночью, кто-то заболел и мальчик решил поехать на лошади за доктором. В конюшне у отца было две лошади: "Одна уже стара, вторая - молодая и Бессонная". Всю ночь мальчик путешествует на Бессонной, под конец делает то, чего не должен был делать - спускается с лошади. Опять-таки, для тех, кто не знает: неопытному всаднику не следует сходить с горячей, плохо объезженной лошади, потому что животное воспринимает человека на земле совсем не так, как человека на своей спине. Она может испугаться, вырваться и удрать. Если вы оказались в незнакомой местности, далеко от дома - будете долго и нудно топать пешком. А лошадь, если она выросла в конюшне и там её кормят - обязательно вернётся домой. Усидите на ней - вывезет, в темноте, в тумане, в буре. Меня лошадь безошибочно вывозила, куда мне нужно, даже при нулевой видимости.

Не возвращаются только те лошади, которые выросли в табуне. Они не знают конюшни, им хорошо там, где есть трава. Такая лошадка просто остановится, где ей понравилось, и начнёт кушать.

Вернёмся к рассказу. Мальчик поступил опрометчиво, сошёл с Бессонной. Буря повлекла Бессонную за собой, повод лопнул "с оглушительным треском" - и сколько ни звал он Бессонную, она исчезла.

А потом пришло утро и мальчик проснулся в своей кровати. Когда он пришёл в этот день на конюшню, то увидел отца и незнакомого человека. Они стояли над старой, седой лошадью с белым "фонарём" на морде. А из соседнего стоила выглядывал молодой меринок.

Бессонная покосилась на мальчика своим сорочьим глазом... Нет, не буду объяснять, что значит "сорочий глаз". Это уже не рассказ получается, а лекция по коневодству. В общем, покосилась она на мальчика, словно хотела сказать: "А славная выдалась ночка!"

Собственное произведение казалось мне ужасно трогательным. Но почему я его написала? Что хотела сказать? Хоть что-то в нём было, кроме трогательности? Не знаю. Вряд ли.

Проходит много лет, приходит много опыта, прежде чем начинаешь понимать: на одной фантазии пополам с трогательностью, приправленной литературными штампами, стоящего произведения не создашь. Нужно нечто больше. Наверное, найти идею. Как вы считаете?

P.S. Картинка автора, нарисована примерно в то же время, когда был написан рассказ, чёрной шариковой ручкой

Зарисовка десятая. О моём братике Серёже или Скупой платит дважды...

Брат мой, Сергей Владимирович Гуминенко, в 70-х годах прошлого века закончил Ленинградскую художественную Академию, получив диплом художника-архитектора. А в начале 1980-х с ним и его другом, тоже художником, произошла интересная история. Пригласила их администрация небольшого ДК (Дома культуры), расположенного в одном из волжских городов, расписать зал. Что был за город - я не запомнила: что-то типа Плёса или Костромы.

Уговорились, что за всю работу получат парни тысячу рублей. Сумма по тем временам огромная! Три тысячи стоила "паршивая модница" - автомобиль "Запорожец". Работа тоже огромная, учитывая, что проделать её предстояло вдвоём. Но брат с другом не испугались, а просто взяли и за два-три летних месяца роспись сделали.

И тут дирекцию ДК задушила большая зелёная жаба! Это не хухры-мухры - отдать столько денег! Тысячу рублей! Тут же местные распространители культуры поворотили нос и начали говорить что-то типа: "Да что это за мазня? Да она не стоит таких денег! Да это вообще не художество, а невесть что..." Художники стояли на своём: они заказ выполнили, извольте платить! Тогда директор пошёл ва-банк: "Мы пригласим специалистов из вашей академии, пусть они оценят, сколько "это безобразие" стоит..."

Не знаю, на что рассчитывал директор, но поскольку парни не испугались, он действительно пригласил из Ленинграда комиссию. Надеюсь, вы представляете, что такая услуга тоже стоит денег, плюс размещение комиссии в гостинице. Наверное, директор ДК рассчитывал, что если не выплатит обещанную тысячу рублей, то всё остальное ему обойдётся гораздо дешевле.

Комиссия приехала и скрупулёзно подсчитала, исходя из квадратных метров поверхности, весь объём работ, начиная от эскиза, очистки стен, грунтовки и прочих подготовительных мероприятий - и до наложения последнего мазка. И оценила декоративные панно в ДВЕ тысячи рублей.

Дальше - наверное, немая сцена.

Деньги Серёга и его друг получили, всё до копеечки. Издержки на комиссию директор тоже оплатил. А мораль этой истории проста: скупой платит дважды.

Фотографий росписи у меня нет. Зато остался самый первый эскиз. Он очень маленький - 10 на 40 см, сделан акварелью на бумаге. Понятно, что всех деталей он не передаёт. Какой там был зал, в этом ДК - я не знаю, но стены минимум несколько метров на несколько метров. Думаю, до наших дней роспись не сохранилась. Изображала она времена года и выглядела примерно так:

Гуминенко Сергей Владимирович. Эскиз панно "Времена года"

На обратном пути, через Москву, Сергей прикупил шикарный японский магнитофон. Настоящий! Такие привозили через Владивосток и достать его можно было только на барахолке, по спекулятивной цене. Стоил несколько сотен. Но даже с такой тратой, брат привез домой неплохую сумму денег.

Спасибо скупому директору ДК, всегда приятнее получить по тысяче, а не по пятьсот рублей на нос.

Резюме для читателя (написано три года назад, но смысл не изменился)

Написать автобиографию сложно, муторно, да к тому же, не всякий захочет это читать. А вот краткое резюме - совсем другое дело! Каждому человеку стоило бы обзавестись таким резюме, в котором по пунктам можно обозначить свои склонности, предпочтения, симпатии и антипатии, может быть, что-то ещё важное про свой характер. Прочитав подобное резюме, читатели могли бы сделать для себя вывод: стоит им общаться с человеком вроде вас, или лучше пойти и поискать кого-то другого, более близкого по взглядам и образу мыслей.

Итак, что я могу сказать о себе? Сперва о характере:

Я - человек очень ленивый. С детства. Лень - это часть моей натуры, пробиться через которую мне самой бывает очень и очень сложно. Я могла бы стать музыкантом, у меня прекрасно развитый гармонический слух, хорошее чувство ритма и врождённая координация между голосом и слухом, чем может похвастаться не каждый человек. Когда я занималась в музыкальной школе по классу фортепиано, я дома практически ничего не делала, мне было лень и неинтересно. На уроке мне учительница проигрывала новый отрывок из музыкальной пьесы, который я должна была отработать до следующего занятия, через несколько дней, я приходила - и повторяла на слух то, что мне было задано. Думаю, если бы я занималась хотя бы по паре часов в день - я запросто смогла бы стать великой пианисткой. Но мне не нравилось это занятие, и я бросила его, едва закончила музыкальную школу (с красным дипломом).

Ещё я одно время увлекалась игрой на гитаре, у меня был хороший учитель, от которого я брала "с рук" сложные фламенковые произведения. Потом он уехал в Америку - и я забросила гитару. Женщине иногда не хватает чужого примера, или соперничества. Мне было интересно переиграть своего учителя. Как-то раз я заслужила комплимент, играя одну вещь с фламенковым тремоло. Когда я доиграла, мой учитель мне сказал: "В одном месте я вас чуть не убил. У вас тремоло лучше, чем у меня!"

Я уже десять лет не беру гитару в руки, и сомневаюсь, что когда-нибудь ещё возьму. Но суть не в гитаре, и даже не в музыке. Я очень люблю её слушать, потому что мне это приятнее и интереснее, чем играть самой. Наверное, всему виной лень!

При выборе любого занятия, я руководствуюсь исключительно своей личной заинтересованностью. Я знаю, что если мне что-то нравится, и меня что-то сильно привлекает - я буду этим заниматься. Писательская деятельность в этом отношении для меня уникальна. У меня "роман с пером" с очень раннего детства. Читать я научилась до пяти лет, буквы поражали меня возможностью передать свои мысли, образы, которые рождаются в голове, через слова, и я ещё задолго до школы пыталась сочинять стихи и прозу. Помню даже один мой стихотворный опус. Он был достаточно длинным и давно забылся, но одно двустишие и сейчас крутится у меня в памяти:

"Мы вольные волки, бежим по степям,

Ни ветер ни дождь не препятствие нам..."

В школе я охотнее всего писала сочинения, порой делала это не только для себя, а могла набросать сочинения ещё для нескольких человек. Мне это не было трудно, и тут моя лень не стояла неодолимым препятствием.

Что я ещё могу сказать про свои личные качества? Я - человек упрямый, но мягкий и влюбчивый. Мне свойственно раз в несколько лет увлекаться каким-нибудь артистом мужеского пола, и забивать свой компьютер его портретами и кадрами из его фильмов. Когда увлечение проходит - очередная папка фотографий отправляется в архив, и я к ней практически не возвращаюсь. В разные времена я увлекалась Михаем Волонтиром, Юрием Демичем, Николаем Караченцевым, Виктором Костецким, Майклом Йорком, Харрисоном Фордом, Робертом Дювалем, Кристофером Аткинсом, Роном Смержаком... Сейчас моя любовь - Михаил Николаевич Трухин, талант которого, по моему личному мнению, затмил всех предыдущих. Уверена, что через пару лет появится ещё кто-то, кто в моих глазах превзойдёт Трухина, ибо нет предела совершенству!

Меня всегда интересовала история как наука, и одно время я всерьёз занималась изучением истории США. Дикий Запад, ковбои, индейцы, рейнджеры... Я даже написала ряд статей, правда работу не закончила, потому что прошло увлечение. Честно говоря, оно прошло не само собой. Меня сильно "достали" современные политические деятели США, и если так можно выразиться, оттолкнули от дальнейших изысканий. Вот от этого момента мне в своём резюме логично перейти на собственные взгляды и убеждения.

Я очень люблю Россию вообще! Современную Россию я люблю ещё больше! Мне нравится мой президент, которого я считаю лучшим президентом. Я считаю правильной внешнюю политику России и её руководителей, и даже спорить не стану с теми, кто думает не так. Меня попросту не интересует мнение людей, которые не любят Россию.

Я терпеть не могу русофобов. Я считаю террористов - террористами, какими бы лозунгами они ни прикрывались. Я убеждена, что гомосексуализм - это психическая болезнь. Я совершенно уверена в том, что в России стало гораздо легче дышать после того, как от неё отсоединились так называемые "союзные республики", которые сейчас сами решают свои проблемы, а не живут за счёт русских.

Я не считаю, что в СССР было хорошо жить, моя собственная память говорит мне об обратном. Зато сейчас, в современной жизни, меня всё устраивает, и я рада тому, что мои сограждане сейчас имеют то, что им необходимо. Я не верю в так называемое "общество потребления", потому что я вижу своими глазами: люди стали лучше, добрее, продавщицы в магазинах улыбаются, а не орут на покупателей, водители вежливо пропускают пешеходов, а после новогодних праздников все, кто пускал фейерверки, тщательно убирают за собой мусор.

Я люблю современных русских людей! И я не люблю тех, кто их ругает.

По поводу общения в сети Интернет.

Я уверена, что сетевое общение должно строиться на принципах взаимной симпатии и доброжелательности. Никакие нападки, ругань и наезды тут неприемлемы. Точно так же, как и в реальной жизни. Так же я считаю недопустимыми попытки навязывания своего мнения кому бы то ни было в агрессивной форме, и призываю не навязывать чьё бы то ни было мнение мне. Заметьте, что высказать свои соображения - это одно, а с пеной у рта доказывать другому человеку, что он не прав - совсем другое.

Меня бесполезно переубеждать, если я в чём-то уверена. Меня бессмысленно оскорблять или пытаться задеть - я считаю подобные попытки глупостью оскорбляющего, и не реагирую. В лучшем случае, если меня задевают на моём ресурсе - я удаляю оскорбительные сообщения, в худшем, на чужом ресурсе - подобные сообщения остаются висеть, дабы ещё кто-то убедился в глупости оскорбляющего. Согласитесь, чужая агрессия и ругань чаще отталкивает от того, кто их проявляет, а вовсе не от предмета, на который эта агрессия и ругань направлены.

В общем, давайте жить дружно - и будет нам счастье.

Октябрь 2016.