Лоскутки. Про то, что было

1. Масленица

Официально наша масленица называлась «Проводы Зимы».

Насколько я могу судить, расцвет сего ежегодного действа пришелся на 70-ые. В центре села перед Домом Культуры загодя ставили столб с поперечиной для крепления приза на самой макушке. Готовили сцену для речей и место для перетягивания каната. На краю площади устанавливали бревенчатые «козлы»; оседлав их в праздник, два наездника должны были лупить друг друга большими подушками – пока один не валился на землю.

Кульминацией действа – на наш мальчишечий взгляд – был проезд трех богатырей: ряженых в кольчуги мужиков на богатырских конях (сейчас думается, что это были владимирские тяжеловозы). Уж не знаю, как связаны проводы зимы с Ильей, Алешей и Добрыней, но – факт! – укомплектованные мечами, копьями и щитами богатыри мне запомнились сильней, чем уличные блины, катание на расписных санях, сжигание чучела и бои подушками (они – на втором месте).

В 80-ые праздник стал хиреть. Количество богатырей уменьшилось, потом они и вовсе перестали появляться. Бои подушками тоже ушли в небытие. Конкурс со столбом остался, но после того, как все вывешенные призы стал собирать пьяненький электрик с железными когтями на ногах – веселым и интригующим это зрелище уже было не назвать...

Но зато какие масленичные костры устраивали мы в 80-ые!

Отцы у нас были шоферами и механизаторами. В полукилометре от наших улиц располагался полигон, где стояла всякая разная сельхозтехника. Вот оттуда-то – с полигона – еще по зиме, за месяц до масленицы мы и катали брошенные покрышки. А то и не покрышки, а целые колёса – и потом бортовали их, ломами и деревянными черенками сковыривая с металлических дисков истёртую резину.

Особенно много возни было с задними колесами от всяких МТЗ и ЮМЗ – попробуй тягу такую подними, выровняй, да кати по дороге так, чтобы в кювет не уехало – оттуда уже можно и не достать. Счастье было, если удавалось разжиться широкой резиной от Т-150 или К-700. Втроем, впятером облепливали шину – и доставляли к месту, где складировалось резиновое топливо для «масленицы»…

Родители, порой, помогали. Шины они не катали – не по статусу. Но могли при случае закинуть старую резину в телегу и выгрузить у кустов: «Забирайте, пацаны!»

Почему у кустов? Потому что колеса приходилось прятать. Село у нас хоть и небольшое, но делилось на райончики: «сельхозтехника» свою масленицу делала, «мелиорация» – свою. Соревновались – у кого костёр больше будет. Вот и подворовывали резину из чужих схронов – а где ее еще взять, если к проводам зимы не то что на полигоне – ни на обочинах, ни на свалках колёс уже не найти – всё подчистила молодежь, перетащила в укромные места за окружной дорогой…

Тридцать-сорок шин – это считалось нормой, стандартом. Меньше, как бы, не так интересно жечь.

Однажды, помню, набрали мы аж девяносто разнокалиберных покрышек. А у кого-то, по слухам, было больше ста двадцати...

За день или за два до масленицы начинали складывать шины и колеса (не все удавалось разбортовать) в пирамиду. Выходила она выше человеческого роста, в несколько «колодцев». Та еще работа была! Хочется же повыше сделать. Пыхтишь, громоздишь – а «колодец» кривой вышел, наклонился, да и посыпался… Эх!

Как сложилось всё, построилось – опять переживания – не украли бы! Пирамиду видно издалека, чернеет в поле на снегу. Ходишь к дороге, сам посматриваешь, и друзей потом спрашиваешь: проверял масленицу? Стоит? Не украли? Не упала?

Наконец, близится нужный вечер. Уже все улицы знают – сегодня! Взрослые порой подходят, спрашивают: «Что, мальчишки, когда будете зажигать?» Отвечаем важно: «Да как стемнеет, в одиннадцать…»

Но до одиннадцати еще дотерпеть надо! Соберёмся: «Ну, что, пора? Пошли! Вроде, темно. А пока дойдем, пока разожжем – совсем стемнеет…»

Кто-то дров из поленницы прихватит – своей или соседской, кто-то газет возьмёт, кто-то промасленную ветошь добудет, а кто и настоящий факел смастерит. Но главное – солярка или бензин. У отцов в гаражах запас всегда есть – чуть отольешь – тайком, или с позволения…

Сразу разжечь задубевшую на холоде резину не всегда удается: то горючего мало, приходится за добавкой бежать, то ветер задувает, то еще чего… Издалека видно, как наши огоньки в поле трепещут – так что народ с улиц уже подтягивается, собирается. Кто-то, глядишь, и горючки поднесёт…

Наконец, принялось. Огонь гудит, лезет выше, жирный чёрный дым хоботом ползёт над землёй – далеко тянется, запах на километры чуется. Истоптанный изломанный наст вокруг костра начинает оплывать. Пять, десять, пятнадцать минут – и жар становится нестерпимым, лицо печёт метров за двадцать. Все отступают, глядят, ждут.

Взрослым тоже интересно, пришли со всех улиц, многие с маленькими детьми. Мы чувствуем себя королями – это мы, мы устроили, это наша масленица, вона какая!!

Через полчаса пирамида выгорает, рушится, летят искры свивающимися жгутами – и начинается самая веселуха: пацаны, отворачивая ошпаренные лица, лезут к горящим шинам, обтирают с них сажу голицами. И носятся, играют в догонялки: догнал, мазнул приятеля по щеке, по лбу – куда попал; тот разозлился, отомстил – не просто мазнул, а зажал твою голову под мышкой и всю рожу тебе голицей истёр – и вот уже все как черти чёрные, только глаза красным огнем отсверкивают.

А завтра в школу. Кто-то так черным и придёт – сажа почти не отмывается, держится несколько дней. Но матерям стыдно чумазого сына в школу отправлять, утром будут тереть, скоблить – в класс ребенок придет ободранный, красный, в ссадинах. Уж лучше бы, наверное, чёрным – даже учителя понимают, что это не простая грязь, а так – следы вчерашней забавы…

Развалившаяся масленица догорает. Уже совсем темно. Если повернуться лицом к ночи, выйти из круга света, подняться на пригорок или на дерево влезть – то можно увидеть и другие костры. В Назорном жгут… В Шумятине… А «мелиорация» только запалила свою пирамиду. Махнем к ним потом?..

Час-два – и веселье кончилось. Но теплиться хорошая масленица будет дня два, а то и три.

И уже летом, идя в лес через поле, специально свернешь к кустам и постоишь у выгоревшего пятака, где свернулся мотками проволочный корд, рассыпающийся в пальцах рыжей пылью – скелеты сгоревших покрышек, ржавый прах масленицы…

2. Утопленник

На селе тонут много. Осенью -- в тонкий лёд. По весне -- когда лёд обманчив. Летом -- без всякого льда, в жару.

Я сам однажды зимой ухнул в заледеневшую прорубь, не заметив её под свежим снегом. Вымок по грудь, но выбрался без посторонней помощи, домой прибежал и даже не простыл.

Но сейчас не о том...

В селе Лазарцево-Фомино есть большой пруд. Это сейчас он весь зарос так, что к воде не подойти. А раньше по его берегу гуляли парочки и большие компании, здесь купались и полоскали белье, здесь брали воду для огорода и здесь ловили карасей. За прудом на северной стороне стоял птичник, где работала моя бабушка. Но этого я не застал. Когда меня стали возить в село, птичника уже не было. Все, что от него осталось -- разбитые кирпичные фундаменты и какие-то ржавые остовы непонятно чего. Одна из таких железяк была кем-то оттащена в пруд. Она высовывалась из воды метрах в трех от берега -- причудливый железный короб, похожий на печь-буржуйку. С него здесь ныряли, хотя место для купания было напротив -- на другом берегу, более светлом и тёплом.

Вот утопленник, возможно, тоже собирался понырять...

Мне было лет восемь. Я стоял на дощатых мостках, ловил карасей бамбуковой удочкой -- следил за тонким поплавком, сделанным из гусиного пера и изоленты. Я был занят -- поэтому не обратил внимания, как утопленник прошел по берегу за моей спиной. Кажется, он даже спрашивал у меня что-то. Но что мне взрослые вопросы, когда карась обсасывает мотыля на крючке?..

А минут через пятнадцать рыбалка кончилась. По берегу побежали какие-то люди. Потом еще. Сделалось шумно.

И я как-то понял, что кто-то утонул.

Потом догадался, что утонул тот, кто совсем недавно прошёл позади меня.

А позже я узнал подробности: рядом была гулянка, утопленник был пьян, горяч, отправился освежиться, разделся, забрёл в воду -- и так там и остался.

Когда я пришел к железной нырятельной коробке, его уже вытащили. Он лежал на берегу совсем не страшный. Но на всякий случай я не стал подходить близко.

Помню, меня удивила будничность этой смерти.

Буквально в десяти метрах от меня совершенно беззвучно и очень быстро живой человек стал утопленником. Нас разделяли два ивовых куста. Я ловил карасей, а он глотал воду.

Когда я вернулся в избу и рассказал всё бабушке Лизе, она заохала. Бабушка боялась, что теперь мне приснится мертвец.

А он мне не приснился.

Мне приснился поплавок, прыгающий на водной ряби.

3. Дедовский сундук

У меня было два деда.

Дед Николай жил в Кинешме. Я не часто его видел. Он кололся щетиной. Он угощал вкусной вяленой рыбой. На коже у него была синяя татуировка. А в его городской квартире на трюмо стояла маленькая пластмассовая пальма с пластмассовыми обезьянками и пластмассовыми гроздьями бананов.

Второго деда -- деда Мишу -- я вообще не видел. Он умер до моего рождения. Наверное, можно было бы сказать, что у меня его и не было.

Если бы не сундук.

Сундук стоял в чулане.

О, это было особенное место! Там пахло нагретыми солнцем пылью и досками. Там стояли самодельные березовые лыжи для охоты -- тоже дедовские. Там лежали инструменты -- клещи, молотки, долота -- не удивлюсь, если весь инструмент тоже был самодельным, выкованным в деревенской кузне, где я был однажды, но запомнил лишь жар, духоту и огонь.

Сундук был сердцем чулана. У него была тяжелая крышка. На ней была щеколда. На ней должен был быть замок.

Но -- на наше счастье -- замка не было.

А следовало бы! Потому что в сундуке лежал порох. И гильзы. И дробь. И пули.

А самое интересно, что там лежало -- это рыжие блестящие капсюли в бумажном пакете. Их было много -- нам хватило на пару лет. Не помню, били ли мы их молотком -- наверное, пробовали, как удержаться. Но куда интересней было замять в чашечку капсюля шарик хлебного мякиша, нацепить получившийся заряд на кончик ножа, взять нож за рукоять двумя пальцами, приподнять над полом, выдержать паузу -- и отпустить.

БАХ!

Что там вонючие детские пистоны? Ерундень!..

У моего второго деда -- деда Миши -- был пиратский сундук, в котором можно было прятаться, были громовые капсюли и была разнокалиберная дробь, способная заменить грузила для удочки.

Хоть дед и умер до моего рождения, но он у меня был...

4. "Длинное, зелёное..."

Знаете же загадку "длинное, зеленое, пахнет колбасой"?

Наше "длинное и зеленое" ходило от Ростова Великого (того самого, где снимали "Иван Васильевич меняет профессию"), но туда еще как-то добраться надо было. Поэтому чаще за дефицитными продуктами в Москву снаряжали специальный автобус. Транспорт обычно выделял совхоз. Однако, в рейд на столицу на совхозном ПАЗике отправлялись не только работники совхоза.

Сейчас уже не помню, в какое время он выезжал. Скорей всего, рано утром. А вот то, что возвращался автобус ночью, мне не забыть. Потому что эта ночь превращалась в праздник живота: сосиски, колбасы, сыр, "Московский картофель", шоколадные конфеты -- все можно было попробовать, пока содержимое сумок перекладывалось в холодильник.

И отдельно помнится мороженое...

Вообще, про мороженое стоило бы написать отдельный лоскуток. Мы, сельские дети 70ых-80ых, им были обделены. В нашем селе, как мне помнится, оно появлялось раз в год -- в День Молодежи. Везли его из Иваново, на обычном "каблучке" без всяких холодильников -- с него же и продавали во время гуляний на футбольном поле за Большим прудом. В руки полагалась одна порция -- брикет с двумя вафлями или картонный стаканчик с круглой бумажной нашлепкой. Мороженое начинало таять уже в пути -- никакой сухой лёд не помогал. Так что лакомиться приходилось максимально быстро: мороженое текло на руки, капало на одежду -- но так даже вкуснее было.

В общем, лично для меня мороженое было САМЫМ ГЛАВНЫМ ЛАКОМСТВОМ.

И мне навсегда запомнился простой эмалированный тазик, куда вернувшаяся из Москвы мама вывалила из трехлитровой банки десятка два порций уже почти совсем растаявшего "эскимо".

Густая прохладная масса с хлопьями шоколадной глазури, столовая ложка в руке, глухая ночь... Кажется, одолев этот тазик, я мог бы наестся мороженого на всю жизнь.

Но я не наелся.

До сих пор...

Да, наверное, плохо, когда дети лишены мороженого.

Но если бы оно у меня было, то я точно лишился бы великого детского праздника, что случился со мной однажды ночью, когда я сидел перед тазиком растаявшего в кашу эскимо.

5. Самый простой способ ловли карася

Отец раньше ставил жерлицы на щуку. Это такая самоловная снасть из подручных материалов -- шнур, рогулька, веревка, жердь. Приманкой служит небольшая рыбка -- живец. Например, красный карась из деревенского пруда.

Жерлиц мы ставили много, потому и караси требовались в большом количестве. Ловить их удочкой -- дело долгое и муторное. Можно было черпать рыбку подъемником-"пауком", но такая снасть водилась не у всех. Неплохо карась шел в плетеные верши-"морды", но за вершами надо было присматривать -- их могли обчистить. Или украсть. Или разломать.

Потому карася в пруду мы ловили обычной корзиной-двуручкой. Кажется, это самый простой способ ловить рыбу. Так что "выживальщики" могут взять его на вооружение!

Схема такая: берем на дворе корзину побольше, выбираем на пруду заросшее водорослями место, заходим в воду примерно по пояс, погружаем корзину и максимально быстро протаскиваем ее через водоросли к самому берегу. Потом приподнимаем, руками выкидываем траву, тину, лягушек, пиявок, и выбираем оставшихся в корзине рыбок.

Обычно корзиной орудовал отец, а я стоял на берегу с бидоном, складывал в него пойманных карасиков и вел подсчет добычи.

Взрослый карась в корзину почти не попадался, а вот мелочи размером в палец за один протяг можно было зачерпнуть изрядно -- с десяток.

Не знаю, где отец подсмотрел такой способ ловить малька. Я больше не видел, чтобы кто-то еще добывал карася корзиной. Возможно, это была отцовская придумка. Так или иначе, но проблем с живцом у нас никогда не было.

В итоге почти всю щуку из нашей речушки мы выловили. Но об этом будет уже другой лоскуток.

6. Про голод и самую отвратительную еду

Не верьте людям, которые рассказывают, будто в СССР было всё, и это всё было исключительно вкусное и натуральное.

С продуктами было непросто. Я выше уже написал про дефицитные колбасу и мороженое.

Еще я могу рассказать, например, про пряники-окаменелости из сельмага, которые (буквально) приходилось крушить молотком, так как зубам они не поддавались.

А кому нравилась холодная манная каша с комочками? А кипяченое молоко с пенкой? А серая слизь, вытекающая из-под теста общепитовских пельменей?..

Мой отец не пил совхозное молоко, брезговал, так как работал в совхозе и видел, как это самое молоко получается.

Вот магазинное -- прошедшее через молокозавод -- пил с большим удовольствием. А "свежее из-под коровки" -- никогда!

Однако же, это всё присказка.

Самая отвратительная еда появилась в моей жизни в (нетрудно догадаться!) 90ые -- когда СССР уже не было.

Я только начинал жить самостоятельно, уехал из села в город. В этот период мне доводилось голодать. Но если в институтской общаге почти всегда можно было чем-то перекусить (тайком хлебнуть чужого супа на общей кухне, или внаглую заглянуть на ужин к соседям), то, например, на военных сборах в полях под Селятино найти какой-то дополнительный харч уже не представлялось возможным, а казенного питания критично не хватало.

Тогда -- в полях -- я был так голоден, что ел червивые сухари, пахнущие гуталином.

Мы несколько недель жили в холодных брезентовых палатках. Обедать ходили в столовую соседней воинской части. Однажды вместо хлеба нам выдали ржаные сухари из продрезерва. Они, обработанные консервантом, пролежали положенное количество лет на складах, а когда пришло время обновлять запас, их не выкинули и не скормили свиньям, а отправили в солдатскую столовую.

Я съел один сухарь, второй, третий... Потом показалось дно тарелки. И там -- в крошках -- ворочались белые черви, похожие на опарышей.

Эти сухари мы доели. Только теперь каждый сухарик мы осматривали и обдували.

А вечером этого же дня в лагерь вернулись парни из наряда по кухне. Они притащили целый пакет этих самых сухарей. Уже стемнело, света в палатке не было, хотелось жрать... И мы таскали эти сухари из пакета. И ели их. Вслепую. И плевать было на червей. И на запах консерванта. И на странный -- совсем не хлебный -- вкус.

Было это летом 1994 года.

Но даже не эти сухари были самой отвратительной едой в моей жизни!

В 1995 году я приехал служить в Забайкалье. И первые две недели, пока я не получил первые деньги, пока нас не поставили на довольствие, мне пришлось питаться "анклбэнсом" -- так мы называли картофельное пюре из порошка, которое бодяжили в столовой нашей в/ч. В "анклбэнсе" было отвратительно всё: цвет, вкус, консистенция, запах. Как мы только ни химичили, пытаясь сделать эту гадость хотя бы на чуть съедобней! Ничего не помогало.

А другой еды просто не было. Приходилось давиться жижей поносного цвета. И даже не потому, что очень хотелось есть. А потому, что было понимание -- не съешь хоть что-то, протянешь ноги.

Потом стало легче. Стали давать селёдку, свёклу в банках, пустили в столовую, выдали "подъемные", на которые можно было купить окорочка, хлеб и шоколадные батончики.

Но странной еды хватало и тогда.

Помню, например, солдатскую квашеную капусту, которую мы ели в 1996 году. Её доставали из бетонной ямы за столовой. Фактически это был силос -- в яму закидывали кочаны, сыпали соль, потом вниз спускался солдатик и давил капусту кирзовыми сапогами. Через какое-то время забродившую массу черпали лопатой, набивали в ведро и тащили на кухню...

Было даже вполне съедобно. Если не знать, как этот витаминный салат делался.

7. Как я не стал Билом Гейтсом

Во второй половине 80-ых в СССР стали появляться первые персональные компьютеры. На удивление быстро добралась компьютеризация и до нашего села: кажется, шел 1988 год, когда в нашей средней школе появился целый компьютерный класс -- дюжина ученических компьютеров-терминалов Yamaha MSX, связанных с учительским "сервером". У главной вычислительной машины был цветной монитор и дисковод. Именно с нее на монохромные терминалы загружались Galaga, Vampire Killer, Kung-Fu, Metal Gear, Bomber Man, Knightmare -- игр в комплекте было так много, что, кажется, мы так и не успели их все просмотреть за оставшиеся годы учёбы.

И, конечно, были еще Паскаль и Бэйсик, на которых мы учились программировать...

Чуть позже у меня появился свой собственный компьютер. Уж не помню, где родители его купили и сколько за него отдали. Это был "Апогей БК-01", клон бытового компьютера "Радио 86РК", разработанного сообществом радиолюбителей. "Апогей" подключался к антенному гнезду телевизора. А для сохранения и загрузки программ использовался кассетный магнитофон.

Некоторые мои старшие приятели на тот момент уже имели более продвинутые "Синклеры" с цветной графикой, звуком и кучей доступных игр. В магазинах уже появлялись приставки "Дэнди".

Для "Апогея" же игр было мало. И были они не слишком интересные. Потому почти сразу я стал делал собственные игры.

Сначала я писал их на Бэйсике. Но быстро понял, что это путь в никуда. Поэтому я буквально за полгода освоил язык Ассемблера и разобрался в архитектуре "Апогея". В девятом и десятом классе я наклепал дюжину игрушек. Некоторые получились очень даже приличные. Например, гонки с вертикальным скроллингом, со случайно генерируемой трассой и возрастающей сложностью. Или файтинг beat'em up с горизонтальным скроллингом и десятком разных противников, у каждого из которых была своя уязвимость -- кажется, на клонах "Радио" ничего подобного так и не появилось. Еще была головоломка с роботом-пылесосом, собирающим мусор в комнатах. Стрелялка по монстрам и призракам. Стрелялка по инопланетным кораблям...

Все это великолепие отрисовывалось без графики, конструировалось из стандартных символов и знаков так называемой "псевдографики". Спрайты получались угловатые (куда там современному пиксель-арту!), но тем интересней было вырисовывать какого-нибудь монстра на тетрадном листочке в клеточку.

Естественно, мне хотелось найти единомышленников (владельцы Синклеров подсмеивались надо мной и моим советским компьютером). И в какой-то момент (уже не помню как) в руки мне попался каталог со списками игр для основных "платформ", существовавших в то время. Были в каталоге и игры для "Апогея". А еще там было предложение о сотрудничестве...

Я понял, что могу подзаработать. Игры-то уже были сделаны! Осталось только каждую переписать на отдельную кассету, составить описание, заполнить анкету, вложить конверт для обратной связи...

И вот тут начались сложности.

Кассеты были ценны. Купить их было не так и просто. Описание надо было печатать на машинке. А где ж ее взять? Потом потерялась анкета, надо было как-то искать координаты этого кооператива, торгующего играми на территории всего СССР... Интернета-то не было!

В общем, не заладился у меня бизнес.

А сейчас думаю, что жизнь могла бы сложиться совсем иначе, если бы я тогда собрался да и отправил посылку с десятком своих кассет. Клонов "Радио 86 РК" выпущено было много. Программ для них было мало. Спрос на игры был большой. Вполне возможно, что я и вправду смог бы тогда заработать приличных для нашего села денег. А там, возможно, переключился бы на Спектрум, на PC... Глядишь, стал бы если не Билом Гейтсом, то Алексеем Пажитновым...

"Апогей" мой и сейчас валяется где-то в сарае. Программы, конечно, пропали. Жалко!

Но все было не зря. Благодаря своему увлечению я в институте щелкал задачки по программированию даже не как орехи, а как семечки.

А еще на собеседованиях с эйчарами я иногда говорю, что в геймдеве работаю с 1988 года.

Кажется, это идет мне скорей в минус, чем в плюс... Но так сложно удержаться!

8. Как мы убили реку

Мой отец был заядлый рыболов. Вот только рыбачить у нас негде, а ловить -- можно сказать, что некого. Доступней всего были деревенские пруды. Добыча там -- мелкий красный карась; если в ладонь, уже радость. Чуть подальше -- маленькая речка Ухтома. В верхнем течении она течет по лесу, местами ее можно перепрыгнуть, почти везде можно в брод перейти. На солидный трофей можно рассчитывать разве только в ямах-"бочагах". Но даже там выудить что-то больше килограмма весом -- удача, которой можно целый год хвастать. Тем более, что удить-то особо было и нечем -- в то время, о котором я сейчас рассказываю. Одинарные крючки среднего размера мы еще как-то где-то добывали (хотя я порой и мастерил их из бабушкиных булавок), а вот леску не ходовых калибров, удилища, безынерционные катушки, заводные кольца, вертлюги, нормальные поплавки -- это можно было достать разве только в городе.

Так что жила рыба в наших водоемах относительно беззаботно. Пока отец не начал мастерить жерлицы...

Жерлица -- снасть самоловная. В берег втыкается трехметровый шест. К свободному концу подвязывается рогулька, вырезанная из любой подходящей ветки. На рогульку "восьмеркой" наматывается шнур или леска с крючком и грузилом, фиксируется в расщепе. Приманка -- маленькая рыбка-"живец". Он леску выдернуть из расщепа не может, болтается себе на крючке, плавает кругами, дразнит щуку -- а вот эта хищница при поклевке так дёргает, что разматывает с рогульки всю леску, а порой и жердь утаскивает.

На первых жерлицах вместо толстой лески (ну не было ее!) мы использовали обычную "карасёвую" леску, сложенную вчетверо и увязанную узлами. Крючков-тройников мы тогда и не видели, двойники были в дефиците. Поводки не ставили -- их можно было делать из гитарных струн, но где струны, и где наша деревня...

В общем, ловилась щука посредственно. Можно сказать, мы ее подкармливали, а не ловили. Приходили на реку, выставляли на русле десятка два жерлиц, останавливались где-нибудь лагерем, костер разводили. Раз в час обходили снасти, проверяли, меняли живцов при необходимости. Чтобы не скучать, удочкой дергали мелочь: плотву и окуньков. В сумерках отправлялись в деревню на ночлег, чтобы рано утром -- до выгона скотины -- вернуться к выставленным снастям...

До сих пор помню то волнующее чувство, когда ты подходишь к бочагу, и высматриваешь издалека: размоталась леска, ушла в кувшинки? натянулась или провисла? качается ли жердь?.. Ух, качнулась! Есть!!

Но чаще щука просто сдергивала карася с крючка. Или, наколовшись, бросала его, пожеванного.

Однако, мы быстро копили опыт. Экспериментально выяснили, как лучше цеплять живца. Разведали все щучьи места.

И самое главное: у нас стали появляться нормальные снасти. Рогульки мы по-прежнему резали из кустов, но мотали на них надежный капроновый шнур, ставили хорошие крючки.

Щука теперь засекалась куда чаще, чем раньше.

А я еще увлекся спиннингом, и отца к этому делу приохотил.

О, эти деревенские спиннинги! Двухметровая палка из орешника, ошкуренная, просушенная и пропитанная олифой -- совершенно не гнущаяся. Кольца, самолично скрученные из алюминиевой проволоки и примотанные к палке изолентой. Инерционная визжащая катушка, которую надо умело притормаживать пальцем, чтобы не допустить "бороды". Самодельные блёсны... Нет, водились и покупные, но их было жалко терять при зацепах. Поэтому чаще использовали колебалки, сделанные из ложек и полосок меди.

В общем, как только появилась возможность покупать нормальную леску и крючки, щуке в нашей речушке пришлось туго. И буквально за несколько лет мы выловили ее почти всю...

Кто-то, возможно, скажет, что это невозможно. Рыба всегда зайдет снизу.

Но с нашей рекой это не работало, так как ниже по течению стояла плотина крахмального завода. И дело даже не в том, что она перегораживала русло. А в том, что за плотиной река была вытравлена стоками.

Вот и получается, что мы своими спиннингами и жерлицами убили реку -- вывели всю крупную рыбу на единственном участке, где она водилась. Да, не мы одни рыбачили в тех местах. Но все же это была "наша река" -- чаще нас там никто не бывал, и больше нас там никто не ловил...

Сейчас "наша река" изменилась до неузнаваемости. Я навещал ее лет пятнадцать назад -- шел по глухому лесу, ориентируясь исключительно по навигатору, так как ни дорог, ни знакомых ориентиров не осталось -- всё заросло, забуреломилось. И заболотилось. Бобры понастроили плотин, и речка разлилась -- в конце пути я долго брел по пояс в воде, прощупывая дно жердью, пытаясь понять, где же тут может быть русло. Нашел. Но так и не понял, на какой участок вышел -- а ведь раньше я тут каждый поворот знал, каждый бочаг, каждую отмель и быстринку.

Речка стала совсем другая.

И крахмального завода внизу больше нет. Поэтому рыба в реке опять появилась. И стало ее даже больше, чем было в СССР. И я ее опять ловлю -- только в других местах. И снасти у меня удобные, красивые, добычливые -- совсем не такие, как раньше. Но почти всё пойманное я теперь отпускаю. И жерлиц не ставлю.

Потому что хорошо помню, как мы с отцом однажды убили реку...

9. Как я едва не умер – 1

В детстве я несколько раз едва не умер.

В годовалом возрасте я подавился сырником. Мама в тот день уехала на работу, а оставшийся хозяйствовать отец вместо обычной и привычной малышковой пищи сунул мне то, что оказалось под рукой. Я уже посинел, перепугав родителя, но вдруг вернувшаяся домой мама пальцем выскребла злосчастный размякший сырник и дала мне прокашляться.

Эпизод этот мал, так что отдельного лоскутка их него не получится. Да и, понятное дело, сам я ничего из того периода жизни не помню. А потому расскажу про другой случай...

Было это зимой. Год точно не назову, но учился я классе в пятом, наверное. В первой половине 80ых в нашем селе активно начали строить разное жилье. Вот на пустыре, где строилась панельная трехэтажка, всё и произошло...

Я катался на новых лыжах. Днем щедро насыпало свежего снега, и лыжи тонули. Из снега выглядывали только самые мыски загнутых лыжных концов. Было занятно смотреть, как они взрезают целину в метре перед тобой -- шаг, шаг, шаг...

Из-за кучи земли, вынутой из котлована, выбежал пёс. Я его знал, знал его хозяев. Вот кличку сейчас не помню, но почему-то кажется, что он тоже был Мишкой. Вряд ли этот здоровенный кобель был породистый, но, думаю, настоящий собачник мог бы в нем углядеть признаки то ли мастифа, то ли сенбернара. А еще он был альбинос.

Мишку (пусть все же будет Мишкой) очень заинтересовали острые мыски лыж, режущие снег. Он наскакивал на них, хватал слюнявой пастью, отбегал и прыгал вокруг меня. Идти нормально на лыжах я уже не мог. Идти без лыж было проблемно -- снега на пустыре намело изрядно.

А Мишка так разыгрался, что начал прихватывать зубами и меня. Он прыгал вокруг -- и шутливо атаковал. Только с каждым разом его атаки становились все меньше похожими на игру.

Темнело. Вокруг никого. До дома оставался где-то километр через картофельные участки. Здоровенный дурной пёс рычал, не давал ни идти, ни стоять, и укусы его становились все ощутимей...

Я все же дошел, спасся. Когда Мишка прыгал на меня, я совал в его пасть кулак в толстой варежке и успевал сделать несколько шагов. Он отскаивал, я выжидал. Иногда он сбивал меня с ног. Я вставал. Он опять прыгал -- я совал варежку в слюнявую зубастую пасть и одолевал еще метр снежной целины...

Лыжи с обгрызенными мысками, кажется, и сейчас лежат где-то в сарае.

А прием с пиханием кулака в собачью пасть мне однажды пригодился еще раз.

К Мишке, кстати, у меня претензий не было. Я и ребенком понимал, что пёс не желал мне зла. Хотел бы загрызть, сделал бы это вмиг. Он потом пару раз на рыбалку за нами увязывался, бежал за велосипедами девять километров, ночевал в деревне, запертый во дворе. Здоровый, как теленок!

Кончил он плохо -- под колесами машины. Может, его специально сбили. А может он опять поиграть захотел.

Мало какая домашняя животина доживает на селе до старости.

А уж дурная -- и подавно...

10. Как я научился читать

Рыбалка -- увлечение, которое идет со мной всю жизнь. Я даже читать учился по классической книжке Сабанеева "Жизнь и ловля пресноводных рыб". И это одно из немногих моих воспоминаний дошкольного возраста.

Помню: буквы я уже знал, а вот складывать в слова их не умел.

Помню: мы уже в новом щитовом доме на улице Молодежной, куда переехали из совхозного барака; сидим в большой комнате, и родители тычут пальцем в открытую книжку, водят по заголовку, выделенному жирным шрифтом, спрашивают: "Какие тут буквы?"

Помню: я называю эти буквы: "Щэ", "У", "Кэ", "А", но в слово они у меня не складываются.

Помню, мне подсказывают: "Говори их быстро". И я ускоряюсь: "ще"-"у"-"кэ"-"а", "ще"-"у"-"кэ"-"а", "щеу"-"кэа"...

И вдруг -- помню! -- вот оно: "ЩУКА!" -- в голове как перещелкнуло (переЩУКнуло) что-то. Восторг, удивление, осознание: "Я могу читать!"...

Не уверен, что многие помнят момент, как они научились читать. У большинства, наверное, первое прочитанное слово -- слово "мама".

А у меня вот "щука".

А книжку Сабанеева потом родственники из Кинешмы взяли почитать и не вернули. В советское время -- обычное дело с книжками.

11. Политинформатор: стремительная карьера и крах

В старших классах у советских школьников была такая повинность -- проводить политинформации. Боюсь наврать, но у нас, кажется, они проходили в пятницу утром. Классный руководитель загодя назначала ответственного -- и этот несчастный должен был проштудировать газеты за неделю и пересказать их содержание зевающим соратникам по парте.

Никто не любил это скучнейшее мероприятие. Пока однажды политинформатором не назначили меня...

СССР доживал последние годы, но мы о том не знали. В Москве помимо прочего проходили какие-то очередные мероприятия, связанные с дружественной нам Индией. Им-то и был посвящен мой основной доклад. Но, понимая, что скучный официоз надо чем-то разбавить, я решил завершить доклад рассказом об индийских йогах.

Это был успех! Кажется, я стал первым политинформатором в нашей сельской школе, кому пришлось отвечать на вопросы аудитории.

Не удивительно, что мне предложили провести и следующее мероприятие. Я согласился, уже прикидывая, какую тему выбрать для ударного финала... Не уверен, но, кажется, вторая политинформация была посвящена Китаю, и завершал ее доклад об у-шу, инь-ян и прочем цигуне...

Надо сказать, что на конец 80ых пришелся пик увлечений всякой мистикой и эзотерикой. Статьи про НЛО и снежного человека публиковали серьезные издания. Чуть позже появился журнал "Знак вопроса", где писали про экстрасенсов, полтергейст, астрологию и бессмертие. В общем, материала для докладов у меня обнаружилось много -- на месяцы вперед. Надо было только как-то связывать "потусторонние" темы с текущей политической ситуацией... Впрочем, вскоре я перестал париться насчет этого.

Моя карьера докладчика стремительно пошла в гору. На мои "политинформации" приходили чужие учителя. Одноклассники спрашивали, о чем я расскажу в следующий раз . Мои доклады пересказывали в школьных коридорах: про снежного человека, Лохнесское чудовище, лозоходство, Тунгусский метеорит, гаитянских зомби, Бермудский треугольник, "барабашку", шаровые молнии, феномен самовозгорания...

Но в какой-то момент классный руководитель вдруг осознала, что политики в моей "политинформации" не осталось. Она вызвала меня "на ковёр". Сказала, что так нельзя. И заменила меня другим человеком, который, как положено, стал по пятницам рассказывать про Гласность, Рональда Рейгана, ГДР, разоружение...

...Несколько лет назад мы собирались школьным выпуском. Кто-то подошел ко мне и стал вспоминать, какой классный я был политинформатор. А я, честно сказать, уж и подзабыл об этих эпизодах. Но -- смотри ж ты! -- люди помнят, хоть и прошло тридцать лет. Приятно!

И вот тут напрашивается какой-то вывод. Так и хочется вывести из этой истории какую-нибудь мораль... Но я не стану! А лучше расскажу вам про полтергейст в московской "хрущовке"...

(Нет, не расскажу. Это шутка)

12. Портрет со звёздами

Разбирая старые (бумажные!) фотографии, нашел фото со старлейевскими погонами и вспомнил, как оно было сделано. Шел 1996 год. Я служил в Сосновом Бору под Улан-Удэ, в так называемой "монголке" или "монгольской бригаде". Чем мы там занимались, наверное, рассказывать нельзя и сейчас. Но желающие могут полистать книжку "Турист" -- там в самом начале (в бесплатных главах) очень многое списано с нашей в/ч...

Но вернусь к фотопортрету.

Однажды нам для какой-то надобности (кажется, в личное дело) велели срочно сделать фото в парадной или повседневной форме одежды. Но — вот незадача! — у "пиджаков" (т.е., офицеров после гражданского ВУЗа, к коим я и относился) была только полевая песочная форма. Для пошива "повседневки" выдавали ткань, но так как служить нам следовало всего-то два года, то мы просто забили на пошив и всю службу проходили в полёвке. Но фото-то делать надо! Да побыстрее!.. И выход нашелся. Мы позаимствовали форму у кадрового товарища (кажется, у Вадика Лисового, нашего знаменосца) и поочередно все в ней перефотографировались, устроив в фотоателье массовый сеанс лейтенантского стриптиза — на радость работающим по соседству парикмахершам.

Сэкономленные отрезы ткани я потом увёз маме в село. И два комплекта сэкономленной "полёвки", в которой еще лет десять ходил в леса, пока не раздобрел.

К полевой песочной форме я так привык, что периодически покупаю новые комплекты в Военторге. Хожу в таком костюме и на сплавы, и за грибами, да и просто в лес. У нее очень удачный цвет и фактура -- на этой ткани отлично видно клещей.

Еще из армии я привез берцы -- но на гражданке я их почти не носил, очень уж тяжелые и дубовые были.

А вот портупея мне служит до сих пор. И где-то валяются офицерский планшет и плащ-накидка. Если первый мне так и не пригодился, взял его из жадности (как и списанный телефонный аппарат ТА-57, который потом кому-то продал), то плащ-накидка очень пригодилась, когда мои маленькие дети приучались спать без памперсов.

Дети выросли, а плащ как новый. Вполне еще и для внуков сгодится.

13. Про смерч и бурю

Смерч 1984 года в Иваново, наверное, можно назвать событием не просто заметным и известным, но и историческим. Случился он 9 июня 1984 года. Я закончил четвертый класс, и тот день мне запомнился, хотя, честно говоря, ничего особенного со мной как будто бы и не произошло.

Как раз начались каникулы. Я был у бабушки в деревне (в селе Лазарцево-Фомино), сидел в избе. Помню, как сильно потемнело днем, как мощный ветер бил в окна и выл в печной трубе.

Утром уже всё было спокойно, я пошел рыбачить на большой пруд -- а он был весь густо завален ветками растущих на берегах вётел.

Потом стали приходить новости -- сначала кто-то рассказал, что в соседнем Плакидине на одном доме снесло крышу. Позже я видел тот дом -- крышу не унесло, она словно бы сползла со сруба и лежала, подпирая стену, -- так я помню.

А потом я услышал разговоры взрослых: про коров, заброшенных на кладбищенские ограды, про машины, пробитые ветками, словно пулями, про людей, унесенных бурей неведомо куда. Новости распространялись слухами. Интернета, понятное дело, не было, но по радио, кажется, тоже не очень про это рассказывали.

Позже мы поехали в Кинешму -- на мамину родину -- и в пути я видел кое-какие следы прошедшего смерча: вывалы деревьев, ободранные здания. Кажется, отец показывал мне все это через стекло автобуса.

Не скажу, что этот смерч как-то сильно меня напугал, но вьющийся между небом и землей хобот стал довольно часто появляться в моих кошмарах.

И все же куда сильней мне запомнилась другая летняя буря. Я был уже старшеклассником. Мы с отцом ловили щук в маленькой Ухтоме. И непогода застигла нас на реке. Сначала мы думали укрыться в лесу, но когда ветер начал ломать растущие по берегам ольховые деревья, стало ясно, что надо бежать в деревню -- как раз в Плакидино, где жила отцова тётка -- Манефа Андреевна (про нее бы надо написать отдельный лоскуток).

От реки до деревни выходило полтора километра через болотистый луг. Встречный ветер был такой сильный, что в движении приходилось наклоняться. Но хуже ветра был град. Не очень крупный, наверное, в ноготь взрослого человека -- но даже такие градины, разогнанные ветром почти горизонтально, били словно брошенные камни.

С нами был рыжий коротколапый пёс Мишка. И я тогда единственный раз в жизни видел, как скулящая собака пытается бежать хвостом вперёд, спасая чувствительную морду.

Сам я прикрывал лицо проволочным садком для рыбы.

Мы вошли в деревню продрогшие и насквозь промокшие.

И там буря кончилась.

14. Кони педальные

Велосипед на селе -- вещь незаменимая. Всё мое детство прошло с велосипедом. Помню, как отец учил меня кататься на взрослой "Десне": пускал под горку, придерживал за багажник, подсказывал поворачивать руль в ту сторону, куда падаешь... Методика, конечно, спорная, но она сработала -- вихляя, я сначала научился удерживать велосипед от падения, а потом уже поехал прямо...

Сейчас не помню, какой велосипед у меня был первым. Точно, не складной, значит не "Салют" и не "Кама". Возможно, горьковский "Школьник"? Или шауляйский "Орленок"?.. Очень смутно помню свой подростковый велосипед и его судьбу. Видимо потому, что я почти разу пересел на большую зеленую "Десну".

Сразу оговорюсь, что "Дёсен" у нас было много. Потому что: во-первых, у каждого члена семьи был свой личный велосипед, отрегулированный под рост хозяина; во-вторых, такой транспорт вне городского асфальта довольно быстро ломался, а найти редкие запчасти в селе было не просто -- порой проще оказывалось купить новый велосипед, а старый оставить в качестве донора. Ну и в-третьих, "велики" вечно куда-то пропадали, их воровали -- волей-неволей, приходилось обновлять семейный велопарк. В начале 90ых, помню, за один летний месяц у нас увели сразу три велосипеда -- просто от дома, из-за забора. С той поры осталась привычка завозить велосипед на ночь в сарай или хотя бы ставить так, чтобы с улицы его не было видно...

Вспоминать про велосипеды я могу долго. Про то, как однажды цепь зажевала штанину, и я свалился в глубокий кювет, да так неудачно, что при любом шевелении сползал по крутому склону к канаве с водой -- мог бы в ней и утонуть, но меня тогда спасли проезжавшие мимо военные (решили, должно быть, что кто-то сбил мальчишку)... Про то, как в чужих деревнях на проезжающих велосипедистов сбегались собаки, и приходилось на полном ходу задирать ноги повыше -- пока в продаже не появились петарды... Про то как бились о вилку колеса трехлитровые банки с квасом и молоком, висящие на руле в авоське... Про тракторные катафоты, трещётки из почтовых открыток, цветную проволоку на спицах и прочие колхозные украшения... Про бельевые прищепки, езду без рук, "динамки" и фары, катание под рамой...

Во второй половине 90ых (год точно не помню) я сделал то, чем по сей день немного горжусь и чем часто хвастаюсь: я проехал на велосипеде сто километров за один присест. По нынешним меркам -- так себе достижение. Велотуристы и больше накатывают. Но я-то не был велотуристом! И велосипед был самый простой, старый -- без переключения скоростей, без шоссейного руля -- бэушная перекрашенная "Десна" (возможно, ворованная). Это неказистое транспортное средство я купил по просьбе родителей на рынке в Иваново -- так было дешевле. И мне надо было каким-то образом переправить велосипед в родное село. Вот я и решил доставить покупку самоходом: выехал рано утром, прокатил первые тридцать километров (до Тейково), понял, что маршрут вполне посильный -- и к вечеру пришел к финишу. Даже особо не устал, только задницу намял скрипучим седлом. А вот велосипед пробега не выдержал -- где-то на полути у него захрустела "каретка", потом она развалилась, и последние километры мне пришлось идти пешком...

Позже отец поменял подшипники, намертво заварил "каретку" -- и велосипед ездил еще лет десять, пока не развалился окончательно. Точно не вспомню, но отца, он, кажется, пережил...

15. Про хоккей, или Как я едва не умер - 2

Хоккеем я не увлекался. Но остаться вне этой темы в 80ые было почти невозможно: не так уж и давно завершилась знаменитая суперсерия игр СССР-Канада, в 1984 шли Олимпийские игры, в 86 был Чемпионат мира, в 87 -- Кубок Канады... Фетисов, Касатонов, Харламов, Мальцев -- мы не просто знали эти фамилии, мы сами становились этими хоккеистами во время своих игр. Мне досталась роль Валерия Каменского.

Никаких хоккейных коробок или катков в нашем селе не было. Матчи обычно проходили на прудах, а потому пацаны очень ждали первых заморозков, и потом ходили "пробовать" лёд -- достаточно ли он толстый, держит ли вес, пробивается ли ногой. Прудов в селе было много, и мы обменивались новостями: на Банном играть еще нельзя, а вот на Мойке лед хоть и трещит, но держит. Играть на тонком льду было страшно, но это был самый хороший лёд -- прозрачный, ровный, красивый.

А потом начинались снегопады, случались оттепели -- и лед портился.

За катками ухаживали сами: чистили снег лопатами и самодельными щитами, ровняли снежные брустверы, сколачивали хоккейные ворота, следили, чтобы никто на площадке не безобразил. Сами делали экипировку. Особенно старались вратари: мастерили щитки из фанеры и старых фуфаек, перчатки-ловушки из ватных варежек и дермантина, маски из папье-маше. Коньки покупали, но это был дефицит. Кто-то играл в валенках, кто-то подвязывал "снегурки", и только хоккейная элита выходила на лёд в полноценных ботинках на шнуровке.

Клюшки тоже покупались, но практически всегда дорабатывались. Как минимум, перо надо было обмотать тканевой изолентой. Очень ценились стеклопластиковые клюшки -- но их было практически не достать. На втором месте по ценности шли клюшки с изогнутым пером. Ну а самыми ходовыми и наименнее ценными были обычные прямые "деревяшки" с надписями "Хоккей", "Союз", "KOHO".

Сломанные клюшки не выбрасывались. Перо аккуратно отпиливалось, а на его место болтами прикручивалось новое самодельное перо. Однажды кто-то сообразил, что лучшие перья для клюшек получаются из спинок школьных стульев -- там и фанера толстая, прочная, и изгиб подходящий. Так начался повальный школьный вандализм -- спинки отрывали, прятали в портфелях, выносили из школы. Треть стульев в классах стояла без спинок! Зато у всех появились клюшки с "загибом", позволяющие делать мощные щелчки и точные броски...

С хоккеем связан еще один случай, когда я, наверное, мог бы погибнуть.

Однажды морозным днем после небольшого снегопада я проходил мимо нашего пруда и увидел, что кто-то накидал ледяных глыб прямо на середину хоккейной площадки. Лед был припорошен снегом, поэтому я не заметил опасности -- подошел к глыбам, стал их отбивать, чтобы выбросить -- и провалился в ледяную воду.

Оказалось, что какой-то взрослый идиот вырубил в центре катка прорубь для полоскания белья, а вынутые куски льда выложил по ее краям. Морозец прихватил воду, снег замаскировал прорубь -- и получилась ловушка, в которуя и угодил.

Хорошо, что я не ушел в воду с головой. Как-то -- не помню как именно -- я выполз из воды на лед. И мокрый побежал домой -- переодеваться, сушиться и греться.

Хорошо, что дом был не очень далеко -- я даже почти не замерз.

И не заболел.

16. Лизавета и Манефа

Вы верите в гороскопы? Верите в то, что время рождения человека влияет на его судьбу, определяет его дальнейшую жизнь?..

Близнецы Манефа и Лизавета появились на свет в один день, с минимальной разницей во времени. Лизавета -- моя бабушка, мать моего отца. Манефа, соответственно, её сестра.

Лизавета (Елизавета Андреевна) всю жизнь провела в деревне, она редко выезжала за границу района, работала птичницей в колхозе. После войны вышла замуж, родила двух детей. Умерла от онкологии в 80ые, по нынешним временам еще не старая.

Манефа тоже жила в деревне. Но... В войну ее призвали в армию. На фронт она не попала. Направили Маню в ПВО, охранять Москву от налётов -- в "воздушное наблюдение и оповещение связи". Она рассказывала: "В землянке нас было четыре девушки. Дежурили по двое. Одна вела наблюдение за небом, и, если появлялся самолёт (свой или чужой), сразу же нужно было сообщить об этом по телефону. А у телефона дежурила вторая. Потом мы менялись. Наша пара шла отдыхать, а на смену нам выходили отдохнувшие..."

Отвоевав, Манефа осталась в Москве. Какое-то время работала прислугой у известного революционера и политического деятеля Глеба Максимилиановича Кржижановского. Она как-то рассказывала мне про эту семью. И я запомнил забавный факт: жена Кржижановского в быту называла мужа "Глибасенькой". Знают ли об этом библиографы Глеба Максимилиановича?.. В Москве Манефе не понравилось, и вскоре она вернулась в родную деревню. Насколько я знаю, мой дед, вернувшийся домой из немецкого плена, выбирал, на какой из сестер жениться. Выбрал Лизу, а Маню "забраковал", так как она воевала.

Замуж Манефа так и не вышла, но ребенка родила -- дочку. В 1988 году получила Орден Отечественной войны II степени. Мы с отцом иногда ночевали у нее в деревне Плакидино, когда приезжали в те края на рыбалку. Потом баба Маня переехала в село Исаевское, и жила там еще долго: встретила 90 лет, намного пережила свою сестру, видела и Перестройку, и 90ые, и пост-Ельцинские времена. Я -- уже со своими детьми -- изредка ее навещал...

Сейчас Лизавета и Манефа лежат на одном кладбище. Родились вместе, вместе похоронены. Но такие разные судьбы и жизни!

Вот потому-то ни в какие в гороскопы я никогда не верил и не верю..

17. Как я видел старт ядерного апокалипсиса

Не секрет, что в лесах на западе Ивановской области было много так называемых "точек" -- военных объектов с шахтами, где на боевом дежурстве стояли советские межконтитнентальные ракеты. Вокруг каждого такого объекта располагалось несколько линий охраны и защиты. Про них ходили всякие байки: мол, в земле скрыты специальные сенсоры, реагирующие на приближение человека, к рядам колючей проволоки подведён ток, а в траве на подступах к "точке" скрываются растяжки с сигнальными ракетами. Поговаривали, что служащие здесь солдатики разнообразят свой стол мясом лосей и кабанов, застрявших в проволочной "егозе". Рассказывали про застреленных грибников, зашедших куда не следует, про совхозных пьяных шоферов, случайно заехавших на ЗиЛе или ГАЗоне за шлагбаум "точки" и угодивших под пулеметный огонь... В правдивости этих рассказов мы сомневались, но от охраняемых мест все же старались держаться подальше. Расположение окрестных "точек" всем было хорошо известно: классе в 6-7 мы уже неплохо знали местность и довольно далеко уходили в леса: за грибами, за орехами, на заброшенные карьеры -- рыбачить или купаться. Без взрослых, конечно же. Это сейчас в тех местах легко заблудиться: лесные дороги и просеки заросли, поля исчезли, деревни вымерли. А раньше везде велась какая-то человечья деятельность -- куда ни пойди, обязательно к какому-нибудь ориентиру да выйдешь.

И военные "точки", кстати, тоже были такими ориентирами. Как и лесные дороги, ведущие к ним.

По этим дорогам возили солдат.

Не знаю, как часто меняли людей на "точках", но несколько раз в год по окружной дороге мимо нашего села проезжала колонна армейских машин. Мы -- мальчишки -- издалека распознав рев военных грузовиков, мчались к дороге и выстраивались у обочины. Когда "камазы" и "шишиги" проезжали мимо, мы вскидывали руки к вискам, тянулись по стойке "смирно"; кто-нибудь кричал "ура!"

Солдатики улыбались, махали руками, кидали что-нибудь из высоких кузовов: кокарды, стреляные гильзы, петличные эмблемки с погон -- великие мальчишечьи ценности...

Во второй половине 80ых (могу ошибиться, но предполагаю, что это был 1988 год) все точки в наших лесах были уничтожены. Ценную технику и солдат вывезли, шахты взорвали. Но перед этим стоящие на дежурстве ракеты были отстреляны. И я помню, как это было.

Наш дом вздрогнул, где-то что-то мощно бухнуло, зазвенели, задребезжали оконные стекла. Я выбежал на улицу. В небе на западной стороне -- не так уж и высоко, не так уж и быстро -- летела ракета. Она ушла к Северному Полюсу, а я ушел заниматься своими делами. Всё было как-то буднично, поэтому воспоминание получилось стёртое, блеклое... Тем не менее, я иногда хвастаюсь, что видел, как мог бы начаться ядерный апокалипсис, лично наблюдал пуск межконтинентальных ракет, способных нести ядерный заряд.

Уже много позже -- лет через пять после пуска ракет -- мы с отцом посетили ближайшую к нам заброшенную "точку", осмотрели взорванную шахту (взрыв был такой силы, что железобетонную "крышку" шахты отбросило метров на сорок в лес), заглянули в помещения. Почти все уже было разграблено, растащено, разбито. Я забрался в тесную цилиндрическую башенку над крышей караулки -- это была позиция пулеметчика; здесь к стене крепился металлический рельс, а по нему ходил изогнутый броневой щит, прикрывающий стрелка с трех сторон. Перемещая щит, можно было вести огонь в любую сторону. И я, стоя на этой позиции, глядя через амбразуру на лес и толкая щит по рельсу, вспоминал все детские байки про расстрелянных грибников, убитых током кабанов и попавших под пулеметный огонь пьяных шофёров...

А в первой половине 90ых в этих взорванных шахтах похоронили тонны бумажных советских денег. Их привезли на грузовиках -- по тем же дорогам, где раньше возили солдат. И свалили в подтопленные бетонные колодцы, чуть присыпав землей.

По селу опять поползли разные слухи: говорили, будто бы на точках закопали что-то страшно ядовитое и опасное.

Но нет -- это были просто не нужные деньги разваливающейся страны. Они и сейчас там гниют -- в месте, где когда-то стояло оружие, способное уничтожить мир.

Символично, да?

18. НВП

Родину надо защищать! К этому нас готовили с детства.

В нашей школе на уроках начальной военной подготовки даже девчонки разбирали-собирали АК-47 секунд за тридцать. Ногти ломали, да. Кожу сдирали. Но норматив старались превзойти. Был у нашего учителя НВП какой-то пунктик насчет разборки/сборки автомата. На втором месте шли надевание ОЗК и противогаза. На третьем -- скоростное снаряжение магазина АК...

Боюсь соврать, но, кажется, уже в седьмом классе нас вывозили на настоящее армейское стрельбище в город Тейково. Там каждому -- и мальчишкам, и девчонкам -- давали по три патрона и отправляли на рубеж. Стреляли лёжа одиночными в ростовую (кажется) фигуру. Потом надо было собрать пустые гильзы и сдать.

В старших классах стрельба велась уже посерьезней. Теперь давали полный "рожок", и стрелять надо было короткими очередями по трем мишеням. Примерно так же стреляли и на военно-полевых сборах -- но это уже без девчонок.

Школьные военные сборы у меня случались дважды. Организовывались они летом, в каникулы. Участвовали все школы района. Первые сборы были двухнедельные. Для меня (и не только) это был первый опыт долгой разлуки с семьей (поездки к бабушке не считаем). Если не ошибаюсь, эти сборы проводились для юношей, перешедших в девятый класс. Таковых в районе набралось изрядно: думаю, человек 100 нас было, а может и того больше. Три-четыре взвода -- точно! Вывезли нас в удаленное село Щенниково, поселили в спортзале местной школы, из которого получилась вполне себе аутентичная казарма: железные койки, крашеные табуреты, пост дневального. Командиром был настоящий сержант -- местный "дембель", недавно вернувшийся из армии. Он на первом же построении сразу показал всю серьезность происходящего, огорошив нас школьников солдатским сленгом и органичным матерком. Как сейчас помню его первое наставление: "Чтоб сапоги блестели как котовы яйца!"

Через год были еще одни сборы -- короткие (пятидневные, кажется). Эти прошли легко -- мы уже были готовы ко всему, да и условия оказались тепличными: нас поселили в пионерском лагере...

Было ли тогда тяжело? Наверное. Гоняли нас вполне себе серьезно: и на плацу, и в поле. Но сейчас помнится только забавное. Как в перелесках копали окопы, а на следующий день пришел злой как черт пастух и ну ругаться: вы какого дьявола на пастбище ям нарыли?! коровы чуть ноги не переломали! ну-ка марш свои художества закапывать!.. Как учились ставить мины, да так хорошо у нас вышло, что пара замаскированных муляжей осталась где-то на краю поля; что-то подумает тракторист-механизатор, обнаружив вывернутую лемехом ТМ-57?!

Помнится, как выбирали строевую песню. И оказалось, что муромовоские "Яблоки на снегу" отлично ложатся на шаг -- -- так наш взвод и горланил все сборы эту песню.

А я был запевалой.

Позже -- уже в институте -- были другие сборы: серьезные, настоящие, взрослые. Месяц в палатках, в полевом лагере, окруженном воинскими частями. Присяга, занятия в аппаратных, рискованные забеги в "чапок", солдатская баня, стояние в караулах, наряды по кухне, марш-бросок, РПГ-7...

Но это уже совсем не про НВП. Так что об этом как-нибудь в другой раз.

19. Про стихи

Я сочинял с малых лет. Из того детского творчества ничего почти не осталось. Но кое-что запомнилось особенно.

Помню: Мне лет шесть, я сижу на печке в бабушкином доме, на коленях тетрадка, в голове вдохновение. Я только что начитался Маршака и хочу сделать что-то похоже. Пишу печатными буквами стишок за стишком, мне нравится. Особенно удачным получается стихотворение про картавого рыцаря, который говорит "лыцаль".

Помню: Я сочиняю что-то фантастическое. Это комикс. Пришельцы атаковали Землю. Отряд людей пытается спасти планету. Они проникают в пещеры, где стоит инопланетный город... Мне надо придумать, как уничтожить опасность. Я мучительно думаю... Вдруг меня осеняет, и я рисую: люди затаскивают в пещеры бочки с горючим, поджигают их -- и огненная река течет вглубь пещер...

Помню: первая учительница Аза Васильевна просит всех поучаствовать в создании стенгазеты. Я уже считаю себя приличным стихоплетом -- точно лучше Незнайки. Дома я сочиняю большой стих. Он и в самом деле получается приличным для первоклассника. Когда приходит сосед дядя Коля, я гордо читаю стихотворение ему. Мама предлагает маленькую правку (заменить "она" на "Страна"), и я соглашаюсь -- так я впервые сталкиваюсь с редактурой. Потом переписываю стихотворение, несу его в школу.

И получаю ответ: "Не подходит, у нас стенгазета Новогодняя, а у тебя стихотворение про войну".

Так я впервые сталкиваюсь с критикой и редакционной политикой...

Было обидно!

То стихотворение полностью я уже не помню, но окончание прочно засело в памяти:

"Тишина. Ни шороха, ни звука...

<что-то по отряд саперов, пробирающихся в ночи>

Командир сказал: "поставьте тута"

И на мост рукою указал.

Вот умелые саперы ставят мины,

Отошли, легли и ждут.

Вот сейчас появятся машины...

А машины тут уже, как тут.

Вот сапер к "машинке" потянулся,

Ток уже бежит по проводам...

И сейчас взорвется мина,

И пылая заревом огня,

Разнесет она фашистские машины,

А саперов наградит Страна"

20. Уроки французского

Не знаю, не помню, легко ли меня было довести до слёз. Скорей всего -- сложно. Из-за моего упрямства.

Но все же случались вещи, которые заставляли меня плакать.

Одна из них - французский язык.

Больше всего в школе я не любил зубрить. Я и стихи-то старших классах перестал учить наизусть. Только читал их. А освоить языки без зубрёжки невозможно. То слова новые, то правила, то целые тексты. В общем, в каком-то классе скатился я до двоек по французскому. Пришлось браться за зубрёжку...

Учителем у нас была Валентина Николаевна. Замечательная душевная женщина. Помню, как она отмечала мои старания, ободряла. Вот только язык нормально я так и не освоил. Зато придумал одну хитрость. Из всей зубрежки запала мне в память одна фраза: "Ле солей бри дан ле сье блё". Если по-русски, то "Солнце светит в синем небе". Скорей всего, это кусок из какого-то учебного текста про лето или весну. Он так засел в моем мозгу, что я и сейчас его помню вместе с "Жё ма пель Мишель" и "Ки эт ен сервис ожурдуи?"

Так вот: это самое "Ле солей бри..." я приноровился вставлять во все тексты, что нам задавали сочинить и рассказать. Рассказ про родное село? Вуаля: над малой родиной "солнце светит в синем небе". Рассказ про первомайский праздник? Пардон муа -- что за праздник без "солнце светит в синем небе"? Доклад про Paris? Ну, конечно, в Париже тоже "ле солей бри..." на рекой Сеной.

В общем, понял я тогда, что своим знанием, каким бы оно ни было, можно распоряжаться любым, даже самым не очевидным, способом. И что к любому делу, если исхитриться, можно приспособить какую-нибудь ерундень, совсем, на первый взгляд, к этому делу не подходящую.

И это, наверное, главное, что я вынес из всех уроков французского.

А еще на французском был смешной случай.

Однажды Валентина Николаевна попросила моего приятеля и соседа Саню сходить за мелом. Когда он принес мел, она поблагодарила -- "Мерси". А он на автомате ответил ей в рифму: "Больше не проси". Почему-то экспромт не выглядел хамством. Все засмеялись.

А мне это так запомнилось, что и сейчас, если слышу "мерси", то на ум выскакивает "больше не проси".

21. Ложка курсанта

Летом 1994 года (кажется, в августе) нас отправили на месячные военные сборы. Было нас, наверное, человек двести -- студентов-энергетов с четвертого курса, проходящих дополнительное обучение на военной кафедре. Мы жили в палаточном лагере недалеко от стрельбищ Таманской дивизии. Когда стреляли танки, в учебных классах звенели стёкла. Чтобы они не вылетали, на окнах были наклеены полоски бумаги -- как в блокадном Ленинграде.

Бытовые условия в лагере были минимальные: туалет на десять "очков" с общей выгребной ямой, душ из шланга, панцирные сетки вместо полноценных кроватей, умывальники под открытым небом -- не помню, где они располагались, но помню, как возле них каждое утро чистил зубы "Земляничной" пастой.

Пару раз нас водили в баню. Она располагалась километра за четыре от нашего лагеря. Когда мы возвращались после помывки, то были грязнее, чем до похода в баню -- пыль, жара, пот...

На присягу нас привели в музей Таманской дивизии. Когда через пару лет я сказал об этом своему командиру, он не поверил. Наверное, это и вправду было что-то особенное.

После присяги мы пешком возвращались в лагерь, проходили мимо каких-то танков в полях, и наш сопровождающий -- майор Захаров -- как-то договорился, чтобы нам разрешили их посмотреть. Мы полезли на броню, а у кого-то был фотоаппарат -- плёночный, конечно же. Так появилось это фото...

Режим дня был простой: подъем, утренние процедуры, пробежка, зарядка... Доводилось ли вам видеть две сотни заспанных юношей, выстроившихся на обочине дороги и одновременно справляющих малую нужду? Да нами лесной пожар тушить можно было!

В классах проводили занятия. В аппаратных и кунгах -- практические работы. Я, честно говорю, уже ничего не помню, только самые основные приципы работы аппаратуры уплотения. А ведь мы какие-то схемы связи рисовали с рокадами, рассчитывали что-то... Иногда нас вывозили на стрельбище. Я стрелял неплохо -- нас еще в школе этому научили. Там на стрельбище я впервые увидел, как пуляют из РПГ, и как его выстрел рикошетит от земли.

Неподалеку от нашего палаточного лагеря квартировалось что-то вроде разведроты. И однажды срочники решили "потренироваться" на студентах -- прокрались на территорию и "сняли" часовых, стоящих под "грибками". Забавно: на одном конце лагеря случилась серьезная драка с членовредительством. А на другом конце лагеря часовые и разведчики нашли общий язык, вместе курили и пили какую-то бодягу.

Эти разведчики подарили собутыльникам холостые патроны. И вечером у костра кто-то догадался такой патрон кинуть в огонь. Хлопнул он далеко не сразу. А когда хлопнул, то вылетевший капсюль попал кому-то в колено, пробил кожу. Раненного на руках отнесли в лагерную санчасть, где работала молодая женщина -- единственная на весь лагерь. И потому весьма симпатичная...

У лагеря стояла полевая кухня. Но питались ли мы из нее -- не помню. Обычно же мы принимали пищу в столовой на территории соседней В/Ч. Там еще был магазинчик с одеколоном (и другими товарами, но одеколон я запомнил, так как кто-то из наших пытался его пить). И был "чапок" со сладостями, куда мы довольно свободно бегали под конец сборов.

Времена были бедные и трудные. У ворот В/Ч почти всегда нас встречали хилые срочники-"духи", клянчили сигаретку или хотя бы бычок -- не для себя, для старослужащих. Городские студенты им, наверное, казались богачами...

В столовой мы не только питались. Время от времени от нашего лагеря туда отправлялся наряд по кухне. Я был в наряде один раз. И это был самый сытный день моих лагерных сборов.

Возможно, именно в тот день (но это не точно) я спёр из столовой обычную алюминиевую ложку. И потом таскал её с собой на каждый прием пищи, пряча в голенище сапога. В минуты отдыха (то есть безделья) я выцарапывал на ней всякую ерунду ножиком: номер роты и взвода, знак войск связи, человечка в форме, показывающего большой палец, надпись "Ешь спокойно, Михал Геннадьевич, дембель близко", свои инициалы...

Эту ложку я потом увёз домой. Она жила со мной в общаге. После защиты диплома уехала в Забайкальский ВО, в город Улан-Удэ. Через два года вернулась в Иваново. Поселилась в другой общаге. Перебралась в купленную однокомнатную квартиру. Потом переехала в двушку...

В какой-то момент заслуженная ложка куда-то пропала. Я решил, что выкинул её во время одного из приступов избавления от старья.

Но буквально на днях она нашлась: я вернулся из сплава по реке Медведице, а она лежит на кухне -- жена где-то ее откопала и оставила до меня.

Ну я, понятное дело, обрадовался. Как раз в походе вспоминал о ложке, думал, что надо бы что-то такое же простое добавить в туристический набор посуды.

И вот -- бывают же совпадения! -- лежит моя прелесть...

Собственно, этот маленький текст-лоскуток благодаря ей и появился. Зацените, как она стёрлась!

22. О мышах и людях

Мы всегда держали скотину. Не корову, нет. От коровы даже моя бабушка отказалась еще до моего рождения -- содержать её слишком тяжело и сложно. А вот телята у нас были -- их брали в совхозе маленькими, выращивали и сдавали на мясо -- в совхоз же. Еще у нас бывали овцы. И почти всегда были свиньи. Вся эта живность водилась у нас не единовременно: когда-то скотины было больше, когда-то меньше. Свиней, как я уже сказал, мы держали чаще всего. Их брали на ферме маленькими поросятками, выбирая, как арбуз, по хвостику -- он должен быть закручен. Молочных поросят на первое время селили в доме, в деревянном ящике с соломой, под ИК-лампой. Когда поросята вырастали, их переводили на скотный двор. Сначала это был пристроенный к дому сарай с выделенными для скотины стайками. А позже отец построил отдельно стоящее здание, где было выгорожено три места для животных и небольшой курятник для домашней птицы...

Про скотину я, наверное, напишу отдельный лоскуток -- там много чего можно вспомнить. А сейчас расскажу про тех животных, что скотине сопутствуют.

Телят и свиней мы кормили объедками, а так же зерном и комбикормом, которые можно было получить от совхоза. Всё это богатство хранилось в сарае. И привлекало живность совсем другого рода -- крыс и мышей. С мышами худо-бедно еще можно стерпеться. А вот крысы...

Порой борьба с этими паразитами принимала весьма необычные способы. Особенно мне запомнились ловушки, которые отец ставил в сарае. Крысоловок в магазинах не было, продавались только мышеловки, поэтому приходилось проявлять чудеса изобретательности. Помню перевёрнутые тазы и прочие металлические ёмкости, расставленные по полу в сарае. Один край чуть приподнимался, ставился на щепку. К щепке была привязана веревка. На конце её крепилась приманка. Когда крыса дергала приманку, щепка падала, и крыса оказывалась под колпаком. Потом, правда, ее еще надо было добить -- а это весьма в нашей семье была нетривиальная задача.

Поэтому вскоре появилась еще одна ловушка: с тяжелым грузом под потолком, падающим на крысу. Результативность была такой себе, но отец постоянно что-то додумывал. Интернета тогда не было, книг с ловушками на крыс в библиотеках не водилось, приходилось все придумывать самостоятельно. Это сейчас Яндекс предложит кучу вариантов самодельных крысоловок, даст ссылки на покупные средства и порекламирует услуги дератизаторов. А тогда и яда-то нормального было не найти, поэтому мешали алебастр со съедобными смесями, чтобы у грызунов случился заворот кишок.

Но самая результативная крысиная ловушка получилась совершенно случайно -- и натолкнула на целый ряд идей, какими эти ловушки могут быть.

Однажды отец привёз большую металлическую емкость -- что-то вроде здоровенного бака. Мы в этом баке стали хранить кормовое зерно. А чтобы грызуны до него не добрались, то накрывали бак крышкой, и её еще дополнительно придавливали грузом.

Однажды бак опустел, крышку с него сняли. Но немного зерна на дне осталось. Ну и крысы, понятное дело, до эти остатков добрались. Только вылезти из бака не смогли. И когда отец утром пошёл в сарай, то обнаружил примерно полтора десятка здоровенных пасюков, оказавшихся в ловушке. Любой шум пугал крыс так, что они начинали бешено носиться по дну бочки -- металл от этого аж гудел.

Встал вопрос, что делать с крысами. Отец к убийству способен не был. Он всю жизнь прожил в деревне, но даже курицу не мог зарубить (хотя бабушка, его мама, тяпала курям голову за милу душу, чему я в детстве не раз был свидетелем). Рубить куриц мы просили соседку.

Вот и с крысами пришлось просить помощи у соседей. Уж не помню, кто именно решил вопрос и каким способом. Но подозреваю, что массакр тогда вышел знатный -- кровавый, с визгами и матом.

Могу ошибаться, но, кажется, именно после той бойни в железном баке крысы в нашем хозяйстве поизвелись...

23. Самострелы

Пишу в "Кочевнике":

Ему вспомнилось, как они с мальчишками играли в войнушку: лазали по стройкам, бегали по кустам, ползали по канавам – и палили друг в друга проволочными пульками из самострелов с резинками...

И вспоминаю сам...

Откуда пришли эти самострелы -- не понятно. Они просто вдруг появились в мальчишечьих забавах -- и все стали их мастерить.

Сначала надо было добыть хорошую ровную доску. Обычно их таскали со строек. Из доски выпиливалось ложе самострела -- его основная часть. Поначалу ложе делали похожим на обычные пистолеты, но потом конструкторская мысль ушла дальше, и самострелы обрели собственную форму -- более вытянутую, с менее выраженной рукоятью. Выпиленное из доски ложе насквозь пробивалось гвоздём -- это была опора для спускового механизма. Сам механизм гнули из проволоки -- чаще всего из толстой алюминиевой, но иногда из стальной (это было сложней, но надёжней; из стальной проволоки, к слову, делали еще один вариант спускового механизма -- с отверстием на месте гвоздя). Спусковой механизм удерживал проволочную пульку. Для этого спусковой крючок подпружинивали резинкой -- можно от трусов, но лучше от маминых бигудей, а еще лучше подходили колечки от мопедной камеры. Стрельба производилась за счет натяжения другой резинки -- длинного жгута. Кто-то использовал резину от авиамоделей (было такое понятие "резиномотор" -- но об этом не здесь и не сейчас). В нашем селе подобной роскоши не водилось, и мы пользовались разрезанными на полоски медицинскими жгутами. Чаще всего чёрными -- их было легче всего достать. Но у черной резины было слабое натяжение, и она постоянно рвалась. Потому особенно ценился желтый жгут -- более прочный и эластичный. И более красивый!

Оба конца жгута защемлялись в расщепе на "дуле" самострела. Такой способ крепления позволял быстро сменить резинку при обрыве и легко регулировать силу натяжения. Зачастую перед началом игры договоривались ослабить резину, ведь хороший самострел мог разбить бутылку, пробить одежду до синяка, а голую кожу до крови. Однако старшие ребята не всегда эту договоренность соблюдали, и откровенно издевались над малышней, "прижигая" выстрелами их ягодицы и бёдра.

Классе в шестом я ездил на Кавказ, в Ингушетию. Там жгуты крепили иначе: на резинке вязались петельки, которые надевались на маленькие гвоздики, вбитые по бокам "дула". Я привез домой эту систему, но у нас она не прижилась -- расщеп оказался проще и удобней.

Отдельный разговор о пульках.

Боезапас для назначенного боя готовили загодя. Пульки гнули на пассатижах из алюминиевой проволоки. Счет их шел на десятки -- иногда мы обговаривали, кто сколько "патронов" принесёт. Расход пулек на "войне" был так велик, что в селе образовался дефицит подходящей проволоки. Зато на месте баталий через какой-то время стало возможным пополнять боекомплект прямо с земли -- там много в траве и песке валялось этих скобочек.

Пульки тоже прошли некоторую эволюцию. Сначала мы делали их довольно большими. Но постепенно они становились меньше и меньше -- то ли из-за дефицита проволоки, то ли потому, что такие снаряды били больней и меньше давали осечек.

А осечки были делом обычным. Пулька даже могла отлететь назад -- в лицо стрелявшему. Какие-то самострелы давали меньше осечек, какие-то больше -- иногда красивый на вид пистолет оказывался совершенно не приспособленным для стрельбы, и его приходилось выкидывать или переделывать.

С трудом представляю, чтобы современные дети играли такими штуками. И дело не только в том, что сейчас в продаже можно найти Nerf и прочие стреляющие игрушки. Просто наши дети находятся под "колпаком" постоянной опеки. Это не плохо, и не хорошо, это данность.

Мы о безопасности думали сами. Хотя, конечно, всякое было. Помню, соседу Сане пулька попала в переносицу рядом с глазом. Его родители, увидев боевую рану в миллиметре от глаза, отобрали все его самострелы, сожгли их в печке и запретили участвовать в играх.

Но через несколько дней он уже вовсю бегал с нами по стройкам, щедро осыпая врага проволочными пульками, способными разбить бутылку.

И это были не самые опасные наши забавы.

Но о них как-нибудь в другой раз...