Линия жизни / Триумф ремесленника

Безжалостность творчества. Призраки любви

Из письма М. Цветаевой Петру Юркевичу: «Мне не нужно любви, мне нужно понимание. Для меня это — любовь. Я могу любить только человека, который в весенний день предпочтёт мне — берёзу. Это моя формула»

Из письма М. Цветаевой Пастернаку: «Мой любимый вид общения — потусторонний — сон, видеть во сне. А второе — переписка»

Рот как мед, в очах доверье,

Но уже взлетает бровь.

Не любовь, а лицемерье,

Лицедейство — не любовь!

И итогом этих (в скобках —

Несодеянных!) грехов —

Будет легонькая стопка

Восхитительных стихов.

20 ноября 1918,

из цикла М. Цветаевой «Комедьянт»

… В стихах, музыке, изобразительном искусстве интересен сам автор, и в первую очередь, в том, как он сообщает миру о себе или о ком-то. Чем талантливее написано, чем больше любви и мастерства в материале искусства — тем интереснее нам та личность, которая находится «за кулисами", за историей создания произведения.

Читатель часто испытывает жгучий интерес к адресату того или иного стихотворения, рассказа, картины. Хочется узнать, чья тень, жизнь, чей призрак светится за строками посвящения.

Стихи не посвящаются. Или — посвящаются, точнее говоря, формально. Они просто могут быть связаны с конкретными людьми, которые послужили поводом, спусковым крючком. Но редко — значат что-то большее, чем просто стихи. Кто-то скажет — цинично. Выходит, ничего святого — всё является лишь сырьем для текста. Наверное, так и есть… Техника. Лирика. Других людей там нет. Только автор — и всё. В стихах нет никого… Только ты. Один. Всегда — один.

Люди, образы, эмоции, ситуации — перерабатываются, как химический состав в реторте алхимика. На выходе же остаётся совсем другое. Текст. Стихи. Просто искусство. Не больше. Теплота человеческого сердца и холодная игра ума. Иногда пишешь вообще — не о себе. А как еще объяснить, что происходит у тебя внутри?

danke

«wilder wein»

от Rammstein

яд надежды и риска

у запретной любви

крови вкус василиска

замечательно больно

без тебя — «ohne dich»

помечтала? довольно

danke, кончился стих

(Марья Щукина)

Жестокий стишок. Люблю тексты М. Щукиной — за честность. Романтизм облетает со слова «любовь» с каждым звуком тяжелого металла, звуки которого присутствуют за кадром на протяжении всего стиха. Привычные сантименты гаснут в «Wilder wein» от Rammstein — эстетизация безобразного естественна, но кажется бесчеловечной.

Но я не об этом, а о странной жестокости, иногда бесчувственности, поэтов, писателей, артистов, художников — к тем, кто их вдохновляет.

Там, где касается творчества, реальные люди как бы отходят на второй план. Всё переплавляется в личном опыте — и выражается в созданных предметах искусства. Строительным материалом является буквально все… Хотя это всё — зачастую живые люди, живые судьбы, прикасаясь к которым — вольно или невольно — художники изменяют их, воздействуют на их жизнь. И очень часто такие столкновения становятся чуть ли не фатальными.

Я о безжалостности говорю. О том, что привязанность к творчеству довлеет над привязанностью к людям. О странном холоде по отношению к людям из прошлого. О цинично-бесчувственном порой отношении к людям из настоящего. Артефакты искусства одухотворены призраками любви.

А что художники, творцы, ремесленники… «Комедьянты», «лицедеи»… В их отношении к близким людям сквозит эмоциональный инфантилизм и безответственность в обыденном, обывательском значении слова. Поэтому и платят по самому высокому, штрафному счету, Судьбе — здоровьем, жизнью, честным именем, непониманием, одиночеством.

Но иначе они не умеют. Не могут. Да и права, наверное, нет — иначе. Поэтому вслед за творчеством в судьбе любого художника следует расплата. Искупление. И покаяние.

Примечания:

*Rammstein — название немецкой музыкальной группы. Так называется военная база США, расположенная в городке Рамштайн (Германия), вошедшая в историю трагедией на авиашоу (1988 г.), когда в результате столкновения трёх самолётов пострадало около 300 человек, 70 из которых погибли.

*Wilder wein (нем.) — дикий виноград

* Оhne dich (нем.) без тебя

*Danke (нем.) — спасибо

Блаженный Августин, волшебный горшок, свинопас и игра смыслов

История одного стихотворения

…Ты объясни мне, милый Августин,

За что любить — босого, голого?

Мне в этом сумасшедшем августе

Все звёзды падают на голову.

Бежать от этой звёздной россыпи?

Бороться с белокурой бестией?

Ну что мне делать с ними, Господи?

Легко Тебе там, в поднебесье-то…

P.S.

Этот стишок был написан в 2013 году. До войны. Я тогда жил на Восточной Украине. в одном из небольших городов Донбасса.

Одна милая, умная читательница спросила: «Ведь это стихотворение ведь про фашизм, да?»

А дальше шла аргументация. Она сослалась на фильм Милоша Формена «Кабаре», вспомнила Августина Блаженного, Ганса Христиана Андерсена и зачем-то — братьев Гримм, Томаса Манна и Фридриха Ницше. Упомянула о средневековой чуме, об “испанке” эпохи первой мировой, от которой так глупо, так нелепо скончался, вернувшись с войны, поэт Гийом Аполлинер… Зачем-то рассказала о жутких апокалиптических фресках на стенах аэропорта в Денвере и о биологическом оружии, которое скопилось в странах СНГ, где, как ей было известно, было видимо-невидимо биолабораторий, обустроенных военными из стран НАТО…

Все образы — от немецкой незатейливой песенки «Ах мой милый Августин…», которую любили петь в пивных завтрашние нацисты, а потом — играть на губных гармошках немецкие оккупанты, от «звездной россыпи» до «ницшеанского зверя», белокурой бестии — были выстроены ею в стройную систему.

Она даже привела немного непривычный, не сказочный, перевод старинной австрийской песенки:

Деньги пропали — пропал человек!

Всё пропало, Августин!

Ах, любимый Августин,

Всё пропало!

Пропит кафтан и потеряны ценности,

Августин лежит в грязи.

Ах, любимый Августин,

Всё пропало!

Все богатства Вены пойдут прахом —

Превратятся в ничто, как и Августин;

Вся столица в слезах,

Всё пропало!

Каждый день был праздником,

Теперь у нас чума!

Теперь у нас большие похороны,

Это всё что осталось.

Августин, Августин,

Ложись в могилу!

Ах, любимый Августин,

Всё пропало! Всё!

Я читал присланную рецензию и восхищался её эрудицией и системностью мышления. Просто уму непостижимо, какое восприятие у человека… Я чувствовал себя безнадежно примитивным! Умная девушка. Я оценил.

Но ответил твердо: нет, это стихи про любовь, про свинопаса, принцессу и блондинок.

А потом началась война. И все образы изменились, переплавились, как в волшебном горшке Времени. И образ средневекового пьяницы в эпоху чумы, которого угораздило остаться бессмертным — вдруг стал огромным и символическим.

Так бывает. Как на переливающихся значках в детстве: сместился угол зрения, и изображение изменилось. Видишь одну картинку, а под ней — другая. Мир покачнулся — и все обрело иной смысл… Зловещий смысл.

Ах, мой милый Августин. Аch, mein lieber Augustin… Ah, du lieber Augustin…

За пределами камерного высказывания. О поэзии Дмитрия Артиса

Эссе

Дмитрий Артис – поэт. Лет двадцать назад это еще вызывало какие-то споры на уровне сетевых литературных тусовок. Сегодня это – факт. Его стихи могут нравиться или не нравиться. Одним они будут казаться брутальными, другим изысканными. Кто-то увидит в них изрядную долю позёрства, кто-то – экзистенциальную глубину философии жизни. А кому-то окажутся близкими обезоруживающая искренность, порой даже сентиментальность в хорошем смысле слова – как чувственность поэтического отражения себя в современном мире. Поэт почти всегда пишет о себе, просеивая сквозь собственное восприятие каждую деталь реальности.

Если бы нужно было найти ёмкое слово, отражающее главное в его творчестве – самым точным, пожалуй, было бы слово «естественность». Природная гармония, «вписанность» в окружающее пространство, сотканное из всего и вся. Стихи Артиса состоят из огромного города, столичных улочек, злачных мест, загородных пейзажей, атмосферы творческих вечеров. Из человеческого круга общения – среды, в которой он всегда обитал, как рыба в воде, в то время как многие либо уходили в риторику фрондёрства, либо «варились в собственном соку».

Речь становится для поэта его личным, внешним и внутренним жизненным пространством, он сам как бы состоит из русской речи, которая может быть воспринята не иначе, как часть его личности. Впрочем, и сам Артис воспринимается как часть современной поэтической языковой культуры – с его богатой лексикой, с ярким артистическим псевдонимом (настоящая фамилия поэта Краснов).

Речь в его стихах – естественна, на этом языке говорит его «артистическая среда», люди, живущие рядом, и вообще - народ, в каком бы состоянии этот народ не пребывал в тот или иной период времени, в котором живёт поэт. Герой стихов Артиса всегда совпадает с неуловимым, изменчивым временем. В этом секрет поэтического успеха, который сопутствовал поэту, надо сказать, с самого начала и по сей день.

Дмитрий Артис всегда был поэтом своего времени. Своевременным, сопричастным происходящему «здесь и сейчас». Он всегда почти идеально вписывался в литературный поток, занимая в нём своё место, которое не требовало от него ни нарочитой экстравагантности, ни ожесточенной конкуренции. Это место всегда принадлежало только ему, было им со вкусом «облюбовано и обжито», и потому никем не могло быть занято, кроме него самого. На этом месте он никому не мешал, и ему тоже никто не мешал. Потому что поэт был здесь «дома». Был «своим».

Сосуществуя со временем, текущим в русской поэтической культуре, со страной, с которой Артис жил, что называется, «в любви и согласии», без особой конфронтации, он со своими стихами никогда не был «небожителем», но всегда воспринимался читателями как нечто понятное, близкое. Был частью читательской культуры, частью творческой атмосферы страны.

Времена либеральной «вольницы» открыли в нём пронзительного лирика и трагика. Ему не свойственна роль обличителя. Он всегда писал о любви: к стране, к женщине, к русской речи, которую, к слову, поэт знал и чувствовал всегда тонко и глубоко: от архаизмов, просторечий и сленга до обсценной лексики, которой, чего греха таить, грешили многие современные авторы. Это выглядело как вполне естественное «хулиганство», ибо грехопадение литературного языка происходило повсеместно.

В его стихах всегда ощущается живое многогранное чувство – от уныния до счастливой радости, от бестолковости до умственной концентрации, от растерянности – до безжалостной точности, от лёгкой злости – до нежности, от залихватской бесшабашности – до сдержанной печали. Эта открытость иногда оборачивается «расхристанностью», но поэт крайне редко позволяет себе переходить грань дурного вкуса. Иногда эти чувства выплескиваются в стихах, противореча друг другу до взаимного отрицания, смешиваясь друг с другом в разных пропорциях, против логики и вопреки привычным лирическим стереотипам. Это придаёт высказыванию ощущение напряженного «нерва», «адреналина», не оставляя равнодушным никого, кто сталкивался с его стихами.

Я от печали нынче радостно невозможен.

Мне от печали нынче весело и покойно.

Внутренняя свобода, присущая его стихам, обосновывается и в образной символике. Один из таких удачных образов запечатлен в «Залихватчине», где название становится метафорическим именем Родины, а образ бубенцов воспринимается и как антураж, знак образа «русской тройки с бубенцами», воспетой в классической русской литературе, и – как атрибут скоморошества. Скоморошеская нотка звучит во многих стихотворениях Дмитрия Артиса, поэт иногда подтрунивает и над окружающим миром, и над самим собой.

В недалёкой Залихватчине

встречу старость и, звеня

бубенцами, не иначе как,

буду петь, что Залихватчина –

это родина моя.

Дмитрий Артис, прежде всего, талантливый лирик. Лирика представлена в его творчестве многогранно, ей свойственна глубина, психологизм, достоверность. Его лирический герой почти всегда – он сам, поэтому искренность его лирики обезоруживает и заставляет проникнуться доверием к лирическому герою.

Многие стихи связаны с традициями русской поэзии эпохи модерна, среди которых отчетливо проявляется родство с Александром Вертинским.

Среди стихов, написанных в таком духе – «Фиолетовый замок из нежных фиалок…», «Мандариновый сад», «Слышишь, Черри…»

Надо заметить, в таких стихах Артис далек от подражательности. Традиция романсовой лирики Вертинского гармонично вписывается им в современный образный поэтический мир, а лёгкое отсвечивание «ретро» лишь смягчает контуры образов, как будто на современную фотографию накладывается лёгкий глянец дагерротипа, лишь оттеняя ностальгические ноты.

Интересной представляется и пейзажная лирика поэта – яркая, характерная, неразделимая с его лирическим героем, почти всегда находящимся в центре картины.

А снега-то, снега насыпало!

Деревья по грудь занесло.

В загуле метелица сиплая –

дородная баба с веслом.

Поэт играет словами легко, непринуждённо, облекая в лирику и приёмы, свойственные конструктивистам, и образы, близкие больше к гражданской поэзии. Пейзажная лирика у него похожа на акварельные зарисовки: они легки, зримы и предметны.

Пейзаж в окне меняется некстати

по прихоти заснеженного марта:

изогнутыми улицами катит

метели обруч маленькая Марта.

Философская лирика – ещё одна грань творчества, значительная для творчества Артиса. Поэт размышляет о жизни и смерти так же легко и понятно, как пишет о себе самом.

Бессмертие не всякому дано.

Я не гонюсь

за белкой в колесе.

Со мною мир пребудет заодно,

и с миром я пребуду насовсем.

Его философия – не умозрительна, она, скорее, житейская, он никогда не уходит «в космические дали» или в глубину религиозных представлений. В его философских лирических высказываниях нет лексической громоздкости, абстрактных понятий. Поэзия в таких стихах Артиса легка, немногословна, предметна, обращена к человеку и соизмерима с ним.

К чему такой возвышенный посыл:

мол, если надо – прошлое догоним?

...Всё то, что ты когда-то упустил,

спокойно умещается в горсти,

на детской помещается ладони.

Поэты всегда чувствуют своё время, проживают его вместе с окружающим миром, со страной, в которой живут. Они в буквальном смысле погружены в это живое время, их касается всё, что происходит «здесь и сейчас». Не удивительно, что Артис, как поэт, чуткий к изменениям извне, отразил ощущение разлома времён, гибели старого мира, и почувствовал дыхание новой эпохи, не предполагающей никаких компромиссов со старым укладом жизни.

Поэт не рвётся вперёд, но и не заглядывается назад, цепляясь за приметы старого мира, с его причудливым модерном и магнетической образной символикой. Его отношение к уходящему времени можно сравнить, наверное, с картиной уплывающего перрона, видимого из окна вагона тронувшегося поезда. Одно из «знаковых» стихотворений удивительным образом отдаёт дань модерну, где появляется образ, близкий изысканной графике и одновременно - эпитафии о себе самом, написанной «позолотой на чёрном камне».

В прошлый век ухожу.

Все мы в прошлое как-нибудь канем.

Проявить силу воли

и с богом уйти до морщин.

Нарисуйте меня

позолотой по чёрному камню

сумасшедшим немного,

улыбчивым, глупым, смешным.

Вместе с наступающим новым временем в жизнь и творчество поэта приходит военная тема. И тут он остаётся верен себе. В его военной лирике нет ничего выдуманного. Нет ни ходульных патриотических лозунгов, ни слезливого надрыва. Стихи о военном времени похожи на фотоснимки. Среди них - лаконичные автопортреты, где запечатлён сам лирический герой, безнадежно гражданский, несовершенный, воплотивший в себе не самые, быть может, лучшие черты, так хорошо знакомые людям, никогда не видевшим войны. Отражая себя в зеркале стихов, Артис не лукавит, и даже, допуская лёгкое позёрство, он не стремится «набить себе цену» или приукрасить свой портрет. Егор взгляд на собственное отражение полон горькой иронии, местами даже – сарказма. Но осознание своей правоты в главном – преображает образ лирического персонажа, выводит его за пределы камерного высказывания.

я вижу всё,

я знаю города,

я сам – Донбасс,

хоть на Донбассе

не был

и, может быть,

не буду никогда…

Стихи, написанные им под впечатлением поездки, похожи на маленькие репортажи. Некоторые стали поэтическими «хитами». Например, «Отречённые братья выходят на свет» - стихи об украинских нацистах в подземельях. Стихотворения «Плохие парни», посвящённое защитникам русской земли и «Свистулька», о гражданском конфликте на Донбассе, рассказанная в манере почти что сказочной, игровой, яркой – обрели популярность среди читателей сразу же после публикации в сети.

К слову, поэт всё же побывал на Донбассе, чтобы увидеть всё собственными глазами. А в творчестве поэта открылся новый этап, где просматривается преобладание реализма и гражданской темы. Хочется надеяться, этот период будет столь же интересным и плодотворным, как и то, что было написано Дмитрием Артисом до войны, и не разочарует читателя.

Мания быть никем... О поэзии Натальи Юркевич

Наталья Юркевич Латвия Автор стихов, текстов песен. Живёт в Латвии. Работает в сфере образования. Стихи сочиняет с детства. Много лет публикуется в социальных сетях и на литературных сайтах. Известна под литературным псевдонимом Наташа Юркевич и сетевым никнеймом KataStrofa. Предпочитает стихи, написанные просто, доступно, без зауми. Многие стихи Натальи Юркевич стали песнями. Наталья Юркевич стала соавтором многих исполнителей – рок-н-рольщиков, бардов, эстрадников. В официальных литературных общественных организациях не состояла. Не печаталась. Не издавалась. Не номинировалась. Впрочем, не так давно большая подборка поэта вышла в электронном литературном альманахе "Гражданинъ".

МАНИЯ БЫТЬ НИКЕМ О поэзии Натальи Юркевич

«Для меня важно, чтобы при чтении что-то в душе отозвалось, ойкнуло, ёкнуло, царапнуло – да как угодно, лишь бы не пустота и равнодушие»»

........................................Наталья Юркевич

Поэзия Натальи Юркевич удивительна, в первую очередь, особенной, тёплой, уютной и естественной – атмосферой. В ней читатель чувствует себя «как у себя дома». О чём бы ни писал поэт, будь то неброский пейзаж захолустного городка или характерный портрет того или иного человека, сценка из непростой и не всегда весёлой человеческой жизни или картинка из собственной автобиографии – написанному веришь безоговорочно. Её поэзия полна выразительных деталей, узнаваемых примет, и от того – достоверна, зрима и ощутима.

Если охарактеризовать сердцевину поэзии Н. Юркевич её строками, наверное, наиболее точными будут слова из стихов "Мания невеличия": Мания быть никем…

Автор всегда присутствует в тексте «за кадром» или «в кадре», но нигде и никогда не претендует на личную исключительность. Авторское начало проявляется в стихах как тонкая наблюдательность, проницательный взгляд со стороны. Её литературные герои и героини удивительно похожи на реальных, живых, простых героев, в которых вроде бы и нет ничего «героического», но на которых держится неустойчивый, подчас взрывоопасный, подчас - жестокий и равнодушный современный мир, состоящий из обыкновенных людей, живущих с каждым из нас на одной лестничной площадке, в одном городе, на одной планете. Каждое стихотворение – законченный, гармоничный портрет маленького человека, в чертах которого чудится что-то родное, знакомое :

Нас тут знает каждый кустик, Каждый камень у реки. Потому что в Захолустье Все по-своему близки. Строго рядом – домик к дому, Этажей не больше двух. Вон идёт соседка Тома. Вон в углу сидит Лопух.

(Захолустье)

Стихи Н. Юркевич не бывают безлюдными, они всегда включают в себя портрет человека на фоне мира, меняющего облик от современного урбанистического пейзажа до старомодной провинциальной окраины. Внешние круги пространства могут быть узкими, как бы высвечивая мир очеловеченных предметов, обжитый человеком, пропитанный личностным началом. Мир человеческих вещей, индивидуальный, неповторимый, обладающий памятью и живым теплом:

Безмолвствуют, но видят всё и помнят Свидетели обид и торжества, Хранители тепла обычных комнат, Впитавшие и взгляды, и слова, Метания, разлуки, муки, встречи, Признания и даже тишину, Слепой рассвет и самый долгий вечер, И чью-то непрощенную вину…

В её стихах всегда присутствует внутренний стержень, ценностная константа. Но это не умозрительные философские концепции, не абстрактные «прекрасные идеалы», а сама жизнь, сам человек, с его маленькими ежедневными драмами, маленькими неприятностями и большим горем, мимолётным счастьем, трогательными радостями, горькими разочарованиями, личными страхами. Отношения человека с жизнью в поэзии Н.Юркевич всегда соотносятся с ценностями, с человеческой совестью, с любовью и нелюбовью – поэт подтверждает эти простые истины каждой строкой.

Ночь ложится тёмной шалью. Город щурится во мгле. Сколько девочек на шаре? Столько, сколько на Земле.

Снег идет, и солнце жарит, Где-то теплый дождь прошёл. Все мы держимся на шаре Очень даже хорошо За деревья и озера, За большие города, И за то, что будет скоро, И за то, что никогда; За тропинку и калитку, Утонувшую в кустах, И за старую открытку, Что хранится просто так.

Вот и листья зашуршали. Путь прозрачней и ясней. Люди держатся на шаре Силой собственных корней. Не в азарте, не в угаре, А спокойно, не спеша, Люди держатся на шаре. Люди держат этот шар. (Девочка на шаре)

Человеческая совесть – то, что неотделимо от человеческой души, то, что делает человека – человеком, и в то же время – ставит жёсткие границы для человеческих поступков, заставляя отказываться от выгоды, лёгкости решений, эмоционального беспредела, комфортного бессовестного бытия:

Это тот, кто мешает, мешает мне жить, Бьет меня по руке, потянувшейся взять... Принуждает шептать, когда хочется крыть, Направляет потоки бурлящие вспять. (Это тот…)

Стихи Н. Юркевич по-настоящему психологичны. Поэт делится собственным – и, судя по стихам, нелёгким – жизненным опытом, становится для читателя другом, собеседником. Тем, кто всегда рядом, кто готов протянуть руку помощи, подставить плечо, кто подскажет, как не споткнуться на жизненном пути:

Нужно только вернуться, Найти ту исходную точку, День, когда начала Разрываться на части душа. (Точка отсчета)

Поэт будто приглашает читателя разобраться с самим собой, внимательно взглянуть на собственную жизнь, на главное в ней – отодвинув второстепенное, очистив наносное:

А наша жизнь по-своему легка. Лишь иногда по-своему жестока. Так разберись, подумай и отсей Всю мишуру и мусор посторонний…

В этом лёгком и одновременно напряжённом, постоянном диалоге с читателем стихи поэта полнятся человеческими чувствами – состраданием, милосердием, бережностью, пониманием того, насколько беззащитен, хрупок человек в стихии собственного бытия:

Кто-то, может быть, от тебя устал, Будто ношу нес непосильную. Не всегда легко различаем мы. (То ли облако, то ли кружево.) Ты сама поймешь: все нечаянно. Кто же знал, что ты безоружная. (Моя дурочка)

Стихи Н. Юркевич – очень русские, как песни. Недаром в её тексты так часто вплетается музыка, а фонетическая музыкальность стихотворений привлекает множество музыкантов. Большая часть стихов Н. Юркевич, едва будучи опубликованными, превращается в песни разных жанров – от непритязательной бардовской песни до джазовых и рок-н-рольных композиций.

Её стихи просты и светлы. И полны надежды, которой автор щедро делится с читателем - безоглядно, по-русски... А как ещё?

Надежда есть в просторной тихой песне, В последней капле, что лежит на дне. Надежда есть в любом коротком «если», И в тишине, и в маленьком окне, И в ледяной прохладе улиц узких, И в суете несущихся машин… ...Шумел камыш воистину по-русски. А как еще... умеют камыши?

П. Фрагорийский. Мания быть никем... - о поэзии Натальи Юркевич

О духовном

1.

Духовность всегда связана с Творцом, с Отцом. Узкий путь между жизнью вечной и вечной погибелью. Вне этой зыбкой тропинки между двумя метафизическими безднами — духовности не существует.

Иначе — это всего лишь то, о чем трещат разноголосые, предприимчивые «коучи», теша самолюбие тех, кто падок на самоутешение и самоублажение: психология, аутотренинг, дрессировка психики для того, чтобы получше приспособиться к лукавому миру, не изменив себя, не исцелив душу. Подобие «духовности», иллюзия, внушенная лукавым, играющем на человеческой гордыне. Жизнь души, самонадеянно поставленной в центр воображаемого мира. Уровень культуры, список знаний, груда трескучих убеждений. Набор самомнений, понравившихся чьих-то цитат... Культурные аксессуары нашего эго, отобранные из окружающего мира по принципу удобства, украшательства душевной жизни. Нематериальная мишура, превращённая нами в подобие идола. Часто в порывах самообольщения это называют «Богом в душе», или — «верой в Нечто Высшее»«, в некий «Космический Разум» и т. п. Слегка приправленный мистикой, облагороженный, гальванизированный воодушевлением, светский гуманизм. И это — всё...

Люди, чья жизнь соприкасается с духовностью, о духовности не говорят, и никого не учат «духовной жизни». Они учат каким-то простым вещам, казалось бы, не имеющим отношения к «горним мирам» и «воспарениям духа». Молчанию, терпению, смирению, заботе о другом, умению не мелочиться, не мстить, не гневаться, не завидовать, помнить всегда о том, что все люди — грешны, и ты — ничем не лучше других. Радости, благодарности, совестливости, прощению, бережности, снисходительности к чужим ошибкам, взыскательности к собственным. О благодати не рассказывают, потому что — невозможно, наверное, объяснить это ни словом, ни логикой, ни толкованием смыслов. Лишь — передать, бесконечно отражая это невидимое, бесплотное сияние в слове, чувстве, логике, в звуках, образах, смыслах...

2.

Иду в неведомый мне путь, Иду меж страха и надежды; Мой взор угас, остыла грудь, Не внемлет слух, сомкнуты вежды; Лежу безгласен, недвижим, Не слышу братского рыданья, И от кадила синий дым Не мне струит благоуханье. Но вечным сном пока я сплю, Моя любовь не умирает. И ею, братья, вас молю, Да каждый к Господу взывает: Господь! В тот день, когда труба Вострубит мира преставленье, Прими усопшего раба В Твои блаженные селенья.

...............отрывок из поэмы А. К. Толстого (1817—1875) «Иоанн Дамаскин»

Граф А. К. Толстой, родственник Льва Николаевича Толстого, написал эти стихи задолго до того, как Сергей Танеев, русский композитор, бывший близким знакомцем семьи Льва Толстого, превратил эти стихи в кантату. Спустя полтора столетия эту вещь услышал и я. Услышал и не смог выбросить из головы эту музыку. Тот случай, когда в ней сказано меньше, чем не сказано. Но именно то, что не сказано, делает всё произведение — вечным, великим, по-настоящему духовным. Потом узнал, сколько скрыто драматических событий в ней, за кадром, сколько потрясений душевных и страданий, сколько невидимых связей в этом сочинении — и с личностями Иоанна Дамаскина, и обоих графов Толстых, и с личностью Танеева, и как удивительно переплетены жизни этих людей — на глубоко личном, трагическом уровне. И с романом «Анна Каренина», и с повестью «Крейцерова соната», и с историей русского искусства. Огромный сгусток энергии, ненависти, любви, покаяния...

Всё это таинственным образом переплавляется в духовный опыт, и невозможно его описать, расчленить, проанализировать, и уж тем более — научить этому. Можно только пережить, выжить, и если повезёт — передать в виде некоего нематериального сокровища. Духовного плода — воплощения духовного опыта в материальном мире. Общего плода, завязавшегося и возросшего благодаря переплетению судеб всех этих людей. Итога всего пережитого ими всеми. Духовная жизнь всегда рождает плоды. Истинный дух не бывает бесплодным никогда.

И вот всё вдруг чудесным образом сошлось здесь — в стихах, в музыке — и живёт, существует, светится до сих пор. Как боль и свет, любовь и печаль. Как прощание и прощение. Всё, что они подарили друг другу на земле.

Но ни судьбу Святого Иоанна Дамаскина, ни драму взаимоотношений семьи Толстых и Сергея Танеева пересказывать не буду. Потому что это творение человеческого духа — прекрасно само по себе, без чьих-либо мемуаров и жизненных обстоятельств, предшествующих появлению этого шедевра — одухотворённой, совершенной гармонии, сотворённой людьми.

О «Русском Дао» Юрия Старухина

Юрий Старухин в поэзии далеко не новичок. Скорее, старожил, многолетний обитатель сетевого пространства. Из тех, кто не заботился никогда ни о профессиональной «литературной карьере», ни о поступлении в различные «Союзы писателей». И тем не менее Юрий Старухин – поэт, известный среди тех, кто любит и ценит хорошую поэзию. Настоящую, сильную, от плоти и крови классической русской поэзии. Можно сказать, что его творчество - огромное пространство стихов обо всём, из чего складывается окружающий мир. Но в центре сотворённого им поэтически выраженного, высказанного мироздания - всегда Поэзия, как творческий акт и органическая, неотделимая от автора, сущностная часть его личности.

Нерождённому поэту

Года что пыль, проходят сроки. За горизонт уйду и я, Где прочитаю эти строки С той стороны небытия.

И, растворённый далью дальней, Безбрежной вечности вассал, Взглянув на стих из зазеркалья Пойму — не сам я стих писал.

Пусть снова жизнь под солнцем длится, Всё вроде просто, но мудро́... Из крыльев нерождённой птицы Уже обласкано перо.

И будет сад в цвету, и лето, Скамья в задумчивой тиши... Я в разум новому поэту Шепну: «Вот это напиши!»

Чем больше читаешь стихи этого поэта, тем яснее вырисовывается цельное, стройное мировоззрение автора, его поэтика и философия. Этого поэта можно назвать философом, хоть мир его стихов предельно осязаем и конкретен, в его стихах нет «сухой теории», но в ней всегда «зеленеет древо жизни» в самых различных её формах и проявлениях.

Сильный, уникальный лирик, Юрий Старухин создал огромное множество стихов-портретов, автопортретов, пейзажей. Впрочем, сам поэт мыслит себя в поэтическом творчестве как художник. Ему жизненно необходим цвет, свет, фактура образа:

Среди обычной серости рутины Скользит по коже творчества батист. С позиций рифм смотрю я на картину И на стихи гляжу, как портретист.

Врываясь с шумом в тайную вечерю, Живёт над фреской новая листва И в осень умирает… Что ж, я верю. Коль красок нет – поэзия мертва. (Живопись)

В написанных им стихах всё имеет вещественные приметы: в них есть запахи и звуки, богатая цветовая палитра. Иногда стихи похожи на картины – живописные, яркие, выполненные уверенными крупными мазками. Иногда – на огромные панно или фрески, многосоставные, многофигурные, где каждый фрагмент выразителен и наполнен весомым смыслом, реальным событием, значимым явлением. Есть стихи, напоминающие мастерски исполненные зарисовки, где выразительность достигается и методом гротеска, и пронзительной, почти прозрачной акварельной лирикой, и приёмами, характерными для эпических текстов.

Ушёл усталый день, прохладно у лимана. У рыбака трудов закончен тяжкий гнёт, И флейты тихий звук фигуры из тумана Под стонущий мотив неспешно создаёт.

Рыбачка на крыльце, ласкают флейту руки Воздушно и легко у самого лица. А легкий ветерок перебирает звуки И кажется, что им струиться без конца. (Флейта)

Юрий Старухин поэт мощный, большой, яркий, с неповторимым стилем, уникальным авторским миром, населённым одухотворёнными поэтическими персонажами, сущностями, явлениями. О чем бы он ни писал – будь то ироническая зарисовка или полновесная густая лирика – в его стихах всегда присутствует личностная, узнаваемая интонация, за которой угадывается живой человеческий голос. Фонетика стихов естественна для говорения, комфортна для чтения и пения. Недаром стихи этого поэта столь востребованы разными исполнителями, написавшими на них множество песен.

Иногда в стихах Юрия Старухина встречаются лёгкие шероховатости, выход за рамки канонических правил. Однако эстетическое впечатление они не портят и общей гармонии не разрушают (а иногда даже наоборот), а при ближайшем рассмотрении становится понятно: здесь на своём месте практически всё. Будь то к месту употреблённая разговорная форма слова или неожиданная инверсия. Именно благодаря этим шероховатостям стихи воспринимаются как естественная речь, касаются сердца и западают в память.

Каждое стихотворение – яркая сцена, портрет, характер, жизненная ситуация, ожившая в словах и обретающая гармонию через поэтизацию. Гармония – главное, автор её чувствует безошибочно, подчиняя ей порядок слов.

Поэтическое творчество Старухина – бесконечная галерея образов. Они конкретные, плотные, осязаемые в слове настолько, что кажется, автор становится прозрачным или каждый раз перевоплощается в героев своих стихотворений. Героями стихов подчас становятся не только люди, но и животные («Волк»), и предметы («Старинное зеркало», «Разговор письменного стола с общей тетрадью», «Графин»):

Графин вина – он маковкой своей Похож на храм, исполненный молитвы. Обычный гость в сервизах королей, Заклятый друг сутаны и палитры.

И у каждого персонажа – своя линия жизни, свой сюжет, своя судьба, порой похожая на человеческую:

Давай зажгу под образами свечи И плед накину старенький на плечи. Ну что, кошак? Не будем портить вечер. Поговори со мной по-человечьи. («Кошак»)

Вообще, стихи Юрия Старухина – особенно это стало заметно в последние годы, когда появилось много «технически виртуозных» стихов разных авторов, а то и откровенно «технологичных», созданных из «компьютерно-электронного вещества», – очень человечны. Теплы… Это не эпитет, а скорее, качество поэтического высказывания и одновременно – способ построения, сотворения поэтического текста, особая доверительная интонация, всегда очень лично окрашенная.

Его «поэтический театр» иногда бесподобен, лёгок, иногда – пугающе жёсток, натуралистичен. Поэт похож на волшебника-иллюзиониста, каждый раз воссоздавая в стихах нечто законченное, как пьеса, или как хороший художественный кинофильм или – живописное полотно, написанное мастером своего дела. Это может быть крошечный, уютный или бесприютный мир маленького человека – всегда с тонко прописанными чертами характера, с рельефно прорисованной линией жизни, судьбы. Или – мир титана, мага, повелителя, странника, пилигрима, затерявшегося в необъятном космическом пространстве и времени.

Нотный стан – словно древние руны, Ключ скрипичный – рыбацкий крючок. Осторожно ложится на струны Канифолью натёртый смычок.

Будет песнь про озёрную леди, Дирижёра приятная речь... Но стучат что есть силы соседи, Угрожая мне двери поджечь. («Скрипач»)

Каков бы ни был масштаб героя стихов, как бы ни простирались его сверхъестественные способности, или, наоборот, как бы ни был этот лирический герой мал и хрупок – он всегда вызывает доверие своей реалистической достоверностью и всегда обладает огромной чуткостью в реальном или вымышленном поэтом мире:

Я многое бы смог, черпнув из Солнца света, Законы одолев и звенья всех оков. Жизнь щедрою рукой на мёртвую планету Швырнул бы кисеёй дождей и облаков.

И пусть из сонма звёзд посмотрят вслед мне строго, И разум всех миров меняет в спешке грим. Иду своим путём, походкой лёгкой бога, Спокоен и суров – межзвёздный пилигрим. («Бродяга»)

Каждый его стих – фрагмент чего-то большего, чем просто ограниченный началом и окончанием зафиксированный текст. Стихи связаны друг с другом, как фрагменты большой панорамы, вмещающей огромный просторный мир, живущий внутри личности автора. Если же говорить о мировоззрении автора – можно воспользоваться специфическим понятием: «Русское Дао». Здесь каждое поэтическое высказывание – переживаемые впечатления, полученные в пути. К слову, поэт обладает уникальным даром спонтанной поэтической импровизации в масштабах, превышающих, как правило, объем сиюминутного экспромта.

Можно попробовать сформулировать «Русское дао» Юрия Старухина, выраженное в его текстах. А точнее – выражаемое его текстами. Это – путь, с которым идущий сливается настолько, что становится с ним единым целым. Сущность становится сама одухотворённым движением, путём, судьбой.

В его стихах чувствуется крепкая, невидимая естественная связь всего, что вмещает человек: неразрывно связаны автор и его герои, люди, животные, случайные попутчики, старинные друзья – все, с кем автора прямо или косвенно сталкивала жизнь, история Рода и Родины, безграничность Абсолюта, который сам по себе – бесконечный космос и глубокая, не знающая ни границ извне, ни дна внутри себя самого, душа человека.

Будет в небе кружиться бездомная птица, И заглядывать месяц в прогал камыша. У костра мне, возможно, деревня приснится, У которой живой сохранилась душа. («Мои дороги»)

Возможно, поэтому такой цельной представляется картина мира, внутреннее пространство и образы, населяющие эту внутреннюю вселенную - где ангел соседствует с демоном, герои белогвардейской романтической лирики живут рядом с героями нынешней войны, язычник делит пространство языка с христианином... Вся поэзия Юрия Старухина - будто огромная многофигурная панорама, где находится присутствуют люди и времена, и у каждого гнроя, у каждого отрезка времени - "своё место под солнцем" (Экклезиаст).

Ничего «китайского» в этом условном «даосизме» нет. Напротив, в нём русский дух, традиционные ценности, эмоции и чувства, историческая ретроспектива – и перспектива будущего, и яркое, полнокровное переживание настоящего момента.

Русь словесная

Я – не этого века. Читатели, видимо, правы. Есть какая-то правда в поднявшейся пеной молве. Мне бы в прошлом стоять у широкой речной переправы, За могучей сосной, ввечеру, с кистенём в рукаве. ... О былых временах, о торговле, о лодьях и Вече, О тевтонах и Вендах – про что толковать не берусь... И, быть может, я сам на таком же наречье отвечу, Окунувшись, как есть, с головою, в словесную Русь.

До глубинных былин, до последнего звука, до точки Мне по древним распевам в оставшейся жизни идти... Но останется след – от костра чуть заметной цепочкой Расцелованных слов. У меня на странице – в сети. (фрагменты)

Такой взгляд, возможно, позволяет поэту посмотреть на картину мира и воспринять её шире, нежели она представлена в христианской парадигме, но в то же время и приблизиться вплотную к одному из фундаментальных христианских утверждений о предназначении человека. Это утверждение, положившее начало богостроительству, чётко сформулировал в своё время Ириней Лионский: ««Бог стал Человеком, чтобы человек стал Богом». Об этом же говорит и христианский богослов Афанасий Великий (Александрийский): «Бог вочеловечился, чтобы человек обожился».

Такой новозаветный взгляд на Творца предполагают особые отношения между Богом и Человеком. В этих отношениях – живая память о ветхозаветном страдании и примирение с Богом в каждом проявлении жизни, будь то духовный подвиг или нравственное падение. Каждое и слово и поступок, каждый шаг идущего по этому Пути сверяется с высшим камертоном, звучанием Божественной истины:

Ухожу фаворским светом, Хоть другую жизнь проси! Очень трудно быть поэтом, Даже мёртвым, на Руси. («Стихи с того света»)

И одновременно – человеческое сознание расширяется до предела:

В холодное время недели текут, как года, И солнце почти неохотно встаёт на Востоке. Во мне, вместо снега, качает кувшинки вода, Где ветер шуршит, потерявшись в зелёной осоке. («Хранитель лета»)

И это сознание вмещает в себя встреченных людей, места, связанные с человеческой душой, всё сущее, живое – здешнее и потустороннее, природу, планету, Вселенную – сливаясь с мирозданием воедино…

П. Фрагорийский Статья опубликована в литературном альманахе ГРАЖДАНИНЪ (№9, 2024)

О человечности в бесчеловечном мире. Проза Аллы Борисовой

О ЧЕЛОВЕЧНОСТИ В БЕСЧЕЛОВЕЧНОМ МИРЕ

Психологическая проза Аллы Борисовой

Психологическая проза Аллы Борисовой сочетает в себе всё, что необходимо для настоящей хорошей литературы. Выразительные, сложные, неоднозначные характеры. Содержательные, тщательно прописанные, диалоги с афористическими, ёмкими, подчас — парадоксальными, мыслями. Зримые, символические детали, благодаря которым ландшафты, интерьеры или портреты обретают материальность, а голоса персонажей — собственную интонацию. Интересный, обогащённый подтекстом, сюжет. Внятный, ясный литературный язык изложения и социально значимые, актуальные, темы.

Человек в художественном пространстве прозы Борисовой — это центр повествования, это всегда напряженный разговор о жизни и существовании, о вечных ценностях. Это балансирование человечности на грани бесчеловечности.

Герои рассказов Аллы Борисовой — разные люди, каждый из них «застигнут» автором в непростой момент жизни, когда перед персонажем стоит выбор: пойти на компромисс с совестью, предать в себе человека, или — согласиться с потерями, но остаться человеком. Даже если ценой такого выбора является собственная жизнь.

Таков Павел, герой рассказа «Чудесен колокольный звон», бывший программист, много лет проведший в стенах психиатрической больницы. Кризис, тяжёлые потери и потрясения, предшествующие психическому срыву, не убили в нём заветную мечту. И когда перед героем встаёт вопрос: выбрать комфортную «цивилизованную» жизнь или стать изгоем — Павел выбирает второе. Оказавшись среди людей, которые, подобно ему, оказались «за бортом» современного мира, он находит силы для того, чтобы продолжать жить. Рассказ ставит перед читателем серьёзный вопрос, касающийся основ бытия современного человечества: что такое истинная цивилизация? Технологический прогресс и гигантский, состоящий из потребителей, человеческий муравейник, где правят вещи — или общество тех, для кого ценностями являются любовь, милосердие, свобода — как возможность делать добро для других, делиться лучшим, что у тебя есть внутри?

Рассказы Аллы Борисовой вообще не преследуют цели дать ответы. Они ставят перед читателем и героями острые вопросы — порой безжалостно, не давая ни малейшей поблажки. Так, герои рассказа «Так что же ты хочешь, Билли?» попадают в ситуацию нравственного выбора — в обществе, которое, казалось бы, давно избавило человечество от необходимости такого выбора.

«В обществе всё справедливо. Нет богатых и нет бедных. Есть стандарт заработка, и по закону ты его отрабатываешь. Есть закон о социальном равенстве. У каждого — карьерный рост и он просчитан. Никто не боится потерять работу — это невозможно. Ни у кого нет претензий к своему или чужому социальному уровню — это определяется рождением, и передаётся по наследству. И никто не огорчается, если не принадлежит к элитным слоям. Быть недовольным своим уровнем жизни — нарушение конституции. Но у нас нет ни нищеты, ни бедности. Никто не может умереть с голоду, остаться бездомным, как это бывало в прежние времена…» — так выглядит справедливый мир.

Билли Браун — почтенный профессор, задаётся вопросом: что на самом деле происходит за привлекательной витриной мира, где всё регламентировано, где каждое право человека становится законом, а каждое нарушение — карается во имя безопасности и стабильности? Профессор честен — ведь именно честности и правдивости учат всех в идеальном обществе с детства.

Размышляя о человеке «мира сего», философствующий профессор приходит к страшным, по сути, выводам: человек в таком мире, где «Вежливость — закон. Уважение — закон. Доброжелательность — закон» — духовно и нравственно мёртв, а потому — обречён на вырождение и потерю человечности.

Его тезисы срывают маску благополучия с демократически правильного, а по сути — тоталитарного и античеловеческого, общества, где быть живым — преступление.

Из тезисов Билли Брауна:

«Человек, как и всё человечество, может развиваться только самостоятельно, без внешнего давления, в синтезе своих достоинств и недостатков, находя свою истинную сущность»

«Подавление истинных, природных черт характера, генетических предрасположенностей, элементов натуры человека, как и человечества в целом, приведёт к деградации личности, общества, государства».

«Государство будет поддерживать анонимность доносов, и исключать бесконтрольность любого вида голосования. В мнимой демократии регулируется, контролирует тотально абсолютно всё, в том числе и всенародные референдумы и сто голосов по жалобам клеветников. Только так тоталитарный режим способен состояться».

«Демократия, основанная на карающей, контролирующей системе, — это абсурд и неизбежный геноцид»

Опубликовав тезисы о современном обществе в интернете, Билли Браун подписал себе смертный приговор. Курт Порше, которому Билли был ещё в детстве «назначен в друзья» вдруг заново открывает для себя действительность, от которой отворачивался всю жизнь.

Он понимает, что дружба между ним и профессором — была неестественной. «Друг полагался каждому по закону. И как-то, за эти годы, они и на самом деле привыкли дружить…» Что отношения в мире фальшивых, искусственно навязанных, ценностей — так же фальшивы. А весь мир погряз в тотальной лжи, где естественная, природная доброта не может расцвести, ибо её давно подменили страхом. Не для того ли детей лишают общения с родителями ещё в детстве, и человек — по сути — обречён на одиночество, несмотря на обилие «социальных контактов» и обязательное, предписанное каждому, «общение»?

То ли по несчастливой случайности, то ли преднамеренно, бездушная система (искусственный интеллект) выбирает Курта, друга Билли — для участия в судилище, где профессору будет вынесен приговор. Законы жестоки, за подобный проступок полагается смерть.

Курт попадает в жестокую ловушку, где ему приходится выбирать между злом и ещё более худшим злом. Но и это не имеет ничего общего с нравственным выбором — это скорее похоже на спасение собственной шкуры. Для жизни души в этом мире не остаётся места…

«Я… не имею права предать друга. Верность дружбе — закон. Мы можем расходиться во мнениях — это не нарушение, но предать, обмануть, оставить в беде — невозможно. За это полагается смертная казнь.

Все законы правильные, все принимались всенародно, единогласно. Отказаться выполнять государственный долг — предательство государства, ненадёжность гражданина, отсутствие патриотизма.

Значит, я обязан участвовать. Я обязан предать друга — это меньшее преступление, чем предать интересы страны и общества...»

Исход судилища онлайн, давно превращённого в формальность, предрешён. Каждый находится под контролем, люди боятся даже подумать о том, что мир устроен чудовищно по отношению к человеческой душе — ибо возмездие коснётся всех, с кем связан человек. В таком мире быть честным невозможно. Единственное, что ещё мешает людям жить в полной гармонии с миром лжи — остатки совести, которые заставляют Курта задержаться перед монитором и прокрутить в уме всю свою жизнь, будто старую киноплёнку.

Главная мысль рассказа — потеря человечности происходит не только в результате преступления, но и тогда, когда человек соглашается с бесчеловечностью. Даже если его репутация — безупречна и ничем не запятнана. А то, что в лживом обществе считается проступком — становится в личной судьбе героя Поступком и жертвенным подвигом — во имя спасения человечества от полной и необратимой деградации..

О том, что мир гораздо сложнее наших идеальных представлений о нём, автор говорит открыто, вскрывая разницу между тем, что люди узнают из информационных источников — и тем, как всё происходит на самом деле. Угол зрения — власть. Эта острая социальная проблема — разрыв между официальной моралью и реальной трагедией жизни — отражена в прозаическом диптихе «Власть». Автор приглашает читателя «заглянуть в душу» тем, кому выпала участь войти в структуры власти. Откровенное интервью бывшего правителя («Солнце уходит, оставляя мир») и монолог бывшего министра («Каину дай раскаяние») обнажают личную трагедию людей, которые попадают в адскую машину государственного управления. Они обречены на поступки, которые кому-то спустя годы будут казаться чудовищными, порицаемыми обществом. Но трагедия заключается в том, что именно благодаря этому общество когда-то выжило, и будет выживать в дальнейшем. Безвыходность — спутница власти. Идеальных людей, праведников, во власти быть не может. А сама власть — не столько привилегия, сколько способность взвалить на себя ответственность, умение рисковать, быть циничным, идти на подлость, на бесчеловечные решения, если этого требуют правила политической игры и обстоятельства. Что происходит с душами людей, прошедших через испытание властью? Что остаётся у них внутри от совести, от простых человеческих чувств и привязанностей? Что они чувствуют, оглядываясь на пройденный путь — спустя годы? Ответа на эти вопросы нет. Но после прочтения рассказа вряд ли захочется кого-то из героев осудить…

Собственно, проза Аллы Борисовой начисто лишена морализаторства, дидактики. Автор ставит читателя перед необходимостью искать ответы самому. И становится ясно: простых ответов не бывает.

Пара слов. Просто о Бродском

Вообще всё зло у нас происходит от одной простой вещи: когда один человек начинает думать, что он лучше другого. «Я лучше, чем он» — это корень зла. Когда человек ставит себя выше себе подобного.

Иосиф Бродский. Журнал «Сеанс», № 1, 1988 год

1.

Я никогда не считал Иосифа Бродского своим любимым поэтом. Многие вещи казались не совсем понятными. Да и сам Бродский казался мне непонятным.

Понимание стихов произошло, когда началась война, после 2014 года — и многие вещи нам, непуганым, пришлось переосмыслить. Именно тогда и поэзия, и личность Бродского открылись для меня, и продолжают раскрываться. Из его прозы и поэзии я вынес твердое убеждение в том, что Бродский был поэт, мудрец и пророк.

2.

Он был, конечно, не совершенный — как и все мы, грешные. Но было нечто, что Бродский ставил выше всего. Выше политики, от которой всегда дистанцировался, выше «справедливости», ради которой люди готовы уничтожать своих собратьев. И даже выше «правды», которую люди, считающие, что «у каждого своя правда», превратили в инструмент мести, обличения, ненависти, и в конце концов — трансформировали в оголтелую ложь, в клевету.

Это «нечто», которое для Бродского выше всего, трудно понять тем, кто привык пересчитывать «идеалы» в карманах гениев, подсчитывать свидетельства чужих успехов, как будто это какие-то грехи. Кто любит сводить счеты, давить на тех кто рядом, плевать в тех, кто выше ростом…

Выше всего у Бродского стоит — доброта. А доброта — как тысячелепестковый лотос — бесконечно раскрывается, выпуская на свет лепестки — любовь и милосердие, прощение и снисходительность… Бережное отношение к памяти, своей и чужой. Умение промолчать о плохом, акцентируя внимание на хорошем… Этот список потенциальных добродетелей бесконечен, как бесконечны ступени человеческого самосовершенствования.

3.

Он пережил незаслуженный позор, тяжелейшие ситуации, спровоцированные разными людьми. Одни руководствовались карьеризмом, другие — банальной завистью, третьи — гордыней, четвертые были просто инициативными дураками. Несправедливость проехала по нему катком. Но Бродский никогда не роптал ни на страну, ни на тех, кто приложил массу усилий, чтобы погубить его — как поэта, как личность, как гражданина. Он никогда не говорил плохо ни о Сталине, ни о Хрущове, ни о Брежневе. Ему дали Нобелевскую премию, пытаясь слепить из него «Солженицына номер два». Но он так и не бросил ни единого камня в сторону страны, из которой его просто вышвырнули — хотя он не совершил никакого преступления, кроме того, что был — большой поэт, с огромным талантом. Он не стал ничего доказывать людям, упорно подменявшем слово «поэт» — словом «тунеядец». Хотя и это было неправдой — Бродский не боялся никакой работы. Просто — это была обычная (увы), хорошо организованная, отрепетированная подлость. У этой подлости есть конкретные фамилии, которые Бродский так и не озвучил, не предал огласке и анафеме — никогда.

4.

В отличие от большинства эмигрантов-интеллектуалов, Бродский не стал заниматься антисоветской пропагандой на Западе, хоть это и продавалось хорошо, и оплачивалось щедро. Я думал: почему? Ведь так легко было написать на Западе все что угодно, тем более — Бродскому было что сказать. Обида на то, что с ним обошлись несправедливо, как рана, болела в нём всю жизнь. Но Бродский вместо грязи, которую было принято лить у «приличных литераторов-эмигрантов» — пишет шокирующее пророческое стихотворение «На независимость Украины», в 1991 году (в 92м он сам прочтет его на одном из поэтических выступлений, и выступление будет заснято на видеокамеру, хотя до сих пор некоторые люди доказывают, что никаких документальных следов того, что стихи принадлежат Бродскому — якобы нет).

В этом стихе он прямо выразил своё отношение к распаду Союза, к предательству в Беловежской пуще… Он расценивал это как трагедию. В то время мало кто понимал масштабы этой катастрофы.

В 1992 написано на английском стихотворение — о Боснии. И что только не пытались впихнуть в его содержание «горемыки-критики». Стих на английском был написан. Критики ёрзали, переиначивали смысл, как могли. Каких только «призывов» не выискивали — политически лояльных и «правильных». Англоязычная публика не могла это проглотить. Это было жёстко и внятно написано, позиция автора была ясна. Бродский же на вопросы такого рода — просто не отвечал.

Мотив Боснии

Просто помни, что пока

тянешь скотч и ждёшь звонка,

мошку хлопнешь, чешешь уд —

их убьют.

В городках потешных пусть

от снарядов и от пуль

прячется невинный люд —

их убьют.

В тех неведомых местах

крикнуть напоследок страх

не даёт, тугой как жгут —

их убьют.

Раз тобою избран сноб,

чей политкорректный трёп

ложь возводит в абсолют —

их убьют.

Брат славянский, лепота

столь невместна, что летать

ангелы страшатся тут.

Их убьют.

Взгляд Истории таков,

что — по Каину — тишком

в пищу выбрать норовит

кто убит.

Помни же, свой матч следя,

и баюкая дитя,

и вникая в курс валют —

их убьют.

Время, суд бесстрастный чей

делит жертв и палачей,

числит тех, кто не причём —

палачом.

Бродский был умным, обладал аналитическим даром, и не страдал самообманами, хорошо понимал к чему идет дело. О том, что ждёт расколовшуюся на части страну, постсоветское пространство и стремительно становившийся бывшим, сектор стран бывшего соцлагеря, он знал, ещё когда запылала Югославия.

5.

Говорят, его творчество полно противоречий. Это ошибка: просто его творчеству присуще быстрое развитие, которое связано с развитием сознания самого поэта. Его жадная потребность в самообразовании и умение учиться на протяжении всей жизни — вызывают восхищение. Бродский велик, не вмещается он ни в какие берега, ни в какие «очередные политические доктрины» и «психологические стереотипы». Иногда кажется, что он и сам себе противоречит, не вмещаясь сам в себя. На самом деле настоящее творчество всегда противоречиво, как сама жизнь, поскольку обладает глубиной, многомерностью, подвижностью живых смыслов, и лишено примитивной, упрощающей картину мира, делящей всё и вся на чёрное и белое, дидактики.

Для человека-идущего, каким был Бродский, странно было бы оставаться тем, молодым, человеком, который тогда не догадывался о том, насколько подло и несправедливо устроен мир. В этом смысле Бродский следовал Евангелию: живой человек должен расти и идти вперед, не копошась в прошлом, не ища виноватых, не сводя счеты с тем, что уже миновало.

В его стихах есть главное: нежность по отношению к жизни. Благодарность за всё, что с ним когда-либо происходило. Бесконечное терпение. Искренность и сдержанность. Смирение человека, понявшего — что такое Судьба, несгибаемость стоика, верность истине. И конечно — великолепный дар формулировать сложные мысли — в простых и ясных формах. К этому надо было прийти… Это был трудный путь.

6.

Бродский всегда делился с миром лучшим, что имел. Стихами, мыслями, временем, деньгами. Потому и не накопил ничего — умер случайно, не позаботился о страховке. Забыл, что медицина на Западе не то, что в Союзе… Говорят, поэт до смерти сохранил советские привычки — скромно жил, неприхотлив был в пище и одежде, основную часть денег тратил на книги и поездки. Впрочем, о его жизни мало кто знал. Не любил Бродский рассказывать о себе, и впускал в свою жизнь и дом — только тех, которым доверял. Таких людей — считанные единицы.

В его интервью речь о чём угодно, кроме себя самого — о встречах с А. А. Ахматовой (память о них Бродский хранил как драгоценность). О русском народе, который Бродский любил, и уважал — за терпение и страдание. Потому что и сам был терпеливым в страдании. Бродский был глубоко русским человеком — не только в отношение языка, который был боготворим писателем. Но и по внутренней духовной структуре. У него был русский стержень внутри, который не позволял ныть и жаловаться, припоминать старые обиды и сводить счеты с кем бы то ни было. Бродский был русским поэтом до глубины души. Как бы не злопыхали на сей счет сегодняшние «праведники», литературные лилипуты, вдруг с невероятной прытью взявшиеся выставлять «нравственные оценки» Гулливерам.

7.

Решил написать о нем, потому что заметил очень неприятную тенденцию: Бродского снова пытаются заплевать и затоптать, вменяя поэту в вину даже то, что он умер не в одной из больниц Васильевского острова, о котором когда-то написал: «На Васильевский остров я приду умирать». Поводом для этого служит все: и юношеские стишки-безделушки, и что-то сказанное сгоряча в юном возрасте, а может и не сказанное, а придуманное мемуаристами. То, что похоронен в Италии, а не вернулся, «как Солженицын», в Россию. Рассматривают его стихи, выискивая в них несуществующие смыслы. Поднимают вопросы о том, что Бродский — не достоин быть «русским поэтом». И главное — выискиваются какие-то «аргументы»… Блюстители «нравственности Бродского» даже предлагают исключить его из русской поэзии — за то, что он «неправильный» поэт, «недостаточно русский», «антисоветчик» и прочее.

Его письмо Брежневу, перед отъездом. Оно ставит жирный крест на его «антисоветчине» и «неблагодарности» по отношению к стране, которую он не переставал любить никогда.

Из письма Бродского Брежневу:

«Единственная правота — доброта. От зла, от гнева, от ненависти — пусть именуемых праведными — никто не выигрывает. Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело».

Ярлыки ему лепят такие же деятели, как и те, кто травил его с подачи провокаторов, действующих в организованном сговоре. Сегодня такими же гнусностями занимаются сетевые тролли и просто имеющие отношение к литературе люди, у которых есть иллюзия, что они обладают профессиональным уровнем, достаточным умом и моральным правом судить поэта, смыслы текстов которого не укладываются в простенькие, узкие рамки их мировоззрения — как правило, неразвитого, не глубокого и упрощающего картину мира до несложной схемы. Такие были и будут в любой эпохе — их приходится не менее десятка на одного живого поэта. Во все времена.

Поэтический алхимик. О поэзии Петра Солодкого

Пётр Солодкий — русский поэт и прозаик, родился в Крыму в 1966 году. Киевлянин. Работает в различных жанрах: поэтическая миниатюра, лирика, поэма, пьеса, рассказ, повесть, роман, является автором песенных текстов. Автор неизданного сборника стихов «Твой Сон» (название сборника является интернет-псевдонимом поэта). Известен также под коллективным псевдонимом Ли Шин Го - как автор нескольких книг, написанных в соавторстве и изданных в России и на Украине. Публиковался в Журнальном зале (журнал «Крещатик»), в сборниках и антологиях современной поэзии. (из справки об авторе в издании Альманах "Гражданинъ" №3)

«Поэзия всегда была необходима человеку. Она являлась в разных обличиях и формах с древнейших времён. В песнях, молитвах, заговорах и т. д. Она всегда была востребована и будет востребована. Она изменяется согласно «новым» временам, но всегда будет впереди языка. Тому свидетельство – эпосы разных народов. Либо поэты, которые являлись чуть ли не создателями языка. Говоришь по-русски – пушкинским языком, по-португальски – языком Комоэнса, по-чилийски – языком Пабло Неруды… Таких примеров предостаточно в разных языковых культурах. Да и песни поют все, независимо от интересов и образования. Хорошие песни и плохие, но с текстами… Значит, есть в этом необходимость? Трудно представить, что человек перестанет петь или будет петь только голосом, без текста… Я думаю, это природа человека. Вначале было Слово…»; «Русский язык стал предметом идеологических спекуляций...»

– фрагменты интервью Петра Солодкого Андрею Лубенскому (РИА «Новый Регион», 2007) - архивный раздел украинских новостей

Мой ртутный голос в оловянном дне не ясен никому, да и не слышен. И плачу я над хохотом гиен, и на спине моей плодятся мыши.

И узел сердца, влажный и тугой, сжимается, выкручивая руку. И горечь электрической дугой томится и трещит, подобно луку туземца с чёрным жемчугом в глазах.

Душа в остекленевшем теле бьётся. Я знаю, тихий ангел не вернётся, Я знаю — кто-то сверху приказал.

Я умер, и моя скупая тень среди крестов серебряного века — полуконя и получеловека — качается, как оловянный день.

Пётр Солодкий – поэт, писатель, автор нескольких книг. На стихи Петра Солодкого создано немало песен и музыкально-поэтических композиций, его стихи привлекают разных исполнителей – в основном это декламаторы, барды и рок-н-рольщики. А его маленькая аллегорическая пьеса «Точильщик ножей», написанная в неоклассической манере, в жанре маленьких пьес-аллегорий эпохи средневековья, – опубликована в 3-м номере литературного альманаха «Гражданинъ». В общем, автор очень яркий, интересный и разноплановый.

Работы его представлены разными жанрами: поэмы, пьесы, поэтические миниатюры, различные стилизации, эпиграммы, пародии. Великолепный лирик. Едкий сатирик. Изобретательный модернист. Жёсткий реалист и немножко – декадент (в лучшем смысле этого слова!). Его поэтические произведения необычны, просты и сложны одновременно, глубоки, эмоциональны, иногда алогичны и даже парадоксальны – сказывается влияние доброго старого рок-н-ролла и поэзии Серебряного века. Его стихи, кроме этого, очень эстетичны, а иногда просто изысканны и красивы, как произведения искусства.

В поэзии Пётр Солодкий иногда напоминает алхимика. Он спокойно смешивает древность с современностью, классические приёмы – с выразительными средствами модерна, виртуозно рифмует «кровь и любовь» (и это звучит свежо и осмысленно!), играет временами так, что кажется, времена для него – прозрачны и близки, как сообщающиеся сосуды. И что удивительно: для читателя – тоже. Даже те стихи, смысл которых не так-то прост и его «не раскусишь» с ходу – обладают магнетизмом, привлекают интеллектуальностью, звучанием и, что называется, западают в душу, вызывая непосредственно эмоции у читателя. Может, это происходит потому что поэт часто пользуется приёмом ассоциаций.

Ассоциативная поэзия во многом связана, с одной стороны, с традициями Серебряного века (имажинизм, символизм, акмеизм), а с другой – с демократической песенной культурой, с русским роком/рок-н-роллом (с традицией таких текстовиков, как Кормильцев, Цой, Волхонский, Кашин), где образы связываются между собой на уровне разных ассоциаций (фонетических, формальных, стилистических, эмоциональных, символических). Такие тексты иногда напоминают причудливую мозаику из кратких поэтических формул и образных «сгустков», образующихся вокруг какого-то центрального образа-символа. В этом смысле поэт является ярким представителем ассоциативной поэзии.

Поэтическим высказываниям этого поэта присуща афористичность, лаконичность и необыкновенная яркость, а порой – экзотичность образов. Стиль автора отличает аккуратное отношение к форме, точность рифм, классическая выверенность в языке, и в то же время – необыкновенная свобода высказывания, склонность к словотворчеству, звуковым и композиционным экспериментам, инверсиям и другим проявлениям выхода за пределы привычных правил. Это могло бы восприниматься как противоречивость, но такого ощущения не возникает, и даже наоборот: многослойность эта органична, не ощущается никакой эклектики, стихи у поэта цельные, из них, что называется, слова не выбросишь и не заменишь.

Близость эстетике Серебряного века, пожалуй, наиболее яркая черта личного стиля поэта. Однако поэтический язык отличается острой современностью, в его стихах нет имитации тех приёмов, которыми пользовались предшественники, словарь насыщен современной лексикой. Сам он признаётся в интервью:

«Я категорический противник архаизмов, слов, не употребляемых в живой современной речи, а так же всех этих ужасных «уж», «лишь», «средь», километров глагольных рифм, или назойливого употребления сокращений типа «сокращенья, преткновенья, сомненья» и прочего... енья. Это всё удешевляет текст»

В творчестве Петра Солодкого соединяются ирония, сатира, романтизм, символизм, сентиментализм, поэтический наив, авангард, модерн, модернизм и реализм. Эти эстетически чуждые, казалось бы, друг другу ингредиенты мастерски смешиваются в правильных пропорциях, давая в синтезе великолепные результаты. Как ему это удаётся – непонятно. Но это – факт.

Основная часть его литературных произведений была опубликована в различных изданиях и на сетевых ресурсах до 2014 года, когда он жил на Украине. Однако в связи с украинскими событиями Солодкий переехал жить в Россию. Надо сказать, что во многих произведениях начала 2000-х события, разыгравшиеся после 2014 года в мировой политике, были удивительным образом предвосхищены поэтом. Разумеется, не напрямую, а в поэтических образах и символах. Такими «пророческими» стали мини-поэмы «Наитие Юю» и «Железная Марта», стихи «В годы Голого Иуды», «Тёмный ангел Киев», «Украина» и ещё ряд стихотворений.

Такие условно «пророческие» стихи иногда написаны языком сложных ассоциаций, авангардным методом. Их тексты, что называется, «вводят в транс», способны заворожить слух воображением автора, необычным звучанием, сюрреалистичностью – и в то же время конкретностью картины, в буквальном смысле слова «нарисованной» словами. А спустя двадцать лет те же строки вдруг раскрываются, обнаруживая связь с сегодняшней апокалипсической картиной мира, трагических человеческих метаморфоз в безумном мире. И кажется, что поэт много лет назад заглянул в будущее…

Такой является мини-поэма «Наитие Юю», которая состоит из сегментов, «врезанных» в поток авторского размышления о современной эпохе. Ассоциативные ряды образов здесь насыщены конкретикой, но рассчитаны на внимательного читателя. Например «звуки оперы Гуно» - это прямое указание на эстетику сатанизма, который в наше время стал буквально идеологией для многих людей. В начале 2000х эстетика сатанизма, размывшего грань между человеком и животным, проявлялось в назойливой потребительской рекламе (аллюзии к «верблюдам, жующим зёрна кофе», к «разноцветным лунам», чьё порочное сияние привело колыбель Европы – Элладу – к гибели). Поэма «Наитие Юю» - это напряжённый монолог пророка о разрушении ценностей, и о неминуемой цивилизационной катастрофе, в которую скатывается современный мир, стремительно теряющий связь с божественными заветами. И кульминацией этого отрывка – как реквием – звучит предсказание о поругании храма:

Рассвет, туман как сок гуавы, изжога раскалённой лавой одолевает пищевод, Где Феникс там и птицевод. В палатке пьяный археолог лелеет времени осколок, и даже старый херувим не прочь бутылку выпить с ним.

У просветлённых меньше слов, свои дела, свои заботы до тошноты или до рвоты - и непонятный миру слог. Сломать последнее весло о воды каменной реки легко.

В морщинах гор таится зло - зло золота, но игроки меняют правила узлов, ты покупаешься на зов.

На гордость огненных вершин заявят липкие права те представители меньшинств, чей однополый караван уходит в никуда…

Толпа мошенников, кидал с толпой бездарностей, лгунов под звуки оперы Гуно дают верблюдам зёрна кофе. Печальны Вакх и Мефистофель, печален грозный нибелунг под светом разноцветных лун - под ним величие Эллады пришло естественно в упадок.

…И херувим, оставив друга, побрёл совсем к иным мирам, и оба знали: мир поруган, тем более - поруган храм…

(Отрывок из поэмы "Наитие Юю" - 2000 г.)

Поэт «слышит время», всегда отражает «атмосферу эпохи», пишет лди он о любви, о войне или выражает философию современного ему бытия. Способность предчувствовать, предвосхищать грядущие события, глубоко понимать тайные механизмы происходящих в мире процессов свойственна по-настоящему чутким писателям, художникам, музыкантам. Такие авторы созвучны своей эпохе, потому и чувствуют малейшие изменения в её атмосфере, в «звучании мира» задолго до того, как скрытые процессы перерастают в явные события.

«Всё-таки поэзия – это искусство, и автор должен быть Мастером, уметь пользоваться всем арсеналом современных средств, чтобы соответствовать своей эпохе. Вне её он никому не будет интересен…» – из интервью сетевой журналистке Ларисе Швыдун «Пётр Солодкий: вне своей эпохи поэт не интересен» (2010).

Поэт в равной степени тяготеет и к традициям (в первую очередь, к Серебряному веку с его модерном и разнообразием стилей), и к авангардным формам поэтического высказывания. Такая двойственность им осознаётся и становится неотъемлемой чертой авторской поэтической эстетики, приметой индивидуального стиля. Это сформулировано им в одном из публичных высказываний. Например, Лариса Швыдун задала Солодкому вопрос об авангарде:

«Слышала мнение, что авангардная поэзия бессмысленна, бесполезна. Как вы относитесь к такой точке зрения?» – «Эксперимент в языке, работа с этим тонким материалом бесценна и для самого поэта, и для коллег «по цеху», и читателям иногда (если получится «каменный цветок»). Это ж как реторта алхимика: иногда и казусы бывают, но иногда – получается нечто чудесное. Ну а по поводу «полезности» и «бесполезности»... Отвечу строчками стихов одного из моих любимых поэтов – Николая Глазкова:

Мне говорят, что «Окна ТАСС» Моих стихов полезнее. Полезен также унитаз, Но это не поэзия.

А на вопрос Ларисы Швыдун, приветствует ли поэт авангардные экспериментальные опыты в стихах, он ответил так:

«Я приветствую хорошие стихи – как в классической, так и в авангардной манере. Эксперименты обогащают поэтический арсенал, оттачивают технику... Конечно, если это эксперимент, а не спекуляция, которую, вижу, всё чаще сами авторы сомнительных текстов обозначают странным словечком «альтернативная» поэзия. Я так понимаю: или поэзия, или – не-поэзия. Какие ещё альтернативы могут быть? Среди графоманов вошло уже в практику прятаться за терминологию – «авангард», «альтернатива», «контр-культура» и тому подобные хитроумные слова. Мне кажется, мастер должен владеть любым жанром. И как показывает практика – в любом жанре он будет интересен читателю…»

Стихотворчество в его «системе координат» ощущается как нечто большее, чем собственно поэтический текст, выражающий «внутренний мир» отдельно взятого поэта. Это не просто «акт творческой самореализации» или интеллектуальная «игра в слова». Поэтическое искусство – всегда нечто большее, чем она сама. В интервью Андрею Лубенскому (РИА «Новый регион», 2007) Солодкий говорит об этом откровенно:

«Поэзия – одна из важнейших составляющих « духовной ноосферы» любого государства. А строки поэта могут незаметно изменить ход истории…»

В этом взгляде на поэзию как на органическую часть мироустройства – опыт прошлого и отсвет будущего. В таком почти жреческом отношении к искусству Слова содержится важный смысл: поэзия требует служения. Бескорыстного. Чистого. Строгого. Иначе сила, содержащаяся в ней, может стать разрушительной. И только от поэтов зависит, станет их Слово оберегом, незримой защитой для культуры на годы вперёд – или поэт и его стихи сыграют деструктивную роль в истории культуры. И то, и другое происходило с нами не раз…

П. Фрагорийский из кн. Триумф ремесленника Статья опубликована в литературном альманахе ГРАЖДАНИНЪ (№9 2024)

Тонкая нить. О стихах Бориса Бергина

Борис Бергин - русский поэт, наш современник. Родился в Ростове, жил до 2014 г. на Украине на Донбассе, теперь живет в России.

Бориса Бергина связаны с русской действительностью связями глубинными и многими: от лексики до истории, от образов и символов – до личностного отношения к тяжёлым событиям, выпавшим на долю наших современников. Одновременно с этим стихи поэта крепко связаны с той европейской мировоззренческой традицией, ценности которой уже разрушаются под ударами апокалипсического сценария.

В стихах Бориса Бергина поэтические образы сами собой выстраиваются в огромную панораму, как на фресках. Рядом с героями донбасской войны – незримое Небесное воинство, за очертаниями языческих каменных баб и курганов – отсвет ликов древнерусской иконописи. Человек, со всей его личностной уникальностью и внутренним одиночеством - в такой парадигме неотделим от семьи, от рода, от своего народа, от человечества. Эта связь – неразрывна:

«…И здесь общая память и общие путь и Слово, знамя деда поднимется в небо руками сына…» (Жёрнов)

Стихи Бергина наполнены запахами и звуками, случайно услышанными мелодиями, обрывками разговоров, шумом современности. Но в этой разноголосице явственно ощущаются слова древней православной молитвы. Древность и современность не только соседствуют рядом, но взаимно питают, прорастают друг из друга, сплетаются в единую картину бессмертной жизни, где смерть видится чудовищной несправедливостью или горькой утратой – но она меньше, чем жизнь, она инструмент в руках Вседержителя:

«…Пока еще тебя на небе терпят, то значит, ты до смерти не дорос…» (Дно)

Трагический мир, отразившийся в стихах поэта прекрасен и уродлив, катастрофичен – и светел. Человек – органическая часть этого мира, его естественное слагаемое, точка сборки и источник смысла. Только человеку дано собрать и соткать единое полотно из разорванного в клочья бытия, ежесекундно рассыпающегося в извечной энтропии, и где нет иной точки опоры, кроме любви. Любовь разлита в стихах поэта всюду, как свет, природа которого связана с Богом и небом не меньше, чем с земным, плотским человеческим началом. О чем бы ни писал поэт – в его строках всегда ощущается жизнь души, и потому так горько и легко в его стихах:

«…я планирую, как лист меж небом и землёй…» (Лист)

Стихи последних лет в творчестве поэта становятся тем маркером, который определяет грань между своими и чужими, эта грань не придумана поэтом – она продиктована войной, которая коснулась поэта лично.

«Говорит мне сын: «Вот с этими прадед мой воевал». Почему у весны опять звериный такой оскал? Почему слетается вновь чёрное вороньё? Только эта земля моя, а я не отдам моё» (Посевная)

Хотя любая война касается поэтов лично, ибо она – испытание души на прочность, экзамен на человечность, духовная брань между человеческим и бесчеловечным, Царством Божьим внутри человека – и сатанинским адом, который на земле создаётся его руками.

Человек – в стихах Бергина – константа, квинтэссенция, фокус событий в меняющемся мире. От него самого зависит исход событий, и то, как сложатся взаимоотношения между Создателем и Его творением: станет ли человеческий поступок грехом – или подвигом.

«Только б не было поздно, на чашу весов небесных не легло бы предательство каиновой печатью, и не стало б в земле от могил свежевырытых тесно. Не зависла б рука: в книге жизни тебя отмечать ли?» (Жернов)

В этом неизбывном, древнем противоречии существования человека в мире, которое и придаёт смысл этому существованию – исток поэзии Б. Бергина. В его стихах ощущается теплота и человечность, нерв современности, биение вечной трагедии бытия и движение вечного круговорота жизни. Такие стихи не устаревают, они остаются понятными читателю, к таким стихам обращаются и сто лет спустя…

П. Фрагорийский

Статья опубликована в издании: Литературный альманах «Гражданинъ» №1 (Москва, Россия)

Пушкинская лёгкость

Один замечательный поэт, Александр Измалкин, сказал: мне как-то: "Кстати говоря, восторг по поводу своих опусов проходит на раз, когда начинаешь сравнивать свои вирши со стихами наших классиков. Скажем, по лëгкости слога Александра Сергеевича не превзойдëшь — хоть ап стену убейся, хоть йаду выпей..."

Я задумался. И не согласился. Почему нет? Запросто. Если взять его какую-нибудь тяжеловесную длинную вещь - легко! Но это другое. Это как бы сказать точнее... Мы пушинки тополиные на ладонях Пушкина. Я его раньше не любил. Он мне казался слишком старомодным, слишком простым. А подчас и непонятным. Скучным, что ли...

Потом понял, что я его и не читал толком. И до понимания каких-то смыслов в его стихах дорасти надо. Пережить многое. Многое знать. А с годами все глубже и глубже становится Александр Сергеевич. И понимаешь, насколько же он гениален. И такая благодарность к нему... Мы на открытой им территории - его стихов, классической поэзии, поэтического русского языка - до сих пор произрастаем. Нас выкорчёвывали сколько раз, и столько лет. А мы живём, растём вопреки всем сценариям уничтожения языка. Простые и сложные, лёгкие и тяжеловесные. Разные! А между тем этого нельзя сказать о многих странах-языках. О большинстве стран "цивилизованного мира". Нет у них там поэзии ни такого качества, ни количества. А то, что есть - или примитивно, или деструктивно. Есть, конечно, наверняка есть какие-то самородки. Но это редкость.

Мне кажется, нас и постмодернизм потому не проглотил, что нам есть за что зацепиться в родной поэтической среде. И мозги у нас не переформатируешь так легко. Для этого нужно, как минимум, лишить нас привычки читать и писать стихи. Заставить разлюбить поэтическое слово. А оно, это громадное русское литературное растение, это чудо-дерево, как ни крути - выросло из поэзии Александра Сергеевича Пушкина. И до сих пор не погибло именно потому, что корень - мощный. А лёгкость слога... Да можем мы быть и легче, и техничнее! И разнообразнее по сюжетам, по образам. Причудливей, изысканнее, и даже ярче. Современнее. Но суть... Суть у нас - одна. Суть у нас с Александром Сергеевичем - общая. И не только у поэтов. У всех, кто любит и читает стихи. Мы прошиты русской поэзией. Все. Даже те, кто не догадывается об этом и думает, что не знает ничего о поэзии и не любит стихи. Потому что это загадочное нечто гораздо глубже поверхностных представлений о литературе и жизни. Оно где-то очень, очень глубоко. В подсознании. Его можно истребить только - вместе с нами. Как будто Пушкин нас заговорил на столетия вперёд.. Своим каким-то неведомым науке заговором. Закодировал. Подарил нечто нематериальное как иммунитет ко всяким инфекционным духовным коростам. Заговорённые мы, вот. Спасибо Вам, Александр Сергеевич. И с днём рождения!

П. Фрагорийский, 6 июня 2023

Такая маленькая жизнь… О Борисе Рыжем

ТАКАЯ МАЛЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ

О поэте Борисе Рыжем

...Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем... Александр Блок, 1921

1.

Я умираю тоже, здравствуй, товарищ Блок... Борис Рыжий 1997

Я жил как все — во сне, в кошмаре — и лучшей доли не желал. В дублёнке серой на базаре ботинками не торговал, но не божественные лики, а лица урок, продавщиц давали повод для музы'ки моей, для шелеста страниц. Ни славы, милые, ни денег я не хотел из ваших рук... Любой собаке — современник, последней падле — брат и друг.

Борис Рыжий

Перед тем, как уйти из жизни, Борис Рыжий оставил предсмертную записку. В ней было всего несколько слов: «Я всех любил. Без дураков»

Имя Бориса Рыжего вспыхнуло и погасло на небосклоне поэзии девяностых годов прошлого века в тот момент, когда известность и признание уже стояли, что называется, на пороге. Короткая, неблагополучная судьба, самовольный побег из жизни в момент наступления успеха – сюжет, ставший для поэтов «лихих девяностых» не то что типичным, но – распространённым.

Трагический сюжет ранней смерти талантливого человека неотделим от искусства того времени, это один из магистральных сюжетов литературы той поры и маркер для многих биографий. Не все выжили в катастрофе крушения большой страны, где родились и впитали в себя идеалы, обесценившиеся в течение считанных месяцев. Не все устояли перед искушениями, перед назойливыми соблазнами, которыми нас буквально пичкали, постепенно разрушая границы дозволенного и недозволенного, стирая различия между добром и злом. Не каждый оказался способным преодолеть отчаяние, так хорошо знакомое самым тонким, чутким художественным натурам тех лет. Отчаяние не зависело от материального благополучия, социальной устроенности. Настигало спонтанно, и казалось, было разлито в воздухе, как невидимый яд. Въедалось в душу и имело, скорее, метафизическую природу, нежели было спровоцировано конкретными обстоятельствами.

Фигуры преждевременно ушедших из жизни поэтов, музыкантов, художников, и просто – лихих парней, ярких девчонок, персонажей тех лет, олицетворяли собой «героев того времени». Трагический ореол сломанной судьбы привлекал читателей и зрителей, расцвечивался, подкрашивался в средствах массовой информации, вызывал благосклонную реакцию издателей и прочих представителей структур, так или иначе связанных с искусством. На именах безвременно ушедших всегда было легко делать бизнес, это всегда был тренд, хайп, смерть была самой эффективной рекламой для любого, даже далеко не не совершенного, творчества. Если вдуматься в их короткие жизни, то кажется, они сами создавали для себя обстоятельства, выйти из которых, оставаясь живым человеком, было не просто. Но они были властителями умов, как будто кто-то специально устраивал из их смертей шоу, формировал моду на неестественную смерть, саморазрушение, сумасшествие.

В литературе того времени царила смерть. Она формировала романы, рассказы, стихи, исторические исследования. Казалось, тема смерти проникла во все закоулки интеллектуальной деятельности. Как будто в пику времени, пытаясь придать времени и пространству собственного бытия хрупкое равновесие, поэт в каждом стихотворении говорит о любви, но не о той, оранжерейной, герметически замкнутой в личном пространстве счастья или несчастья. Его любовь похожа на черно-белое кино Германа, она помещена в жёсткий, подчас гротескный, контекст эпохи, где букет цветов для любимой женщины запросто совмещается с обрезом в бардачке автомобиля, где от дружбы до вражды – лишь несколько неосторожных слов, от дружеского застолья до драки - всего несколько лишних рюмок.. Где жизнь могла оборваться в любой момент – от несчастного случая, от водки, от одиночества, от самоубийства или в результате криминального беспредела.

Борис Рыжий тонко и точно уловил и отразил атмосферу того шизофренического, по сути, недоброго времени. Увековечил её в поэтической речи, которая порой кажется слишком откровенной, даже грубой. Его стихи как будто беззащитны перед лавиной собственной лексики – порывистой, неровной, импульсивной, где вульгарное забористое словечко запросто может соседствовать с нежным признанием или образом непреходящей красоты – женщиной, цветком, птицей, щемящим родным пейзажем…

Этот грубоватый, слегка застенчивый, но умеющий за себя постоять в драке и словесной перепалке, человек обладал большим состраданием и любовью ко всему, что его окружало. В его стихах трудно найти мотивы ненависти или осуждения, презрения или высокомерия, ехидства, сарказма. Только боль и любовь, дружба и верность – до конца. В некотором смысле Борис навсегда остался ребёнком – доверчивым, уязвимым. Не смог стать циником, не был способен на сознательную, расчётливую подлость. Как и положено настоящему поэту.

А тем временем люди вокруг менялись. Кто-то, чувствуя опасные вызовы времени, резко взрослел. Расставался с впитанными с детства «предрассудками» – совестью, жалостью к людям, бескорыстием, моральными запретами, с человечностью, наконец. Те, кто не смог перекроить себя на потребу времени – оставались за бортом благополучия, в нищете, с инфантильной картиной давно изменившегося мира.

Борис Рыжий не прятался от жизни в уютном интерьере благополучной семьи, в которой вырос. Не закрывал глаза при виде чужого горя. Его друзья гибли в уличных драках, спивались, умирали от тоски и наркоты, уезжали навсегда, опускались на дно и взлетали вверх по социальной лестнице. Он одинаково любил и жалел всех, и себя в том числе. Не потому, что был нытиком. Наоборот. Просто не отделял себя от других: ни от бандитов и алкоголиков, ни от успешных дельцов или бедняков, ни от соседей или собратьев по литературному ремеслу. Не считал себя лучше, порядочнее кого-то. Никому не завидовал. Никого не осуждал.

Ему было подвластно редкое нынче искусство - быть и ощущать себя, как все... Но хрупкая, жизнелюбивая, подвижная психика, защищённая бронёй «пацанской» бравады, не смогла приспособиться новой жизни, к агрессивной среде. Срыв был неизбежен. Теперь невозможно понять, когда наступил окончательный слом. Борис не любил откровенничать.

Какова ни была жизнь, она не вытравила из Бориса Рыжего главное: то, что делает его грубоватые стихи притягательными – острую жалость к людям, и любовь к ним. То, без чего ни один стихотворец не может состояться как поэт. Его стихи пронизаны тревожной, сумрачной атмосферой «времени перемен», которое он так и не смог принять и пережить. Поэтическая речь отличается достоверностью живого разговора, исповедальной интонацией, невидимой игрой смыслов, понятной каждому, кто выжил в лихолетье. Именно этим они интересны – документальностью, какой-то горькой, упрямой правдой, и обезоруживающей искренностью.

Может, поэтому современный читатель с такой жадностью вернулся к стихам Бориса Рыжего после большого перерыва. Его стихи желанны, рассыпаны по виртуальным дневникам, тематическим виртуальным сообществам, форумам, они украшают незатейливые рукотворные музыкальные открытки – плейкасты, звучат на концертных сценах, в песнях бардов и рок-н-ролльщиков – на фестивалях и в кухнях, в декламациях известных артистов и простых читателей. Его стихи любят разные люди, независимо от образования или социального слоя. Возможно, в них нет той лакированной безупречности, которая привлекает литературных гурманов. Наоборот, стихам Рыжего присущи, казалось бы, не самые изысканные черты: уличная грубоватость лексикона, бесшабашный, порой даже слегка развязный, тон, хулиганская простота и физически ощутимая, детская брошенность, духовное сиротство, беспризорность. Но в каждом слове этих этих шершавых, ёмких стихов ощущается глубина и неразрывная связь с историей, искусством, жизнью и смертью огромной страны. С русской душой, ранимой, подчас то самолюбивой и гордой, то взваливающей на себя неподъёмную вину за свои и чужие грехи, и саму себя осуждающей за несовершенство всего мира.

В этих пронзительных стихах есть главное: они вызывают доверие.

2.

...Ибо я не надеюсь вернуться… Т.С. Элиот

Я скажу тебе тихо так, чтоб не услышали львы, ибо знаю их норов, над обсидианом Невы. Ибо шпиль-перописец выводит на небе “прощай”, я скажу тебе нежно, мой ангел, шепну невзначай. Все темней и темней и страшней и прохладней вокруг. И туда, где теплей, — скоро статуи двинут на юг. Потому и скажу, что мы вместе останемся здесь: вся останешься ты, и твой спутник встревоженный — весь. Они грузно пройдут, на снегу оставляя следы, мимо нас навсегда, покидая фасады, сады. Они жутко пройдут, наши смертные лица презрев. Снисходительней будь, не к лицу нам, любимая, гнев. Мы проводим их молча и после не вымолвим слов, ибо с ними уйдет наше счастье и наша любовь. Отвернемся, заплачем, махнув им холодной рукой в Ленинграде — скажу — в Петербурге над черной рекой.

Борис Рыжий. 1994

Неприкаянность маленького человека, с его тихой любовью, нежностью, душой — в холодных, тёмных временах «святых девяностых» получило в творчестве Бориса Рыжего, пожалуй, самое убедительное поэтическое воплощение. Время жуткой разрухи, ощущение катастрофичности бытия, невозвратности какой-то, и неизбывности — в стихах поэта лишено глянцевой ретуши, кокетливости, дешевой романтизации. Всё как есть: гибельно, остро, жестко. Иногда жестоко. Резко, реалистично, как на чёрно-белой фотографии. Предельно искренне. Но— никакой чернухи.

За мягким флёром почти безукоризненной романсовой любовной лирики — осколки огромной страны, где ещё вчера было безопасно, и впереди было будущее. Но вдруг всё дрогнуло, сдвинулось, нелогично, против правил, сошло с места, как страшные каменные львы с почерневшей набережной. Изменились люди и отношения, стали незнакомыми имена улиц, городов, названия книг и вывески на магазинах и кафе… Это петербургское стихотворение — расползающийся шов между безоблачным «вчера», тревожным «сегодня», пугающим «завтра». Написанное на небесах «Адмиралтейской иглой» слово «прощай» — печальное пророчество и прощание с Ленинградом, со счастьем и любовью, со страной, в которую уже не вернуться никогда, как нельзя возвратиться в детство. Впереди — чужой, зловещий, бандитский Петербург, где «черная река» — символ фатального исхода, образ смерти для поэтов. . Тёмная Лета мистического Петербурга. Чёрная речка, где прозвучал роковой выстрел Дантеса. Отражение ужаса мёртвых вод Стикса — в глазах Орфея.

Безысходность и горе этих строк заставляет внутренне содрогнуться. Борису Рыжему было всего 20 лет, когда были написаны эти невероятные, слишком ёмкие, для двадцатилетнего поэта, стихи. Через 6 лет его не станет.

Кому были посвящены эти петербургские строчки? Этого не знает, кажется, никто. Борис Рыжий не был болтлив, и пикантными событиями из личной жизни никогда ни с кем не делился. Впрочем, не так уж и важно… Призрак Элизиума мерещится за этими удивительно зрелыми, горькими и нежными, словами стихов о любви, зыбкая тень Эвридики, потерянной навсегда.

3.

Не надо ничего...

Борис Рыжий, 2000

Не надо ничего, оставьте стол и дом и осенью, того, рябину за окном. <...> Но, право, стол и дом, рябину, боль в плече, и память о былом, и вообще, вобще.

Борис Рыжий, стихотворение публикуется в сокращении

Борис Рыжий — поэт от Бога. Таких никогда не понимают при жизни — за исключением двух-трех людей. Таких стараются унижать тонко и незаметно. Борис всегда остро чувствовал такие вещи...

Он прожил 26 лет и 8 месяцев. После его смерти было много как искренних, так и фальшивых слез, муссировался диагноз — ах, ведь он пил, он был ходячий суицид…

Думаю, в смерти таких, как Борис Рыжий — есть и заслуга литераторов. Не секрет, что живых поэтов литераторам (в отличие от читателей, которым нечего делить с поэтом) любить трудно, мёртвых — даже выгодно в каком-то смысле. Не помню кто эту мысль высказал… Мысль едкая, но к сожалению, содержит в себе неприятную правду.

Уж кому как не собратьям по перу дано убивать — молчанием, снобизмом, явной или скрытой завистью, выражающейся в тонкой отраве легкого пренебрежения. Даже показным сочувствием, в которое любит рядится скрытое самодовольство или злорадство. Да оно и понятно — премий на всех не хватит, публикаций, спонсоров… Чего там ещё… В общем, всяких лилипутских благ, корочек и значков, говорящих об официальном признании — по эту сторону жизни. Кстати, как правило (есть, есть счастливые исключения!) официально признанные поэты стараются признавать таких же как они, а настоящих поэтов, пророков — среди них очень мало. Практически нет. Живых поэтов — боятся, недолюбливают, и уж вряд ли протянут руку, случись что… Увы, увы, антологии, изданные под властными дирижерскими палочками «маститых» и «официально признанных» говорят об этом. Ну это так, к слову...

С мёртвыми порой тоже не церемонятся. Сколько неприятных мелочей в мемуарах и прочих эпистолярных жанрах! Частенько такие воспоминания приправлены плохо скрытым сарказмом, насмешкой. Некоторые передачи буквально прошиты смесью показного сочувствия и плохо скрываемого веселья. Иногда сразу и не разберёшь, то ли отпраздновать кончину человека собрались, то ли это просто повод встретиться, публично поделиться друг с другом воспоминаниями о себе.

После смерти Бориса Рыжего один довольно успешный старший «собрат» написал воспоминания. Обозначил причастность к этой трагической, короткой чужой жизни. Имен называть не хочется. Ни к чему это. Мне показалось, что в них, в этих странных, искаженных личными пристрастиями и неприятиями, хотя внешне «доброжелательных» воспоминаниях «о себе» в первую очередь, а уж потом «о Боре» — сквозила тайная нелюбовь. Стремление обелить себя, слегка очерняя — невзначай, так, походу — того, кто послужил поводом для написания этих мемуаров. Как-то сверху вниз, слегка покровительственно, что ли… К слову, сам Борис очень любил и высоко ценил автора этих странных воспоминаний...

4.

...земная шваль: бандиты и поэты.

Борис Рыжий

Приобретут всеевропейский лоск слова трансазиатского поэта, я позабуду сказочный Свердловск и школьный двор в районе Вторчермета. Но где бы мне ни выпало остыть, в Париже знойном, Лондоне промозглом, мой жалкий прах советую зарыть на безымянном кладбище свердловском. Не в плане не лишённой красоты, но вычурной и артистичной позы, а потому что там мои кенты, их профили на мраморе и розы. На купоросных голубых снегах, закончившие ШРМ на тройки, они запнулись с медью в черепах как первые солдаты перестройки. Пусть Вторчермет гудит своей трубой. Пластполимер пускай свистит протяжно. И женщина, что не была со мной, альбом откроет и закурит важно. Она откроет голубой альбом, где лица наши будущим согреты, где живы мы, в альбоме голубом, земная шваль: бандиты и поэты.

Борис Рыжий

Борис Рыжий в одном из стихотворений с горькой иронией назвал как-то себя и своих друзей «земной швалью» и «первыми солдатами перестройки. Павшими солдатами. Он сообщил об этом просто и иронично, без пафоса и драматизма. Просто зафиксировал факт. И назвал вещи своими именами.

Теперь нам знакомы виртуозные западные политтехнологии. Теперь-то мы умные, знаем, что все эти сценарии рассчитаны на недалёких, но тонкослёзых, сентиментальных обывателей, готовых умиляться или горевать по щелчку пальцев невидимого режиссёра, и чьи сердца «требуют перемен», «цивилизованной жизни по западным стандартам», всеобщего равенства, фантастического благосостояния, причём немедленно, без трудовых затрат и умственных усилий.

Но тогда мало кто понимал, что происходит на самом деле. Весь этот цирк принимали за чистую монету. Позволяли играть на нервах, подыгрывали эмоционально. И лишь немногие чувствовали, что вместе с переменами пришла беда.

В то время многие поэты уходили от лобового столкновения с реальностью в собственных стихах.

Одни оплакивали погубленную навсегда, как тогда казалось, страну, отказываясь верить в катастрофу и отворачиваясь от наступившей «свободы», от реальности, как от скверны.

Другие уехали в «цивилизованный мир», и отражали «ужасную российскую действительность» издалека, не имея понятия о том, в чём же она, собственно, теперь состоит.

Третьи ринулись воплощать невесть откуда свалившуюся «историческую правду», очернявшую всё и вся, что когда-либо происходило на нашей земле, не стесняясь в выражениях, усердствуя в обличительном пафосе, не проверяя, не отличая реальную историю от фальсифицированной, в погоне за пресловутой актуальностью нещадно перемешивая грешное с праведным.

Кто-то погрузился в эстетику, философию, историю, религию, замкнулся в «башенке из слоновой кости» - маленькой, да своей.

Кто-то ударился в замысловатый постмодернизм или мозгодробительный авангард, где образы реального мира были настолько искажены и зашифрованы, что становились неузнаваемыми, недоступными для моментального понимания и более-менее внятной идентификации.

Кто-то окунулся в миры готики, мистики, фэнтези, экзотики, эротики, а то и вообще предался коммерческой творческой деятельности, и там уж было точно не до жизненной правды.

К стихам Бориса Рыжего можно относиться по-разному. Любить, не любить их. Но суть в том, что они навсегда останутся художественно убедительным, реалистичным, документальным памятником страшной эпохе перестройки, за которой последовала цветная революция. Правда о том времени чётко отразилась в стихах поэта, без нытья, слезливости, без романтического флёра и ретуши. Как есть...

Стихи Бориса Рыжего. Горькие, «слишком тяжелые», как принято говорить некоторыми литераторами. Как будто в поэзии эта искренняя тяжесть является чем-то предосудительным. Может, такие стихи и нужны в первую очередь — чтобы душа не глохла, память не отказывала, сердце шерстью не покрывалось от сытой и благополучной жизни, которая – без греха, без сучка и задоринки. Стихи, где хранятся его жизнь и смерть, его потерянная, любимая им бесконечно, страна. Его любовь, громадное терпение и благодарность – по отношению к тем, кто так и не смог услышать его, пока он был живым.

Благодарю за всё. За тишину. За свет звезды, что спорит с темнотою. Благодарю за сына, за жену. За музыку блатную за стеною. За то благодарю, что скверный гость, я всё-таки довольно сносно встречен — и для плаща в прихожей вбили гвоздь, и целый мир взвалили мне на плечи. Благодарю за детские стихи. Не за вниманье вовсе, за терпенье. За осень. За ненастье. За грехи. За неземное это сожаленье. За Бога и за ангелов его. За то, что сердце верит, разум знает. Благодарю за то, что ничего подобного на свете не бывает. За всё, за всё. За то, что не могу, чужое горе помня, жить красиво. Я перед жизнью в тягостном долгу, и только смерть щедра и молчалива. За всё, за всё. За мутную зарю. За хлеб. За соль. Тепло родного крова. За то, что я вас всех благодарю, за то, что вы не слышите ни слова.

Борис Рыжий

Изданные книги поэта:

И все такое. СПб.: «Пушкинский фонд», 2000.

На холодном ветру. СПб.: «Пушкинский фонд», 2001.

Стихи. 1993-2001. СПб.: «Пушкинский фонд», 2003.

Оправдание жизни. Екатеринбург: «У-Фактория», 2004.

Типа песня. М.: «Эксмо», 2006.

P.S. Замечу, к слову — при жизни была издана всего одна книга. В 2000 году. А в 2001 его не стало...

Сайт поэта: borisryzhy.ru

Примечание: "святые 90е" — выражение Наины Ельциной, цинично звучащее, но ставшее мемом, который большинство выживших в 90е годы употребляют чаще с горьким сарказмом. "Бандитский Петербург" — название одного из первых, после развала СССР, популярных сериалов 90х годов.

П. Фрагорийский Из кн. Триумф ремесленника Статья опубликована в литературном альманахе "Гражданинъ" №2

Тяжелая муза. Об одном стихотворении Давида Самойлова

ТЯЖЁЛАЯ МУЗА

Несколько строк Д. Самойлова

Жду исступленно и устало,

Бью в камень медленно и зло…

О, только бы оно пришло!

О, только бы не опоздало!

(Давид Самойлов, Вдохновенье)

Честно говоря, раньше такие стихи мало волновали меня. А сейчас как-то неловко такие вещи читать у признанных мэтров. Такое впечатление создаёт автор, будто писать стихи — это страшный, тяжелый труд, т.е. в подтексте читается заранее обусловленная, едва скрытая претензия к читателю. Вряд ли поэт вкладывал преднамеренно эту жалобу в стихи - но читатель её чувствует. Хотя есть и другая сторона у смысла этих строк: поэт прячет в словах стихотворения страх перед смертью. Поздние стихи у многих авторов - тонкая материя.

Что ценно в поэзии? То, о чем пишешь, и что открываешь читателю? Или — сам факт написания текста в форме стихотворения, под которым стоит твоё имя? Когда поэзия становится самоцелью — начинается графомания. Муза — она такая… как жена. Чем ты злее и требовательнее — тем она черствее, равнодушнее.

Мне, наверное, тоже было бы страшно умирать, оставляя после себя гору не-стихов. Наверно, кропал бы усердно. Но, скорее всего, просто не стал бы это публиковать. А там кто знает. Поживём-увидим... Для меня последние стихи Давида Самойлова, за несколько лет до смерти — трагедия поэта, художника, мастера. Когда рифмы еще бродили в сознании — но вдохновение уже давно покинуло его. Это был огромный поэт. Недаром его стихи так любили петь. Некоторые песни на его слова помню до сих пор чуть ли не наизусть.

P.S.

Тот запах вымытых волос,

Благоуханье свежей кожи!

И поцелуй в глаза, от слез

Соленые, и в губы тоже.

И кучевые облака,

Курчавящиеся над чащей.

И спящая твоя рука,

И спящий лоб, и локон спящий.

Повремени, певец разлук!

Мы скоро разойдемся сами.

Не разнимай сплетенных рук.

Не разлучай уста с устами.

(Давид Самойлов)

«Устная музыка». Велосомелос: несколько штрихов к анализу стиля Юджина Велоса

Есть стихи, под очарование которых попадаешь незаметно, но надолго, если не навсегда. Вроде бы ничего в них нет из того, что способно поразить воображение или всколыхнуть сильные сиюминутные ответные чувства. Их воздействие подобно незаметному, мягкому излучению, будто полны они невидимого света. Откуда этот свет – не объяснить. Но они приковывают внимание и долго ещё не отпускают. Такие стихи создаёт поэт, известный читателю как Юджин Велос[1]. Псевдоним не случаен, продуман – как это бывает у поэтов, связанных с русским языком глубоким, кровным родством.

ПОЭТИЧЕСКАЯ ЭСТЕТИКА И ФИЛОСОФИЯ ПОЭЗИИ

Стихи Юджина Велоса стоят как будто особняком, занимая своё – особенное – место в пёстром мире современной поэзии. По тематике они не претендуют ни на поэтический пересказ того, что происходит «вовне», ни на описание того, что происходит «внутри», в области человеческих эмоций.

Они не содержат отвлеченных философских конструкций, напрочь лишены пафоса или трогательной сентиментальности. Их невозможно назвать и злободневными: они не обличают явные или скрытые пороки мира, не развенчивают привычный быт современного обывателя, не ставят «проклятые вопросы бытия ребром».

Они далеки от причудливых игр звуков и смыслов, слов и знаков, символов и образов – на изящную, подчас изощрённую, игру, так хорошо знакомую нам по искусству модерна. Они чуждаются также остроумного юмора, тонкой иронии, гротескной усмешки, лёгкого сарказма или эксцентричной экспрессии – изысканного яда, коим изрядно приправлена поэзия эпохи постмодерна.

Стихи Велоса существуют как будто вне времени, автономно, и в то же время принадлежат настоящему времени так, будто их произносит для читателя добрый давний знакомый – в неспешной беседе, в душевном разговоре, где нет никаких камней за пазухой, нет преграды между собеседниками. Но в то же время есть некоторая естественная дистанция, не позволяющая сказать лишнее, не дающая подменить смысл сказанного всплеском эмоций. Эти стихи удивительно чисты, пронизаны разумным человечным началом, тихим светом, отличаются равновесием и особой, негромкой, но очень отчетливой, интонацией.

В чём притягательность стихов Юджина Велоса, невозможно определить в нескольких словах. Здесь всё: и образ, и его звучание, и неспешное, основательное произнесение поэтической мысли, и внятная, чёткая ритмическая структура, и ясная строфическая конструкция. Хочется отметить удивительную психологическую комфортность и звуковую гармонию. Такие стихи хороши для глаз, их приятно читать вслух, петь.

ВЕЛОСОМЕЛОС

Сам поэт, выбравший псевдоним «Велос», называет свою манеру поэтического письма «велосомелос».

Велос (βέλος) – греческое слово, обозначающее «стрелу», «стремительность». Мелос (μέλος) – связная осмысленная музыкальная интонация, мелодия, напев.

Мелос, согласно описанию Платона, состоит из трёх частей: слова, гармонии и ритма. Таким образом, метод работы с поэтическим текстом приводит к особому звучанию, который можно определить как «стремительный напев», или – согласно определению самого поэта – «устная музыка».

Звучание поэтического текста Юджина Велоса – поток, поэтическое «легато», благодаря которому мысль-образ разворачивается в условном пространстве языка, связно перетекая от одного образа к другому, рождая мысль последующую из мысли предшествующей. В итоге возникает плавная, органически цельная речь, где невозможно переставить местами ни строки, ни строфы.

Это качество в современной поэзии встречается не часто: современная техника стихосложения тяготеет к фрагментарности, сегменты можно менять местами без ущерба для общего «поэтического полотна». У Велоса же процесс формирования стиха происходит не по принципу калейдоскопа или создания конструкции, состоящей из блоков, сегментов, ассоциаций, случайных сопоставлений или противопоставлений одного образа другому.

Стихи Велоса имеют иную природу: они именно «прорастают» из слова-зерна, подобно тому, как ветви дают живые побеги, прорастая друг из друга, или – как «прорастают» друг из друга мысли в неспешной беседе о существенных, важных вещах. Так может говорить учитель и ученик в буддийской традиции передачи опыта, когда каждое слово – ценно и необходимо для осознания следующих слов и понятий. Так могут беседовать два странника у костра в ночной степи. Переставить местами сегменты текста в таком стихотворении невозможно – настолько оно живое и цельное.

В стихах Юджин Велос очень редко предстаёт перед читателем в отъединённой от внешней жизни самости, и в то же время чувствуется авторская и личностная самодостаточность, автономность внутреннего мира поэта. Его лирический герой не ждёт счастья, не грезит и не мечтает, не претендует на сочувствие, не жалуется на неустроенность или бренность жизни, не просит радости у окружающего одушевлённого и неодушевленного мира. Напротив – поэт сам готов делиться радостью, теплом, внутренней силой. Многие его стихи, кажется, обладают целебной энергией, очищающим душу эффектом – о таких стихах говорят: «Будто воды из родника напился…»

ИНТОНАЦИЯ И СМЫСЛЫ

В этих стихах явственно слышится человеческое дыхание, живой голос, в них происходит постоянный диалог – духовный, душевный, наполненный счастьем общения с другой душой, с близким человеком или со случайным спутником, встреченным на дороге жизни.

Стихи поэта отличаются интонационной гибкостью, выразительностью, тщательно выстроенной фонетикой – звучат мягко, напевно и в то же время – речитативно, как приглашение к беседе, неспешный разговор, преисполненный заинтересованности и теплоты – или радостное приветствие. Такие стихи буквально распахнуты навстречу читателю, будто обращены к нему лично.

Такая обезоруживающая доверительность интонации – явление не частое в современной поэзии, которой большей частью присуща некоторая отстранённость, холодность. Поэт искусно владеет приёмом аллитерации, иногда это мощное средство соединяется со словотворчеством – и возникает текст, который буквально со-творяется на глазах читателя, и сам читатель становится собеседником, равным поэту.

Пожалуй, самый яркий пример, семантически и фонетически отсылающий нас к образности Серебряного века – «Утрое добро…» Точнее – в этом стихотворении поэт не просто связан с традициями поэзии начала прошлого века, но обнаруживает глубокое родство с наиболее авангардной гранью поэтической эстетики той эпохи – и в первую очередь с текстами Велимира Хлебникова. Здесь все особенности поэтического высказывания, описанные выше, получают исчерпывающее воплощение, атмосфера стиха наполнена ликованием, радостью от ощущения встречи, а каждое слово – полновесно и ценно само по себе:

Утрое добро, стихотворяне –

Мудрые правнуки Велимира!

Утрое добро, российского Слова – словяне,

Ювелиры баяно языческой лиры.

Утрое добро силы утроит.

Слово в устах свой почувствует вес.

И стихоскво́рец заливистым свистом устроит

Разоблачение тучных небес.

Утрое добро, стихотворяне!

Утрое добро,

стихотворяне…

Пример более интимного обращения к собеседнику, где поэт делится радостью бытия – чудесная «Amygdalus». Концентрат смысла содержится уже названии: Amygdalus/метта бхавана – это медитация, созерцание цветения миндаля (латинское название растения – Amygdalus, миндаль обыкновенный). Одновременно в названии доминирует имя финикийской богини – Амигдала, обладающей совершенной красотой. Есть и ещё один «подсмысл»: амигдала, от греч. «миндалина» – миндалевидное тело, часть головного мозга, которая отвечает за чувство страха. Смысл стихотворения – воспевание жизни, цветения в мире, где всё подвержено смерти, преодоление страха перед небытием – через слияние с красотой бытия, через обретение гармонии – того, что выше страха смерти.

Здесь ощущение полноты жизни и духовного диалога присутствует непрерывно и подчёркивается привлечением внимания читающего: «посмотри», «забудь о плохом», «видишь(?)», «слышишь(?)», «Оставайся, живи не спеша…» Ключевые слова стихотворения – «Зацветает миндаль в Коктебеле». Вокруг этого образа постепенно возникает светлое семантическое «облако», расширяя картину «видимого» мира, воплощённого в поэтическом высказывании: образное ядро обрастает словами «медовый», «цвести», «жить», «выживем», «счастье», «живая душа»… Поэт как будто вовлекает собеседника-читателя в созерцание цветения, раскрывает его в поэтической медитации как образ счастья, приглашает почувствовать драгоценный миг, слиться с ним, самому стать этим цветением: «Наслаждайся, цветенью учась…» Кульминацией стиха становится полное отождествление человеческой жизни со счастьем цветения: «…Мы с тобой – соучастники счастья…»

Ещё одна грань «русского Дао», столь присущего классической русской поэзии: жить «здесь и сейчас», вовлекая в радость бытия всё, чего поэт касается животворным словом.

ФОНЕТИКА И СТИЛЕВОЙ ПРИЁМ ЛИПОГРАММЫ

Поэт много работает над качеством звучания – подобным музыкальной кантилене, связным и мягким, плотным, осязаемым. В большинстве стихов это сопряжено с особым техническим приёмом – липограммой, результатом же является сотворение липограмматического стиха.

Липограмма – особый приём написания литературного текста, который заключается в отказе от какого-то звука (буквы), иногда – от двух, трёх. Велос избегает звука «р» – напряжённого, вносящего в звучание речи лёгкую нотку агрессии.

Традиция написания стихов без звука «р» в русской поэзии восходит к XVIII веку. Первым, кто использовал этот приём, был Гавриил Романович Державин. Такая техника была обоснована Державиным эстетически: «По любви к отечественному слову желал я показать его изобилие, гибкость, лёгкость и вообще способность к выражению самых нежнейших чувствований, каковые в других языках едва ли находятся. Между прочим, для любопытных, в доказательство его изобилия и мягкости послужат песни, в которых буквы «р» совсем не употреблено…» (Г.Р. Державин)

Один из прелестных примеров эпохи раннего классицизма в русской поэзии, где в тексте отсутствует звук «р», написан Державиным ещё в 1797 году:

Я на холме спал высоком,

Слышал глас твой, соловей,

Даже в самом сне глубоком

Внятен был душе моей:

То звучал, то отдавался,

То стенал, то усмехался

В слухе издалече он;

И в объятиях Калисты

Песни, вздохи, клики, свисты

Услаждали сладкий сон.

(Фрагмент)

Нужно сказать, что Державин не был первооткрывателем этого приёма. Первые липограмматические литературные опыты зафиксированы ещё в Древней Греции – в творчестве Ласа Гермионского, лирика, поэта и музыканта, жившего в VI веке до н.э. В гимне в честь богини плодородия Деметры древнегреческий поэт сознательно пренебрёг буквой «Σ» – «сигмой», которая звучала как глухой звук «с».

По преданию, древнегреческий мастер поэзии не выговаривал этого звука, и потому избегал его в стихах, чтобы при чтении дифирамбов вслух не произвести на слушателей нежелательного впечатления. Так ли было на самом деле или нет, мы вряд ли узнаем. Но приём избегания определённого звука как демонстрация особой изощрённости, виртуозности, мастерства вызвал практический интерес у целого ряда античных стихотворцев. Среди них известны – древнегреческий подражатель гомеровской «Одиссее» Трифиодор, древнеримские сочинители Нестор и Клавдий Фабий Фульгенций. Виртуозный приём нашёл отклик среди европейских поэтов в более поздние времена. В русской поэзии и прозе к нему обращался, помимо Г. Державина, Арсений Голенищев-Кутузов и другие, менее известные, поэты. В прозе такие эксперименты любил Сергей Довлатов. При всей трудности использования при написании технический приём сочинения липограмм сохранился в литературном языке до наших дней.

У Юджина Велоса липограмматический стих становится мощным средством выразительности поэтического языка. Техника написания без звука «р» используется поэтом в разных смысловых контекстах: от любовно-пейзажной лирики («Amygdalus») до созерцательно-философских («Песни эпохи Сунской династии»), отшлифовывается, становится одной из определяющих стилевых черт, обретая значение своеобразной философии его индивидуального поэтического языка.

Поэтические образы, исполненные в этой ювелирной по сути технике, отличаются текучестью, плавностью, льющейся чистой фонетикой, мягкой аллитерацией. Они лишены суетливости, перегруженности и внешних эффектов, но полны тонкой простоты и смысловой глубины.

Ещё один пример – поэтический триптих «Молитва», где отсутствие «агрессивного» звука и свободное использование шипящих звуков привносит мягкость и склоняет читающего к особой артикуляции – поэтический текст произносится плавно, становится подобным молитвенному шёпоту:

˂…˃ Отче вечный, очисти от нечисти,

честь по чести почисти в отечестве –

научи сволочей человечности.

Отче, неужто наши возничие,

волки, по сути, в овечьем обличии,

алчут отчизну сделать добычею?

О, Господи, на исповедь сподобь,

в беспамятстве чада не уподобь

быть стадом, ведомым заведомо в топь.

СКРЫТЫЕ СМЫСЛЫ И ЗНАКИ

Эти стихи сложны и одновременно просты, как ясные линии рисунка тушью на шёлке, где каждая линия закончена, а каждый штрих – выверен и точен. Они гармоничны и завершены, как подобает произведениям искусства.

Их сюжеты, на первый взгляд – понятны и наглядны, и кажется, что всё здесь – на поверхности, ничего нет непонятного, скрытого от моментального прочтения. Но чем дольше читаешь, тем они больше раскрываются, обретают глубину, становятся прозрачнее. К ним хочется вернуться не потому что ты чего-то не понял – но затем, чтобы лучше рассмотреть то, что ускользнуло от поспешного взгляда.

Иногда монологический поэтический текст, где сам автор вовлечён в события, отражённые в стихотворении, как очевидец и участник, вскрывает целый пласт фольклорных древних смыслов, связанных с мистериями, верованиями. Так, например, происходит в стихотворении «Куличики», где сцена превращения человеческой свадьбы в волчью, «сучью» – исполнено с гоголевским размахом:

˂…˃ Выйдешь ли ночью на вьюжную площадь,

оскомой томимый на шумном веселье,

спохватишься – вот же! – блуждает на ощупь

сладимо-щемящее чувств новоселье.

Очнёшься: ну вот же – сбывается в жизни,

вьюго́ю клубится свадебный поезд!

Сдай влево по ходу, на санках повисни,

а там уже – вниз головою по пояс!

И в то же время стихи эти отсылают внимание читателя к эпохе Серебряного века (что автор ещё и подчёркивает эпиграфами из стихов поэтов прошлого столетия Сергея Есенина и Александра Блока). Возникает образ-микст, химерический образ-оборотень, жуткий, воплощающий мистические, хтонические образы, скрытые в глубине, под сверкающей поверхностью видимого мира:

˂…˃ Ну вот и канва для сюжетной завязки,

с финалом, далёким от буффонады!

На всадниках – с птичьими клювами маски...

Не тянут на пафос шотландской баллады!

Да тут, не иначе, вежливец[2] уважил,

заклятья накинул на конную стаю!

Судачат: делами сутяжными нажил

деньжата жених. Но дословно не знаю:

петлёю давил, или с помощью яда.

Отец отошёл, а вослед – шепоточки:

мол, тело под камнем замшелого ляда

с плодами калины на левом височке.

Да будет вам свадьба нудо́й, а не пеньем,

метанием вьюги – с места на место.

Отныне два кома одним мановеньем

слепиться не смогут в единое тесто!..

Чем больше укоренён читатель в истории культуры – тем больше глубины открывается ему в стихах. За текстом каждого стихотворения всегда стоит нечто большее, чем текст. В стихах Юджина Велоса «знаки», указывающие на присутствие «невидимого» контекста, рассыпаны щедро. Нужно только быть наблюдательным.

Например, за идиллическими строками стиха «Домик Чехова в Гурзуфе…» через какую-то, на первый взгляд, ничего не значащую деталь вдруг открывается читателю целая бездна: и трагедия «Вишнёвого сада», увиденная под совершенно иным углом – более глобальным, реалистичным, и – момент смерти великого писателя.

Те, кто в теме, моментально считывают иной, более глубокий смысловой слой, оставленный за кадром. Читатель, не владеющий глубокими биографическими познаниями, впрочем, тоже ничего не теряет. Стихотворение настолько тонко и живописно само по себе, что буквально льётся в душу, заставляя наслаждаться созданными образами, вдумываться в череду мыслей, будто нанизанных на невидимую нить, как драгоценные бусины, и оставляя непередаваемое послевкусие.

Тот случай, когда, читая стихи, понимаешь, что сказано поэтом намного больше, чем написано, а чувствуешь гораздо больше, чем прочитано и понято…

________________________________________________

[1] Велос – не случайное творческое имя, здесь присутствует приём анаграммы: Лосев – фамилия отца. Имя Юджин – «домашнее» детское имя Евгения Чупрова, так его называл отец в письмах к матери поэта.

[2] Вежливец – колдун-чародей, обращающий свадебный поезд в собачью или волчью свору, или другую нечисть.

Чтоб эту горечь в речь облечь... - О поэзии Юджина Велоса

«Чтоб эту горечь в речь облечь,

Учу пространственную Азбуку.

Не ту что начертал Митурич,

А ту, что удалось сберечь,

Восстановив Азы по звуку

Ещё шумящего Азова...»

(Юджин Велос)

В этом коротком стихотворении — квинтэссенция отношения поэта Юджина Велоса к поэзии и — шире — к языку: пытливое, бережное, проникающее вглубь, в многослойную толщу и многомерность смыслов, оттенков слова.

О себе Юджин Велос говорит так:

«Направление, в котором пишу — «Велосамелос». Стремительный напев. Устная музыка».

Слово поэта неразрывно связано корнями не только с речью, говорением, но и с жизнью, с основами существования человека. Осмысленная речь — в поэтической парадигме Юджина Велоса — божественный дар, необходимое условие, без которого человек теряет связь с Богом и Родом, а значит — утрачивает человечность как главный видовой признак.

Слово письменное и устное в стихах Велоса сливается воедино: отсюда скрупулёзное внимание к графической стороне текста, топонимике и звучанию, где — согласно авторской доктрине — совершается великое таинство слияния звука, знака, смысла и музыки. В этом синтезе — фокус, в котором преломляется история и культура, эпоха времени и географическое пространство, актуальность и вечность. В напряжённом, плотном поэтическом языке поэта сконцентрированы смыслы, связывающие речь с русской культурой на уровне корневой системы. И в то же время — смысловые нити стихосотворения пронизывают материю поэзии, связывая её с культурой Европы и Азии. Православные «колокольные» ноты и магия природных стихий переплетаются с ведическими архетипами, буддийскими воззрениями и образами, приходящими из глубины языческой древности.

Его стихи многослойны: внешний слой — событийный — подобен художественному полотну с неброским, но всегда точным и изящным рисунком, с внятным, взаимообусловленным сюжетом. Внутренние слои раскрывают глубинные смыслы, буквально прорастающие из каждой завершённой фразы.

При комфортности чтения текста, кажущейся лёгкости считывания его «верхнего слоя», более глубокие содержательные слои насыщены общекультурными, «цивилизационными» смыслами, с одной стороны — и мифологическими и фольклорными мотивами, с другой. Содержание текстов полнится образами, символами, архетипами, аллюзиями и реминисценциями. Художественные образы теплы и человечны, и в то же время восходят к сакральным, фундаментальным понятиям человеческого бытия — жизни, смерти, судьбы, веры, любви — как созидающего, связывающего все элементы мира, первоначала. В поэзии Велоса ощущается мистическое отношение к языку, особая благоговейность, когда каждое слово — весомо, а каждое поэтическое высказывание становится подобным молитве.

Персонажи произведений, как и авторский голос от первого лица — отличаются цельностью, монолитностью. В поэзии Юджина нет раздвоенности, фрагментарности бытия, его рефлексия в отношение языка лишена эмоциональной агрессивности, это — любование языком и его элементами, сосредоточенное исследование природы человеческой речи, имён и свойств внутреннего и окружающего мира.

Генеалогия поэзии Велоса связана, в первую очередь, с такими столпами русской словесности, как Хлебников и Мандельштам, Волошин и Заболоцкий. Переплетаясь между собой, эти поэтические традиции питают собой авторскую речь и формируют особенное «смысловое облако», которое становится для поэта отправной точкой в создании слово-звуковой материи и лабораторией собственных смыслов.

Стихи Велоса — для гурманов, для вдумчивого чтения. К их чистому, родниковому языку, наполненному энергией особого рода, спокойной, внутренне цельной и мощной — хочется возвращаться.

О, Слово — смолистая суть языка!

В неё окунаешься снова и снова,

покуда в нём камедью стынут века,

пока не слежится до камня основа.

(Юджин Велос)

Свою судьбу читая между строк… / О стихах Лео Сильвио

О стихах Леонида Кутырёва-Трапезникова. Некоторые стилевые особенности поэтики

А дальше — пропасть, а дальше — бренность.

Понять бы только под небом синим,

что здесь в незримой руке Вселенной

я был всего лишь пером гусиным…

Леонид Кутырёв-Трапезников

(сетевой ник-псевдоним Лео Сильвио)

Эстетическая информация в голове каждого человека подобна библиотеке — дабы выяснить для себя, что представляет собой то или иное художественное явление, нам необходимо найти ему место в своем личном внутреннем «каталоге». Впрочем, не всегда это удаётся. Некоторые вещи не так-то просто разложить на эстетические составляющие. В силу их тонкости, сложности и обилию нюансов. Особенно с поэзией часто «не всё так однозначно». Одно из таких сложных и очень интересных явлений — поэзия Леонида Кутырева-Трапезникова, великолепного русского поэта, к стихам которого хочется возвращаться, стихи которого заставляют взглянуть на жизнь иначе, увидеть её глубже и чётче.

Леонид Кутырёв-Трапезников — из тех, кого можно назвать «поэтом империи» — такова его эстетика, образный строй, где переплетается личная судьба человека с непростой, подчас трагической, историей судьбы России. Бескомпромиссный, с твёрдыми политическими убеждениями в жизни, в своем творчестве поэт напрочь лишён политической ангажированности, конъюнктурности, тенденциозности. Патриот своей страны, он отличается трепетным отношением к языку, безусловной преданностью русской поэтической речи. Отношение к литературе для него — это действенное служение, оценить которое можно по конкретным делам: журналы, книги, поиск современных творцов, поэтически талантливых авторов, в толще сетевой «изящной словесности».

…

Леонида Кутырева-Трапезникова можно отнести поэтам-традиционалистам, представителям русской поэтической классической школы. Об этом говорят многие стилевые черты его поэзии. В первую очередь, это творческий метод — поэтический реализм, как инструмент отбора образов действительного мира и выразительных средств.

Мир образов, населяющих его стихи — реален, конкретен и убедителен, поэт обходится без искажений, пафоса, романтизации окружающего пространства. Иногда кажется, поэт сознательно дистанцируется от того, что описывает поэтическим языком. Его взгляд объективен, подчас — беспристрастен. Мир, отраженный в стихах поэта, самодостаточен, он существовал всегда и будет существовать и впредь по своим законам. Поэт отражает его, ничего не приукрашивая, не привирая ради придания большей яркости и живописности. Он — наблюдатель и свидетель всего, что происходит вокруг. И если попробовать сформулировать задачу, которая — независимо от осознания этого факта — всегда стоит перед серьёзным автором, то задача эта — постижение законов бытия и фиксация событий и обстоятельств, в которых эти законы проявляются.

Эта поэзия — сама по себе философия, пишет ли поэт о любви или о войне, о духовном начале в жизни людей или описывает достоверный сюжет «из жизни». Каждое стихотворение — осмысленно и пережито лично, и в этом секрет воздействия текста на читателя. «Трещина мира» в стихах Кутырёва всегда «проходит через сердце поэта», это и делает настоящую поэзию поэзией. Каждому явлению, отраженному в стихе, соответствует ясное и внятное авторское отношение. Оно никогда не бывает безразличным — в нём часто содержится горькая нота собственной ответственности за всё, что происходит в мире.

Брат мой, истекает срок иллюзии, дальше — только мгла и перегной, … — Брат мой, истекает срок империи, дальше — только скорбные дела, … — Брат мой, истекает срок истории, дальше — только тёмный мир химер, а совсем недавно планы строили, как уехать к морю, например. Просто суть по-прежнему одна — эти планы ничего не стоили, посмотри — за окнами война… .................................. (Финал 90-х годов)

Внятность и глубина — пожалуй, наиболее яркие черты творчества этого автора. Такие качества напрочь исключают любое лукавство. Эти стихи честны, иногда до жестокости честны, потому воздействуют на читателя «напрямую», а эмоциональная сдержанность это воздействие на сознание читателя только усиливают. Обычно такое «прямое» воздействие присуще лирике, прямому лирическому высказыванию. У Леонида Кутырёва-Трапезникова этим ярким качеством обладает вся поэзия — при этом не теряя ни сложности, ни многослойности, ни глубины содержащихся в ней смыслов.

Связь с предшествующей школой русской поэзии в стихах автора проявляет себя на каждом шагу, будь то отсылки к советской поэзии 30х или 60х, к высказываниям Серебряного века или к знакам и символам пушкинской поэтической эпохи. Она выражена и в исторических сюжетах из разных эпох, и в тонких, опосредованных аллюзиях, отсылающих к текстам предшественников.

Например, здесь, в тексте, где сквозь современный городской условный « вид из окна» просвечивает иной, блоковский, вневременной пейзаж («Аптека, улица, фонарь…»). Оба мира — современный и тот, иной, существующий в иных измерениях, для автора — реальны, и граница, отделяющая их друг от друга — предельно тонка…

Сберкасса, булочная, дом 120, рядом — «Ювелирный». Больней всего мне, что сейчас одна к одной кладутся строчки, как будто в мир иной стучась…

…

Отдельная тема — бытовые поэтические сюжеты, связанные с образами современников и современниц. Поэт с изяществом и настоящим мастерством облекает в рифмы человеческую судьбу — будь то биография лирического героя/героини, или криминальная драма, которая, кажется, списана с натуры, взята из самой гущи кипящей, бурлящей страстями, жизни современных многоэтажек.

Показательными в этом плане являются, например, стихотворения «Тёмное прошлое из слоновой кости» и «Трали-вали».

В «Тёмном прошлом» — история «советской Галатеи», судьба которой оказалась жестокой к блистающей, обожаемой некогда женщине, чей путь из артистических салонов закончился в психиатрической больнице. Стихотворение разбито на две части, на две «серии», отчего возникает ассоциация с маленьким кинофильмом: первая часть драмы — 1977 Москва. Новослободская. Вторая — 2017, окраина Москвы, Химки.

Путь из 1977 года 20 века в 2017, во время которого у героини изменилось всё: внешность, адрес, состояние духа и разума. Вместо мечты о красивой любви и красавце-герое — «дурная богадельня», вместо квартиры на Новослободской, в одном из центров московской жизни — однокомнатная нора на окраине. Да и сама героиня, оступившись в юности, следует избранному пути из центра — на периферию жизни. В стихах фигурирует символ — «Три семёрки». Символ также многозначен и окончательно «отшлифовывает» концепцию стихотворения% с одной стороны это бренд, ассоциировавшийся с пороком (эмблема злачного игорного заведения, марка крепленого недорогого советского портвейна). С другой стороны — три семёрки в нумерологии означает ангельское происхождение человека. И в стихах героиня предстает в первой части — ангелоподобным хрупким светящимся существом, а во второй части — безумной спившейся старухой на окраине столицы.

Сюжет звучит из уст автора-рассказчика, как воспоминание, проскользнувшее в сиреневых сумерках. Сиреневые сумерки — еще один образ, обрамляющий стихотворение, отсылает к Серебряному веку «лиловых сумерек», как и всё стихотворение — при очевидном несходстве в технике и подаче — к спетой Александром Вертинским старинной «Кокаинеточке»:

Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка, Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы? Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка. Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы… … Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная, И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть С ума… ................................... (А. Вертинский)

…

Ещё одно стихотворение — «Трали-вали» — виртуозно изложенная поэтическим языком криминальная история любви, ревности и ненависти, рассказ о трёх человеческих судьбах, переплетенных в кровавой бытовой драме страстей. Поражает мастерство автора: в небольшом по объему стихе рассказано несоизмеримо больше, чем использовано слов — через метафоры и детали. Реальное переплетено с мистическим, небытие с бытием настолько естественно, что невозможно отделить одно от другого.

Радио «Маяк». Поёт Эдита Пьеха. Коммунальная квартира. Ревновали две души в известном стиле — трали-вали. Сашка, друг, давно с планеты нашей съехал, чемодан иллюзий и желаний бросив по дороге, — там за три копейки смеха рюмку слёз налил ему Святой Иосиф (из библейских текстов — плотник, муж Марии). Сашка был весёлый и до женщин падок: две из них о браке так его молили, что пришили к юбкам пулей меж лопаток…

События излагаются без открытых эмоций, почти бесстрастно. Из-за скупой, полной внутреннего драматизма, подачи, стихотворение воздействует ещё острее.

Появление автора в финале, резюмирующего произошедшее — своего рода неожиданный поворот, эффектное завершение поэтического рассказа. Позиция автора далека от морализаторства в духе «О, времена, о, нравы!» В то же время она не обнаруживает открытого сочувствия героям. Автор в этом стихе автономен, отстранён от бытового, «человеческого», а вся история в сознании художника обретает черты артефакта, предмета искусства:

Леший что ли камыши в душе колышет? Жулик что ли по рассудку шарит шустро? Жизнь моя, спустив босые ноги с крыши, смотрит вниз и видит смерть как вид искусства…

Связь с предшествующими традициями есть у всех, как бы поэты это не отрицали, и как бы ни рвали связи с поэтическими нормами, установленными предшественниками. В стихах Леонида Кутырева-Трапезникова эта связь не только не отрицается, но сознательно подчеркивается, на ней делается лёгкий акцент. Лучшая поэзия русской школы, будто камертон, слышится в этих стихах, присутствует изначально, как естественная питательная среда, как эстетическая атмосфера — растворена повсюду, поэтому исключает даже самую возможность дистанцироваться от неё. В некоторых текстах традиция проявляет себя на жанровом уровне, как, например, в цикле из трёх стихотворений, объединённых финальными строками, рефреном, поэтической формулой, которая сама по себе является квинтэссенцией русского лирического высказывания и отсылает к русскому романсу:

Ах, почему мне грустно? Да потому что это такое свойство русской загадочной души… … Ах, почему мне горько? Да потому что это такое свойство русской загадочной души… … Ах, почему мне больно? Да потому что это такое свойство русской загадочной души… ........................... (Русский романс в трёх вариациях)

Аллюзии, скрытое цитирование и другие отсылки к классической поэзии у поэта никак не связаны проявлением постмодерна. Они чужды иронической «подаче», в стихах Леонида Кутырева-Трапезникова практически нет ни «пересмешничества», ни ядовитого сарказма. Только естественная, как от родителей к детям, преемственность — и благоговение. Явление, в современной поэзии не так часто встречающееся…

…

Бережное отношение к русской классической поэтической традиции выражается у поэта и в формах поэтического высказывания. По его убеждению, стихи должны быть безупречными от заглавной первой буквы — до последней точки. Поэт не очень-то благосклонно относится к экспериментам в области поэтической техники — к верлибрам и другим «бесструктурным» опытам, к текстам, в которых отсутствуют знаки пунктуации или присутствует капс (использование слов, написанных заглавными буквами, для «утяжеления» смысла).

И надо сказать, строгое отношение к современным образцам экспериментального словотворчества подтверждено практически, собственными, ювелирно исполненными в классической манере, стихами. Иногда их форма подобна музыкальной пьесе, с четко обозначенными «разделами», отграниченными друг от друга цезурами и скрепляемыми повторностью поэтических формул. В результате возникают стройные, подчас усложненные, формы, обладающие внутренней логикой и симметрией, что придаёт стихам особенную гармонию.

…

Например, в сложном, глубочайшем по смыслу, «знаковом» стихотворении «Сад Гефсиманский», форма сама по себе знаменательна, как выразительное средство. Она представляет собой чёткую, ясную, хотя и сложную, структуру свойственную музыкальным произведениям: экспозиция, разработка, реприза. Музыкальное построение формы акцентируется и в тексте, в речевом материале, с которым поэт обращается подобно тому, как композитор обращается с музыкальными темами, лейтмотивами. Поэтический лейтмотив в стихе «звучит» с первых строк и «сшивает» форму в единое целое, являясь отправной и финальной «точкой сборки» всего поэтического высказывания.

Первая часть — три строфы, начинающиеся с поэтической формулы «Всё было ведомо…», которая варьируется, но звучит как музыкальный рефрен:

Всё было ведомо иным умам давно — лук на скрижалях Бога режут грамотеи. Сад Гефсиманский двух людей, как домино, сложил под звёздами невинной Иудеи.

Всё было ведомо тому, кто исторгал сок двадцати веков, сходя в мешок из глины. И мы с тех пор не в силах со своих зеркал смыть бесконечный вопль Марии Магдалины.

Всё было ведомо: за веру — слёзы лей, а за предательство — совсем иная плата. Блажен, кто вечность получил на сей земле из длани судорожной Понтия Пилата.

Основной смысл: человек изначально обладает знанием о вере, на то мы и есть люди Писания, согласно духовной структуре которого выстроена вся наша цивилизация. И потому всё, что происходит и произойдёт — возможно предугадать и предвидеть.

Вторая часть — исторические перипетии реальной жизни, где все теоретические знания оказываются бесполезными перед напором разрушительных центробежных сил, присущих внешнему миру (а он, как известно, со времён грехопадения «лежит во зле», и потому любая, даже самая прекрасная идея, материализуясь в мире, искажается, а иногда доходит до своей противоположности). Если провести аналогии с музыкой, здесь образы, намеченные в первой части стихотворения, «разрабатываются» в его серединном разделе, представлены в развитии, в изменении, в динамике. Примерно так, как бывает в сонатно-симфонических произведениях — в центральной части произведения, в т. н. «разработке»

И, наконец, в третьей части — на новом витке варьируется изначальная поэтическая формула-рефрен, но здесь она предстаёт в виде антиномии по отношению к первоначальному высказыванию. В известном смысле она сходна с музыкальным «остинато» — «Всё тайна здесь»…

Всё тайна здесь: волхвы, погасшие вдали, крест небожителя, верёвка на злодее… Сад Гефсиманский странных братьев на крови встречал под звёздами безумной Иудеи.

Всё тайна здесь — и в бездне этой не горюй, лелея хлеб насущный до седьмого пота. Из века в век несёт свой чёрный поцелуй в сад Гефсиманский человек из Кариота.

Всё тайна здесь — и нам не ведомы пути к любви, которая распята и воспета. Из века в век идёт, надеясь не дойти, в сад Гефсиманский человек из Назарета.

Итак, в результате «разработки-трансформации» первоначального утверждения «Всё было ведомо…» возникает утверждение «Всё тайна здесь…», возникает как трансформированная изначальная мысль, её логическое продолжение в облике антиномии. Антиномия — когда два высказывания об одном и том же явлении логически противоречат друг другу, но при этом и первое и второе высказывание — по сути логически равноправны, верны, истинны.

Антиномия здесь возникает не случайно. Она обусловлена противопоставлением образов Иуды и Христа, их последователей, снова и снова разыгрывающих на подмостках истории евангельскую драму любви и предательства, жертвы и искупления.

Два закона бытия, противореча друг другу формально, подчиняются третьему, высшему закону, Божьему — «Пути Господни неисповедимы». В тексте это выражено конкретно — в образе христианского, библейского человека, который никак не может повторить путь Христа от рождения до наивысшей ступени духовного бытия и понимания воли Неба, от Назарета — до Гефсиманского сада…

Всё поэтическое произведение «Гефсиманский сад» — с явными и скрытыми смыслами, поэтическими аллюзиями, отсылками к евангелическим и историческим образам, звучит удивительно современно, отражая вызовы времени и образ сегодняшнего человека. Трагическая коллизия, длящаяся тысячелетиями, ныне снова обрела «плоть и кровь»: язычество снова атаковало христианство на уровне божественных и человеческих ценностей, попирая святыни. Музыкальное звучание стиха, выраженное в безукоризненной форме, близкой музыкальным, рождает ещё одну смысловую параллель — с музыкальными «пассионами» по евангельским сюжетам, известными нам, например, по произведениям Иоганна Себастьяна Баха — «Страсти по Христу» — от Матфея, от Луки, и других евангелистов.

За текстом стиха возникает целый спектр «невидимых» параллелей, длинный культурный «шлейф» смыслов и эстетических отсылок к богатейшему «культурному слою». Такие стихи вызывают у читателя ощущение того, что в поэтическом высказывании содержится неизмеримо больше смысла, чем слов в тексте стихотворения. Стихотворение является лишь поверхностью, таящей под собой бездну образно-смысловых связей, многослойную глубину.

…

О том, что параллели со «Страстями Господними» не случайны и обоснованы, подтверждают и другие стихи. Например — стихотворение, также «знаковое» для творчества автора — «Приговор». Поэт прямо и недвусмысленно говорит здесь, что отрицание божественного начала и библейского опыта, связи между Богом и душой человека, приводит к цивилизационной катастрофе — и не только духовной, но, как следствие — к физической.

Душа и Бог. Неведомое. Тайна космических истоков. Непреложно: прикосновенье к Истине возможно, но отрицанье — для судьбы фатально. Тому, кто скажет: «Бога нет», гроши идей и благ земных лелея, до́лжно признать в себе отсутствие души… С усмешкой горькой, что совсем не странно, смотрю на богоборцев через призму истории моей страны и жизни сегодня — на последнем акте драмы, и вижу в каждом пламенном борце – уродливую маску атеизма на бездуховном, в сущности, лице…

…

Его стихи внятны и ясны — от образов, поэтического сюжета, до скрытых и явных смыслов, стоящих за ними. Их легко читать и понимать, независимо от степени погружения читателя в детали истории и культуры. Однако особенное удовольствие эти стихи приносят искушенным поэтическим гурманам. Здесь секрет в символах, которыми поэт оперирует легко и свободно. Они почти незаметны, вплетены в тек ст без нарочитости и внешней многозначительности. Но именно они придают такую смысловую многогранность, многослойность, многоуровневость восприятия.

Примером такого использования символа как ключевого момента всего стихотворения может служить «Гусиное перо» — яркое, образное, отражающее драму и трагедию мира, подобно тому, как это делает фотограф-репортер. Здесь присутствует явно выраженное импровизационное начало, придающее внешнюю калейдоскопичность изложению поэтического материала. Это стихотворение близко по технике современной ассоциативной поэзии, где «картинки бытия» наслоены друг на друга, а их глубинная — неочевидная поначалу — связь вскрывается в самом конце, через некий ключевой мета-образ, выстраивающий весь этот сложный образный ряд в стройную систему.

Лексика стиха, его семантика — через создание художественных образов (белая сирийская ткань, скрипка, разбитая о камни) — формируют картину, подобную коллажам. За каждым из образов — ткани, скрипки — непроизвольно возникает ассоциативная связь с событиями нынешнего мира — варварски взорванного Ближнего Востока, многострадальной Сирии, колыбели христианской цивилизации.

Пером гусиным пишу, как будто судьба — две капли весны и йода, где без эмоций мелькают смутно иные взгляды, иные годы… Весна всё дальше — зима всё ближе. На белом фоне сирийской ткани я слышу скрипку души и вижу, как разбивают её о камни.

Образ распадающегося мира на острие гусиного пера — в точке пересечения его с маленькой человеческой судьбой — всего лишь «две капли весны и йода»… Ощущение многомерности текста нарастает по мере прочтения, будто за разорванным пологом искусства открывается иное пространство — геополитическое, однако в сути своей ветхозаветное, библейское:

Зима всё ближе — весна всё дальше. На чёрном фоне турецкой плитки я знаю: век мой — с осадком фальши и от рассудка — одни убытки. Зима всё ближе к последней мессе, как Моцарт в тайной игре порока…

Здесь явственно противопоставлены Восток и Запад, как разные цивилизации, и потому открывается смысл появления в тексте имен Паганини и Моцарта, сирийской белой ткани и скрипки-души, разбиваемой о камни.

Стихотворение пронизано лейтмотивами, повторяющимися поэтическими формулами. У таких мастеров слова ничего не бывает случайным. И зима, и весна — здесь не просто времена года, а как в эпоху Возрождения — мощные аллегории неких гораздо более крупных и сущностных явлений, символы упадка и возрождения империй и цивилизаций, знаки сменяющих друг друга эпох. В этом стихотворении каждый образ и слово — на месте.

А для искушенных в символике есть еще один «сюрприз»: незаметная деталь, «две капли весны и йода». Эта мини-формула повторяется ещё раз, в слегка изменённом смысле — как «две капли зимы и яда». Конечно, это не случайно. Слово «йода» расщеплено на несколько смыслов, оно здесь предстаёт как сложный, тонкий и многозначный образ.

«Йод» как необходимый микроэлемент, недостаток которого необходимо пополнять, так как он приводит к физической и умственной деградации, и «йод» — десятая буква семитского, арабского, а шире — древнего восточного алфавита, включающего и сирийский алфавит тоже. В этом крошечном знаке столько смысла, что можно написать об этом диссертацию.

Йод — осознание и обобщение явлений на уровне мироздания, точка осознания Вселенной и знак Божественного Промысла. С другой стороны — этот знак символизирует деяние, деятельное начало в любых его проявлениях, а значит, связано с вечно перевоплощающимся человеческим Эго. Это переход от небытия к бытию, знак материализации, воплощения в материи духовного начала, как результат осознанной деятельности.

В древних свитках эта буква выглядела как капля чернил, падающая с гусиного пера…

И вот эта, казалось бы, семантическая мелочь — раскрывает смысл стиха во всей сложности вложенных смыслов — а их тут целый ворох. Человек-пишущий, человек Писания, воплощенный Логос. Он думает, что водит пером по бумаге, рождая свою реальность, как творец своего внутреннего мира. Но, окидывая взглядом Экклезиаста всё, что «было под небом», вдруг осознаёт себя инструментом в руках истинного Творца. И открывает для себя, что он только в начале пути, а судьба — это переход из небытия в бытие, это материализация реальности, чей источник — не во внешнем мире, а в мире горнем, Божественном.

P. S. А дальше — пропасть, а дальше — бренность. Понять бы только под небом синим, что здесь в незримой руке Вселенной я был всего лишь пером гусиным…

Концепция этого стихотворения выстроена безупречно — и с поэтической, и с философской точки зрения. Потому и «цепляет» читателя, и не отпускает ещё долго после прочтения. В нём выражено творческое кредо поэта и его «культурная генеалогия». Отсюда — неоклассическая выверенность, связь с классической русской православной — христианской по сути, византийской по вектору — культурой.

Стихи Леонида Кутырёва-Трапезникова нужно читать полностью, держа в руках томик его поэтических сочинений. Смыслы, воплощенные в его стихах, прорастают из одного стихотворения в другое, а образ самого поэта складывается, как портрет из пазлов, поскольку каждое из написанных им стихотворений содержит частицу живой души автора…

Свою судьбу читая между строк с усмешкой грустной под коньяк армянский, я вижу, что полёт мой не высок, и, честно говоря по-христиански, вся молодость — ошибка и порок, упущенных возможностей обильность и жажда бездны, где душа разбилась… ............................... (Исповедь неизвестного поэта)

_____________________________________________________________________________________

Справка:Леонид Кутырев-Трапезников — поэт, писатель, журналист, разработчик электронных и настольных игр.

В 1986 году Л. А. Кутырев-Трапезников защитил диссертацию по теме: «Игра как метод нравственного и эстетического воспитания». За последующие 10 лет он создал более 100 игр, игровых сценариев и алгоритмов, в том числе, для газет, журналов, радио и телевидения. Сотрудничал со многими журналами и газетами в разделах развлечений и досуга, был ведущим в игровой программе на радиостанции «Юность». Его называют человеком-легендой в сфере настольных игр. А еще он прекрасный поэт, прозаик, публицист, автор нескольких литературных проектов (журналы, альманахи, сборники и проч.) Актор нескольких книг. Москвич.