Культурный код / Триумф ремесленника

Без любви. Читатели и стихи

Эссе

1. Читатели и стихи

«Мастерство — леденит…» - Стефан Малларме

«Пока есть такой язык, как русский, поэзия неизбежна...» - Иосиф Бродский

«Никто не говорит о том, как изменился читатель. (...) Современный человек с неограниченным ресурсом доступа к практически любой информации утерял главные свойства читателя — наивность и тягу к открытиям. Ему нужны развлечения. И его трудно в этом винить...»

Виталий Мамай «Смерть читателя»

Многие считают: современная поэзия — это какие-то скучные, запутанные, непонятные стихи. Слава русской поэзии осталась где-то там, в эпохе «Серебряного века». Читатель умер. Или где-то потерялся безвозвратно. Стихи никого не интересуют, а русской поэзии пришел конец. Это ошибка.

Откуда возникло расхожее мнение насчет того что «русская поэзия умерла» и почему сложилось такое неестественное положение вещей в официальной издательской системе — это отдельный разговор. Долгий, печальный и нелицеприятный.

О «смерти русской поэзии» обычно уныло рассуждают те, кто разочарован в читателе, страдает от невостребованности собственной «поэтической продукции». Литературная тусовка реального читателя не заменит. Каждый пишущий чувствует подмену, и всё понимает. Потому и сетует...

Реальный, живой читатель, бескорыстно и беззаветно любящий стихи, никуда не делся, не «исчез». Читательская аудитория, по понятным причинам, переместилась в Сеть — туда, где обитают (за неимением выбора и за нежеланием биться в глухие стены головой) хорошие поэты, стихи которых люди просто любят читать. Читателей стало не намного меньше, чем раньше. А может, и больше.

Поэзия же существует и здравствует. Она живет своей незаметной жизнью — отдельно от горластых манифестантов, «ультрамодных литературных тусовок», от «толстых академических журналов», которые взялись определять, кому «полагается» или «не полагается» представлять поэзию, и что поэзией называть. Создали свою, глубоко субъективную, прикладную эстетику, которой обосновывают свой узенький «мейнстрим». И ретиво формируют «эстетические вкусы» за нас. Вернее, уродуют их.

Все эти «законодатели модных тенденций» во всех областях культуры давно уже надоели здоровым людям. Они отталкивают вменяемых зрителей-читателей от того, что сами показывают, навязывают, нарекая лучшими образцами «современного искусства». Чтобы потом те, кому «надо», говорили: посмотрите, русского искусства нет, было — да вышло всё. Осталось в допотопном Серебряном веке. А всё, что после — барахло, нецивилизованная «совковость», «старьё». Кроме постмодернизма, разумеется, который давно уже искусство «мировое», то есть элитарно-обезличенное. Предназначенное не для всех, а только для тех, «кто понимает», для «прогрессивного человечества», а не для непонятливого, застрявшего в своих традиционных смысловых координатах, «быдла».

Такие утверждения есть ничто иное, как один из способов расчеловечивания русской культуры, обесценивания русского языка, искажения эстетики русской поэзии.

Поэтому читатель бежит от толстых журналов. Редко посещает литературные междусобойчики. Это — закономерно. Народная любовь, она такая… Молчаливая. Её не приобретёшь в обмен на нахальную рекламу, не купишь за взаимные лайки.

История показывает: аудитория русской поэзии во все времена составляла процентов 15 от читающей публики. Этот процент не изменился, а если даже изменился — то разница не существенная.

Не надо на народ грешить. Это не народ «не такой». Это нам, подчас, нечего ему предложить, нечего показать, кроме своей вечной эгоистической потребности в литературных «вассалах», «рейтингах», «афишах», «кубках», «золотых перьях»… Кроме самодовольно-шизофренической «инаковости» нарциссов, да псевдоинтеллигентской спеси. Кто виноват в том, что наши личные мизантропические «душевные вавки» никому не понятны, да и не интересны, по большому счету.

Беда в том, что мы сами — никого не любим, кроме себя и собственных виршей. В грош не ставим читателей, их жизнь, ценности, которые им близки. Не знаем, о чем они, наши читатели, мечтают. Чего хотят, на что надеются, чего боятся… Не интересен он нам, живой реальный читатель.

Не любим, но относимся — потребительски. Ждем, что будут читать и почитать — только потому, что мы такие вот необыкновенные личности. И ведь пишем об этой нелюбви так, как будто это — круто, презирать окружающую среду, выискивая в ней любые гадости, мерзости, любой негатив — лишь бы самоутвердиться в мелочном, сварливом «эго», в закукленном личностном превосходстве. Как правило, мнимом.

А поэзия без любви — механический набор мертвых слов. Трескучая уродливая пустышка, каких бы мы туда не впихивали необычных рифм, каких бы ни плодили противоестественных метафорических монстров. Сколько бы ни прилагали «ледяного мастерства».

Наши стихи таковы — каковы мы сами. Читатель лишь платит взаимностью.

Так что давайте, господа пииты, без драм и пессимизма. Читатель жив и здоров. Талантливых поэтов, с интересными, качественными текстами и щедрой, доброй душой — ценят, читают, цитируют, да еще как…

Русская поэзия есть! И она «не может не есть». Как бы кое-кому ни мечталось о том, что она всё-таки умрёт.

P. S.

«Если только Россия откажется от бесконечных разговоров об особой духовности русского народа и особой роли его… … Они так собой любуются, они до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, что они уже не в состоянии ничего нового сделать… Россия наконец должна расстаться с образом великой державы и занять какое-то место в ряду с Бразилией, Китаем, Индией…» (Альфред Кох, интервью русскоязычной радиостанции США WMNB, 23 октября 1998)

Имеющий уши — да услышит. Как говорится — без комментариев.

2. PostScriptum

Послесловие к статье, написанной три года наза, и неожиданно вызвавшей приступы негодования и ненависти у некоторых сетевых деятелей в области поэзии

Кто такой Кох и почему его слова вынесены в постскриптум статьи: «Без любви. О стихах и читателях»

Приходилось слышать возмущенные крики квазипатриотов: а кто это вообще такой, этот Кох? И какое он вообще может иметь значение для культуры, чтоб его упоминать?!

Поэтому считаю необходимым внести уточнение.

Итак. Официальная справка:

Альфре́д Рейнго́льдович Кох (род. 28 февраля 1961) — российский государственный деятель. В 1990-x годах был председателем Госкомимущества России и заместителем председателя правительства Российской Федерации.

Что это значит?

Альфред Кох в 90е годы был фактически гауляйтером с правами завхоза над имуществом бывшего Союза. Сколько его руками было разорено и уничтожено издательств, изданий и прочих культурных организаций и объектов — остаётся только подсчитать и прослезиться. Идеологический, художественный ущерб — даже оценить не представляется возможным. Хотя, мы же понимаем, что этот человек был всего лишь исполнителем задач, поставленных перед исполнителями такого рода руководством повыше…

Слова его — лишь озвученная его устами тщательно разработанная программа культурного геноцида и отравления сознания, воспитание пренебрежительного отношения населения страны к собственной культуре.

Этого пренебрежения, иногда откровенного, иногда рядящегося в «сочувственные одежды», и сегодня хватает с головой на уровне обыденного сознания. И не важно как оно выражено: с трагическим заламыванием рук («Шеф, всё пропало!», «Русская культура погибла» и т. д. Или — «Только соцреализм (панславизм, патриотизм, коммунизм и др.) спасёт русскую культуру» Или — «Русская культура — варварство» и т. д.)

За всеми этими лозунгами «спасения» стоит одно и то же: отрицание живой современной русской культуры, в частности — её современной литературы, поэзии.

Так что свою локальную задачу этот деятель выполнил. Привил негативное отношение к тому, что является живым, действительным. Хотя, справедливости ради, нужно отметить: эти задачи ставились и до него — другим «Кохам».

Коха вроде бы и нет, а негативное отношение — живёт. И в этом направлении идут многие — не важно, слева или справа, и с каких платформ произносятся эти призывы. Эти маленькие «кохи» многочисленны, и рядятся в различные одежки — от пламенных «как бы патриотов» до откровенных русофобов. Тем более, этой публике свойственно переодеваться гораздо быстрее, чем людям, занятым творчеством и порой даже не замечающим, что вокруг них происходит.

Деятельность же этого функционера (распорядительно-финансовая) была лишь частью организованного, тотального уничтожения страны, её культуры, языка, искусства, ценностей.

Собственно, таких «Кохов» было и есть до сих пор — море. Рангом помельче, возможностями — поскромнее. От чиновников высшего ранга до активистов самодеятельных литературных кружков, от скромных сисадминов соцсетей и различных «культтрегеров» — до адептов «незыблемости канонов искусства прошлого», выискивателей «подозрительных идеологических несоответствий"и «непонятных, а посему опасных, смыслов» в произведениях тех или иных авторов. Поскольку, маркируя таким образом авторов, их просто удобно шельмовать — и уничтожать.

Идут годы. Меняются уклады. Люди сменяют друг друга на постах, меняются темы, выразительные средства, стили, а тенденция — остаётся. Кохи уходят, а их дела — живут. И шапки — горят…

Бесы обесценивают всё

...вы представить не можете, какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят!

Ф. М. Достоевский. Бесы

На самом деле и мат, и похабщина, и упрощение смыслов, и их извращение, и явная графомания, которую нам предлагают (более того, навязывают!) сегодня как не только приемлемый, но и чуть ли не обязательный атрибут «новой русской поэзии» — это попытка обесценить русскую литературу, как это происходило с русским балетом, с русским кинематографом, с живописью, музыкой...

Подобное расчеловечивание происходило не раз. За последние сто лет мы всякого насмотрелись, чего греха таить. Бесовщина уже даже не камуфлируется. Для человека внимательного вся эта деструктивная псевдокультурная деятельность, всё это натужное бесовство — прозрачней некуда.

Бесы обесценивают всё: культуру, традиции, символы, язык, этику и эстетику... И происходит это и слева, и справа, с низу доверху... Это не об искусстве, а о политике. Вернее, о том, что ею сегодня называют: оголтелая русофобия, ряженая в разные одёжки: от ультралиберальных до ультрапатриотических.

Нам пытаются всучить этот суррогат под сладкой эстетической вывеской «эталонная» поэзия и т.д. В ход идёт любое жульничество: от липовых «союзписательских» корочек до «общенациональных премий» и отвратительных провокаций, предусмотрительно маркируемых заинтересованными критиками как «литературные скандалы».

И дело здесь не в госбюджетных средствах — это лишь попутный бонус для тех, кто рвётся «всё взять и поделить». Между собой, разумеется.

Настоящим бенефициарам этих деградирующих процессов «эволюционного развития культуры» нужно другое: чтобы русская культура «уценилась» в наших глазах, чтобы мы оскотинились, опростились и отупели. Делается это нагло, нахраписто, скандально, с привлечением не только хейтеров, троллей и прочих сетевых «средств устрашения», но и с помощью когда-то вполне адекватных и вызывающих доверие СМИ.

Культура существует, пока она человечна. И народ существует, пока у него есть человечная культура, хранящая истинные ценности.

Так что всё это — не об искусстве вовсе, а о человечности и бесчеловечности.

Как говорится, выбор небольшой. Вариантов — минимум. Выбирай.

Такие дела.

Вечные образы и «культура отмены»

Вечный образ — это когда ты можешь сказать «о мире и о себе» устами персонажа, которому несколько веков, а может, и несколько тысяч лет. И не важно, кто он — библейский герой или злодей, действующее лицо какой-нибудь легенды, мифа, книги или исторической эпохи.

В чём секрет того, что мы возвращаемся к ним? Примеряем их на себя, сличаем себя с ними? Эти персонажи сами по себе воплощают некий универсальный сверхсюжет, скрытый сценарий которого мы можем обнаружить в своей жизни, в судьбах наших современников. Жизнь вечного образа имеет внутри себя некие ключевые точки, объединяющие нас с ним. Точки, благодаря которым мы можем поставить перед собой какие-то очень важные вопросы. И попытаться найти ответы. Вечный образ — всегда современный, идёт со временем в ногу. Время над ним не властно — на то он и вечный образ.

Эти персонажи обретают бессмертие благодаря нам, живущим временно, и помещающим их как бы внутрь себя. И пребывают в бессмертии, пока произведение, в котором они родились и живут, смыслы, заложенные в нём, актуальны, то есть востребованы нами, людьми. Как часть важного человеческого цивилизационного кода, благодаря которому мы и образуем все вместе — цивилизацию людей.

Это важно: иначе как мы сможем понять друг друга в информационном поле, которое является нашей культурой?

Вечные образы — область тонких смыслов. Иногда их невозможно пересказать, растолковать до конца, расшифровать, но всегда можно сопоставить с животрепещущими смыслами современности. И получить новую грань бытия в мире, отражённом и в нашем разуме, и в коллективном сознании.

Сегодня, в эпоху «культуры отмены», а по сути — в эпоху отмены культуры, когда насаждается агрессивное невежество в области знаний, вульгаризация и примитивизм в области смыслов, уплощение мышления — вечные образы как будто уходят от нас. Покидают информационное поле.

Причины разные. Люди перестали читать толстые книги, а краткие пересказы содержания литературной классики, которыми переполнены нынче видеоблоги и сетевые справочники, не в состоянии заменить полноценного чтения и переживания тех смыслов, которые заложены в первоисточниках. Многие книги ныне уходят из обихода из-за идеологических запретов, изъятия из образовательных программ, а то и вымарывания из информационного поля даже имён некоторых писателей. Привычка к "короткому" чтению не позволяет усваивать тексты, превосходящие по объёму лимит знаков, умещающихся в сетевых сообщениях - мышление людей становится фрагментарным... Причин не так мало. И все они более-менее объективны.

Иногда сталкиваешься с тем, что люди, казалось бы, ещё успевшие получить более-менее качественное образование — уже не помнят, не понимают смысла, не испытывают потребности диалога с вечными образами — даже в рамках художественного текста, и шире — творчества. Как будто вдруг разучились мыслить объёмно, вместо этого помещая себя в унылую плоскость вялых, дряблых умственных конструкций, где интеллектуального начала становится всё меньше, а чувственная сторона упрощена до уровня «приятных ощущений». Как будто людей отключили от системы жизнеобеспечения, и они ещё продолжают трепыхаться по инерции... Фильм ужасов.

Когда видишь это, кажется, мировая культура ветшает на глазах, как руины полуразрушенных античных сооружений. А на смену ей приходит весёленький такой позитив, суррогат, похожий на разноцветную жвачку в разукрашенных фантиках. «Рафаэль», «Микеланджело», «Донателло», «Данте» статистически сегодня больше известны больше как ниндзя-черепашки из дурацкого мультика или персонажи компьютерных игр. Зато Кармен, например, повезло больше: о ней, по крайней мере, помнят, автоматически проецируя её литературную судьбу на массовый образ любви как таковой. Без вариантов! Любовь по-другому, вне губительных страстей и эйфории, уже и не воспринимается как любовь. Скукотища же...

Странная штука человеческая память: человек помнит лучше то, что связано с болью, с грехом, с жестокостью, с пороком. То же и в социуме: человеческие сообщества лучше помнят то, что с ними происходило плохого. И даже то, чего с ними не происходило никогда — а так, нынешние «переделыватели истории» придумали.

А хорошее не помнят. Зло имеет длинную память, добро — короткую.

Просто — наблюдение.

Не удивлюсь если завтра люди не смогут читать ни Достоевского, ни Борхеса, ни Павича, ни Бродского, и будут в состоянии воспринимать только чувствительные куплеты, комиксы и инструкции по варке пельменей. Чтоб не забыть, как варить пельмени.

В общем, всё это большая печаль. Если так будет и дальше, скоро мы, люди, деградируем и отупеем окончательно. С нами перестанут говорить картины, замолчат литературные произведения, а музыка станет лишь импульсом к ритмическим движениям. Внешние эстетические раздражители будут действовать на наше сознание, как условные рефлексы...

Нужно срочно вводить в обязанность каждого гражданина страны чтение литературных памятников. Вот так. Списком. Как внеклассное чтение. Я не шучу. А то ведь память потеряем совсем. Вечные образы покинут наш человеческий мир навсегда. И как обходиться без них? Как проверить, что у нас внутри там, в глубине, человеческого?

Сличая себя с образами, из которых состоит культура цивилизации, мы получаем возможность обличить в себе слабости, увидеть, где мы удаляемся от правды, в какой точке сходим с истинного пути, и понять причины наших ошибок. С кем мы будем себя сличать? С покемонами, что ли?

Такие дела...

Вино смыслов

1.

В мире Логоса есть такой странный закон: всё написанное почему-то через какое-то время становится всё более и более актуальным.

Иногда, возвращаясь к старым записям семилетней давности, замечаю, что написанное тогда - с большим правом могло бы быть написанным сегодня. Мысли, казавшиеся тогда многим дикой выдумкой, фантазией - сегодня стали обиходными.

Почему так? Может, наши слова что-то меняют в пространстве мира?

Иногда мне говорят: что изменится от твоих слов? Что один человек может изменить вообще?

А если разобраться: что такое - наши слова? Наши слова всегда что-то меняют.

2.

На тонком уровне работает каждая мысль, каждое слово.

Люди - как сообщающиеся сосуды, и чем они наполняются сами и наполняют друг друга, зависит от каждого, кто вообще что-то говорит.

Психоинформационная сфера - вообще крайне интересная штука. Как это работает - можно только догадываться, но именно с мыслей и слов начинается всё: любовь и недоверие, вражда и примирение. Словами разжигается война - и воцаряется мир.

Смыслы - результат слияния мысли и слова. Они лежат в основе понятий, ценностей, в основе всего, что только может быть человеческого, разумного. Вне человека всё становится бессмысленным: природа, вещи, весь материальный и духовный мир.

А с человеком - всё вокруг с мыслью внутри. Осмысленное. Одухотворённое, живое, необходимое..

Или - наоборот, опошлённое, лишённое духа, механическое и бездушное. Мёртвое и не нужное.

3.

Смыслы как тонкая материя, которую мы даже не всегда осознаём. Хотя она вокруг нас, как воздух, как картина мира, из которой каждый выхватывает те детали, которые ему ближе по духу.

Каждое слово и смысл - впитываются, или впиваются в сознание, и ещё больше - в подсознание. Это работает невидимо, как облучение смыслом, даже если человек молчит. А если фиксирует в словах, формулирует, облекая к чёткую форму, делает сказанное публично доступным - воздействие усиливается многократно.

Негативный, отрицательный, обесценивающий явление деструктивный смысл - как яд. Позитивный - как контраргумент. Как противоядие. Так и происходит брожение смыслов в нас и вокруг нас. А какое из этих ингредиентов получится вино в головах - вот тут весь фокус и происходит. Ведь рано или поздно - приходится выбирать, с кем ты, с чем ты, какие смыслы в тебе, к чему они тебя подталкивают.

4.

Смыслы выстраиваются в сценарии. И реальность выстраивается благодаря им. Вообще, если честно разобраться, эволюция общества, её траектория - это взаимодействие сценариев...

С помощью тёмных сценариев можно погубить человека, страну, население Земли. С помощью светлых - очистить жизнь от яда, от скверны, вернуть символам и понятиям изначальный смысл, ещё не отравленный, не испорченный. С помощью смыслов можно исцелить. А можно обречь на погибель. Поэтому в самые тёмные времена так нужны светлые мысли, облечённые в слова, светлые стихи и песни, рассказы, повести, романы. Светлые, но не бездумные.

Свет должен присутствовать в смешных, иронических, даже в трагических вещах. Иначе нет смысла их писать. Главное- не путать свет с искусственной иллюминацией, с эдакой весёленькой подсветкой действительности. И не плодить сущности, пытаясь бороться с тьмой на территории тьмы, или пытаться переделать тех, кому тёмные сценарии ближе по духу. Можно только показать: вот свет. И всё.

Свет - это никогда не поздно. Когда уже голова на плахе, единственное, что может человек сделать полезного для себя - это светло улыбнуться и помолиться. Беспокоиться о том, туда ли ты идёшь - раньше надо было.

5.

Вино смыслов. Оно может сделать тебя лёгким, отважным, сильным, умным, и тогда человек свернёт горы и построит жизнь как дворец или храм. И оно может опьянить - тяжело, дурно, наполнить ненавистью, лишить разума. И тогда человек становится разрушителем жизни - и своей, и чужой.

Главный вопрос положительного героя. О совести и русской литературе

Из комментария

/усмехаясь/

Ну и как, много ли героев которым хотелось бы подражать выродили эти душевные и великодушные "русские писатели"? - hungry_ewok

Вообще, если разобраться, русская литература — она о совести прежде всего. Даже там, где описывается бессовестный человек — всегда была попытка разобраться: почему человек отступил от совести — временно или вообще её потерял? Как работает этот грех в судьбе человека? Ведь в момент отступления от совести всегда происходит некий греховный помысел или поступок.

Совесть — не абстрактное понятие, а весьма конкретное. Это со-весть — согласие с благой вестью. То есть — согласие с истинными ценностями — Евангельскими истинами. Слово «Евангелие» переводится как «Благая весть».

В классической русской литературе, и в лучших образцах русской литературы прошлого и настоящего отступничество от совести всегда — проблема, поставленный ребром главный вопрос: насколько внутренняя нравственность человека близка Заповедям, насколько соответствует мотивация поступков и мыслей человека Евангельским этическим законам.

Отсюда много возникающих по ходу размышлений над литературным сюжетом вопросов: почему человек этого не заметил, например? Или почему он сознательно отступил от нравственности и совершил нечто безнравственное? И к чему это привело? Так же обстоит дело и с подвигом. Что руководило человеком, когда он без колебаний или с колебаниями — совершил некий поступок, подвиг, связанный с самопожертвованием, в том числе. Каким был этот человек, или каким человеком является? Каков его характер, что им движет? Если такие вопросы не возникают по ходу чтения — скорее всего, перед нами пустышка, или просто недоработанный сюжет.

Осознание сюжета и шире — содержания литературного произведения — это, прежде всего, постижение связи между причинами и следствиями. Если, конечно, речь не идет о лёгких зарисовках — пейзажных, например. Литературный герой — это всегда судьба, жизнь. Реальность, даже если она отражена сквозь призму фантастического, мистического или бытового сюжета.

Плохо то, что к совести, к стыду, к нравственности нас несколько десятилетий насильно приучали относиться «усмехаясь», с эдакой ухмылочкой. Согласитесь, пошло это — говорить на белое, что оно чёрное.

Но выбор человека — святое право, дарованное Создателем. Мы сами выбираем, быть свиньёй по отношению к собственной культуре — или относиться к культуре по-человечески, и не только к своей.

По-человечески — это значит с попыткой понять, с рефлексией, с позиций совести. Со-вести, как соответствию Заповедям. В понятие совести Заповеди и ветхозаветные, и евангельские, вшиты намертво. Даже если человек полагает себя не верующим. Наша цивилизация — это плод тех истин, которые содержатся в Писании. Хотите — называйте это «библейским проектом». Хотите — Откровением Господа. Это не меняет ничего по сути дела.

И кризис нашей цивилизации - это плод греха, нашего отступничества от совести, это результат искажений истины, которые мы допустили в стремлении сделать истину удобнее для себя, приспособить для наших грехов и похотей. Результат подмены истины - своей отсебятиной, благодаря чему у нас зло и добро поменялись местами.

Когда речь идет о создании литературного героя, и тем более — положительного литературного героя, речь идёт не о примитивном подражании «образцу» — типа «делай как я». Мы ж не на площади скачем, и не разучиваем танцевальные фигуры, когда книгу читаем?

Речь о соотнесении себя с системой ценностей, с совестью. И положительный герой — это герой с совестью. Даже Раскольников из романа Достоевского с этой точки зрения — раскаявшийся грешник. Преступник, да. Злодей. Но преступник, которого жизнь обязала к искуплению страшного греха, и которого совесть изменила в конце концов - трансформировала и исправила. И читатель выносит из романа главное: огромное, фундаментально доказанное, художественное, то есть обладающее мощнейшим воздействием на сознание, обоснование заповеди «Не убий».

#литература #совесть #мысли

Голос поэта: licentia роetiса и незыблемые поэтические каноны

«... Определить настоящего поэта можно по инверсиям. У плохих поэтов их нет, речь — гладкая, правильная, нормативная...»

— Е.В. Невзглядова

Из чего состоят стихи? Это метр и ритм, это буквы, слова и фразы, написанные "в столбик". С синтаксическими знаками или без них. С рифмами разной степени точности — или совсем без рифм. Всё это — внешние атрибуты, они ни о чём, по сути, не говорят. Это набор инструментов и всё… Они есть у каждого, кто пишет стихи — эти одинаковые лекала и правила огранки поэтического текста. Но когда эти инструменты находятся в руках разных поэтов — возникают произведения, качественно и по стилю совершенно разные. Даже если поэты находятся в рамках «классического самовыражения», «рисуют» один и тот же осенний пейзаж, или «ваяют» одну и ту же «Галатею» в любовных стансах— авторский стиль всё равно заставит каждого из них создать своё, непохожее, узнаваемое. В чём секрет?

Уникальность стихов определяет интонация и смысл — то, что называют «поэтическим голосом». Считается, что это фигура речи, а между тем — это не совсем так.

Поэтический голос — это звучание стиха и ассоциации, связанные с образами и смыслами, которые притягиваются к образам, нанизываются, «намагничиваются» на смыслы, вложенные в текст.

Голос поэта всегда звучит в стихах — слаба ли его поэзия, или сильна, глубоки его мысли или банальны. Личностное начало в стихах во многом определяет музыкально-речевая интонация. Именно она воплощает «душу стиха», персонифицирует авторский стиль, концентрирует в себе выразительность индивидуальной поэтической речи.

Здесь важно всё: и громкость, и оттенки, и интонации, и licentia роetiса — поэтические вольности, «неправильности», подчас алогичные, намеренные акценты… Словом — всё то, что составляет неповторимый, узнаваемый тембр голоса.

Читатель всегда «слышит» этот голос, когда читает стихи, хоть и сплетает его со своим голосом — в сознании. Стихи в прочтении «про себя» или вслух — всегда дуэт автора и читателя. Иногда автор выходит на первый план, иногда — уходит в тень, незримо сопровождая читателя. Иногда кажется, что и вовсе исчезает, и тогда читатель чувствует себя уединённо, наедине со своим собственным опытом жизни, эмоциями, которые ему знакомы и понятны. Самые любимые стихи у читателей — те, которые «про себя», которые написаны «ну вот точно про него», а автор в это время — незаметен.

Музыкально-речевая интонация и выразительность авторского высказывания — взаимосвязаны так же, как голос с человеком, которому он принадлежит.

Голос не существует без интонации. Иначе — это голос робота, «говорящей мыши» в компьютере. Этот голос может обольщать, вызывать любовь, притягивать к себе, а кого-то, быть может, и раздражать, кому-то не нравиться. Этот голос может быть слабым и в конце концов просто потеряется в массе таких же слабых голосов, коими полна всякая эпоха. Поэтическая востребованность, литературное забвение — в нашей власти лишь отчасти. Сказать точно, от чего это зависит — значит, заведомо солгать.

Музыкально-речевая интонация — инструмент чрезвычайно тонкий, и не у всех получается с его помощью создать нечто, способное затронуть воображение, ум, слух, сердце читателя, коснуться его заветных душевных струн. Но поэзия так и существует веками: если не интересна — то её и не читают, сколько бы регалий и наград не имел создавший её автор, и какими бы ухищрениями в технике стиха он ни пользовался..

Индивидуальная поэтическая интонация, так или иначе, всегда будет вступать в тонкое противостояние со схоластикой правил метро-ритма, выработанными столетиями. Это неизбежно и происходит естественным образом, идёт «изнутри» авторского высказывания. Так наша повседневная речь отличается от строгого литературного языка, который, справедливости ради надо отметить, тоже — разный. В научной статье один, в учебнике — другой, в романе — третий, в короткой новелле — четвёртый, в политическом обзоре — пятый, и так далее.

Отталкиваясь от правил, поэзия обречена нарушать их и тем самым вырабатывать всё новые «поправки к поэтической конституции». Но в этом и заключается развитие поэзии как искусства. Иначе мы до сих пор бы сочиняли стихи на языке Тредиаковского и Ломоносова.

Поэзия соткана из канонов настолько же, насколько и из нарушений этих канонов. Поэзия — это в некотором роде и есть некое «исключение из правил» — вместе с поэтическими искажениями смыслов, инверсиями, анжамбеманами и прочими «нарушениями правильной речи», которые, в сущности, и определяют отличие поэзии от прозы. Именно эти тонкие моменты выхода «за рамки» общеизвестных универсальных правил стихосложения и делает авторскую поэзию индивидуальной, узнаваемой. Именно они и вынуждают критику и филологию не костенеть в раз и навсегда прописанных всем подряд «рецептах сочинения стихов», а развиваться, двигаться вслед за поэзией, совершенствуя аналитический аппарат и поэтический слух. Без этого движения и филология, и критика — мертвы, какие бы эмоциональными определениями не сопровождалась критика, и какими бы изысканными терминами не оперировала филология.

И это — естественно: поэзия — поиск и запечатление гармонии, а теория поэзии — то, что исследует поэтическую гармонию. Не для того, чтобы искать малейшие «изъяны» в поэзии, а чтобы облегчить «поэтическую науку» начинающим сочинителям, чтобы уберечь их от досадных ошибок и открыть им секреты мастерства, подаренные предшественниками.

Критика поэзии и филологический анализ — всегда возникает как отклик на поэзию. Вслед за ней. И никогда не бывает наоборот. Хотя часто и выглядит в спорах авторов и критиков это неизбывное напряжение между поэзией, расширяющей пространство, ограниченное правилами, и критикой поэзии, опирающейся на правила — как трудный и коварный вопрос: «Что первично — курица или яйцо?»

Поэзия всегда — первична. Критика — всегда вторична.

Функция настоящей критики — в понимании, а не в «надзирательстве» за соответствием или несоответствием стихов канонам, выработанным прошлым опытом истории поэзии. Критика — это искусство прочтения. Попытка понять, объяснить, а иногда и сформулировать «исключение», как отдельное правило. Конечно, если овчинка стоит выделки. Так развивается поэзия, так развивается язык и сопутствующие ему прикладные науки языкознания. Не будь этой диалектики — мы бы до сих пор говорили на древнеславянском и, как говорится, плели бы лапти.

Безусловно, существует «золотая середина», и не нужно бросаться в крайности, объясняя явные ляпы и нелепости «авторским поэтическим размахом», не умещающимся ни в какие разумные рамки. Как отличить элементарную неумелость, незнание правил, плоское мышление и отсутствие поэтического слуха — от осознанной, уникальной поэтической речи, от авторского голоса? Как провести черту между «я-душой-пишу-а-не-по-правилам» и «я-художник-я-так-слышу»? Не знаю. Всё дело в гармонии. Она или есть — или её нет. Она всегда слышна, хоть и не всегда объяснима. Но если гармония есть — то объяснению поддаётся каждое слово в стихотворении, ибо в гармоническом целом каждое слово — обосновано, весомо и на месте, и появилось в материи стихотворения не случайно.

Конечно, какие-то моменты в тексте стихов поэт может потом редактировать, приближая гармонию, которую он слышит внутри себя, к идеальному варианту, к ещё более тонкому соответствию с тем, что кажется поэту более-менее совершенным. Но в основном — в текстах, отмеченных связностью и целостностью, сказано всё или почти всё, что должно было быть сказано. А будут ли услышаны авторская интонация, голос поэта, и сказанное им — этим распорядится время и Господь Бог.

Дрессировка и укрощение эстетически строптивых. О методах оболванивания

«Стало свежо. В каюте первого класса Остап, лежа с башмаками на кожаном диване и задумчиво глядя на пробочный пояс, обтянутый зеленой парусиной, допрашивал Ипполита Матвеевича: — Вы умеете рисовать? Очень жалко. Я, к сожалению, тоже не умею. Он подумал и продолжал: — А буквы вы умеете рисовать? Тоже не умеете? Совсем нехорошо! Ведь мы-то попали сюда как художники. Ну, дня два можно будет мотать, а потом выкинут. За эти два дня мы должны успеть сделать все, что нам нужно…»

Илья Ильф, Евгений Петров — Двенадцать Стульев

Премия «Поэзия» (ноябрь 2021) «стихотворением года» назначила «текст» Марии Малиновской «Бело-красно-белый флаг». Впрочем, «ключевым событием 2020-го» в русской поэзии могло стать не менее уродливое «творение» Галины Рымбу — «Моя вагина». Оба стиха отвратительны — каждый по-своему. Но не в них дело. Такой продукции полно в сети, и поэзия в данном мероприятии по «раздаче слонов» значения никакого не имела: здесь никого не интересовал ни вопрос качества текста, как такового, ни уровень художественности.

Очерк родился под впечатлением добротной, изящно изложенной, отлично написанной статьи — 12 тезисов о премии «Поэзия», ее новом лауреате и поэтическом сообществе

Автор — профессиональный литературный критик Владимир Козлов.

Хочется добавить несколько тезисов. Или размышлений. К вопросу о том, как постепенно подменяется само понятие поэтической литературы на уровне образцов. Т.е. литературный критик пытается объяснить, что это «просто такая поэзия», и доказать, что это «тоже поэзия». Причём — лучшая её часть на сегодняшний день.

Ведь в ряде статей, обслуживающих сие мероприятие, утверждается, что премия за унылый поток не пойми чего — это «событие» и «победа», как минимум. И «культурное достижение», а стало быть — как бы «национальное достояние».

Оставим субъективное неприятие безвкусицы: вкус дело относительное, сегодня вам нравятся античные скульптуры — а завтра вам понравятся монументальные сооружения из фекалий. Сегодня — образчик псевдолитературного мошенничества и профанация, а завтра, глядишь — уже образец искусства, современная классика. Главное — правильно организовать информационную компанию!

И нужно отдать должное, критик делает это на совесть. Он толково объясняет, чем «шедевр Малиновской» лучше «шокирующего шедевра Рымбу». То, что это именно искусство, по-настоящему значимое (премия же, аж всероссийская, а её кому попало не дают!) достойное и прочтения, и подражания (как традиция русской поэзии, ни больше ни меньше!) — у критика сомнений не вызывает. Если сомнения есть у плюющихся читателей — то это, мол, дело временное. Сначала, конечно, будем морщиться и плеваться — ну а потом, как водится, привыкнем и проникнемся.

Посудите сами.

Цитата из статьи:

«В тексте Марии Малиновской много типового. Я бы даже сказал, что это по преимуществу жанровый текст, просто представление об этом жанре еще не формализовано. Принципы «Ф-письма» сформулированы не мной: «личное — это политическое», борьба с насилием, борьба за права женщин...»

… конец цитаты

Действительно — как легко при таком «сценарии», который явно прописан в этом скандале и привлекает к себе внимание, пропихнуть несуществующую «традицию русской поэзии» под заманчивым названием «мягкое ф-письмо» («фемписьмо» или «Ф-письмо») вкупе с пронацистским коллаборационистским флагом убийц эпохи второй мировой и современных реваншистов-праворадикалов. Вот уже и перекочевал «бело-красно-белый флаг» в область «допустимого», и даже уже и вроде бы не полемического уже, а — вполне нормального, обиходного...

Согласитесь, и обсценная лексика в «текстовой продукции» М. Малиновской, и обесценивание любви, и низведение человеческих отношений на уровень подростковой похабщины, и демонстративная чернуха, и откровенно нацистский душок — это так, мелочи… Лёгкий дурманящий препарат по сравнению с хард-психотропным порно-содержимым «текстовой продукции» от Рымбу. С её гигантской «вагиной», представленной как арт-объект просто-таки фундаментально! И выглядит этот арт-объект с претензией на некий «мета-символ» русской поэзии, похлеще Робина-Бобина-Барабека (этого гротескного символического персонажа с огромным отверстием в виде всасывающей вселенную чёрной дыры вместо рта).

Злополучный Барков по отношению к мастерицам «ф-письма» не фрик, не какое-то там забавное недолитературное недоразумение, не исторический казус непристойного содержания, а — литературная традиция, жанр, стиль и направление в русском поэтическом искусстве! Да Барков и иже с ним по сравнению с современными пиитками — просто школьник в коротких штанишках, невинная Белоснежка.

Смесь мата, мстительно-горьких подростковых соплей и слёз с нацистским душком в тексте Марии Малиновской, действительно, вызывает гораздо меньшее отвращение, чем тошнотворная «вагина Галины Рымбу» в её опусе. Оцените стратегию и тактику. Главное, правильно расположить сорта известной субстанции при дегустации. Назвать тенденцию традицией, вписав несуществующий «жанр» в эстетическое поле, связанное с «высокой литературой». И дело в шляпе! В данном случае профессиональные критики уже подсуетили название — «фемписьмо». Но таким образом можно пропихнуть в область «настоящего искусства» что угодно!

Сами посудите...

Цитата из статьи:

«Моя вагина» изначально была политическим жестом в поддержку Юлии Цветковой, которой грозило шесть лет тюрьмы за изображения женского тела и проект «Монологи вагины»

… конец цитаты.

То есть — это, друзья, не просто неприличная графоманская безвкусица, а «информационная повестка». Из разряда массовых игрищ типа «#me_too» и прочих мемов для создания имитации общественного мнения, поветрия, дурацкой моды, образа мышления… В общем, речь о технологии — для условно-интеллектуальной дрессировки условно-разумного социума, полагающего себя «эстетически образованным». Что-то вроде воспитания «условного рефлекса» в элитарно-эстетствующей среде.

Вы спросите: зачем, какой в этом смысл? Очень серьёзный.

Искусство — это многоуровневая передача смысла, концепта, информации — вплоть до уровня бессознательного восприятия. Во всяком случае — на грани бессознательного усваивания.

Поэтому возникает вопрос: что нам втюхивают в подкорку, вместе со всем остальным «псевдоискусством» подобного уровня?

Но взгляд литературного критика всё же не сводится исключительно к утилитарной информационной повестке. Это, так сказать, текущие задачи.

Статья гораздо глубже: она не о премии, не о Малиновской с Рымбу и окололитературном междусобойчике с весьма сомнительными приоритетами и ценностями. В такие междусобойчики давно уже превратились оргкомитеты многих подобных контор, исправно штампующих и сортирующих «рога и копыта» русской изящной словесности.

Она — о нас, о писателях текстов, и о читателях написанных текстов, об обществе, которое пока ещё способно к восприятию текстов. Правда, уже не всегда к восприятию осознанному, критическому. Ведь мы представляем из себя, по большому счёту — то, что мы потребляем. Итак, что мы готовы поглощать? На что мы, собственно, даём согласие, позволяя признать эти подделки, подмены — поэзией вообще, и в частности — русской поэзией, её образцом?

P.S.

Я не стану оценивать сии «шедевры», вызвавшие шум — как сладко и заманчиво описали критики, «стихи, из-за которых разгорелся литературный скандал » (во как! именно литературный! — как говорится, следите за руками!) Образцы «нового прогрессивного искусства» я оставлю без комментариев и критических замечаний. Они говорят сами за себя. Добавить нечего!

П. Фрагорийский

из кн. Триумф ремесленника

Статья опубликована в литературном альманахе ГРАЖДАНИНЪ № 6 (Москва, Россия)

Загадочное «духовное восприятие»

Недавно сделал маленький фильм на стихи Бориса Бергина «Суламита»..

И тут одна сетевая литераторша сморозила: так у Куприна Суламифь же была, при чём тут какая-то Суламита? И вообще она была «нежным большеглазым созданием», девочкой-подростком… Такой я её, мол, запомнила. А это кто? Узкоглазая какая-то. Казахи какие-то… Я, говорит, не призываю оголённую грудь показывать в видео, но при чём тут это всё — ну кроме виноградников, это я ещё понимаю.

В довесок эстетически переразвитая дама изрекла многозначительную фразу:

«Эмоциональное, чувственное, духовное восприятие произведения не подчиняется никаким правилам и рассуждениям. Оно — свое, неповторимое, у каждого человека, в том числе и у меня.» ©

И тут же: «Пояснения не добавляют художественной ценности (!) этому произведению»

В общем, художественная ценность «стиха и кина» — у стихотворения Б.Бергина никакая, если исходить из глубин личного «эмоционального, чувственного и духовного восприятия» этой отдельно взятой ценительницы прекрасного. Прекрасного — в её понимании. Поскольку объективных критериев оценки художественных произведений, по её убеждению — просто не существует.

Судя по диалогу, ветхозаветную книгу о Суламифь она не читала никогда. А зачем? Ведь «духовное восприятие не подчиняется правилам и рассуждениям», не нуждается в каких-то там знаниях, первоисточниках. Иногда и книжку незачем читать, достаточно кино посмотреть.

То есть, оказывается, такого рода «духовного восприятия» для оценки художественного произведения должно хватать с головой, причём оно, это загадочное «духовное восприятие», согласно словам эстетствующей дамы, у каждого — своё. Вот так… Как в палате душевнобольных: у каждого «свой отдельный духовный мир». Но каждый — пытается «рулить Вселенной, пока не видят санитары».

В процессе диалога очень хотелось посоветовать ей в качестве «духовной пищи» употребить глянцевые журналы сорта «гламур». Там, где рекламируются куклы Барби и «большеглазые нежные создания».

Но ответил, что стихотворение связано с библейским первоисточником — Песнью Песней Соломона, а не с повестью Куприна. Что Суламита (популярное цыганское, армянское и шире — древнее восточное имя) и Суламифь — это одно и то же. Что в фильме не казахи, а современные цыгане, и девушка просто похожа на метиску… Да и какая разница — все мы на этой войне индейцы. И стихи, и фильм — не краткое изложение содержания повести Куприна, и не описание внешнего облика и «большеглазого нежного создания» а совсем о другом.

Не помогло… Увы.

Но дело же не в отдельной даме. Дело в том, что мы теряем способность воспринимать универсальные культурные смыслы. Теряем код-доступ к культуре как таковой. Дело в тенденции. В тенденции, которая грозит стать всеобщей…

Игроки в бисер

О ценностях в информационной духовной войне

«Мерило народа не то, каков он есть, а то, что он считает прекрасным и истинным.»

- Фёдор Михайлович Достоевский

«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас»

- Евангелие. Нагорная проповедь

«Трусом назовем мы того, кто уклоняется от трудов, жертв и опасностей, выпавших на долю его народа. Но трусом и предателем вдвойне будет тот, кто изменит принципам духовной жизни ради материальных интересов.<...> Ибо пожертвовать любовью к истине, интеллектуальной честностью, верностью законам и методам духа ради каких-либо иных интересов, будь то даже интересы отечества, есть предательство. »

- Герман Гессе. «Игра в бисер»

Среди честолюбивых, беспокойных, но не обладающих достаточным интеллектом и тонкостью, натур стало модно менять местами ценности и антиценности. Подменять белое чёрным, чёрное — белым. Палача представлять жертвой, жертву заставлять каяться. Героя делать изгоем. Проигравшего представлять победителем. Изуверство и предательство считать героизмом. Добродетель объявлять косностью мышления и ментальной отсталостью, порок возводить в степень прогрессивного образа жизни. Бога подменять сатаной. Сатану провозглашать Богом.

Это считается признаком «оригинальности» мышления, хотя на деле мода выворачивать смыслы наизнанку — лишь отклик на искусно ввинченную извне, умело организованную, информационную тенденцию.

Я говорю о массовой тенденции среди не ярких литераторов. Центральные тезисы о перемене «минуса на плюс» и наоборот — обычно вбрасываются более крупными фигурами, с большой аудиторией. А далее, уже начинается гвалт мелких, но многочисленных адептов. Какому-нибудь «властителю умов» это готовы простить даже те, кому претит то или иное провокационное заявление. Но когда «крамола» подхватывается множеством «последователей» — то теряет случайный характер, перестает быть «крамолой», становится модным поветрием, а потом — едва ли не постулатом. Смыслы неумолимо смещаются, двигаются в сторону своей противоположности. Например — Авель меняется местами с Каином. Иуда с Христом. Такие вот «окна Овертона».

Идея не нова. Раз в столетие чёрными семенами этой идеи засевают гордые, но чаще — недалёкие, и не всегда талантливые, головы. «Сеятели» мыслят веками наперёд, оперируют в глобальных играх странами и континентами, не впервые пытаясь построить бесноватый антимир — циничный и гедонистический на поверхности, инфернальный и жуткий в глубине.

Манипуляциями над массовым сознанием эти вечные строители «нового мира» занимаются давно, на всех социальных уровнях: от политиков, эстрадников, музыкантов, художников до литераторов или окололитературных «творческих натур», а то и откровенных фриков. Одни, получив необходимую инъекцию духовного яда, проделывают это прагматично и расчётливо, в надежде на немедленную оплату или будущие дивиденды. Другие — искренне сходят с ума, тасуя, как безумные, ворох искалеченных чужих смыслов, как будто колоду из краплёных карт. И те, и другие в этой безбожной игре — нисколько не «творцы», но лишь мелкие и крупные шулеры...

Некоторые уверовали в «мистические предназначения», в «посланнические миссии». С уверенностью вещают о том, что создают «искусство будущего», но не добавляют в это алхимическое варево человеческой культуры мира ни крупицы души, ни грамма нового, личного смысла, ни единой собственной комбинации из драгоценных символов, найденных, открытых и отшлифованных задолго до них.

«Творцы нового искусства», независимо от уровня интеллекта, ринулись «играть в бисер». Самые «продвинутые» из тех, кто занят «убийством смыслов», ссылаются на Гессе, но нисколько не способны даже представить собственную жизнь маленьким паззлом, безликим, не отличимым от других, фрагментом гигантского целого, где желания и хотения окажутся подчинены непредставимой, гигантской сверхзадаче. Они действуют целеустремленно, но нацелены на получение удовольствий, на удовлетворение тщеславия и сластолюбия. Большинство из них добровольно ограничилось знакомством с цитатами из романа, не в силах охватить и освоить полное содержание книги. Этих имитаторов ума ждёт незавидная участь перебирать по зернышку рис, а не играть в бисер. Таких гауляйтеры временного «нового будущего», которое время от времени ненадолго воцаряется на нашей несчастной земле, отправляют в утиль в числе первых. Не считаясь с сомнительными былыми заслугами перед этим чудовищным антимиром.

По-человечески их всегда жаль, ведь не может быть не жаль живых людей. Но с ценностями не шутят.

P.S.

«… Итак, управлять страной и заниматься политикой — не наш удел. Мы — профессионалы исследования, расчленения и измерения, наше дело оберегать и неустанно выверять все азбуки, таблицы умножения и методы, создавать эталоны духовных мер и весов. Разумеется, мы делаем и многое другое, мы можем при случае быть и новаторами, первооткрывателями, искателями приключений, завоевателями и перетолкователями, но первейшая и важнейшая наша обязанность, ради которой народ имеет в нас нужду и нас содержит, есть сохранение в чистоте всех источников знания. В политике, в торговле и где угодно превращение черного в белое может сойти за гениальное достижение, у нас — никогда. ...»

… Герман Гессе. «Игра в бисер»

P.P.S. Имена перечислять нет смысла — речь идет о тенденциях, хорошо видимых в литературе, как сетевой — так и не сетевой. Автор заранее приносит извинения за личную точку зрения, которая может не совпасть с точками зрения других людей.

Истинные ценности

Истинные ценности универсальны. Всеобщи. Они воплощены в Логосе. Запечатлены в Писании.

Из них нельзя что-то убрать, в них невозможно что-то добавить, не исказив, не искривив полностью всю их конструкцию. Они самодостаточны и неизменны. Вечны. Внесение изменений в них означает только одно: они перестали быть истинными, стали подделкой в результате фальсификации. Они содержатся в заповедях священных книг и поэтому — изначально по умолчанию обладают божественным происхождением, нравится это кому-то или нет. Это — универсальные законы жизни человека, гарантирующие его человечность, сохранение живой души и осмысленное бытие в мире во время жизни на земле.

Истинные ценности не разрушительны и потому обладают мощным объединяющим началом — от семьи до государства и человечества в целом. Как источник, у которого находится место всем, кто готов к мирному сосуществованию с другими — людьми, племенами, странами, культурами и т.д. Кому-то они могут не подходить в силу несовместимости с особым мировоззрением, отрицающим совесть, чьи признаки ясно описаны в библейских — ветхозаветных и евангельских — Заповедях.

Но от этого универсальные законы бытия не становятся менее истинными. Это значит только то, что кому-то истинный путь не по душе. Истинные пути никогда не пересекаются в точке взаимоуничтожения. Поэтому истинные ценности не по душе тем, кто не мыслит себя в системе мирного сосуществования с другими.

Заповеди невозможно исполнить в полном объёме раз и навсегда, человек слишком слаб духом, чтобы исполнить их. Это удалось Христу, согласно библейской истории. Это пришлось сделать тем, кого мы называем святыми. Но святость человека становится очевидной только после того, как он покидает земной мир, всей жизнью утвердив истинные ценности во время жизни на земле. Мы можем лишь стремиться более-менее соответствовать им, или наоборот — стремиться уйти от них, предаваясь более приземлённым наслаждениям, страстям и другим окольным путям человеческой жизни.

Истинные ценности невозможно создать. Их не отнимешь, не украдёшь, не подаришь. И разрушить их тоже нельзя. ими можно поделиться, разделив их с другими — с теми, кто согласен жить в истине. Их можно забыть. Вспомнить о них и восстановить. Лишить себя их. Отказаться от них. Добровольно.

Извне лишить человека ценностей невозможно. Ценности можно только подменить. Но любая подмена происходит с согласия человека. Чтобы лишиться истинных ценностей — нужно согласиться с их потерей, одобрить их обесценивание, искажение, притвориться, что не замечаешь, и ничего страшного не происходит. Принять подмену и назвать эту ложь истиной. Ценности от этого не изменятся. А мы изменимся. Станем другими. Бесчеловечными.

И не важно, совершается ли эта подмена ценностей резко, или происходит постепенно, расчеловечивая человека, подчас незаметно для него самого. Если человек соглашается с этим, идёт на компромиссы, на сделку с совестью — он рано или поздно становится обманутым. Или — обманщиком. А чаще всего — и обманутым, и обманщиком одновременно.

Когда все умерли... Варвары в предбаннике метамодерна

МЕТАМОДЕРНИЗМ, МЕТАМОДЕРН (англ. Metamodernism) — это обобщение изменений и состояний культуры с 1990-х годов до настоящего времени, пришедших на смену постмодернизму. Термин «метамодернизм» ввели голландский философ Робин ван ден Аккер и норвежский теоретик медиа Тимотеус Вермюлен в своем эссе «Заметки о метамодернизме» (Notes on Metamodernism), опубликованном в 2010 году в «Journal of Aesthetics & Culture» — Вики-справка

...из-за того, что метамодерн соприкасается с непознанным, он сложен для восприятия. однако метамодерн ещё не сформирован окончательно, и с каждым днём, постом, или книгой, он становится всё ближе и проще для понимания. главное не бояться идти к неизведанному, ведь там самое интересное что может быть! — Саша Денисова. Как выглядит метамодерн?

Думаете, если втюхать потребителю «духовных благ» имитацию искусства, этот самый метамодернизм как нечто реальное, тут прямо и наступит сладкая эпоха под лукавым названием метамодерн? Нет, наступит реализм – безжалостный и спасительный. Это не раз было. И консервативные ценности утвердятся таким образом. Жестоко – но необходимо. Это всегда спасало человечество от шизофрении и суицида. Потому что «самое интересное» — это геноцид, уничтожение человека как духовно-биологического вида и разумного начала. И более ничего. Зеро. Пустота.

Odd Nerdrum. Норвегия. Метамодерн

КОГДА ВСЕ УМЕРЛИ… Эстетический памфлет/Лютый трэш #метамодерн #сарказм

«Метамодерн — новый способ смотреть на мир…» («Структура мышления метамодерна»)

1. У МОЕЙ ДЕВОЧКИ ГЛАЗА МЁРТВОЙ РЫБЫ Последний перфоманс. Новая искренность

Odd Nerdrum. Норвегия. Метамодерн. Демон

Эпиграф:

Моя девушка слепа: Она не видит, как я прекрасен. Я пойду на берег моря, Найду выброшенную бурей рыбу и вырву ей глаза. Я подарю глаза рыбы моей девушке, и она прозреет. ..........................................................................GP. Newlook

Жан-Жан пришёл на берег моря ровно в полночь, в обнимку с любимой, закинул сети, сплетённые её нежными руками, поймал золотую рыбу с архаичным названием «сиг», распластал обеих на песке и предался любовной игре, поминутный сценарий которой был написан для него одним из лучших сценаристов уходящей эпохи – блистательным когда-то Стивеном Кингом, давно выжившим из ума, но успешно вживившим себе искусственный мозг.

Затем, не торопясь, вырвал девушке глаза и вставил их рыбе. А рыбьи глаза — девушке. Получилось эффектно и креативно, и он сделал селфи — на память.

Потом он отпилил девушке руки, приставил их рыбе вместо плавников и патетически прошептал:

«Моя любовь, ты так прекрасна сейчас, и так похожа на Венеру Милосскую!» Приделал любимой плавники. Затем выломал ей ноги…

Приклеивая затихшей возлюбленной рыбий хвост, Жан-Жан задумчиво изрёк: «Какая упоительная симметрия, как похожи девушка и рыба, и как удивительно гармонично их сочетание друг с другом!»

Но миг спустя его передёрнуло, и во мраке сознания всплыла крамольная, почти еретическая мысль: «Всё-таки хорошо, что она всего лишь андроид». Это была последняя поблажка, последний компромисс, которые ещё допускал умирающий постмодернизм.

Оглянувшись на темноту, дышащую и смыкающуюся вокруг песчаного овала, освещённого фонарём, он воскликнул вполголоса, но как бы про себя: «О, ты прекрасна, любимая, как ты прекрасна, ибо ты похожа на русалочку из сказки Андерсена…»

Когда всё было кончено — вспыхнули софиты, перфоманс достиг кульминации. Из тьмы вокруг освещённого пятачка проступили лица публики, стилизованные под библейских персонажей брейгелевского полотна «Поцелуй Иуды». И рыбе, и девушке уже было плевать на всё это. Художнику тоже было плевать на всё. Даже на Брейгеля. Все роли были отыграны. Это была истинная правда. Потому что искусство должно было стать правдой от и до. Иначе оно не имело смысла в «дивном новом мире».

И он плюнул на песок. Для достоверности. Точка плевка стала началом буквы «С». Он старательно вывел пальцем на песке слово «справедливость». Затем начертил чуть ниже китайский иероглиф «любовь». Обернувшись к толпе, застывшей за его спиной напряжённой массой, готовой взорваться от восторга, Жан-Жан крикнул: «Художник должен оставаться одиноким, если он хочет изменить этот мир!»

Толпа взорвалась рёвом ликования, будто гигантский причудливый зверь с одной из картин недавно гальванизированного Иеронима Босха.

Особенно неиствовали в радостном бесновании наряженные в разноцветные тряпки и перья глашатаи нетрадиционных отношений и экзотических ориентаций;

оголтелые фанаты зелёной экологии в виде голых ушастых эльфов неопределённого пола и возраста, в туниках из прозрачной газовой ткани;

исполнительницы ритуалов древней ведической магии, работники похоронных контор и бюро нестандартных ритуальных услуг;

представители эстетствующей богемы, торговцы артефактами, искусствоведы-критики, чиновники Министерств Культуры и Правды, а также представители древнейшей профессии в виде всех ста тридцати восьми известных науке гендеров.

Остальным было плевать и на рыбу, и на девушку, и на художника, и на весь этот перфоманс вместе с останками окончательно десакрализованного ветхого искусства. Они просто выпускали пар. «Жан-Жан Кокто-Кокто!» — визжали они, как ведьмы в заключительной сцене «Фауста». У Гёте этого не было – старое искусство Европы было напрочь лишено изобретательности.

Время ускорилось. Имя спрессовалось в несколько звуков: «Же-Же Ка-Ка» или «Жа-Жа Ко-Ко» Впрочем, всем всё было понятно. Воцарилась минута славы и наступил звёздный час. Жан-Жан ощутил себя настоящим классиком. Завтра об этом никто не вспомнит, потому что правила изменятся.

С постмодернизмом было покончено. Наступила долгожданная эра метамодерна – «новой реальности», «новой искренности», «новой правды». Занавес.

Odd Nerdrum. Норвегия. Метамодерн

P.S. Эпиграф взят из иронического верлибра современного автора - GP.

Шайа Лабаф, американский актер (1986 г.р.) перфоманс. На пакете, надетом на голову, написано: «Я больше не знаменит». Актёр просидел так 6 дней, молчал или рыдал.

Вот такое искусство... Новая искренность. Чистая правда. И ничего кроме правды.

2.

У МОЕЙ РЫБЫ ГЛАЗА МЁРТВОЙ ДЕВОЧКИ Попытка осмысления: куда это употребить? Очерк об общеизвестном

Цивилизация разделилась на «мы» и «они». И разделение это — не наша инициатива.

Они полагают, что с помощью метамодерна (которым наводнены нынче все утюги!) будет разрушена цивилизация. Об этом пишут и мечтают на полном серьёзе. Так что не обольщайтесь: это не искусство в чистом виде, а всего лишь политтехнологический инструмент. И декларируется это открыто:

«Метамодерн — новый способ смотреть на мир. Если вы ещё не заметили, эпоха постмодерна закончилась: постмодернисты не могут больше сказать ничего нового о нас самих и мире, в котором мы живём. На смену приходит метамодерн, который поможет если не осмыслить происходящие перемены, то хотя бы со многим смириться.» — цит. из статьи «Структура мышления метамодерна»

Что это за зверь такой - метамодернизм, можно прочесть в статье: Манифест метамодерниста

Лет сто назад они уже пытались сделать это. И сделали. Но деструктивный некро-авангард 20х почил в бозе перед напором живого реализма, благополучно покрылся нафталином на полках для разной рухляди у коллекционеров и эстетически переразвитых искусствоведов, а также в недрах музейных запасников. Народ глядел, а потом покрутил пальцем у виска. Вывернутое, выморочное анти-художественное псевдоискусство массовым зрителем ни высоко оценено, ни принято всерьёз не было. Хочется надеяться, что здоровое варварское нутро народа в 21 веке отвергнет эту дрянь также, как и 100 лет назад. Главное, чтобы потом не выплеснули с водой и ребёнка, обозвав всю художественную продукцию ловко придуманным словечком «метамодерн». Т.к. найдётся сразу много охотников приклеить сей ярлык неугодным. А неугодными собратьям по ремеслу обычно в такие эпохи становятся лучшие.

Метамодерн — попытка продлить уродливую агонию эрзац-искусства под крикливой вывеской «постмодернизм». ну и разумеется «сделать деньги» на доверчивых любителях «арт нуово».

Метамодерн - хитрый трюк, придуманный для того, чтобы гальванизировать труп постмодернизма и выдать старьё за нечто новое. Причём в самых отвратительных его формах, демонических. Стереть грань между высоким и низким искусством. Уравнять прекрасное с безобразным. Талантливое с бездарным. Непристойность объявить такой же нормой морали, как и целомудренность. Обесценить мастерство, лишив его права на преимущество перед откровенным дилетантством. Заформалинить живое, смешав его с мертвечиной.

Центральной идеей всего этого антиэстетического цирка уродцев является идея децентрализации мира, бесцельности развития и прочие глупости из книжек Шваба и Фукуямы. Всю эту псевдофилософскую, псевдоэкономическую и псевдосоциальную хрень предсказал ещё Отто Шпенглер сто лет тому назад в «Закате Европы». Так что ничего нового метамодернизм, по сути, не содержит и не предлагает. Кроме тотального обесценивания всего, что есть.

Что там у них в философско-эстетическом обосновании? Бога нет, всё дозволено (украдено из Ф. М. Достоевского), человек одинок во Вселенной... Любви нет, детей не надо, потребляй, обжирайся, ублажай себя комфортом и помни: ты — высшая ценность. То есть тушка твоя, туловище твоё — наивысшая ценность. О душе как-то неловко даже заикаться, говорить, и даже думать. Какая душа в обществе потребления?

У них потому и конец истории, и конец света, и конец цивилизации — в одном флаконе.

У нас мир централизован. Иерархичен в старомодном смысле слова. Равенства, где «все равны» — нет. Братства особого, правда, пока ещё тоже нет. Свобода относительна и всё больше как-то оказывается связанной с ответственностью. В том числе и уголовной! Что, в общем-то, не так уж плохо, как выясняется. И даже очень хорошо! Особенно в свете последних новостей из области исследований «британских ученых» о пользе каннибализма и прочих оригинальных, но незатейливых радостей чрезвычайно цивилизованного человечества.

В центре нашего мира — Бог, как источник жизни, как точка сборки всей нашей Вселенной — и материальной, и духовной. Там, где сильный центр и движение к этому центру — центростремительные силы обретают фундаментальное значение, а центробежные — теряют свою разрушительную силу, и только укрепляют всю конструкцию.

В общем, ничего, разберёмся мы с этим «метамодерном». Окультурим, очистим, отмоем, отшлифуем, обкатаем и пустим на что-нибудь полезное. Мы же не какие-то там цивилизованные эстеты. Мы — варвары! Будем рисовать и писать так, как у нас рисуют, пишут, пляшут, поют и творят.

P.S. Названия статей даны, их легко найти в поисковике, на них ссылается статья в Википедии и масса адептов, тиражирующих это «новое веяние» с единственной целью: сделать из этого фантома эстетический факт в истории искусства. Кому интересно — познакомьтесь. Гламурятник после танатокосметолога по всей красе, но как бы многозначительно поданный. Мол, не просто искусство для морга, а с интеллектуальным душком, да-с!

В общем — как спектакли всяких этих райкиных-серебрянниковых, кто понимает о чём я. Претензий на миллион долларов, а на выходе — даже не конфетка, а нечто иное. Причём — разных сортов. В метамодерне искусственно стирается грань между талантливым — и бездарным. И то и другое наделяется «равными правами». Сверхтолерантность! Вы же понимаете... Не дай-то Бог кто-то окажется более талантливым, чем положено для соблюдения хотя бы формального «равенства». Им же придётся восстанавливать справедливость, чтобы никому не было обидно. С помощью чего-нибудь радикального — как, например, «прокрустово ложе». В прямом смысле. Т.к. все эти сложные и тонкие смыслы будут раздражать тех, кто пишет исключительно «душой», не заботясь таких мелочах, как мастерство... Ведь из волшебной бутылки с надписью «Метамодерн» выпущены самые наглые внутренние демоны человека, потакание которым заложено не только в эстетической, но и в социальной модели метамодерна: зависть, похоть, тщеславие. Правда, им даны другие имена: Равенство, Свобода, Самореализация. И ещё даны права, с помощью которых можно угомонить любых выскочек, посмевших быть хотя бы чуть-чуть совершеннее. Метамодерн не простит ни малейшего превосходства, в чём бы оно ни заключалось.

Только не ведитесь на заклинания, разлитые безымянным автором по всей статье — мол, повозникаете, да и привыкнете. Не будет так, как они рисуют нам. У нас — другая культура. Другая матрица. Принцип формирования культурного пространства другой. Без вот этого всего бестиария.

Просто настало время вспомнить, что такое — хороший вкус... И взглянуть, наконец — чем это нас тридцать лет гипнотизировали. Друзья, там совсем ничего нет, внутри. Мёртвое всё. Пусто там... Я лично проверил.

Когнитивный диссонанс: Ассоль

«Это случилось, это факт, но Ассоли всего мира не могут в это поверить. Они привыкли думать о себе, как о личности, но внезапно стали просто статистической величиной. Так из них лепят продолжение сказки, а то и несколько, и совсем не таких, какие им хотелось бы о себе услышать...»

Фрагмент из рецензии к стихотворению «Виски со льдом для Ассоль» — «Современная сказка без иллюзий / Татьяна Лаевска»

Говорят: не жди, пока исполнится твоя мечта. Куй железо, пока горячо, будь агрессивным и амбициозным — мир просто так ничего не даёт. Нужно быть инициативными, а проще говоря — наглыми, предприимчивыми, уметь добиваться своего, и всё такое...

Времена меняются, а с ними меняются ценности, приоритеты. И вот уже хрупкая девочка Ассоль из повести Александра Грина не кажется трогательной и беззащитной, окутанной дымкой романтики, а кажется бесполезной, нелепой в своём упрямом ожидании принца, корабля с алыми парусами, любви, счастья. Всех этих старомодных химер, мешающих взять от жизни всё, что полагается брать. И те, кто похож на эту Ассоль, уже не вызывают нежности, в лучшем случае — жалость, а иногда наоборот — раздражение. Вот ведь дурочка-то...

А какой-нибудь ушлый «коуч» учит тебя, как не быть простаком, не размениваться на всякие душевные переживания, объясняет тебе на пальцах: Ассоль сумасшедшая. Шизофреничка! Такая и себе, и тебе жизнь испортит. С ней вечно какие-то проблемы. Ей же, малахольной, чуть ли не нянька нужна, она о себе сама позаботиться не в состоянии. В лучшем случае — вас в таком союзе ждёт «созависимость»: оно тебе надо? Да и вообще у неё «когнитивный диссонанс». И ты удивляешься: надо же, какая интересная, оригинальная, не банальная ни разу, и безусловно, заслуживающая внимания, практическая мысль. И ведь всё правильно с точки зрения здравого смысла!

А что такое «когнитивный диссонанс»? Словечко неприятное, медицинское, психиатрическое. А начнёшь копать — и вдруг становится ясно, что под это ловкое определение попадают такие черты личности, как верность, совесть, жалость… Любовь. Иными словами, то, что идёт вразрез с современными ценностями, которые, если их сравнивать с традиционными ценностями — самые что ни на есть антиценности. И чем больше антиценностей ты впитываешь в себя — тем более непонятными, не заслуживающими твоего эмоционального участия, и даже враждебными становятся вечные образы человеческой культуры. И те, кто устроен по их образу и подобию.

А потом тебе говорят: у нас «культура отмены». И отменяют твою культуру. И тебе нечего сказать в ответ. Ты ведь уже многое принял, со многим согласился. И как-то неловко уже сдать назад. И уже никому это не кажется диким. Никого не удивляет.

Ассоли… А что Ассоли? Они остаются одни. Предоставленные самим себе. Что с ними происходит? Они становятся стервами, если хватает на это сил. А если не хватает — пропащими становятся. Такие дела, амиго...

Логика и совершенство

Спрашиваешь: а разве в стихах должна быть логика? Логика не может быть или не быть, она присутствует во всем. Иногда парадоксальная, и даже абсурдная — она всегда есть, а порой бывает настолько тонкой и совершенной, что становится незаметной. И трудно объяснить тогда, почему стихи становятся живыми, как бы светящимися, и каждое слово в них — неуловимо, но дышит, как живое существо.

Так же и с людьми. Чем совершеннее человек внутренне — тем меньше в нем непонятных загогулин и выпячивания, тем он тише, тем больше доверия к себе вызывает. Он неуловим и кажется неуязвимым. И не обязательно знать о том, что именно хочет предпринять такой человек. И не хочется требовать гарантий. С ним чувствуешь безопасность даже в самых жестких передрягах. Его поступки или слова не эффектны внешне, но просты и логичны. Всегда обоснованны внутренне и продиктованы разумной необходимостью. Хотя и не всегда понятны поначалу. Их смысл и логика раскрывается после, и остаётся надолго, каждый раз удивляя заново - предвидением, последствиями, плодами. С такими людьми легко в общении. И в жизни.

Совершенство делает вещи и явления настолько естественными, что они становятся почти незаметными. Но так тепло, так непередаваемо хорошо на душе от этой неброской тишины и невидимого свечения.

Метамодерн и реализм

Один из девизов у мистиков звучит так: «Разнуздать — чтобы взнуздать». Этой формуле управления обществом не одна тысяча лет.

Кто-кто, а гуманитарии — философы, писатели, историки, обществоведы — должны бы это понимать более, чем остальные люди, не вникающие в историческую ретроспективу, и не глядящие в перспективу, которая видна уже ясно и отчетливо.

Они говорят: мы разочарованы в классической литературе. Покажите, кому можно подражать в этой жизни? Где тот литературный герой, которому можно следовать? Как будто в этом — суть и соль большой литературы.

А когда выясняется, что нет готовых рецептов для изготовления «положительных героев» — чтоб были положительными от и до, с первой главы по последнюю, начиная с эпиграфа и заканчивая эпилогом — возмущаются несправедливостью и несовершенством мира и человеческим устройством. Они обвиняют даже Бога: неправильно сотворил, вот ужо нас усовершенствуют — мы тогда Тебе покажем!

Нет уж, говорят они, если идеальный герой невозможен, поскольку вместо него вечно выходит то монстр, то голем — вообще никого не надо. Мы будем лучше писать «попаданцев», «лавфентэзи», приключения всяких некромантов, андроидов и прочих представителей постчеловечества. Мы сами станем постчеловечеством.

Мы будем творить удивительные радужные химеры в русле «нью-эйдж», где будут сплошные феи на единорогах и магия стихий, послушных человеческому разуму. Мы будем любить друг друга как хотим, кого хотим, где хотим, и никаких законов над собой мы не потерпим. Потому что люди станут всемогущи, как боги. И не будет больше разделения мира — ни на мужчин и женщин, ни на детей и взрослых, ни на добро и зло. Мир станет единым, цельным, как кусок античного мрамора. Потому что наступила «новая эра человечества».

Они мечтают что наступит метамодерн. Метамодернизм. И все резко станут метамодернистами, где нет никакой разницы между талантливым и бездарным. Где дозволено всё. Где сотни «гендеров» творят что хотят, а действительность чутко меняет очертания от взмаха «магических волшебных палочек» и «энергетических мыслеформ».

Напрасно.

Жёсткий реализм наступит — это всегда спасало искусство и мозги человеческие от тотальной шизофрении и массовых психозов. Вангую.

Реализм — это когда все ценности занимают положенные им места. Где человеческие возможности имеют чёткие границы. Где природа — это природа, человек — это человек, а не кибер или генетическая смесь человеческой биомассы с деревьями и грибами. Где дети рождаются от мужчины и женщины в результате любви или нелюбви. Потому что никто никого не обязан непременно любить. Где будет счастье и несчастье, и радость, и горе, и слёзы, и смех. Где земля — внизу, под ногами, а небо — над головой, далеко. И в поле растет хлеб, и нет волшебных деревьев, на которых сами собой выращиваются вкусные съедобные вещи. И в реках будет течь вода, и водиться рыба, а молоко и кисель окажутся там, где им самое место — в холодильнике, или в погребе. Как повезёт...

Когда литература начинает вырождаться — на смену всей этой голубой мути заблуждений (и моральных, и этических, и эстетических) приходит жёсткий реализм. Так было всегда.

Пишущие всю эту чумовую «экзотику» люди, подчас не понимая закономерности последовательно сменяющих друг друга социально-эстетических процессов, пытаются бороться против естественного хода вещей. Стремятся защитить себя от того, что их не устраивает в реальной постановке вопроса. А читающие всю эту чушь поднимают крик о «свободе слова и самовыражения». И те, и другие лишь покалечат себя, пытаясь прошибить каменную стену реальности собственными головами на хрупких тонких шеях. Сколько их, свихнувшихся на собственной избранности и впавших в лютую прелесть самообольщения.

А потом всё вернётся на круги своя. После великой путаницы наступит полная, ледяная ясность. Она не всем понравится. Потому что выглядит эта ясность жестоко. Как взнуздание взбесившихся коней. Или как необходимость такого самоограничения, что будет не до жиру и прав личности. Как чума или война. Как железная диктатура. Или как необходимая, общая для всех, принудительная работа — трудная, требующая самоотдачи, не допускающая торга по оплате, ошибок и расхлябанности, обязательная и неизбежная. Но глухие исцелятся, и слепые прозреют, и к безумцам вернётся рассудок. Хотя многие — нынче сердиты и категорически против исцеления от глухоты, слепоты и дурного вкуса.

Всем нам, и пишущим, и читающим, придётся очнуться. Вернуться в пределы трезвого ума. Реализм вылечит всех. И как всегда — убережёт и искусство, и общество от необратимой дегенерации и растления. От окончательного распада.

Мистика стиха

Мистика — взаимосвязь предметов, событий, явлений, людей, проявляющая себя в знаках, символах, неизбежности возникновения причин и неотвратимости следствий. Мистика лежит в области ощущений. Кто-то чувствует её, а кто-то — не обращает внимания на ощущения, предчувствия, подсказки, знаки. И живет не менее полнокровно. А может, и более.

Мистический круговорот событий возникает как будто сам по себе, подчиняясь чьей-то посторонней умственной силе. Кажется, скрытые смыслы каждого явления или поступка диктуются чьей-то волей извне. Знаки и дороги выкладываются и очерчиваются чьей-то огромной невидимой рукой. События выстраиваются таким образом, чтобы в конце этого заколдованного круга следствия вдруг сошлись, срослись, как паззлы, образовывая неожиданную картину — вдруг так чётко увиденную, фатальную, где не могла быть иной ни одна деталь!

Только в конце приключившегося с тобой сюжета открывается смысл того, зачем и с чего всё начиналось. Понятным становится каждый увиденный знак, оправданным — каждое предчувствие. Оказывается, в этом круговороте твоей истории не было ничего случайного. Каждая из причин была лишь преддверием сплетения всех следствий в финале, и только ради завершения и возникала в этой причудливой драматургии.

От этого необъяснимого открытия иногда захватывает дух, а иногда — стынет кровь. И ты чувствуешь себя марионеткой в чьём-то чужом сценарии, который никогда не удаётся осознать с самого начала. Лишь пророки и сумасшедшие могут охватить все элементы одновременно своим сознанием — слегка бесчеловечным, безжалостно ясным — у пророков, и жутковатым, искривлённым — у безумцев.

Я не имею в виду всю эту прикладную чертовщину в виде всяческих ритуалов, приворотов-отворотов и прочих пагубных воздействий на сознание человека. Это — не мистика, а просто скрытые психоинформационные технологии, которые принято зашифровывать в словах «магия», «волшба», «колдовство» или набившей оскомину аббревиатуре «НЛП». Всё это — лишь манипуляции с помощью смыслов, скрытых в предметах, действиях, словах...

Поэзия находится на стыке мистического мироощущения и магической манипуляции. Но если ей удается не только зарифмовать реальность или затуманить мозги эмоциями с помощью литературных фокусов, а выразить тончайшую взаимосвязь мира и души — она становится откровением, коснувшись которого, ты становишься другим. Это меняет что-то у тебя внутри, раз и навсегда.

На краю времён

«Бог богатому подобен фонтану, наполняющему различные сосуды по их вместимости. Над фонтаном надпись сия: „Неравное всем равенство“.

Льются из разных трубок разные струи в разные сосуды, вкруг фонтана стоящие. Меньший сосуд менее имеет, но в том равен есть большему, что равно есть полный. И что глупее, как равное равенство, которое глупцы в мир ввести зря покушаются? Куда глупое все то, что противно блаженной натуре?..»

— Григорий Сковорода. «Алфавит, или Букварь мира» —

В поэзии нет первых, если иметь в виду соревновательность. Нет «золотых голосов эпохи», «лучших-худших». Здесь не работает тупой, вертикально-сравнительный, принцип конкуренции. Есть стихи, которые мы любим, возвращаемся к ним. И есть стихи, которые не трогают нас настолько, чтобы хотелось их перечитывать, хранить томик любимых стихов, так, чтобы они были всегда под рукой. В поэзии работает принцип любви, а не соперничества. Поэтому конкуренция среди поэтов — бессмысленное занятие. А официально установленное и утверждённое первенство — ни о чём не говорит. Поэзия (да и вообще искусство в целом) измеряется не успехом, но чем-то тонким, необъяснимым, что в старинные времена именовалось «божественным». Умение творить считалось Божьим даром, способностью высекать Божью искру из человеческой души.

В том, что мораль современного мира не совпадает с нравственностью от Бога, а иногда и противоречит ей — не секрет. Творчество, как и другие сферы человеческой культуры, не может быть официально признанным, пока между творцом и миром имеется ряд неразрешимых противоречий, нерешённых вопросов. А дальше вступает в права закон рынка — конкуренция. Кто-то назовёт её «свободной». Но конкурируют тут не произведения, а скорее авторы. И мерилом таланта является не Божий дар, а «социальный заказ», исходящий откуда-то сверху, издалека, из-за кулис, но никак не от тех, кто, собственно, и является этим самым социумом. Социум давно уже не субъект, а объект манипулирования извне. А что, когда-то было иначе? Возможно. Я об этом ничего не знаю.

Конкуренция «на выживание» в творчестве (а равно и в науке) заканчивается деградацией и уничтожением творчества, превращает сферу человеческой культуры в уродливый торгашеский междусобойчик.

В том, что мораль современного мира не совпадает с нравственностью от Бога, а иногда и противоречит ей — не секрет. Творчество, как и другие сферы человеческой культуры, не может быть официально признанным, пока между творцом и миром имеется ряд неразрешимых противоречий, нерешённых вопросов. А дальше вступает в права закон рынка — конкуренция. Кто-то назовёт её «свободной». Но конкурируют тут не произведения, а скорее авторы. И мерилом таланта является не Бог, а «социальный заказ», исходящий откуда-то сверху, издалека, из-за кулис, но никак не от тех, кто, собственно, и является этим самым социумом. Социум давно уже не субъект, а объект манипулирования извне. А что, когда-то было иначе? Возможно. Я об этом ничего не знаю.

Искажение и распад художественных образов, опошление и уплощение культурных смыслов ведёт к деградации и распаду социума. Это закон социальной психологии. И цель глобального мира.

Чтобы превратить человеческую жизнь в скотскую, достаточно кормить людей низкопробным культурным (а вернее, антикультурным) информационным продуктом. Чтобы оскотинить общество — нужно внедрить в головы античеловеческие, скотские смыслы. Показать, растиражировать, сделать эстетически приемлемым и востребованным скотский «образ жизни».

Стремление стать востребованным, попасть в истеблишмент - общество привилегированных, влиятельных людей, официально утверждённых «властителей дум» - заставляет идти на компромиссы разного рода, и это всегда в ущерб творчеству. Уходит искренность и глубина, её подменяет упрощённость, доходчивость и ангажированность содержания. От божественного начала остаются крохи, энергия вдохновения превращается в энергию предприимчивости. Здесь ценится расторопность, умение лавировать между спросом и предложением, искусство обретать связи и грамотно ими пользоваться. В истеблишменте свободы нет.

Конкуренция «на выживание» в творчестве (а равно и в науке) заканчивается деградацией и уничтожением творчества, превращает сферу человеческой культуры в уродливый торгашеский междусобойчик.

Ранимые, впечатлительные, самолюбивые творческие натуры в «богемной», официально признанной среде неизбежно начинают лицемерить и ненавидеть друг друга, толпясь у кормушки, доступ к которой можно оплатить талантом или хотя бы способностями к имитации искусства.

Тут невозможно продать ни единой картины или песни, не торгуя собой, не продавая себя самого, как приложение к собственному творчеству. Иначе не купят. Заветный чек здесь выписывают только после согласия обслуживать механизм дегуманизации, который направлен на социокультурный распад общества и расчеловечивание человека в распадающемся мире. На расщепление и уничтожение общества как единого целого, человечества. И после — на уничтожение человека.

В такой удушливой атмосфере не выжить, сохранив дар, не искалечив подарок Бога и себя самого, свою душу. Люди с искалеченной или убитой душой — импотенты реального творчества. Хотя по инерции, как зомби, могут ещё конкурировать друг с другом, оригинальничая, вырабатывая относительные новшества в способах фиксации знаков, из которых уходит естественный смысл.

Это не творцы — а «креаклы», соревнующиеся друг с другом в изобретении методик и технологий, позволяющих «вписаться» в художественный процесс, тенденцию, моду. Творческий инстинкт в этой цепочке подмен неотвратимо перерождается в условный рефлекс. К творчеству эта рефлекторная мимикрия «под творческую среду» не относится. Чистый бизнес... Ничего личного.

В мире, где статус «произведения искусства» определяет не объективная художественная ценность, а вкусовщина и конъюнктура на ярмарке концептов — политически ангажированных, искусственно внедряемых информационными технологиями — прекрасное выхолащивается изнутри, теряет живое дыхание жизни. Превращается в гламурную глянцевую имитацию красоты. На место целебной гармонии приходит расчетливая «продуманность». Живое человеческое чувство подменяется нажатием на «реперные точки», давлением на нужные «кнопки» для возбуждения необходимых эмоций. Как в торговле, где главное — выгодно продать товар, втюхать дешёвку задорого. Место искусства занимает чувственно-эстетическая манипуляция человеческой психикой. Иногда это называют «магией искусства», но «магия» часто не дотягивает даже до эстетически убедительного фокуса.

Современное искусство забито муляжами — от слезливых сериалов до литературно-художественного «гламурятника» и технологий, «взрывающей шаблоны» и сводящей человека с ума — часто в прямом, буквальном, смысле.

Отвращение к мертвечине заставляет художников отворачиваться от естественной красоты и эстетизировать безобразное в пику гламурной подделке. И то, и другое — искусственный, выморочный путь, ведущий в тупик, подменяющий искусство бездушной сувенирной культурно-массовой продукцией, а иногда и откровенной кустарщиной. Пустышка остаётся пустышкой, соской для инфантилов, жаждущих зрелищ, сколько бы философских концепций ни оправдывало эти «зияющие гламурные пустоты» или карикатурные, гротескные подобия отражений реального мира в художественной культуре, а значит — в человеческом сознании.

Порой это похоже на глупое шоу, вызывающее неловкость. Глумление над здравым смыслом, живыми чувствами и эстетической природой возвращается к авторам потерей дара. Круг замыкается. Снижение вкуса выливается в растление нравов, в опустошение чувств. Такое псевдоискусство убивает души, так сказать, в промышленных объёмах. По сути это массовое духовное убийство...

Может быть, поэтому, творческий человек со здоровым нутром — «блаженная натура» — старается дистанцироваться от безумия и пошлости «всеобщего мейнстрима». Но выжить в полном одиночестве тоже почти невозможно. Даже физически. Дар требует полного посвящения, самоотказа от комфорта — или отказа от творчества. Редким счастливчикам, гениям и авантюристам, дано совмещать творчество с рутинной работой или отсутствием официальных доходов. Но если такой выстоит, выживет в агрессивной для таланта среде — случается чудо творчества. Не магия, не фокус — а чудотворение, исцеляющее если не весь рехнувшийся мир, то хотя бы малую часть его обитателей.

Совместное творчество, со-творчество — единственное, что можно противопоставить глобальному распаду мира. И его глобальному диктату.

Коллективное творчество не является обязательным условием сотворчества. А иногда наоборот, отсекает возможность творить нечто, выходящее за пределы прикладного ремесленнического искусства. Нет. Речь не идёт о творчестве коллективном, безымянном, как в эпоху раннего средневековья.

Разговор о том, что конкуренция убивает живую культуру. Вражда превращает искусство в фикцию, девальвирует индивидуальный талант, обесценивает творчество как необходимое слагаемое социального человеческого существования.

Мы должны стать садовниками, а не продавцами цветов. Заниматься селекцией творческого начала, а не истреблением потенциальных конкурентов. Осознать, что мы разные. И у каждого есть и задача, и работа в этом «саду божественных песен». Так всегда было, когда человечество спохватывалось — на краю последних времён. Это скорее разговор о любви...

P.S.

«... Хочешь ли жить в сласти? Не завидь нигде.

Будь сыт малой части, не убойся везде.

Плюнь на гробные прахи и на детские страхи;

Покой — смерть, не вред...»

— Григорий Сковорода. «Сад божественных песен» -

Несколько слов о Достоевском и о ненависти

Несколько слов о Достоевском и о ненависти

К теме о газлайтинге

Достоевский когда-то показал нам кратчайший путь к катастрофе общества, страны, человечества и человека как вида. Иными словами — показал, чего нельзя делать, чтобы не погибнуть. И чего нельзя терять, чтобы не погибнуть. Погибель человека — в его руках, в голове, в сердце. В душе.

Он показал всё: от технологий растления человека — до технологий расчеловечивания и механизмов возникновения духовной слепоты под воздействием слепой ненависти. Ненависти — ведущей к взаимному убийству, самообману и самоубийству.

Достоевский всё это предрёк в своих рассказах, повестях, романах, показал — что, как и почему это будет происходить. Показал, как работают эти чудовищные механизмы во времена, когда миром пытается овладеть антихрист. И почему столь драгоценна в мире ненависти, в мире людей, которых эти бесы сводят с ума — душа. Человеческая душа.

Именно поэтому Достоевский столь актуален в наши дни. Именно поэтому его пытаются запретить к изучению, прочтению. И облить грязью, обесценивая каждое его слово, поступок, жизнь. Его, знатока всех тёмных закоулков человеческой души.

Об этом можно судить по информационной повестке, по интенсивному, а порой — яростному, газлайтингу и лжи в адрес Достоевского, да и других русских писателей. Здесь явно прослеживается тенденция: обесценить всё, что связано с лучшим наследием русской культуры, которая стала частью культуры мировой. Этого не замечать может только слепой.

Не потому ли пишущая по «свистку», публика, промышляющая на ниве неплохо оплачиваемой «политзаказухи» — хором, рьяно и одномоментно, взялась за «развенчание русского гения» и пророка в незатейливых, но весьма зажигательных, эмоционально поджаренных, «разоблачениях-эссе»? Теперь вот пытаются изъять из образовательного процесса, отменить лекции о его творчестве в западных университетах, запретить к прочтению, сделать его имя нежелательным в издательской сфере...

Просто — эмпирическое наблюдение сетевого читателя. Зачем им это?

На этот вопрос пытаются найти ответ многие. Какой смысл сводить счёты с человеком, которого уже нет на белом свете? Зачем рыться в постельном и ином белье тех, кто расплатился сполна за собственную жизнь — и подарил нам столько, что несколько десятков поколений ещё будут у таких людей в духовном, и не только духовном, но и материальном, неоплатном, долгу? Мистика просто какая-то, выходит? Тем более — приправленная такой чертовщиной и таким сатанизмом на официальном уровне, что поневоле задумаешься о природе происхождения всех этих красноречивых процессов.

Вот такая мистика.

Примечание:

Очерк публикуется в сокращении.

Нет такого слова в словарях! О горизонтах поэтического языка

Словарь неологизмов 21 века. Откройте. И - удивитесь...

Разговорные слова и неологизмы... Как много перьев и клавиатур ломают сегодня поборники «правильных слов», которые, конечно же, обязаны находиться в словарях — прежде, чем прийти в голову человеку, который пишет стихи. Иначе «права не имеет» поэт ими пользоваться в своих стихах.

Согласитесь: это выглядит странно, как спор — «что первично, курица или яйцо». В поэтическом «уголовном деле» ответ на вопрос «что из чего взялось» очевиден. Откуда берутся словари? Почему, и главное — чем они пополняются? Откуда берётся новый материал, какими хитрыми путями он приходит в словари?

Время отражается в искусстве, в человеческих речах, а стало быть — и в языке. В язык приходит время, и приходит оно со своими словами. Например, возьмём сленг, который поэты тоже любят — это придаёт поэтическому высказыванию выразительность и оттенок маргинальности. Хотя, если разобраться: что маргинального в речи со сленгом? Сленг — социальный портрет говорящего. Сразу понимаешь, кто перед тобой: денди из позапрошлого века, бывший зек, небитый бройлер-тинейджер, компьютерщик, моряк, художник, и т. д. Что криминального в социально-культурной окраске речи? Таким приёмом социально «окрашенного» живого словаря пользовался, например, Высоцкий — и создал свой музыкально-поэтический театр, где персонажи песен настолько достоверны, что вольно-невольно идентифицируешь автора с каждым из них. И веришь в написанное и спетое.

Если бы не было проникновения в язык новых слов — мы бы до сих пор говорили в стихах на языке Тредиаковского, Ломоносова, например, или Сумарокова. А словари бы не переиздавались.

Однако язык развивается, расширяется. Медленно — веками — вбирает в себя новые смыслы и соответствующие этим смыслам слова, переваривает их и адаптирует. А ещё человеческая речь веками «сбрасывает» неиспользуемую лексику, как старую кожу. Слова умирают, оседают и хранятся в словарях - редкие, старинные, редко извлекаемые, потускневшие от времени, как раритеты в антикварной лавке.

Но приходят времена, когда в людях просыпается потребность в изучении истории, лингвистики, и происходит всплеск интереса ко всему, что располагается за пределами личного человеческого мирка. В разговорный язык вливаются сотни новых слов, а из «архивов архаики» вновь извлекаются информационно-смысловые пласты, которые пылились на периферии сознания. И тогда воскресают забытые старинные, а то и древние слова, возвращаясь в человеческий словарь.

Эти процессы сменяют друг друга, медленно вспыхивают и гаснут, длятся десятилетиями, столетиями, и подобны дыханию древнего, гигантского живого организма — человеческого языка.

Поэты иногда любят русскую речь не только «по словарю», но — в полном, так сказать, её объёме: с архаизмами, разговорными и просторечными, и вовсе какими-то там нелитературными диалектными словами. А как свежо и выразительно может прозвучать в современном стихе устаревшее слово — если оно правильно вписано в звуковой и образный ряд...

Бывает, буйные сочинители включают в свой поэтический лексикон даже мат. Это, конечно — перебор. Хотя кое-где звучит органично, как песня, из которой слова не выбросить. Но это, конечно, рискованный приём, требующий предельной искренности, поэтического слуха, внутреннего чувства меры, известного целомудрия — и мастерства.

Русский язык прожорлив и всеяден. Он поглощает иностранные слова и перемалывает их, присваивая. Поэты любят «отшлифовывать», видоизменять по образцу русских лексических конструкций иностранные словечки, а они упрямо проникают в обиход — как ни крути. Взять, к примеру, «компьютерный» или «геймерский» лексикон. Или политико-публицистический, обильно приправленный модным сленгом. Запретить это невозможно. Да и надо ли?

Русский язык отлично справляется с ассимиляцией подобных «вторжений» — в русском языке море слов иностранного происхождения, которые давно «обрусели», стали привычными, обыкновенными, знакомыми с детства. А сколько «неудобных» для русского слуха иностранных, специфических терминов в результате фонетической модификации, в том числе и переноса «неудобного», неестественно звучащего ударения, перестают быть дискомфортными в произношении и становятся «более русскими», благозвучными?

Иноязычные «гренкИ», например, стали давно «грЕнками», зазвучали по-русски. Такие метаморфозы слов происходят, чаще всего, именно в поэзии — из-за того, что это необходимо поэту для благозвучия ритма, рифмы, да и вообще — преображённые слова становятся более приятными на слух, более лёгкими для запоминания. Этот фокус с переиначиванием ударения происходил задолго до нас, ещё с конца 18 века. Как раз в эпоху расцвета русской поэзии, когда адаптировалось в русском языке множество новых слов, они растворялись в поэтическом языке, возвращались в язык разговорный, становились привычными, и вслед за этими «волшебными превращениями» создавались словари, которые переиздаются и актуальны до наших дней.

Фантасты придумывают свой экзотический словарь — потому что нет в реальном словаре названия объектов, существующих в их повествованиях. Многие слова из лексикона фантастов перекочевали в реальный словарь после внедрения новых технологий, изобретений, «предсказанных» в романах и рассказах фантазёров.

Настоящая лингвистика — это изучение живого процесса, а не поза обвинителя, намертво вцепившегося в орфографические словари. Обычно чрезмерной строгостью к «чистоте» грешат неофиты. Уже не дилетанты, но ещё не мудрецы. А изучать «творческие причуды» у талантливых мастеров — настоящее удовольствие. Даже если это — заумь. Из феномена «зауми» — выросло много чего полезного, а впоследствии — и привычного.

А ёше поэты любят подражать черт те чему... От чириканья птиц до грохота падающего шкафа. Коверкать слова просто эксперимента ради, или «играясь» со словами, как дети играют в кубики — изобретая неологизмы, эрративы, графоны... и прочий поэтический вздор, сочиняя и преобразовывая доселе не существующие слова, или вообще создавая абракадабру. Сегодня «стражи словесности» не поняли и шипят, заклёвывая «новаторов», а завтра — глядишь, уже читают нараспев, с умным видом искушённого литературой эстета, утомлённого всеобщей «тупостью и невежеством»:

Бобэоби пелись губы,

Вээоми пелись взоры,

Пиээо пелись брови,

Лиэээй — пелся облик,

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких-то соответствий

Вне протяжения жило Лицо.

Велимир Хлебников (1908 — 1909)

Странно слышать упрёки, обращенные к поэтам, что «таких слов нет в русском языке». Маяковский, например, плевать хотел на то, что в словарях нет его «змеи двухметроворостой», или целой россыпи неизвестных слов — многопудье, быкомордая, громадьё, прозаседавшиеся, адище, шумище, слезища, тысячесабельный, миллионносильный, многолапый, крикогубый, божик, свинёнок...

А строка — «Сливеют губы с холода»? В каких словарях содержался этот глагол? Ни в каких.

Но поэзия (а также наука и техника) — раздвигает горизонты языка постоянно. Иначе язык — умрёт. Он дышит, существует, развивается, обогащается, видоизменяется. Даже если это не нравится бдительным блюстителям «словесной чистоты». Ничего, потом они привыкают. И многотомные словари переделывают, дополняют, редактируют, переиздают. Происходит это, когда «созревает» внушительный урожай из слов, ставших в языке привычными, обиходными. Слова — они ведь еще и созреть должны для словарей. И созревают они — в человеческой речи, в литературе, и особенно — в поэзии.

Нет, я, конечно, не принимаю безбашенного речевого волюнтаризма и решительно против беспредела и безалаберности в языке, особенно в поэтическом. Если возникает разрушительный процесс, деструктивный для языка и семантического поля смыслов — это, разумеется, чистое свинство, хулиганство и выпендрёж. А там, где автор просто бездарен и безграмотен — корявый текст и плоские смыслы выдадут его «экспериментаторские потуги» с головой.

Но там, где возникает гармония, выразительность — слово приживается в языке, становится слагаемым родной речи, как-будто «врастает» в человеческий словарь. В живой человеческий словарь, а не в увесистый том на книжной полке. Туда, «в толстую книжку», огранённое или изобретенное слово врастёт или нет — время покажет.

P.S.

Папа у тебя граммофон,

мама у тебя графоман,

если спросют, так и скажи,

дескать, граммофон, графоман.

Никогда не ври. Говори

только правду, так, мол, и так,

ничего не сделать, увы,

вот ведь, графоман, граммофон.

А начнут тебя попрекать,

Граммофоныч, тем, кто ты есть,

графомамой всякой дразнить,

граммофазером обзывать,

ты сыграй им, детка, и спой,

отчебучь им степ и галоп,

ай-яй-яй, скажи, ну-ну-ну,

пальцем погрози им и съешь.

(Надя Делаланд, 2008)

О «культурном газлайтинге» . Битва за души.

Эссе

«Сущность войны — уничтожение не только человеческих жизней, но и плодов человеческого труда...»

— Дж. Оруэлл, 1984

Перечитывая Оруэлла, интересно наблюдать, как переворачивается мир адекватных ценностей с помощью психологических манипуляций, производимых над вменяемыми людьми. Такая система воздействия на психику человека похожа на то, что в современной психологии называется словом «Газла́йтинг» (от английского названия пьесы Патрика Гамильтона «Газовый свет» (1944), известной также под названием «Улица ангела»)

Газлайтинг — одна из форм психологического насилия, в результате которого человек начинает сомневаться в своей способности адекватно воспринимать и оценивать реальную действительность, эстетические явления, моральные качества окружающих людей. В результате таких манипуляций человек либо соглашается с тем, что черное это белое, а белое — это чёрное, либо начинает чувствовать себя сумасшедшим.

Явление или человек, до того считавшийся естественным элементом системы — социальной, эстетической, исторической и т.п. — вдруг насильственно исключается из неё кем-то извне, противопоставляется морали, а в глазах остальных такой человек или явление обретает качества ненормальности, «дефективности», токсичности, неприемлемости для всей системы в целом. Ты, твой язык, твоя семья, твоя страна, мир твоих героев и святых, искусство, которое ты всегда любил, твои представления о том, что есть хорошо и плохо, что является постыдным и что — образцом для подражания, твоя правота и любовь — всё это может стать объектом для газлайтинга. Всё, во что ты вкладываешь душу...

Пьеса забылась. А технология обрела вид массовой промывки мозгов.

Как осуществляется насилие с помощью этой технологии? Жертву (человек это или социум) ломают на уровне ценностей, привычек и болевых точек. Под удар попадают привязанности, вкус, убеждения, всё, что вызывает эмоции сопереживания, любви.

С помощью пустых слов обесценивается всё, что человек (или целый социум)считает важным, осознаёт, как свои, личные, привычные ценности: личные привязанности, честь рода, семейный уклад, этнические, религиозные, фамильные традиции, исторические знания, культурные предпочтения… Одним словом, всё то, что для нас наделено позитивными смыслами, наш жизненный фундамент. Всё, что мы любим, к чему мы привыкли, с чем ощущаем неразрывную связь.

Удар, надо сказать, чувствительный и подлый: человека или социум заставляют усомниться в собственной памяти, в ценности важных явлений и вещей, в собственных критериях различения красоты и безобразия, добра и зла, благородства и подлости, подвига и греха. Устыдиться себя — бездарного, не способного ни к чему, старомодного и отсталого, интеллектуально несостоятельного, психически неуравновешенного, эстетически недоразвитого, не относящегося даже к «порядочным людям» — согласно оценке тех, кто пытается «вынести тебе мозг»,. Обесценивая, интерпретируя каждый твой жест, поступок, слово, тебя пытаются вывернуть наизнанку. Показать: ты невменяемый, и вообще… со странностями.

Для того, чтобы обесценить человека и всё, что живёт у него внутри, необходимо, прежде всего, уронить его в собственных глазах, со всем его социокультурным багажом, со всеми ниточками, которые связывают человека с жизнью. Для этого чаще всего используется переполюсовка оценок с минуса на плюс и наоборот, смысловые подмены и наглые вбросы, некорректная интерпретация давно известных фактов, обесценивание творческого начала в человеке, и так далее.

Атаки подобного рода порой столь массированные и организованные, что выдержать их человеческий разум не всегда в состоянии. Особенно, когда ему не на что опереться извне: например, на непререкаемые заповеди, благодаря которым мы кое-как, но всё-таки можем отделять истину от лжи, отделить объективные недостатки явлений от глумливой карикатуры на само явление, и видеть этические искажения в информации, которая поступает в сознание извне.

Если весь мир смотрит на тебя глазами зла и ненависти — есть глаза Бога. Бога против человека не настроишь.

Замечу: когда у разума есть такая опора — ему не страшен никакой галдёж, каким бы ни был он по массовости, громкости и частоте издаваемого визга.

Сталкиваясь с газлайтингом, ты либо ломаешься и принимаешь всю эту ахинею о тебе и о твоём мире, либо остаёшься на своих позициях, но — становишься мишенью и жертвой в глазах условного ментального упыря или той силы, которая за этим пугалом стоит.

Третьего не дано. Отстраниться, отмолчаться, сбежать, не сделав выбора внутри себя — не получится. Либо принимаешь вызов — либо сдаёшься и плюёшь на всё, что тебе было дорого.

Либо стоишь на своём и живёшь согласно своим представлениям о том, как жить — либо предаёшь всё, в чём видел смысл жизни. Становишься иудой, лузером. Со всеми вытекающими отсюда действиями и поступками, которые можно прекратить совершать только после собственной смерти.

«Конец уже содержится в начале...»

— Дж. Оруэлл, 1984

П. Фрагорийский

Из кн. Моя маленькая война. Заметки о войне и постмодернизме

О стихах без пунктуации. Из дискуссий на страницах литературного альманаха "Гражданинъ"

В новом веке в отечественной литературе в ужасающем объёме расплодились стихи без пунктуации. Что Вы можете сказать об этом явлении и каково Ваше личное отношение к такого рода стихам?

Я не вижу «ужасающего» масштаба распространения таких стихов. Люди пишут по-разному. Скажем так: иногда в поэзии встречаются стихи без знаков препинания.

Расплодились стихи с синтаксисом после Аристофана, в античности ещё.. До Аристофана древние греки запросто обходились без знаков препинания. Это запад или не запад – греки?

В русской поэзии пунктуация появилась с конца 18 века. В фольклоре вообще не было никаких знаков – это пелось и всё.

Маяковский писал без знаков препинания, без заглавных букв (знаки расставлял муж Лили Брик, бизнес есть бизнес – ничего личного)

Существует практика написания песенных текстов - тоже без знаков пунктуации, потому как их не споёшь, и несовершенство и запутанность конструкции не спрячешь за двоеточиями, запятыми и прочими ухищрениями. Особенно в рок-н-ролле это часто практикуется. Только не путать с текстами для песен, я более широко трактую песенность, как кантилену, музыкальность текста, интонационную природу фраз в тексте. На поэтический текст как на художественное произведение влияет много факторов. В том числе и песенность.

У Вас лично был опыт создания таких стихов без пунктуации? Что Вы при этом ощущали?

У меня таких стихов немного. И они не хуже, чем стихи со знаками препинания. Ощущения? Ну, я не знаю. Обычные ощущения, такие же, как и при написании стихов со знаками пунктуации.

Вообще я не понимаю проблемы. Её нет, она надуманная. Один художник маслом рисует, другой – карандашами, углем. Третий пером. Один штрихами, другой – несколькими скупыми линиями создает выразительный рисунок. Это просто одна из форм техники минимализма и всё.

А есть вещи, созданные бесталанными художниками. И чем бы они ни малевали – изображения не станут произведениями искусства. Так и в поэзии – один без знаков создает живую поэзию, другой со знаками – лепит из слов какую-то псевдопоэтическую мертвечину.

Есть такое понятие, как «инструментовка» текста. Она может быть скупой или наоборот. При минимуме знаков препинания или при их отсутствии возникает особая атмосфера – разная, по разным причинам, по разным мотивам созданная. При таком написании обнажается конструкция, возникает чистый текст, только слова и всё. Смыслы в чистом виде. Поэтические рисунки двумя-тремя штрихами. Ну, это такая,например, условно говоря, импрессионистическая техника написания стиха. Или косвенная отсылка к фольклорной традиции. Это только примеры – резонов писать без знаков препинания гораздо больше.

В общем, если отсутствие пунктуации работает на создание образа – это имеет смысл. А если этот прием не несет нагрузки выразительной – то это просто дань моде.

Письмо в такой технике требует некоторых условий.

Во-первых, текст должен быть не длинным. Поэму в такой технике писать точно не стоит.

Во-вторых, текст должен быть идеален в некотором смысле, идеален с точки зрения последовательности слов и взаимодействия звуков. Идеально выстроена должна быть каждая фраза. То есть текст должен быть предельно простым и внятным.

В третьих – должны быть особенные образы – яркие, метафоричные, иначе это не будет «работать».

Должна быть прозрачность, ясность. Иногда в результате использования такой техники возникает «потусторонняя», мистическая атмосфера, или, например, предельно лёгкая, почти бестелесная. Иногда так имитируется бормотание, без эмоций, как радио. Смотря что хочет показать художник слова в качестве образа.

В любом случае это должно применяться осмысленно, быть оправдано замыслом.

На Ваш взгляд, какие мотивы толкают авторов на сочинение стихов без знаков

пунктуации (слабое знание синтаксиса, дань моде, стремление к оригинальности или нечто иное)?

Авторы разные. Одного толкает вдохновение и поиск гармонии, другого тщеславие и желание примкнуть к творческой тусовке, которая объявляет это модным трендом. Третий пытается подражать мастеру, четвертый – экспериментирует, ищет какие-то формы, которые бы максимально были созвучны тому, что он пытается воссоздать в тексте, отразить в поэтически организованных словах.

Авторы разные – и мотивы у них разные. Один следует моде, пытается соответствовать ей внешне, имитирует поэзию, ставя во главу угла этот приём и всё подчиняет этому приёму. Это приводит к формализованным высказываниям. Таких версификаторов хоть пруд пруди – и не важно, какая у них техника.

Другой наоборот, ломает правила изнутри, создавая нечто необыкновенное, необычное. И тогда техника занимает подобающее ей место. Просто – средство выразительности.

Известно, что это пришло к нам из современной западной поэзии. Сначала отход от синтаксиса, потом отсутствие рифмы, далее отказ от ритма и т.д.

Для чего это делается там и зачем это нужно нам?

Ну тут сам вопрос некорректен. Вернее, несколько вопросов вызывают возражения как факт. Они же типа риторические, да?

О том, что это внезапно пришло с запада – утверждение сомнительное. Я привел примеры выше. Это ещё античная традиция.

Зачем это нам нужно. Нам это кому? Поэтам, читателям, или вообще носителям русского языка?

А нужна ли высшая математика бухгалтеру, или симфоническая музыка глухому человеку? А стереометрия нужна пахарю?

Если стихи интересные, мастерские, хорошие – они нужны, если они написаны дурно – они не нужны. И то я бы поостерегся идеализировать. Иногда с помощью дурных стиховснижают интеллект целого народа. Особенно если к этому подключить дурную музыку, дурную скульптуру, испорченную речь, дурные манеры и прочие уродливые штуки, антиэстетические. – и тем кто это делает, нужно всё дурно сделанное, сколоченное, слепленное.

И еще я бы не смешивал всё со всем, перечисляя катастрофическую траекторию краха всей поэзии с обрушением ритма, рифмы и так далее… из-за отсутствия знаков препинания в каких-то стихах, у каких-то авторов. Я бы не запихивал весь сыр в один вареник. Ритм может быть, может не быть в стихах без знаков препинания, рифма может быть – а может не быть. Белый стих известен с древности, стихи без четкой ритмической конструкции тоже. Языческие заговоры, хороводные тексты, и прочие языческие игровые речевые забавы. Это культура древняя, можно сказать – традиционная.

А те же древнерусские тексты культовые, знаменные распевы, молитвы – это ведь тоже поэзия. Так что запад тут ни при чем. Запад может влиять – может не влиять, одних обогащать, других превращать в мартышек-подражательниц. Вообще русский язык мощный инструмент освоения реальности, любые влияния переработать способен и ассимилировать в своей культурной традиции. Если надо – и обезвредить.

Творчество это синтез. Я имею в виду творчество высокое, то, которое дает жизнь произведениям искусства. А не дилетантские потуги заполнить свой досуг сочинением кустарных эклектических поделок под условным названием «стихи».. И не важно – с пунктуацией они или без.

Стоит ли с этим явлением как-то бороться или можно пустить всё на самотёк?

Почему?

Вообще борьба в эстетике оправдана только тогда, когда она происходит на уровне ценностей, в высшей области, в сфере смыслов. А борьба на уровне технических приемов – это дикарство какое-то, пошлость. Когда одна тусовка с другой не ладят или поделить какие-то условные пряники не может. Это корыстная борьба за читателя, за зрителя… Причем борьба такая зачастую происходит нечестно. В искусстве главное результат, он должен быть гармоничным. А уж как это достигается – это художнику виднее.

П.Ф.

Образа. Словарь человека

В православии изображения святых называют образами. Хранят их отражения на иконах, на образках. В них — напоминание, повторение событий, связанных с подвижниками, изменившими этот мир, сделавшими его светлее, чище, добрее. Пригоднее для жизни. Долговечнее.

Образа на иконах хранят образы святых, коснувшихся нашей жизни земле. Люди, чьи образы воплощены и размножены на иконах, стяжали за время их земного пути столько любви к нам, что свет их душ продолжает воздействовать на наши души, умы, представления о жизни — даже после того, как они покинули телесные оболочки. Они освящают наше существование веками. Придают жизни священный смысл. Это и есть святость.

За каждым образом святого человека — трагическая судьба. За плечами каждого из них — тяжёлая жизнь, порой страшная смерть. Их деяния растворены во времени. Они отдавали себя нам, тем, кто пришёл после них, без остатка, в кредит — ещё до нашего рождения.

Отдавали, а не брали. Искали истинных себя, в мире горнем, а не удобной и сытой жизни на земле. Искали небесных блаженств, а не земных благ. В этом суть любви — отдавать, не торгуясь, ничего не требуя взамен. Жить, отказываясь от преференций, собственной выгоды, награды при жизни. У них не было земных наград. Кроме самой бесценной, главной: Преображения.

Преображение — плод святости, результат всей жизни святого человека. Высший синтез всего, что происходило с этим человеком во время его земного пути. Уподобление человека Богу в Преображении — тайна тайн. А для нас, живущих на земле, преображённая личность человека становится образом, эталоном духовного подвига.

Преображение - на языке земных обстоятельств это значит стать прообразом. Уникальным образом в мире людей. Уподобиться Образу Бога, а значит стать проявлением Бога на земле.

Образ святого - это и есть наглядное проявление сверхчеловеческой божественной природы. Все остальные варианты «сверхчеловека» — лукавство, обман и притворство. Когда тварь — сотворённая субстанция — становится самозванцем и присваивает себе права и атрибуты Бога, не имея ни малейших оснований для этого, ничего не сделав светлого внутри себя и снаружи - это соблазн, дьявольщина.

Может, именно потому люди создают себе тёмных богов, поддельных. Соответствовать образу и подобию истинного Бога — трудная и неблагодарная, по земным меркам, подвижническая работа. Жизненный подвиг.

Недавно услышал, как один поборник «новой религиозности древней веры» (не хочу говорить какой), ярый противник православия, с пренебрежением говорил, что православные поклоняются деревянным чуркам с картинками, и что, мол, это дикость. Я заметил в ответ, что иконам не поклоняются. Поклоняются Богу, склоняют в знак почитания головы перед святыми, которые есть проявление Бога в человеке. Это называется — почитать святых, почитать всё, что с ними связано — места, в которых они обитали, одухотворяя их своих внутренним светом, события, с ними связанные, их слова и духовные подвиги. Почитать иконы — это абсолютно нормально, не дико, не удивительно. Жаль, что он не услышал меня. Такие люди редко кого-то способны услышать — только свой собственный голос.

Теперь я думаю: надо было сравнить иконы, образа — с фотографиями. Такой аргумент я как-то слышал от православного проповедника Алексея Ильича Осипова. Может, он бы понял? Ну не плюёт же нормальный человек на фотографии людей, которых любит. А что там на фотографиях? Что за картинки дурацкие, что там за людишки-то? Нет, возразит нам любой, для которого изображения на фото не какие-то там картинки, а образы людей, близких ему. Он скажет: вот фото, это — мои любимые люди. Эти фотографии напоминают мне о тех, с кем меня связывает любовь.

Особенно ценными становятся фотографии, когда их, любимых, уже с нами нет. Такие фотографии хранят, достают, с любовью показывают другим, рассматривают, размышляют, глядя на них. Это — память. И что-то ещё, чему трудно подобрать название. Какая-то невидимая связь между людьми, которая прочнее всего — ни разлука, ни смерть её не разрушит.

Вот так и со святыми мы связаны. Их жизнь, удивительная, парадоксальная, подвижническая — удивляет, подталкивает к размышлению о смысле жизни человека на земле. Вызывает уважение, трепет перед их духовной силой, перед бескорыстием. Их образы служат для нас примером подвига, подвижничества как образа жизни. Мы хотим быть похожими на этих людей, безотчётно. Потому спрашиваем себя: а я бы так смог? Это и есть — уподобление Богу по образу и подобию. Для них примером была жизнь Того, кто первым прошёл трудную дорогу от рождения в пути до точки главного испытания, поругания, распятия, до мученической смерти на Голгофе — ради того, чтобы подарить людям шанс на спасение души.

У святых образом для подражания стала жизнь, заповеданная свыше Логосом. Логос: воплощение Бога на земле. Судьба Христа. Слово, Действие и Образ. Даже читать мы учимся, находя взаимосвязь между знаком, буквой, словом и картинкой в букваре. Азбука жизни... Мы все дети Логоса — Логос пока что ещё фундамент нашей цивилизации. Не станет его — не будет нас.

Конечно, современный мир предлагает другие — ложные — образы, как соблазны для людей. Возможно кому-то нравится уподоблять себя образу зверя. И тогда человек татуирует себя, наряжается особенным образом. У человека по-настоящему нет ничего, чего нельзя отнять. Кроме этого выбора: кому уподобляться. Невозможно лишить человека этого выбора без его согласия. Без явного или не явного отречения от истинного источника. Каждый выбирает тот образ, который ближе его нутру, или утробе. Бывает по-разному, да...

Вся наша жизнь — это образы истинные и неистинные. Ложные образы — это соблазны, сбивающие с пути, уводящие от спасения души. Истинные — путь спасения, исполнение судьбы. Даже образование — при том, что оно нынче весьма уродливое — полнится образами, состоит из них. Потому и слово такое: «образование», воспитание личности на образах. Не просто накопление впечатлений и знаний. А формирование личности, совести, стержня внутри. Образ жизни. Мы стоим на слове и образе, как бы нас ни оцифровывали.

Нравится мне это прекрасное древнее слово — образа. Образа хранят образы людей, уподобивших себя Богу. Не внешние облики, не обличья. И даже не лица. Образы. Божественные лики. Лик — это Бог, проступающий в чертах наших лиц.

Одухотворённость: о гармонии

1.

Чем больше думаю, что такое поэзия как форма человеческого высказывания, чем лучше узнаю, как она устроена — тем меньше понимаю, как это всё работает.

Читаешь иногда стишок — вроде всё правильно, и стопы, и ритм железобетонно соблюдён, и метафоры интересно сконструированы, и сложносочинённые конструкции выверены, и рифмы изысканные, и слова умные — а вот не звучит музыка. Хотя казалось бы — почему?

А иногда видишь — и тут что-то неправильно, и тут нарушено, и простота в словах такая, что недоумеваешь: да что тут вообще может быть интересным? Какая-то калитка с ржавым замком, улитка на стене из ракушечника, дымящаяся сигарета, или ещё какая-нибудь необязательная, ни о чём особенном не говорящая, ерунда. А стих светится, дышит. И не понятно — чему тут, собственно, светиться и дышать?

Иногда этот свет тёмный. И сами стихи темны и ядовиты. И яд этот сладок, и притягивает, как наркотик. Красота — она ведь бывает разной. Иногда — вампирической, отравленной, и может убивать, постепенно вытесняя всё позитивное в душе человека на периферию, а то и вовсе гасить свет — тот, невечерний, изначальный...

2.

В стихах главное — гармония. Не рифмы и ритм, не лексика, а именно — гармония. А что такое эта самая гармония? Ну понятно, что не в идиллиях дело, с бабочками, ангелами и солнышками. Гармония — не всегда позитив. Иногда все образы дисгармоничны, угловаты, а всё вместе — вдруг собирается, как пазлы, в единую картинку, и оживает.

Считается, что гармония — это красота, позитивная целостная картина. Мне кажется, это не совсем так. Стихи, в которых есть гармония, не обязательно бывают красивыми, не всегда состоят из лучезарных образов. Гармония бывает пугающей, а иногда и деструктивной для сознания человека (для состояния, в котором это сознание пребывает) Иногда гармония выглядит, как будто нечто прекрасное отражено в чёрном зеркале, как будто негатив, где плюсы заменены минусами — и это безобразие, эта антикрасота — так же сильны по воздействию. Такая гармония ядовита, но как это ни странно — привлекает ум и возбуждает эстетический аппетит иногда больше, чем светлые, безукоризненно написанные вещи — стихи, проза, живопись...

Попробую пояснить. Гармония — есть некий условный кристалл, абсолют, где все элементы образуют целостность, и ни один фрагмент этой цельной картины невозможно заменить, не получив худшего результата. Но гармония не тождественна добру, благу. Зло тоже гармоничным бывает — как системная антигармония, состоящая из тёмных негативных элементов, идеально сочетающихся по цвету, форме и смыслам, композиционно точно расположенных, структурно обоснованных смыслами.

Дисгармония изначально несёт в себе хаос, брожение, она в некотором смысле взрывоопасна. В стихах дисгармония убивает живое начало. В жизни — делает человека несчастным. Дисгармония присутствует там, где есть разнополярно ориентированные символы (элементы, сегменты). Безобразие может выглядеть дисгармоничным — рядом с красотой. Добродетель — рядом с пороком. Бездарность — рядом с талантом. Позитив самодостаточен, негатив всегда требует уничтожить позитивное начало, чтобы воцарить свою антигармонию. Но к гармонии стремится всё!

Гармония — это относительно идеальное соответствие элементов друг другу.

В этом и секрет: святость Бога не выдерживают грешники, потому среда из несовершенных людей, например, всегда старается избавиться — от Бога, от таланта, от носителя добродетелей и т.д. Уроды ненавидят красоту, убить готовы её. А красота нейтрализует уродство, как говорят — "затмевает собой" всё дисгармоничное. Среда не терпит "инаковости". Всё устремлено к гармонии, иногда ради этого уничтожаются лучшие элементы мира.

В общем, к чему я всё это говорю… Надо думать нам, что мы, ёлки-палки, транслируем, что несём в своих драгоценных нетленках.

Талантом нельзя оправдать всё, что мы творим. В прямом смысле этого слова — когда реализуем своё творческое начало.

Стихи делает живыми одухотворённость. Частица живой души автора.

Душа человека, пишущего стихи — как на ладони. И в ней все изъяны видны, и грехи наши, добродетели, и глубина, и совершенство, и несовершенство. И тьма твоя, и свет твой. И тот образ, который живёт у тебя внутри, и чьим подобием, чьим смутным отражением ты являешься. И всё, что выходит из-под твоей руки, из тебя самого, из образа, хранящегося в твоей глубине, как матрица: стихи это, картины, слова, или совершаемые поступки.

Стихи делает живыми автор. Невидимый, как Бог. Творчество — единственное, что объединяет нас с Творцом по-настоящему. Что позволяет твари преодолеть свою тварную природу, суть. Ненадолго — на какой-то миг. Мгновением позже ты снова — одно из маленьких туловищ материального мира. Одухотворённое скопление материальных частиц. Тонкая свечка, которая может светить ярко или коптить, чадить, но которой всё равно суждено догореть и угаснуть.

И что остаётся в итоге? Иногда — живые стихи, чья жизнь намного дольше человеческой. Бывает, что и во много раз дольше… А иногда просто — мёртвые рифмованные строчки, которые умирают, как бабочки-однодневки. Такие вот наши дела...

Послесловие к «Маргарите»

Статья возникла сама по себе, в результате диалогов по поводу стихотворения "Маргарита". А потом сам собой написался рассказ "Маргарита", который написан как фанфик.

Маргарита

Отрешенно плыли звуки «Рио-Риты». Комната сквозная, на стене — Дега. От вина хмельная злая Маргарита плакала на кухне — мастер был в бегах.

Ветхая калитка да пустая зыбка, гордая осанка, дерзкие мечты. В трёхлитровой банке золотая рыбка. По карнизу бродят черные коты.

Тоненькая шея... Форточка открыта... Блузка из сатина, запах табака... Побыла Афиной или Афродитой, будет Галатеей — ей не привыкать...

Тёмного апостола выплакала Рита, пальтецо повесила черту на рога. Покатилось по́ столу яблоко Магритта - и упало весело к мраморным ногам.

Послесловие к «Маргарите»

Эпиграф:

«Древнегреческий философ Протагор выдвинул тезис: «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Например, дует один и тот же ветер, но кто-то мерзнет при этом, а кто-то нет. Так разве можно сказать, что ветер холодный или теплый сам по себе?» (Лев Балашов)

«Это очень удобная философия, поскольку позволяет оправдать все, что угодно. Раз человек есть мера всех вещей, то он выступает и мерилом истины и лжи. Отсюда тезис софистов о том, что каждое высказывание можно с равным успехом как обосновать, так и опровергнуть. Некоторые софисты готовы были доходить до абсурда» (Анисов А. М. Современная логика. М., 2002. С. 19)

Конечно же, при упоминании имени Маргарита и слове «мастер» - тем более в пределах одной строфы - без Булгакова дело не обходится. Это невозможно объехать никак, ни на какой козе. Ну и я не буду лукавить - именно эту Маргариту я рисовал в своём лёгком стишке.

Чем больше времени проходит, тем глубже открывается эта вещь - роман Булгакова о Мастере и его спутнице. И тем более пророческим он становится - при его осмыслении с точки зрения современной истории, в которой нам выпало жить. И выясняется, что «нет ничего нового под солнцем» (Эккл.) Эта история уже происходила - столетие назад. Когда мир катился в царство антихриста, как телега без лошади - по обрыву вниз, в тартарары.

Потому в стихе всплыли символы, о которых я хочу сказать. Зачем - не знаю. Просто захотелось написать комментарий к написанному стиху.

...

Сюжет прост, непритязателен. На поверхности. Он про Маргариту, булгаковскую героиню, женщину, чья любовь может вдохновлять художников, мастеров. А они убегают от любви, от семьи - в прямом и переносном смысле. Создавая произведения, которые косвенно служат разрушению и семьи, и любви, и ценностей, связанных со всем этим.

Поэтому и возникает в стихе образ брошенной Маргариты, пустой зыбки - колыбели, в которой нет ребенка. Творчество без любви не дает плода, не оставляет потомства, так сказать. Вместе с бесплодными Маргаритами закончатся и мастера...

...

Дега на стене - просто репродукция с какой-нибудь картины французского художника, воспевшего балет, и не только в его внешней «парадной» красоте, а с точки зрения - что творится за кулисами. Это и труд, и боль, и усталость. Это - работа, тяжелая и трудная. А в итоге - балет как символ того, что люди считают безусловно - прекрасным, ибо балет - лёгкость, изящество, грация, а балерины Дега - символ женственности.

В начале стиха - легкие тела, воздушные наряды балерин, подвижность, жизнь. В конце - ноги женской статуи, неподвижность, могильный холод мрамора. Галатея здесь - иллюстрация к реверсированному сюжету, к сценарию, проигранному «наоборот». В мифе любовь мастера одухотворяет скульптуру, оживляет мрамор, а в стихе - нелюбовь превращает в камень живую женщину.

...

Яблоко, упавшее к ногам Галатеи - символ искушения и греха ещё со времён Эдема, принадлежавшего Адаму и Еве, после упоминания об Афине и Афродите - отсылает к знаменитому мифу о споре древнегреческих богинь за первенство.

Кто спорил? Гера - покровительница брака и деторождения, Афина - олицетворение интеллектуального начала, чувства долга и разумной деятельности, и Афродита, Венера - воплощение вечной любви и молодости. Идеальный Парис предпочел любовь всему остальному.

А кому досталось яблоко раздора в сюжете стиха? А вот тут самое интересное.

...

Символ искусства и искушения: яблоко Магритта. Яблоко - это едва ли не главная «фишка» у этого художника. На его картинах оно как бы висит в воздухе, парит, всегда, против правил и вопреки законам гравитации. Оно само по себе - воплощение чуда. Это вообще центральный его мем, символ творчества как греха и любви.

Художник метафорически становится тем Парисом, который выбирает для себя главную ценность, идеал. И его яблоко - достаётся Галатее, которая уже совершила обратный переход от живой женщины к неживой статуе.

Яблоко падает к её ногам - и это драма. Это символ грехопадения - не только личного, но и вообще, искусства. Античное яблоко, из-за которого было столько шума и войн - никому больше не нужно.

Если учесть последние веяния - то в Европе уже поставили крест на искусстве и идеалах последних пятисот лет, отрекаясь от всего, что казалось главным. Об этом говорят соответствующие европейские официальные декларации, документы и законы.

...

А «тёмный апостол» - что за образ? И как он тут оказался? Согласно булгаковскому сюжету это может быть и Воланд - Маргарита еще столетие назад позвала его, призвала, и он откликнулся. Но он же и темный властелин - апокалиптический образ «справедливого владыки», антихриста.

Согласитесь, это ведь женские (феминистские) инициативы - вся эта матриархальная нынешняя свистопляска, экологический сатанизм, ведические так называемые «древние знания», магическая культура, ведьмовство... В общем, вся эта бесовщина - закономерный ход вещей. Там, где нет мужчины во главе - власть оказывается в руках женщины.

Тёмным апостолом называли ещё Иуду. Предателя, обрекшего на смерть Сына Бога. Предавшего саму любовь в его лице. Власть, отданная Богом апостолам, могла быть и у Иуды. Но он устранился, отказался от божественной власти. Попытался сбежать от судьбы, и жребию предпочёл самоубийство.

Мастер ударяется «в бега», предаёт Маргариту, отказываясь от главенства, совершая побег от ценностей, от любви и обязательств перед любовью. Погоня за нереальной свободой - это отказ от любви, от «легкого бремени» ответственности перед теми, с кем тебя связывает любовь. Это потеря власти над жизнью.

Маргарита бессильна в мире любви. А в мире нелюбви она обретает силу и власть, отказываясь от своего живого естества. Парадокс? Нет, опять-таки - закономерность.

Так что под простым сюжетом о женском одиночестве и безответственном перед любовью мастере - лежит апокалиптический сюжет перехода от светлого христианского мироощущения к темному языческому культу Гекаты, к одержимости, мстительности и другим неприятным вещам, до поры хранящимся в женщине, «сосуде греха», в чёрном ящике, в шкатулке пресловутой Пандоры. Об этом говорится сегодня много. Не знаю, что тут можно сказать. Да минует нас чаша сия, как говорится.

...

Золотая рыбка... Пушкинский символ. Символ «золотого века», когда, казалось, было возможно - всё... И старуха у старого разбитого корыта. Стремление женщины получить абсолютную власть - но какая она, эта власть? Если в её представлениях тёмный апостол что-то вроде этой самой «золотой рыбки», исполняющей желания: наказать за предательство, покарать за вероломство. Такая власть - страшна по сути. Она более преисполнена страстей, более деятельна и жестока, чем патриархальная, основанная, не смотря на ошибки, всё-таки на здравом смысле, а не на магии.

Я сказал об этом - чуть выше. Ведь что такое культ Гекаты, о котором сегодня столько разговоров - и громко, и шёпотом? Оно находится в пространстве женских представлений «о своём». Потому что вне христианской морали люди всегда ищут «своего», исходя - вольно или невольно - из личной человеческой выгоды, из эмоционального нутра. Это - не о любви, а о власти над теми, кто отказывается подчиняться правоте или тому, что принято считать правотой, и потому - должен быть наказан. О «золотой рыбке» и её возможностях. В пространстве трехлитровой банки. Человек, который «ищет своего», всегда хочет присвоить механизм исполнения своих желаний, а проще - хотелок.

Поэтому при всех разговорах о безграничной свободе мы получаем в итоге ограничение пространства свободы, где внутри можно всё, а пределы этого «нутра» ограничены, как ограничено представление о мире в каждой отдельной голове. В нашем случае - женской голове, в голове буогаковской Маргариты.

Мы возвращаемся к ошибочному утверждению, к одному из трагических «глюков» в системе исторического человеческого мышления: «Человек - мера всех вещей». Мера, да - не всех вещей, а только доступных пониманию... Мера - да не для всех одинаковая. А там, где начинаются манипуляции с мерой (чего никак не сделать, например, с высокой мерой в Заповедях) - жди беды.

Так что по-другому и быть не могло.

...

Я часто думаю: почему после деклараций о свободе творчества всегда наступает «конец прекрасной эпохи» (Бродский).

В том, к чему мы пришли сейчас, к этому вывернутому представлению о мире и о нас самих - вина, в первую очередь, лежит на искусстве, и на мастерах - на тех, кто это искусство создаёт. Или предаёт.

...

Но это все необязательно считывать - на поверхности лёгкий, простой и грустный сюжет о Маргарите, какое-то время обожествляемой как Афина и Афродита, но преданной и брошенной Мастером.

О живой женщине, добровольно, с её согласия, превращённой тёмным апостолом - дьяволом - в прекрасную статую, произведение искусства - в мёртвую мраморную Галатею.

И всё.

П. Фрагорийский. Послесловие к«Маргарите». Из кн. «Триумф ремесленника»

Расчеловечивание. Тесты Тьюринга

«...Задача (данной) компьютерной программы — ввести человека в заблуждение, заставив сделать неверный выбор». — Википедия, из статьи о тестах Тьюринга —

«В научном мышлении всегда присутствует элемент поэзии. Настоящая музыка и настоящая наука требуют однородного мыслительного процесса» — Альберт Эйнштейн —

«Я был размоченной валютой, ты кассовой машинке отдавалась вдоволь. В лужице, с корытом инкассатором забытый, ненасытный, лютый, в унитазе смытый. Жена банкира!!! Я задавлен бытом.»

— сгенерировано Искусственным Интеллектом —

Ещё в 1950х годах английский математик и ретро-айтишник Алан Тьюринг провел любопытный эксперимент. В нём участвовала поэтесса Диана Фергюсон, вступившая в состязание с киберпрограммой. Эксперимент оказался настолько удачным, что даже читатели перепутали стихи поэтессы с текстом, сгенерированным «умной машиной».

То ли «киберпоэт» был такой «продвинутый», то ли поэтесса писала нечеловеческие стишки. То ли читатели были избалованы интеллектуальными изысками и уже не отличали поэзию от её имитации — коей сегодня грешат не только киберпрограммы, но и реальные живые стихосочинители.

Не так давно (в 2013 году) имя Алана Тьюринга, кончившего, как принято говорить, очень плохо, было извлечено из исторических архивов, он был «прощён и помилован» королевой Великобритании, реабилитирован посмертно. В научном мире престижная премия его имени существовала еще с 1966 года, но активно истории о его тестах стали сначала подмешивать, а затем и вшивать в информационный поток заново в последние годы — на примере сочинения стихов, экспериментов с музыкой, живописью и т. п. Это связано с развитием и «вживлением» в нашу жизнь искусственного интеллекта (ИИ). И здесь становится ясно, что речь — не о Тьюринге. Тесты Тьюринга — лишь информационный повод для внедрения в сознание людей более серьезных вещей.

От деятельности адептов ИИ явно и давно уже попахивает сектантством. Но я ограничусь только сектором поэзии. Речь не о том, что ситуация для человека, любящего стихи и разбирающегося в них — фальшивая, почти фейковая, сродни постановочным — продуманным, заранее подготовленным, рассчитанным на оболванивание потребителей — реалити-шоу. Цель — другая, она прописана на лбу у доверчивых дураков: вызвать спор о том, что всё относительно, а «человек» как творец в искусстве — далеко не главное. А значит — завтра уже не обязательное.

Параллельно с высоколобыми идеями подчинить мир воле ИИ, а также спровоцированными и сфальсифицированными дискуссиями в эстетическом поле — идёт явный процесс девальвации поэтического искусства в литературном «истеблишменте». Исковерканный язык, выхолощенные смыслы, выморочные образы, примитивное содержание, безграмотность, закамуфлированная под «экспериментальные»,«альтернативные», «футуристические» и прочие псевдоэстетические перверзии.

Экспериментальное поле всегда присутствовало в искусстве — на периферии искусства, было необходимым его сегментом, лабораторией, где вырабатывались новые смыслы, новые технические и выразительные средства. Но сегодня под этими ярлыками частенько прячется воинствующий дилетантизм, откровенная графомания, оголтелая бездарность. Она перемещается с периферии — в центр, нередко работая локтями и бесцеремонно вытаптывая вокруг себя всё, что мешает завышенной (как правило) самооценке.

Этот процесс — рукотворный, повсеместный. Он происходит не первое десятилетие, но в последние несколько лет стал явным, наглым, бессовестным, захлестнул интеллектуальное пространство — от блогов, видеопередач, «толстых журналов» до сетевых порталов со свободной и модерируемой публикацией. Пространство поэтического языка (и шире — языка искусства) очевидным образом подвергается грубому переформатированию под низкопробный вкус. Чей? Вряд ли ответы на этот вопрос помогут. Безумие сегодня — коллективное, и уже не важно, исполняются здесь чьи-либо директивы или реализуются чьи-то личные амбиции. Процесс давно стал самоорганизованным, развивается по инерции, как эпидемия, а вскоре может стать необратимым.

Недаром об этом уже начинают беспокоиться не только «лирики», но и «физики», инстинктивно чувствуя опасность подобной подмены в умах и душах — через поэзию.

Низкопробной продукцией кормят массового читателя, зрителя, слушателя фактически насильственно. Попутно объясняют с помощью навязанного контента, почему поэзия, считающаяся классической — на самом деле плоха, а поэты, её создававшие — в лучшем случае моральные ничтожества, а то и отъявленные негодяи. Ярких, непохожих на производителей серого, бесцветного рифмованного контента, носителей языка — тоже постепенно выдавливают из сетевого пространства, истребляют из литературной и окололитературной среды. Это происходит давно. Кто-то вступает в борьбу, в публичные скандалы, помогая совершать над собой спланированное надругательство, невольно способствуя дебрендингу собственного имени. Кто-то уходит молча. Кто-то исчезает из поля видимости насовсем. Случайно ли всё это происходит? Я не сторонник теорий заговора, но иногда кажется — не случайно, и медленная подмена литературы безликим контентом — тенденция большей частью искусственная, и вполне управляемая.

Тесты Тьюринга и прочие лукавые «фокусы» — лишь информационные технологии, с помощью которых — на глазах у всех — совершается почти метафизическое преступление. Упразднение поэзии как слагаемого человеческой культуры. Уничтожение реальных поэтов — морально, социально или буквально, физически.

Машина всегда будет проигрывать человеку, как бы гладко и правильно она ни формировала генерируемые кибертексты, ибо способна лишь на рерайт и сама по себе смыслов не производит. Она сможет заменить человека в сфере создания стихов только тогда, когда человек будет лишён этой возможности — производить смыслы. То есть — когда уподобится животному по уровню мышления.

Может, всё дело в этом?

Идёт ликвидация эстетического вкуса как такового, следствием чего неизбежной становится умственная деградация человека как духовно-биологического существа. Человек теряет внутреннюю способность воспринимать и ощущать прекрасное, перестаёт отличать истину от лжи, фиктивное от настоящего, красоту от безобразия, искусство от поделки, добро от зла. Это — системное растление душ, истребление интеллекта. Оболванивание. Расчеловечивание.

А тесты Тьюринга — это всего лишь тесты на человечность, которые проходить человеку, увы, всё труднее. И дело здесь — не в кибернетике. А в нас, теряющих способность к различению истинного и поддельного, поддающихся или не поддающихся на обман в результате лукавых экспериментов по расчеловечиванию человека в сегодняшнем мире.

P.S.

«Слишком частое проникновение в печать стихов, написанных на уровне машинной поэзии, способствует распространению этого несправедливого и унизительного представления и мешает читателю правильно оценивать машинную поэзию и ее возможности.

Читатель чувствует, что машинной поэзии трудно достигнуть уровня настоящей человеческой поэзии. Но при этом он обычно забывает, что стихи, написанные человеком, не обязательно превышают уровень машинной поэзии. Поэтому, заметив сходство машинного произведения с теми или иными стихами какого-либо поэта, читатель склонен считать, что в этом случае машине удалось приблизиться к уровню человеческой поэзии, а не человек опустился до уровня машинной поэзии.

Но есть одна область эмоциональных переживаний, в которой невозможно кого-либо обмануть, — это чувство любви. <...>Машина может быть исследовательским орудием, полезным для анализа стиха и выявления его формальных и структурных особенностей, но поэтом она быть не может» — Г. Хильми. Логика поэзии, 1969 год

«А так ли уж важно, с подделкой мы имеем дело или с оригиналом? Может быть, стихи — это всего лишь пища для нашего сознания, и может она быть как натуральной, так и искусственной? Ее питательная ценность целиком зависит от нашего внутреннего восприятия и от «культурного слоя» — общепринятых правил интерпретации образов, штампов. Может быть, если изготовить сложную и качественную машину для изготовления суррогатов <...>, то эти суррогаты смогут хотя бы частично заменить нам рукотворные плоды искусства? А если эта машинка к тому же будет сама обучаться, сможет «накапливать» наш культурный слой — и всегда выдавать продукцию с высоким коэффициентом актуальности — то, может быть, она станет самым лучшим творцом?» — Дмитрий Кравчук, делец, управляющий литературным ресурсом СТИХИ.РУ, 2000-е

Примечания:

А́лан Мэ́тисон Тью́ринг (1912-1954) — английский математик, логик, криптограф, оказавший существенное влияние на развитие информатики. Подробнее о нём можно прочесть в Википедии.

Тест Тьюринга — эмпирический тест, идея которого была предложена Аланом Тьюрингом в статье «Вычислительные машины и разум», опубликованной в 1950 году в философском журнале Mind. Тьюринг задался целью определить, может ли машина мыслить.

Стандартная интерпретация этого теста звучит следующим образом: «Человек взаимодействует с одним компьютером и одним человеком. На основании ответов на вопросы он должен определить, с кем он разговаривает: с человеком или компьютерной программой. Задача компьютерной программы — ввести человека в заблуждение, заставив сделать неверный выбор». (Википедия)

Г. Хильми — Генрих Францевич Хильми, доктор физико-математических наук, автор ряда исследований и статей в области связи между поэзией и наукой. Цитата из работы "Логика поэзии", опубликованной в сборнике "Кибернетика ожидаемая и кибернетика неожиданная" (1969 г)

Статья опубликована в литературном альманахе ГРАЖДАНИНЪ (№2) - Москва, Россия

Сексизм, равенство, и братская могила искусства

Сексизм, равенство, и братская могила искусства

Культурный газлайтинг: объекты, субъекты и плоды

Начало — в очерке

О «культурном газлайтинге» Битва за души

«...Бог несовместим с машинами, научной медициной и всеобщим счастьем. Приходится выбирать. Наша цивилизация выбрала машины, медицину, счастье. Вот почему я прячу эти книжки в сейфе. Они непристойны...» (Олдос Хаксли. «О дивный новый мир» )

ДЕГРАДАЦИЯ СЛОВАРНОГО ЗАПАСА

Замечаю странные вещи. Люди забывают слова. Забывают изначальные значения, присущие словам, мирясь с подменой смысла. Известные и понятные до вчерашнего дня, слова, вдруг становятся непонятными, потому что ухудшается образование, искореняется привычка к чтению полноценных книг. Но те, кто помнит значения слов, начинают стесняться своего «старомодного» словаря под давлением настырных борцов за «новое искусство», «понятное по смыслу», «без сложностей» и «архаизмов».

Доходит до того, что такие слова как «темпера», «паспарту», и т. д. оказываются незнакомыми, или возникает путаница в понятиях. Темперу путают с температурой, паспарту — с паспортом, аналой - с анналами, а то и с чем похуже.

Может, ещё и поэтому иногда дописываю в комментариях к текстам значения некоторых слов, редких в обиходе. Читатели за это благодарят, и это вселяет надежду на то, что язык вернётся в нашу жизнь в полном объёме.

Не лучше дело обстоит и по «внешнему периметру». Обычные слова объявляются ни с того ни с сего архаизмами, откуда-то берутся железобетонные «правила стихосложений», которые на поверку — просто результат поверхностного знакомства современных «образованцев» с лингвистическим анализом произведений прошлого. Современным авторам назойливо и агрессивно навязываются несуществующие «каноны написания стихов», что обедняет поэтическую литературу и выглядит скорее, как смирительная рубашка «над кукушкиным гнездом».

В сети ведётся борьба с языком искусства, и это не шутки!

Рьяно разжигается системная борьба с поэтическим языком, когда тысячи откровенно слабых, но нахальных «коучей от рифмоплётства» напирают на более-менее ярких авторов, требуя упрощения лексических и синтаксических конструкций, плоской унификации ритма, насильственного выхолащивания стиля, нивелирования индивидуализации высказывания, примитивизации символики, опрощения, уплощения смыслов…

СЕКСИЗМ И ПРОЧИЕ ГРЕХИ ИСКУССТВА

Ещё одна жутковатая тенденция. В содержании литературных произведений начинает выискиваться какими-то имяреками подозрительная подоплёка, несуществующие подтексты: например, сексизм. В последнее время такие «милые упрёки» в адрес хороших, в общем-то произведений, звучат всё чаще и, я бы сказал, всё наглее.

Напомню, как понимается сексизм в искусстве (источник значения не имеет, они все друг друга рерайтят и говорят об одном и том же).

Цитата:

«Сексизм может проявляться в самых разных сферах общественной жизни. Проявления этой идеологии могут наблюдаться в самых различных социальных институтах: в семье, здравоохранении, образовании, религии, а также <…> — экономике, ИСКУССТВЕ, медиа и политике... » - конец цитаты.

Напомню, как это, по мнению ретивых «антисексистов», выглядит на практике:

Цитата:

«Так как искусство отражает жизнь, литература и живопись пронизаны стереотипными образами. Например, вот цитата из книги Сёрена Кьеркегора «Дневник обольстителя»: «Истинное и великое призвание женщины — это быть обществом для мужчины, его всезаменяющей подругой» - конец цитаты.

Нарекания по поводу сексизма можно схлопотать, например, если ты в произведении, не дай Бог, опишешь, как неудачно женщина припарковала машину, или попала в ещё какую-нибудь бестолковую ситуацию.

Контрольный выстрел в такой жанр искусства, как лирика, наносится понятием о «доброжелательном сексизме»:

Цитата:

«Доброжелательный сексизм предусматривает идеализацию женщин, их возвеличивание. Это может показаться странным, но заявления такого рода имеют под собой определённую цель, которая заключается в создании женщинам хрупкого и беспомощного образа, требующего постоянной заботы со стороны мужчин…» - конец цитаты.

Ещё цитата:

«Доброжелательная форма сексизма окутана романтическим флёром: когда с умилением воспевают женскую слабость и хрупкость или говорят, что женщина это воздушное существо...» - конец цитаты.

А вот ещё потрясающее открытие оголтелых «антисексистов». Называется оно учёным словом «объективация», хотя речь идёт о визуализации.

Цитата:

«Сексуальная объективация — это, проще говоря, когда человека воспринимают исключительно как объект желания, его как бы опредмечивают. Рассматривается не личность, а привлекательные части тела. Самый распространённый пример сексуальной объективации — использование женского тела...»

Полагаю, рисование человеческого туловища с натуры вообще по этой логике надо будет запретить. То есть, достанется не только писателям, но и художникам, кинематографистам, скульпторам… и так далее.

ОРИГИНАЛЬНАЯ БАНАЛЬНОСТЬ

Ещё одна манипулятивная технология - обвинение в банальности, а в более тяжёлых случаях, в плагиате. Для этого процесс регламентирования авторского права доводится до абсурда. Если процесс не остановится, завтра авторским правом запретят использовать последовательность любых четырёх-пяти нот и объявят заимствованной любую фразу, сказанную на человеческом языке.

Формализм пожирает смысл в погоне за формализованной уникальностью по SEO. Скоро в смысловом поле запрещено будет находиться живым людям, но тогда культура рискует превратиться в нечто мавзолейное.

На ровном месте вспыхивают непонятные дискуссии, обвинения, иногда — откровенный троллинг. Например, по сети гуляет откровенно грязная сплетня о плагиате песни «Плот» Ю. Лозы. Я слушал внимательно: там нет никакого плагиата. Может, я глухой? Но ничего общего, кроме стилевых особенностей общей для тех времен, эпохи — не услышал. Тем не менее, гадость — заразна, особенно когда сеть наводняется роликами, ловко составленными и направленными на искажение слуха и восприятия (такие технологии часто используются с целью обесценить, обезличить, вывалять в грязи и выбросить на помойку идею, явление, бренд, человека, творчество, культуру и т.д.).

Внимательный, неглупый человек увидит все эти лукавые фокусы и подтасовки, стоит только стряхнуть с себя наваждение. Но я вижу уже, как люди, которых я уважал всегда за независимое критическое мышление — начинают, как заколдованные, тиражировать эту высосанную из пальца байку, таская ложные утверждения с форума на форум.

Всё, что происходит в этой сфере, на 70% — просто попытка свести создание произведений искусства или массовой культуры на нет, к мифической «оригинальности», попутно заливая помоями имена людей, пытающихся что-то создавать, реально создающих что-то по-настоящему интересное в нынешней культуре или уже создавших в прошлом.

ОРГАНИЗОВАННЫЙ ГАЗЛАЙТИНГ

Некоторые литературные порталы, ещё недавно предлагавшие вполне сносные образцы писательской продукции — деградируют, что называется, на глазах.

Такое впечатление, что за авторов взялись с целью истребить любые сложные мысли, сделать поле литературного творчества примитивным, зачистив тех, кто не соответствует «общей гребёнке». Любовь — предосудительна, красота — неприемлема, глубина — не позволена, сложность — чуть ли запрещена, пошлость и примитивность — допустима и поощряема.

Не трудно заметить, что обвинения то в плагиате, то в безнравственности, то ещё в каких-то фантастических грехах направлены и против классиков русской (и не только русской) культуры. Ярчайшие художники прошлого обливаются грязью доморощенными и, мягко говоря, не очень умными, «критиками» на захолустных сайтах, а видеосфера Ютуба завалена фальсификатом откровенно грязных, чернушных и подлых по сути псевдобиографий великих деятелей культуры.

Замечу: создателей деструктивных околокультурных артефактов это не касается. Бубнят на одной ноте бесцветный текст с деструктивным содержанием — и никому это не мешает. Призывают к насилию или суициду в уродливых текстах в сопровождении явно антиэстетической якобы-музыки — и ладно. Сочиняет пиит откровенную похотливую мерзость с гендерными перверсиями или без них, или тексты, похожие на грязные помои, адресно или безадресно, в сторону социальной группы или вовсе в адрес всех подряд — и славно. Никого это особо не волнует — хотя, надо отметить, и не читает эту ахинею почти никто.

Сужу обо всём этом на примере многих авторов, которые тоже заметили массу странностей в последние год-два. Но стоит только подняться до анализа культурной ситуации на серьёзном уровне - автор анализа рискует оказаться «за бортом» коммуникационного механизма - как это. например, произошло с Александром Дугиным, чей видеоканал просто заблокировали.

РАВЕНСТВО БЕССМЫСЛЕННОСТИ

Известная мысль о том, что посредственность не терпит превосходства, сегодня получает пугающее воплощение в погоне за принудительным равенством - полов, религиозных взглядов, умственных и творческих способностей. Равенство всего со всем...

Иногда кажется, выпущенный на волю «демон всеобщего равенства», заражает человеческий разум и заставляет людей нападать друг на друга — в цивилизованных и нецивилизованных формах. Пока в сети. Но долго ли вынести вражду в реальную жизнь?

Соцсети — все без исключения — вдруг тоже включились в борьбу с «сексизмом»,«эстетической сегрегацией» и тому подобными «враждебными явлениями».

Прокрустово ложе готово, всех будут усмирять и «укорачивать», как я понимаю, хирургическим образом.

Согласно последним новостям, не только известные русофобские сети, но и российские, начали блокировать страницы «за проявления ксенофобии, расизма, гомофобии, сексизма и других предрассудков»

Если будет всё продолжаться и дальше — то авторам, художникам, артистам, музыкантам и другим «неправильным» людям, страдающим «предрассудками» в виде лирики во всех её формах, просто закроют рот, заблокируют именно тех, кто пишет, поёт, философствует о любви, ненависти, смерти и жизни, о Боге, о войне, обо всём, что может каким-то образом задеть какого-нибудь человека с высоким самомнением, с «особенностями личности» и непредсказуемыми психическими реакциями на то, что не совпадает с их представлениями о жизни, об искусстве, о единственно верном их мировоззрении.

Потому что в обществе тотального, мёртвого, как на кладбище, искусственно внедряемого в живую жизнь, псевдо-равенства — не нужны ни талантливые авторы, ни живые человеческие чувства. Чтоб другим обидно не было. Чтобы не страдал никто из «обидчивых эльфов» от уязвлённого самолюбия, заниженной самооценки или комплекса неполноценности.

И чтобы искусственному интеллекту было легко заменить живого автора своей бездушной цифровой псевдо-живописью, псевдо-музыкой, псевдо-поэзией, псевдо-литературой… Равенство же, ёлки-палки…

В любом случае, налицо — тенденция установления всеобщего равенства в современном обществе: бездарь равен таланту, женщина ничем не должна отличаться от мужчины, и так далее.

Взаимная мстительность полов, возрастов и прочих социальных групп по отношению друг к другу — уже начинает бросаться в глаза. Идеал равенства доведён до абсурда и становится не просто разрушительным, а — смертоносно разрушительным.

Это уже не просто антипод равенства. Это становится орудием сведения счётов на почве различных чисто человеческих изъянов: зависти, ревности и других проявлений духовного несовершенства, которое свойственно всем нам, людям — без исключения.

Всё это ведёт только к одному: к вражде всех против всех. Мужчин и женщин, детей и взрослых, композиторов, писателей, художников — между собой. Градус взаимной подозрительности кое-где уже зашкаливает, доходит до ненависти. Если мы не опомнимся — начнется истребление людей руками людей. Рычагов приготовлено немеряно: от тупого клика на кнопочку с доносом о «враждебном контенте» и травли в сети и оффлайн — до реального оружия физического уничтожения. Ведь любого человека уничтожить легко. А вернуть — невозможно.

Случайно ли всё это? Вряд ли. Похоже, тенденции внедряются искусственно, а дальше - уже развиваются по инерции различного рода энтузиастами, тиражирующими концепт вирусно-сетевым способом. Тем более, что подобный процесс уже происходил — лет сто назад… Если тенденция реализуется в нашем обществе полностью в виде очередной тотальной культурной революции — останется запретить искусство как сферу человеческой деятельности. Вместе с классикой во всех её формах и видах.

Накипело...

P.S. Цитаты приведены с порталов — informburo.kz, psiho.guru. Но это и не принципиально — такой же мутью наводнены инфоресурсы от ВКонтакте до Ютуба.

Примечание:

Статья опубликована в Литературном Альманахе ГРАЖДАНИНЪ #3 - 2021

Символы внутри нас

Мы не так много знаем о нашей культуре, о её символике — теоретически. А практически — это всё впитывается в нашу душу, впечатывается в психику в концентрированном, сжатом виде, с детства и до конца жизни... Это происходит исподволь, когда мы читаем сказки, поём и слушаем песни, знакомимся с собственной и чужой литературой, учим стихи наизусть, смотрим на окружающий нас мир — на хлебные колосья и облака, на лица людей, на животных, на растения, на купола церквей, иконы или картины, на живые пейзажи нашей природы, или когда слышим речь, пересыпанную поговорками и идиомами, смысл которых мы понимаем и без специальных расшифровок.

Всё это пребывает в нас как заархивированная информация, внутренняя программа. То есть на бессознательном уровне всё это в нас существует само по себе. А на осознанном уровне — мы не всегда отдаём себе отчёт в том, что знаем внутри себя. Но это внутреннее знание работает в нас — независимо от нашего отношения ко всему тому, из чего состоит наша человеческая культура. Даже если мы воспринимаем всё что видим, слышим, наблюдаем — без глубокого осознания, на уровне ощущений.

Выдерни наше сознание из всего этого, или, как говорят — «из матрицы», и мы перестанем всё это понимать. Мы сразу превратимся в животных. Или нас впихнут в чужую матрицу. С чужими символами, архетипами. И это просто разрушит нас, нашу человеческую, внутреннюю духовную структуру. Это факт. Как это работает — мы уже видим на примере собственной жизни в современной нам эпохе.

Теряешь своё — чужое впрок не пойдёт. А крепко стоя на собственном фундаменте можно без ущерба для сознания и психики познавать и вбирать в себя своё и чужое, осознавать новое, впитывать позитивное, отбрасывать ненужное, синтезировать все эти элементы в творчестве — бесконечно.

Творчество как бред

Человечество напоминает компьютер, который работает на последнем издыхании и вот-вот накроется. С перепутанными конфликтующими программами, сумасшедший, непредсказуемый.

Посмотри! Придается значение явной бесовщине, нелепости, безвкусице. Жизнь в человеческих творениях отражена в кривых зеркалах, поругана, искалечена.Предметы становятся артефактами уродливой эстетики, теряют свое предназначение. Слова утрачивают смысл. Смерть перемешивает краски и запутывает линии. Кажется, всё пропиталось отвратительным запахом серы...

Мир искусства сошел с ума и стремительно деградирует, смешивая в алхимическом котле бессмысленные звуки, искаженные символы, изуродованные образы. Недостаток мастерства компенсируется мудреными рецензиями критиков и глубокомысленным воркованием толпы потерявшихся зрителей, глядящих на это псевдохудожественное изобилие с восторгом.

Нас заставляют слушать амбициозный примитив, читать абракадабру, рассматривать откровенное барахло, дышать черти чем, восхищаться голыми королями. Детские рисунки стали выдаваться за нечто высокохудожественное. Настоящее — замалчивается, игнорируется.

Я смотрю на современное искусство с лёгким ужасом. Множество бездарных и не совсем бездарных людей занимаются имитацией творчества. Эстетизацией уродства подделывают гармонию. Но ведь не звучит все это, не звучит...

Ты когда-нибудь видел картины, нарисованные сумасшедшими? Состояние искусства дегенеративно, как самовыражение параноика.

Претензии на эстетику. Творчество как бред.

Твой соглядатай О теме двойничества

«Образованный человек сможет создавать трехмерные изображения в трехмерных ландшафтах так же быстро, как печатает сегодня. Они будут знать, как найти любое видео, не нуждаясь даже в словах. Сложность цвета и правила перспективы будут понятны повсеместно, словно правила грамматики. Настанет эпоха фотонов...»

Илья Хель. Революция в мире технологий: готовьтесь к «зеркальному миру»

Мир обманчив, он как будто двоится: у каждого объекта, явления, процесса — есть как минимум одно отражение, а иногда и два, и три, и больше. Порой бывает трудно отличить оригинал от его отражения, зачастую искаженного, вплоть до анти-подобия.

В мифологии народов Дальнего Востока и Китая есть легенда о девяти ложных солнцах: лишь погасив ложные светила, человек открывает себя для силы истинного солнца, символически воплощенном в Золотом Колесе. Как не ошибиться, не перепутать Золотое Колесо, средоточие жизни — с подделкой, внутри которой яд, пустота, разрушение, смерть.

Даже ты сам, уверенный в том, что ты это ты, глядя в зеркало — буквально или мысленно — видишь не столько союзника, сколько оппонента. И никогда нельзя заранее определить, кто взглянет на тебя из зазеркалья: брат-близнец, который делит с тобой всё, из чего состоит твоя жизнь, или наперсник, соучастник благопристойных и неблаговидных поступков, доппельгангер, воплотивший в себе всё что есть в тебе отрицательного, и в любой момент готовый превратиться в твоего личного обвинителя.

Да и что есть отрицательное, а что положительное — человек часто не в состоянии различить. Помогают разве что заповеди. Да, да. Библейские заповеди, которые — сколько ни искажай и не переписывай Священные книги — изменить невозможно. Это такой тонкий инструмент различения добра и зла, с ним надо сжиться, им надо научиться пользоваться... Потому что Заповеди — это всё-таки скальпель, а не топор. Микроскоп, а не молоток. А без него — без этого ювелирного инструмента — человек путается в понятиях, блуждает среди отражений вещей и явлений, не видя самих вещей и явлений — такими, каковы они есть по сути.

Заповеди — это всегда этическая граница, ступив за которую, ты ампутируешь в себе человека. По частям. На каждую часть уже готова инструкция, прописан закон. И если закон входит в противоречие с Заповедями — с тобой происходит беда. Очень наглядно это демонстрирует цифровая эра. Где-то в недрах искусственного мира уже оживает твой мёртвый цифровой двойник, твой аватар.

Завтра этот, второй, который вовсе не ты, а пиксельная твоя копия, имитирующая тебя в виртуальном пространстве, твой призрак, твоё невесомое чучело в мире виртуальных эрзац-людей — обязательно попытается выжить тебя из мира живых, дееспособных, то есть — способных на поступок. Занять твоё место. Сначала стать равноправным, а потом и отнять твои права. Подменить тебя. Освободить от необходимости напрягаться, жить осмысленно. Ведь жить осмысленно это всегда усилие над собой — умственное, нравственное, физическое...

И наоборот — жизнь, где все проблемы за тебя решает некто — твой цифровой дубликат, или какой-нибудь «помощник» в виде рождённой из недр пластика и металла «говорящей Алисы», или всезнающий и предупредительный «окейгугл» — превращает твою осознанную жизнь в некий анабиоз, дрёму, где полно иллюзий и грёз. Но нет ничего настоящего. и где ты сам — не настоящий. Франшиза...

Иногда кажется, что мир захвачен этими двойниками, отражениями, так что даже места для оригинала мира, вещи, человека остаётся всё меньше. И мы тщетно боремся с призраками вне нас, ищем свои отражения где угодно, боясь взглянуть в себя самого, внутрь, туда, где находится главный наш склад сокровищ и секретный «чёрный ящик».

Именно так. Вглядеться в самого себя, вспомнить: там, внутри, твой главный враг и друг. Свидетель твоей жизни. Он ведёт учёт твоим ошибкам, записывает всё, сволочь. Искушает и подталкивает к сомнительным или вовсе дурацким поступкам. Подсказывает выход из самых безнадежных ситуаций. Иногда даже спасает... Но никогда не даёт тебе спуску. Можно называть его по-разному. Альтер-эго. Твой личный бес. Твой ангел-хранитель. Твой сексот, кропающий доносы лукавому. Твой адвокат перед Господом Богом. Твой никогда не спящий соглядатай.

Чревовещательная машина и жанр пародии

«Если кто обеспокоен тем, что пролетарские творцы не стараются заполнить пустоту, которая отделяет творчество новое от старого, мы скажем — тем лучше, не нужно преемственной связи»… «Вы разве не чувствуете, что классическая школа доживает свои последние дни? Прощайте, Горации. Рабочие поэты, писатели образовывают свои общества… не нужно преемственной связи»

Безсалько П. К вопросу о понимании пролетарской культуры // Грядущее. 1918. № 3

«…если всю культуру, организованную буржуазией, необходимо сдать в архив, то мы должны сдать в архив и все наши собственные представления о пролетарской культуре вместе с произведениями искусства, должны ликвидировать и Бетховена, и Шекспира; и — придти к парадоксальному утверждению: дважды два четыре есть аксиома математики; математика является порождением науки буржуазной; в будущей культуре дважды два будет не четыре, а может быть пять. Вот, к какому абсурду мы приходим» — Андрей Белый, 1919 г

«Кругом шел безудержный гул на ту же тему уничтожения искусства: ликвидацией центрального его признака — образа — материалом и документом; смысла его — беспредметностью; органики его — конструкцией; само существование его — отменой и заменой практическим, реальным жизнеперестроением без посредства фикций и басен» — (Эйзенштейн С. Как я стал режиссером // Эйзенштейн С. Избранные произведения в шести томах. Т. 1. М., 1964. С. 101.)

1.

Мир потихоньку деградирует — то ли образование тому виной, то ли откровенная люмпенизация искусства, то ли «новые концепции» не желают укладываться в разумных головах, и потому оболваниванию читателя и зрителя уделяется столь пристальное внимание.

Кем? Ну, не будем гадать, кто является бенефициаром этого печального процесса оглупления человеков. Удивительнее то, что у этого процесса находятся «соучастники». Как правило, соучастники — люди либо циничные и делающие это за деньги-либо, простите, откровенные глупцы, полагающие себя кем-то вроде «гуру».

И те, и другие, охвачены творческим зудом и маниакальным желанием «вмешаться и переделывать» творчество других, «призвать к ответу», «обличить», «разрушить до основанья»… Иначе — зачем столь назойливо втюхивают мыслишки о том, что литература должна быть «попроще», или — что красивые стихи пишут «роботы» (я не шучу, этот миф уже муссируется в кулуарах литературных порталов на полном серьёзе!), а «настоящее искусство» просто таки обязано быть хоть и безыскусным, и даже уродливым — но зато «из души», из каких-то тёмных «психических глубин» — и не требует ни огранки, ни шлифовки, ни здравого смысла в построении сюжетов и образов.

Борьба с красотой языка, с тонкими смыслами, за равноправие уродливости и неграмотности — с красотой и грамотностью, а затем — в силу невыгодности такого равноправного соседства, за истребление классического искусства — обычное дело для «переходных эпох». Отсюда и девиз: «Писать надо попроще!» Отсюда и яростные атаки на всё, что содержит в себе для возмущённого «душевно пишущего» литератора «неизвестные слова».

Замечу: читателей редко смущают «сложные тексты». Читатели или будут читать то, что им интересно — или не будут. Но никогда не станут «бороться» и «возмущаться». Потому что читателям и в голову не придёт конкурировать с автором. Или читают — или не читают. Тут всё просто. Каждый находит себе автора по душе.

Именно «переходные эпохи» выносили всегда мутное содержимое «культурного дна» на поверхность, образуя грязную пену. И возникали страшилища типа «Демьяна Бедного и Ко», РАПМа, Пролеткульта и прочих «аппаратов насилия» над искусством, основанном на законах гармонии, и призванном сделать мир более человечным.

Откуда-то берутся они, эти «гуру», неся околесицу о том, какие метафоры допустимы, какие не допустимы, что можно пародировать, чего нельзя. Дело дошло уже до смешного: некоторые жанры литературы вдруг ни с того ни с сего объявляются «неприличными», «нетолерантными», «недостойными». И это не только сатира — но и, например, живопись в стиле «ню», и многое другое.

Иногда мне кажется, что излагают такие мысли и не люди вовсе, а программы, скрипты от «искусственного интеллекта». Иначе откуда обвинения пародистов в «плагиате», да ещё и в «переходе на личности»? Ни один здравомыслящий человек, знающий азы литературы, такой дичи не в состоянии даже предположить. Ведь известно же, что пародия — это жанр, основанный на литературном подражании и гротескном заострении особенностей исходника. Пародия связана с таким эстетическим феноменом, как бурлеск. Бурлеск затрагивает такие пласты литературного текста, как — приёмы, стилевые особенности, сюжеты, смыслы и т. д. И только человек, понятия не имеющий об истории и содержании литературы, может всерьёз рассуждать о «плагиате» стиля, жанра, размера, и т. д. Но ведь подобный псевдоюридический и псевдоэстетический бред становится сегодня чуть ли не «истиной в последней инстанции»!

А что вы думаете, это только мы в сети «воспитываем и обучаем искусственный интеллект»? Как бы не так. Он нас тоже пытается учить «уму-разуму», «дрессировать» в целях той силы, которая и «заказывает банкет» в сегодняшнем мире. Так или иначе, но в информационном пространстве, связанном с искусством, литературой, языком — возникает некая «чревовещательная машина», которая, как каток, пытается проехаться по искусству с самыми «высокоморальными» целями. Ну, как обычно. Это в истории было уже не раз.

«Чревовещательная машина» частенько плохо справляется с русским языком — но тем не менее развивает «чрезмерно бурную деятельность». Поскольку грамотность большинства пишущих резко упала — найти общий язык с изрядно деградировавшими в смысле русской речи представителями человечества такой «чревовещательной машине» с каждым годом всё легче.

Задача, стоящая перед адептами упрощения и люмпенизации искусства — ясная и понятная: чем меньше «этих грамотных и сложных», тем вольготнее «хоть и неграмотным, но пишущим (рисующим, ваяющим) душой».

Заметно, что откровенно непристойные «творческие экзерсисы» от различных представителей фрик-шоу, коих полно везде, от театральных сцен столичных театров до литературных порталов — «чревовещательную машину» не волнуют. Скрытая или явная враждебность одних, настороженность других — такова сегодня «творческая атмосфера» там, где происходит конкуренция. И «творцы» подчас ведут себя так, как будто это конкуренция — на выживание.

Я далек от мыслей о «спасении культуры», но мне кажется, иногда знание о том, из чего состоит культура, литература, искусство — может помочь людям если не противостоять разрушению здравого смысла в их головах, то хотя бы не потерять остатки эстетического чувства и памяти — при общении с «искусственным интеллектом» или его адептом, или просто с амбициозным дураком, доказывающим вам, что дважды два — это полтора или десять.

2.

Противостоять этому псевдоэстетическому абсурду можно только с помощью знания и критического мышления — как следствия знания. Когда что-то знаешь наверняка — сбить тебя с толку гораздо труднее. А если в твоем багаже нет и того, и другого, от астрономии до истории литературы, то и сделать из тебя напыщенного дурака с трагическим выражением лица гораздо проще: и тогда и появляются «информационные монстры» в виде «плоской земли», «жидких чипов антихриста», и тому подобных химер информационного «подводного мира». И тут уж без иронии никак… Но именно ирония нынче попадает под особо пристальное внимание «чревовещателей».

Вот и до сатиры и пародий добираются — а жанр этот известен со времен античности. Причем возникает как бы двойной стандарт: сатира, пародия, а иногда и откровенная похабщина в адрес «грамотных» считается чисто «литературным делом». Пародия в адрес бездарного, безграмотного «пиита» — считается оскорблением и чуть ли не актом антигуманизма. Мол, гады грамотеи — обижают убогих, а значит — высокомерные, циничные, жестокие. И должны быть наказаны «за гордыню». Гордыней клеймят любое превосходство, или то, что кажется превосходством не особо грамотным, но зато бдительным «пишущим душой». Да, именно так. Информационные порталы полны таких обвинений и угроз — из этого во многом состоит сегодняшняя так называемая «творческая атмосфера»….

А пока «чревовещательная машина» пытается переписать историю эстетики с помощью морали, вывернутой наизнанку, нам остается только обращаться к знаниям. В истории литературы — масса интересного. Например: что такое литературные переклички, заимствования, реминисценции, цитирование, и как все эти феномены влияют на механизмы преемственности литературных школ и традиций, или — откуда взялась сатира и пародия, как она работает, каковы её формы в рамках жанра — и т. д. Благо — литературы на сей счёт в русском языкознании и литературоведении — видимо-невидимо.

Пародии в литературном мире всегда считались «проверкой на прочность», в первую очередь, текстов. Но времена меняются. Игры «в толерантность» закончились тем, что талантливая пародия может вызвать бурю «переживаний», протестов и возмущений «потерпевшего», а пародия бездарная, направленная на самовыражение подражателя, где легко считываются и внутренняя пошлость подражателя, и его «душевные муки», вызванные наличием в природе чужого чьего-то таланта, и много чего другого — напротив, никакого возмущения не вызывает, и даже наоборот.

А ведь кажется: чего проще-то?

Талантливому автору пародии не вредили никогда — его стихи от пародий хуже не станут, и даже наоборот — получат толику известности именно благодаря пародисту (независимо от качества пародии и талантливости пародиста). Так что если стихи хорошие — то и переживать не о чем.

А если автор пишет плохо — то переживать тоже бесполезно. От переживаний ничьи стихи лучше не становились. Хорошая пародия на плохие стихи — заставит задуматься о себе, о том, что ты пишешь, а глядишь — и добавит «в кредит» сочувствующих, которые, возможно, даже станут постоянными читателями.

Как ни крути — от пародий всегда только польза.

Пародия — средство сильнодействующее. Одна остроумная пародия способна донести мысль об ошибке (в технике, в смыслах) гораздо быстрее, чем десять очерков, написанных умными литературными критиками. А одна неталантливая, и даже злобная, похабная пародия способна привлечь к автору оригинала читателей больше, чем самые «хитовые» его опусы.

Почему? Потому что работает, как «зеркало». В этом «зеркале» хорошая пародия покажет типичные ошибки и продемонстрирует «взгляд со стороны». Ведь любому, даже хорошему автору, иногда полезно взглянуть на себя — со стороны.

И напротив, дурно написанная пародия, чьё «жало» направлено на лучшее в тексте, а сама пародия — лишь злобное исковеркивание оригинала — служит «зеркалом» для самого автора пародии, высвечивает его уровень мышления и профессионального мастерства, нездоровую пристрастность к чужому творчеству и мотивы этой пристрастности.

Короче, пародия и есть то волшебное «зеркало», где прекрасно видно — кто, собственно, «козёл» в этой трагикомической паре: автор и пародист.

Судьба творений — тёмный лес.

Непредсказуемый исход.

Оригинал давно исчез,

А вот пародия — живёт!

(Вадим Мистрюков aka Pan Kowalski )

P. S. Скандал, где выясняется кто кем обижен — подобен трагедии. Трагедия — в переводе с античного, древнегреческого, означает: «песнь козла»*

_______________________________

Примечания из истории искусства:

* Российская ассоциация пролетарских музыкантов (РАПМ) — музыкально-общественная организация (1923 — 1932). РАПМ была близка по идеологическому духу к организациям "Пролеткульта", охватившим различные сферы культуры и искусства.

** Пролетку́льт (Пролетарские культурно-просветительные организации, 1917 — 1932) — массовая культурно-просветительская и литературно-художественная организация пролетарской самодеятельности при Наркомате просвещения (НаркомПросе) Культурно-просветительные организации пролетариата появились после Февральской революции. После Октябрьской революции 1917 года Пролеткульт почти мгновенно превратился в массовую организацию с жёсткими методами работы с «оппонентами" и активной деятельностью в масс-медиа тех лет. Целью организации декларировалось развитие пролетарской культуры, и в этом направлении Пролеткульт добился больших успехов — это во многом облегчило формирование искусства социалистической эпохи и заслуживает самой позитивной оценки.

Но этот процесс имел и негативные стороны: идеологически Пролеткульт нередко руководствовался принципами «классовой борьбы», поэтому наиболее прямолинейные представители этого направления занимались не столько созданием своего, личного вклада в создание «пролетарского» искусства, сколько подавлением уже существующей современной им культуры. Причём нередко путём физического устранения её носителей. Недаром в 20е годы было столь популярно воззвание: «Вырвем знамя искусства из рук спецов". Такие же процессы наблюдались и в науке (где лозунги звучали совсем уж зловеще: «Вырвем знамя науки из рук спецов!») Это было связано с явной конкуренцией: упрощенность, корявость создаваемых в недрах этих организаций «опусов» некоторых не очень талантливых представителей Пролеткульта вынуждало горе-сочинителей «бороться» с более талантливыми представителями культуры даже в границах своей эстетической и идеологической ниши. Впрочем, из недр Пролеткульта вышло немало и талантливых литераторов, художников и др. представителей культуры. Пролеткульт, так же, как и ряд других писательских организаций (РАПП, ВОАПП), был расформирован постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 г.

*** «Песнь козла… » — Название «трагедия» (древнегреч.): tragos — «козел» и oide — «песнь», буквальный перевод — «козлиная песнь». В Древней Греции так называли религиозный обряд, который проводили во время празднества в честь бога виноделия и театра Диониса.

Чужая жизнь. Окололитературная среда

«…Я всегда завидовал поэтам, особенно „антологическим“: напишет контурчики, чтоб было плавно, выпукло, округло, звучно, без малейшего смысла: „Рододендрон-Рододендрон“ — и хорошо. В прозе люди требовательнее, и если нет ни таланта, ни мысли, то требуют хоть какого-нибудь доноса.»

Герцен А.

« — Подлецы! — сказал он так, что соглядатаи могли слышать это слово, постоял минуты с две против них, как бы вызывая их на благородный бой, и, когда увидел, что они молчат и начали скрываться, пошел своей дорогой.»

Лажечников И. И., Ледяной дом, 1835

Но несомненно, что осведомителями жандармов должны служить люди именно такого типа, — все знающие и способные ловко скрывать истинные убеждения свои за обилием знаний.

Горький М., Жизнь Клима Самгина, 1936

Люди с комплексами, со склонностью к тщеславию, с надутым самолюбием и мало-мальскими способностями к писанине — часто пытаются сделаться литераторами. И особенно — поэтами. Ради этого они готовы рассказывать о «таинственных голосах» и «духовном предназначении», рифмовать и даже некоторое время рассуждать о теории стихосложения.

Но стихи здесь ни при чём.

Они по сути ненавидят поэтов, но испытывают отвратительное любопытство к их жизни, пытаясь разузнать, «из какого сора» получаются стихи.

Их мало интересует техника написания, секреты мастерства, духовные составляющие творчества.

Даже реальная человеческая боль для них — лишь рычаг, с помощью которого они могут влиять на чужую жизнь.

Сплетни, слухи, дикие предположения, стремление бескорыстно посудачить или получить информацию, в основном, личного порядка — вот что привлекает их, в первую очередь: одних по «службе», других — по врождённой страсти ко всему необычному. И те, и другие, в основном, хотят власти над не принадлежащей им жизнью — и ради этого готовы придумать её, подменить своим упрощённым пересказом реальных и вымышленных фактов, перетасованных фрагментов, нередко подсмотренных в замочную скважину Бог знает чьих дверей.

Их интерпретации и сюжеты примитивны, далеки от реальности, ибо в основе этого бессовестного перевирания чужой жизни лежит стремление в чем-нибудь уличить, осудить, а не понять. В этих искусственных, фальшивых конструкциях, имитирующих чью-то неизвестную жизнь, нет ни глубины, ни полноценной логики, ни правды. И ни о чем, кроме примитивного устроения ума, родившего сплетню, пасквиль или скверный анекдот о чужой жизни, не скажет.

Стихи и проза у них получаются пресными, безжизненными, юмор — невкусным, публицистика — скучной. И никакие «загадочные пассы», эпатаж или высокопарные подражания от этого не спасают.

Лучше всего им удаются мемуары, но достоверность их крайне низка — по причине скрытого или явного враждебного отношения к «объектам повышенного интереса», стремления обелить и приподнять себя над окружающими, приукрасить свои мнимые или действительные заслуги. Запечатлеть свою сомнительную причастность к чужой жизни. К жизни, которая по-настоящему интересна — и тем, кто ценит прекрасное, и просто досужим любопытствующим, любящим пощекотать себе нервы, падким до сплетен, до «жёлтых» подробностей в жизни великих и просто известных людей.

Поэты и писатели уходят из жизни раньше, чем мемуаристы, паразитирующие на их жизнях. К тому времени, как их жизнь в искажённом облике, переиначенная и оболганная, чаще всего, выставляется мемуаристами на продажу, защитить себя они уже не могут. Тех, кто искренне любит поэтов, писателей, художников, артистов, жизнь которых описывает — единицы. Редкость… У каждого своя дорога.

Описывая реальные события, перевирая или выдумывая несуществующие сцены из чужой жизни, авторы низкопробной мемуаристики прибегают к деформации правды. Сила деформации зависит от задач, которые стоят перед таким мемуаристом, от политической конъюнктуры, от морального климата в обществе. Прибегает автор таких пасквилей на реальную жизнь к искажению пропорций в значимости личностей, о которых идет речь, надувая собственную персону и походя принижая остальных. Это делается автоматически, чтобы вписать персонажа, с коим идентифицирует себя мемуарист, в круг людей, о которых он пишет, как о равных себе. Но умного читателя не обманешь: равный не станет манипулировать, искажать. Не будет набивать себе цену за счёт обесценивания тех, чьи жизни послужили поводом для написания сомнительной псевдобиографической продукции, а нередко и предметом выгодной издательской сделки.

В мемуарах такого пошиба обычное сексотство и склонность к сплетням облагораживается литературным жанром, но по сути, остается тем же, чем являлось и до литературной версии: кляузой, клеветой или банальным стукачеством в расчете на общественный интерес. Только в более приличной обёртке. Уважение к напечатанному и доверие к изданному сохранилось в нас — читающих и пишущих, в отличие от способности отделять ложь от правды. Её сохранили не многие, увы.

По сути, весь этот окололитературный сброд — оборотни, преследующие цели, весьма далекие от литературы. В отличие от честных графоманов, порой любящих литературу бескорыстно, хотя и безответно.

Такими людьми набиты «МАССОЛИТы» различных уровней и писательские кружки, сетевые форумы и сообщества, литературные сайты, церковные приходы, предбанники различных спецслужб и психиатрические лечебницы… Из таких людей получаются идеальные собеседники, профессиональные провокаторы и квалифицированные соглядатаи.

Незаменимые — для любых режимов.

Ылкук. Кто живёт внутри тебя?

Глоссарий:

*Франшиза — Копия чужого бизнеса, работа под чужим брендом, по чужим правилам. Медиафраншиза — интеллектуальная собственность, состоящая из уже известных придуманных кем-то персонажей, вымышленной вселенной, созданного кем-то концепта и т. п. в каком-либо оригинальном произведении (книге, фильме, телепрограмме, компьютерной игре и т. п.). Например, серии фильмов, их сиквелы, приквелы, ответвления сюжета. Бренд, образ, персонаж, взятые напрокат.

Бэтмен, Гарри Поттер, Фантомас, Звёздные войны, Покемоны, Мистические истории, Челюсти, Герои Меча и Магии, Аллоды — всё это примеры франшиз в сфере «интеллектуального продукта», от приквелов и сиквелов кинофильмов, фанфиков книг до электронных игр и каверов известных хитов. Мир фиктивных образов, предлагаемый рынком франшизы, глобален и способен формировать антихристианскую, по сути, матрицу культуры (а точнее псевдокультуры) целых поколений.

*Фэ́нтези (англ. Fantasy— «фантазия») — эстетика и жанр современного искусства, близкая фантастике. Отличие между фэнтези и фантастикой — волшебство, магия. Если в фантастике принято хотя бы делать вид, что элементы «нереального» обоснованы, то в фэнтези многое происходит «по волшебству».Западная эстетика. В русской культуре аналог фэнтези — русская волшебная сказка.

*Киберпанк — (cyberpunk) — жанр научной фантастики, отражающий упадок человеческой культуры на фоне технологического прогресса в компьютерную эпоху, пришедший в русскую культуру из западной эстетики.

#АкимАпачев #стихи #война #игра #эстетика_смерти #некромантия #Некрономикон #киберпанк #фентези #Донбасс #украинство #русские_стихи #тонкиесмыслы

КТО ЖИВЁТ ВНУТРИ ТЕБЯ? Ылкук. Об одном стихотворении Акима Апачева О феномене франшизы в современной культуре и массовом сознании. И об эстетике игры и смерти с пределах одного стихотворения

Эпиграф:

«Я не знаю, почему так получается, но мои песни становятся одними из последних произведений в жизни тех, кто уходит от нас в Мир Иной.Так будет с Земфирой Сулеймановой, которая попадет на запись песни „Лепестки“, а потом подорвется на мине в Донецке. Так будет с Дарьей Платоновой (Дугиной), с которой мы будем говорить об Империи на „Традиции“, после чего она будет взорвана украинскими террористами в Подмосковье. Кто-то скажет, что это все мой поэтический бред, но я все больше чувствую себя некромантом…» (странное признание Акима Апачева)

щели ямы впадины трещины руки дугами п е р е к р е щ е н ы

сердцебиение слабое слышу немого огня

духи образы верные вещие не живые птицы зловещие

тише тише здесь куклы играют в меня

тише тише здесь куклы играют в меня

(Марья Щукина. Ылкук)

1.

Кем населён внутренний мир современного человека? Какие образы мы храним внутри? Кому следуем в своих словах, поступках, чью жизнь проживаем? Внутри нас живут все впечатления, когда-либо пережитые нами. Образы литературных персонажей, киногероев, образы героев легенд, образы святых… А ещё — персонажи компьютерных игр, с которыми себя идентифицируют в жизни и в творчестве люди, выросшие на продуктах франшизы. Франшиза — это всегда заимствованное, чужое, но обязывающее придерживаться определенных правил, к продиктованному извне образу мышления, к предзаданному образному миру. Это то, что вытесняет твоё, утверждая своё. Иное. Чужое. Орки, эльфы, некроманты, маги, рептилии, чернокнижники… иногда — монахи, рыцари, варвары. Это образы, в которых мы воплощаемся порой — читая книги, играя в игры, смотря фильмы о людях и нелюдях. Особенно это касается игр, где ты сам выбираешь — кем быть. Некромантом, эльфом, чародеем… В это играли поколениями. В это играют даже в стихах о реальной войне…

Во что мы играем? Во что играешь ты? И кто играет — тобой?

2.

В лихие времена, когда на кону жизнь людей — всех и каждого в отдельности — важно понимать, чему служит каждый твой поступок, сказанное и написанное слово. Кому ты служишь. Ведь творчество всегда — служение. Даже если происходит в игровой форме. Попалось на глаза стихотворение Акима Апачева. Яркое, броское. Не простое. Заявленное как стихотворение на «патриотическую тему». Не однослойное, с преломлением реальности сквозь призму компьютерной игры, с любопытным смысловым подтекстом, впитавшим в себя эстетику киберпанка и фэнтези. К слову, такого плана поэзию нам уже года три «внедряют», как «патриотическую».

ЖИВЫМ!

Мы все мертвы, и крови больше нет И плоти нет, и боли нет, и стонов По взорванной порубанной земле Шагают легионы скелетонов

Мы всех убьем! Мы окровим Олимп! Падут к утру гиганты и атланты Горят Афины, Троя, Спарта, Рим Да, Смерть! Да, Пустота! Да, Некроманты!

Я — нежить, гниль, что слышно за версту На стяге — красной жижей пентаграмма Читаю Некрономикон Христу И пью вино из головы Адама

Покойники на мертвых пустырях В одном строю натянуты, как стропы И я стою, и на моих костях Стоит Донецк — сияющий Некрополь

Нам кость за кость, нам только прах за прах Но где-то посреди великой битвы Я слышу зов: вверху, на небесах Поют живые нам свои молитвы…

Мне кажется, в тексте этого стихотворения автору удалось отразить глубинную суть человеческой психологии, затронутой, искажённой и поражённой оккультной игрой, происходящей сегодня повсеместно вокруг нас и внутри нас, в реальности и в игре, во сне и наяву. Произнося текст от первого лица, идентифицируя себя с героем своего стихотворения, автор добросовестно показывает, что находится внутри у поэтического персонажа. Игра и смерть. И что-то ещё, то, что заставляет внимательнее вчитаться в эти внешне эффектные строки…

Мир стихотворения — как будто компьютерная локация. Ни деталей, ни достоверной атмосферы. Это мир игровых символов. Игра. Смерть. Но игроки — умирают уже не понарошку, развоплощаясь в мире электронных кукольных персонажей, а взаправду, на реальной войне. Как жертвы франшизы — жизни напрокат, которая становится сутью человека, и в конце концов оборачивается имитацией жизни — нежитью в человеческом теле. Герой стихотворения — игровой образ, отождествляющий себя с некромантом. С мертвецом, имитирующим жизнь, искусственно поддерживаемую гальванизацией. С нежитью. Есть такой класс игровой в фэнтези-играх и фэнтези-литературе — нежить, нелюдь.

Отсюда и соответственный антураж, ряд образов и деталей — не случайных, заданных франшизой и логичных при внутреннем самоотождествлении героя стихотворения с некромантом (скелетоном, зомби, тёмным магом, упырём и тому подобной нежитью). Попробуем взглянуть, что тут за образы, какие символы присутствуют в тексте.

Скелетоны — солдаты-пехотинцы некромантов. Некрономикон — плод литературной мистификации, созданная в рамках «эстетики ужасов», выдуманная книга, превратившаяся в новодел-легенду с выдуманными средневековыми персонажами. Голова Адама — оккультный артефакт в виде человеческого черепа с костями, отождествляемого со смертью старозаветного Человека в евангельской системе символов. Этот же «кубок из головы Адама» обретает иной смысл, например, в «пиратской» субкультуре, где все Заповеди сознательно попраны и извращены («весёлый Роджер» тот же «ветхозаветный Адам», но отражённый в кривом зеркале богоборческой, отрицающей христианские ценности, мировоззренческой системы). Субкультура современных «панков», «рэперов» и прочих представителей субкультурной «франшизы» находится в прямой связи с «пиратской» эстетикой и жизненной философией.

Далее. Сияющий Некрополь, город мёртвых как «художественно представленный» образ Донецка в сознании персонажа, смотрящего на мир неживыми глазами мертвеца. Отсюда и символ «пентаграмма» — непременный атрибут нежити, эстетики сатанизма. Символ, с которым онтологически связана «некромантская» и «чернокнижная» эстетика современной игровой субкультуры, знак дьявола в виде пятиконечной звезды.

И тем трагичнее это сопоставление (а точнее, противопоставление) тьмы и света. Герой стихотворения читает «библию некромантов», Некрономикон — Христу, как анти-христианскую «проповедь», «пьёт вино из головы Адама», а вместо Животворящего Креста — помещает на стяг символ сатаны, как символ смерти всего живого — пентаграмму…

Финал стихотворения всё же распахивает «окно в небеса» из этого кибернетического Ада или Аида: там воздух, свет, там звучат живые молитвы святых о живых мертвецах, которые физически гибнут на земле реального Донецка. Что это — образ спасения «некромантов» и всей нечисти, представленной в стихотворении, или «открытие врат» для нечисти в святая святых — в Царство Небесное? Может, это какие-то «другие святые»? В общем, не вяжется это всё как-то по сюжету, по смыслам. Если святые — это святые, а небеса во власти Бога, то о каких молитвах речь? За бесов и связанную с ними нечисть вроде бы не молятся. А если небеса уже не обитель Бога, и святые не святые, а духовные слуги «некромантов» — то кто же там, на этих «киберпанковских» небесах? Кто владеет миром — небом и землёй, в этом странном стихотворении?

Отталкивает ликующее утверждение: Да, Смерть! Да, Пустота! Да, Некроманты! Это чему — троекратное акцентированное «да»? Некромантам? Смерти? Пустоте? Что пытается продекларировать и внушить читателю, слушателю автор этих строк? В чём убедить, что утвердить посредством слова в головах слушателей? Смерть и жизнь в безумном мире войны — в стихотворении — меняются местами. В привычной системе ценностей жив тот, кто свят. И мёртв тот, кто при физической жизни ещё стал нежитью. Донецк в стихотворении А. Апачева — город, где победила нежить, где «все мертвы, и крови больше нет, и плоти…» Такова «правда глазами поэта», автора, чьё творчество во многих его работах ориентировано на «черную» агрессивную субкультуру, зациклено на эстетике смерти. Он об этой увиденной им «правде» честно рассказал.

Автор подробно показывает своего героя: с его выдуманными, фальсифицированными, легендами, мистифицированной «библией некромантов», несуществующим прошлым, гальванизированным бытием, оккультно ориентированным тёмным сознанием и окружением в виде «легиона скелетонов»… Что это за тёмная сила, чьё имя — легион? В священном Писании так отвечают Христу бесы: «Имя нам легион»… Кто он, этот гибнущий герой, скорее вписывающийся в гоголевский ряд Виевой нечисти, нежели в среду обычных живых людей? Он может быть потерянным в сети игроком-некромантом, или нацистским карателем… Но он точно не может быть защитником города, или — святым. Он — живой мертвец. Существо с погибшей душой…

Странные символы, согласитесь:

По взорванной порубанной земле Шагают легионы скелетонов

*** Я — нежить, гниль, что слышно за версту На стяге — красной жижей пентаграмма

*** И я стою, и на моих костях Стоит Донецк — сияющий Некрополь

Что за красный стяг — с «жижей пентаграммы»? Чей это стяг — победителей или побеждённых? На чьих костях стоит Донецк? И почему Донецк — сияющий Некрополь, город мёртвых, город нечисти, нежити? Кто победил-то? Кто шагает по донецкой земле «легионом скелетонов»? Знает ли сам автор ответы на эти вопросы? Я вот прочел и задумался. О чём эти стихи. О ком они? На чьей стороне автор, позиционирующий себя как «южнорусский пассионарий» и «патриот»? Может, стихотворение было написано раньше, по мотивам какой-то компьютерной игры, а потом просто отредактировано и приспособлено к «патриотическим запросам дня» — с включением реальных топонимов, связанных с войной на Донбассе?

«Сказал Господь: светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Мф., 18 зач., 6, 22-33)

3.

Не знаю, насколько важно тут субъективное «нравится — не нравится». Мне кажется, в разговоре о таких стихах это не имеет значения. Давать им плоскую оценку насчёт того, «хороши или плохи» они — нет смысла. Это — вполне качественно сработанный, вторичный по смыслам стихотворный текст. Версификация в стилистике культурно-эстетической франшизы. Стихи эпохи постмодерна. Это ни плохо, ни хорошо. Это такая творческая постмодернистская игра, эстетическое сращение киберпанка с некро-фэнтези — и всё. Слепок искажённой психики и тёмного времени, отраженных в сознании и воплощённых в «творческом акте» — в стихотворении.

Эти стихи пафосны, многозначительны и одновременно поверхностны. Как и всякое творчество, соприкасающееся с постмодерном. Они способны привлечь читателя, как гоголевская мёртвая панночка или страшные истории о нечисти и нежити — и оттолкнуть из-за перебора в мертвечине, из-за упоения гнилостным трупным разложением и нездоровой эйфорией, возбуждённой смертью. И каждый прочтёт, почувствует и поймёт здесь то, что эти стихи затронут внутри, увидит те смыслы, которые всколыхнут в глубине опыта читающего эти строки человека. Кто-то сможет абстрагироваться и взглянуть на эту смесь некромантии с ажиотажем от военной темы критически. Кто-то проглотит, растворит в себе этот коктейль, ингредиенты которого с переизбытком включают в себя трупный яд разложения.

Смыслы, вложенные в эти стихи, могут быть восприняты по-разному. В зависимости от сознания, от его наполненности и направленности в каждом человеке. Картинка будет разной — смотря кто на неё будет глядеть. Кто-то отмахнётся от вопросов — о ком эти стихи, от лица кого они произнесены. Кому-то эти символы покажутся обоснованными. Всё зависит от того, на чьей ты стороне. А кто-то поймёт иначе: вот люди, вот нелюди. И между ними происходит война, и линия фронта не просто размыта, а её как бы вообще — не существует. Всё смешалось.

Кто имеет уши — услышит, чьё слово вложено в уста персонажа. Кто имеет глаза — увидит, что изображено на поэтическом полотне с нарисованной войной. Кто имеет ум — поймёт, с чем мы имеем дело на этой войне.

Эта война — не за территории, не за ресурсы, не за рынки сбыта. Эта война — за сознание людей. И она происходит в сознании каждого человека. Это война между Богом и сатаной. Между людьми и теми, кто людей ненавидит. Война метафизическая — на полное уничтожение людей теми, кто уже не человек, а — нелюдь, нежить, вылюдь. «Излом» (полумертвец, зомби, искажённый получеловек — плод лабораторных или оккультных экспериментов, персонаж «постапокалиптических» компьютерных миров). Это не фигуры речи. Всё конкретно, материально и до ужаса очевидно. Это война нелюдей с людьми — на уничтожение человека в человеке. Поэтому так много уделяется внимания вопросам психики, сознания, духа. А в связи с этим — и эстетике, для формирования которой задействованы мощные инструменты — от игровой индустрии до шоу-бизнеса, от кинематографа до создания франшизы этой эстетики в литературе, живописи, фотографии, театре и так далее. Антихристианская этика и эстетика — продуманная, мощная и системная. И она направлена на изменение сознания человека. На его «расчеловечивание», по сути. И это стихотворение — капля в ядовитом море того, что выливается нынче в информационное пространство «творческими личностями», которые иначе «творить» не могут. Нет у них других символов, смыслов, образов. А есть то, что транслируется ими с чужого голоса. Франшиза — это когда ничего своего нет.

Мы легкомысленны и неосторожны в потреблении «духовной пищи», которая на поверку оказывается эрзацем, «субкультурной отравой», психоинформационной инфекцией. Эта война — за право оставаться человеком. И потому она для людей — является священной.

Вспомнились строки из стихов донбасского поэта, Бориса Бергина, о Донецке:

Спи спокойно, но пусть говорят во сне Те, кто сброшены в шурфы, замерзли зимою сорок второго В пересыльном лагере, на чьих костях по весне Зеленеет трава… и потомки убийц идут на мой город. (Борис Бергин)

Донецк стоит. Стоит на костях наших солдат эпохи гражданской и Великой Отечественной войн. На костях мучеников — мирных жителей, безвинно погибших в лапах нелюдей-нацистов. Донецк стоит на костях подвижников, героев сегодняшней войны — таких, как Гиви, Моторола, Захарченко и многих, многих других, светлых людей, отдавших свои жизни за то, чтобы Донецк жил… Они не игрались в войну. Они воевали. Жертвовали жизнью не понарошку. И потому Донецк, измученный, но не сломленный, состоит из живых людей, он живёт и дышит, несмотря на попытки нежити уничтожить этот легендарный шахтёрский город. Это нужно просто — понять. И спокойно выбрать. Что тебе ближе по духу: Бог или дьявол.

С кем ты. С живыми, перед которыми бессильна физическая смерть, или с мертвецами, ловко имитирующими живых. С людьми или с нелюдями. Кто ты — живая душа или зомби. Живой человек — или нежить. Человечий воин, защитник жизни или упырь — воплощение тёмной оккультной некромантии, несущей смерть.

А может, ты уже выбрал? Кто живёт внутри тебя?

P.S. «Этот стих — моё содержание, мои переживания и чувства, моё ощущение настоящего. Да простят меня верующие, но только так я могу передать то, что живёт сегодня внутри меня…» (Аким Апачев)

Как говорится, упаси Господи, от такого содержания.

5 сент. 2022 г.

Эпигоны

У Сен-Лорана изумительный вкус. Чем больше он подражает мне, тем лучший вкус он обнаруживает.

(Коко Шанель)

Что такое талант? Талант есть способность сказать или выразить хорошо там, где бездарность скажет и выразит дурно.

(Федор Достоевский)

Вот доброе соревнование: подражать, а не враждовать, не скорбеть о совершенствах другого, а сокрушаться о собственных недостатках.

(Иоанн Златоуст)

Подражательство, эпигонство — обычное дело в литературе. Хорошие авторы по этому поводу не переживают. А слабые сочинители — переживают, и как правило — на пустом месте устраивают бурю в стакане.

Подражают всем талантливым поэтам. Почти всем. Не подражают только бездарным.

Впрочем, само явление эпигонства не так просто выглядит, если приобретает формы некоего движения, литературной тенденции. И с этой точки зрения не так уж безобидно.

Творческие натуры часто похожи на фокусников-иллюзионистов, но большинство из них мастерами не назовешь. Разыгрывая одно и то же представление на шаткой сцене со стандартными декорациями, неутомимые фигляры изо всех сил притворяются чудотворцами. Но чуда не происходит. И даже волшебства нет в этих вымученных пассах, рассчитанных на внешний эффект.

Тогда, выдавая себя за представителей мейнстрима, и даже обзаведясь для весомости более-менее ярким мастером, «вожаком», они сбиваются в стаи. В сообществах, в массовке, бесталанные люди чувствуют себя увереннее, безопаснее. Становятся более плодовитыми. Наглее себя ведут, вытаптывая вокруг себя всё, что выбивается за рамки негласно установленных правил. Иногда эти жулики от искусства даже способны на убийство. Впрочем, редко — на физическое.

Такими активистами во все времена забиты разнокалиберные кружки по интересам, любительские клубы, конкурсные комитеты и творческие союзы. Негласно договорившись о правилах, «великие комбинаторы» насильно подменяют искусство безвкусной имитацией, и с пылом берутся учить, диктовать, контролировать… Обезличивание, обесценивание всего, что находится за пределами их власти и компетенции, становится средством и целью для «ревнителей эстетического стандарта».

Мастерам такая власть, в отличие от воинствующих эпигонов, не нужна… Мастера не конкурируют друг с другом. У каждого из них свой путь, свой мир. Они идут, перекликаясь, перенимая и передавая опыт, формируя стили эпохи, школы, течения в искусстве. Не учат других, а лишь показывают чудо, не впадая в дидактику, удивляясь находкам у других мастеров, одинаково приветствуя единство и различия. Им не бывает тесно под солнцем.

Под авторитарным «прессингом» эпигонов многие ломаются, начинают верить, что вся эта чертовщина — нагромождение скучных слов, хаотических линий, случайно пришпиленных друг к другу звуков — и есть «истинное» искусство… Результат печален. Агрессивное эпигонство иногда определяет в эстетике целые направления и становится бедствием для культуры. Толстые журналы заумных, но невнятных стихов. Ворохи уродливых картин на престижных художественных выставках. Заунывные концерты рыхлой, аморфной, бессвязной музыки. Одни притворяются, потому что модно, другие плюются, потому что безобразно. Так прививается стойкая нелюбовь к поэзии, живописи, музыке, литературе.

Могучее эхо эпигонствующих «творческих натур» забивает голос мастера, к несчастью, послужившего «эталоном». Мастеру несладко, ведь он, вольно или невольно, противопоставляется остальным, чаще всего — искусственно. И это вызывает раздражение, сказываясь на творческой репутации.

Таким образом, он превращается в заложника такого рода «почитателей и ревнителей», становится «сакральной жертвой» для ритуальной бесовщины, отталкивающей вменяемых почитателей безостановочным тиражированием оригинальных приемов в искаженном, упрощенном до примитива, гротескном, искалеченном виде. Обряд культурного пожирания, как правило, сопровождается громогласными панегириками. И возразить неловко. Бездарным не подражают.

Эта эстетическая трагедия стара, как мир. Таланты и поклонники. Кумиры и фанаты. Мастера и эпигоны. Не так страшен черт, как его «малютки»…

Пара слов о плагиате

В последнее время вокруг понятия «плагиат» такая происходит чертовщина…

Одни готовы за словосочетание из трех слов (где нет образа, где нет ничего особенного — банальный набор слов или расхожая идиома) — устроить форменный скандал.

Другие в пылу погони за первенством плагиатом называют даже самое невинное сходство мыслей и идей — хотя, как известно, смысл довольно зыбкая и подвижная штука. Тем более люди склонны отождествлять свои смыслы с чужими, вплоть до подмены реально сказанного другим человеком — тем, что надумано субъективно. «Мой образ украли!», «Мою идею украли!» — в сети такие скандалы всё чаще. Иногда сходство вообще за уши притянуто, но сетевые «творцы» готовы делить три слова или полторы мысли до смертоубийства — слава Богу, виртуального.

Почему-то захотелось внести ясность. Хотя бы для себя.

Плагиатом — в юридическом понимании — считается только текст, использованный дословно — без указания имени автора. С натяжкой — рерайт, перепев, пересказ. Но тут уже доказывать надо. И, как правило, аргументы разлетаются от чёткой юридической формулировки. Доказать не докажешь, но поскандалить можно. Плагиатом также считается прямое цитирование куска текста без указания авторства.

Итак. Что не считается плагиатом, но нередко выдаётся за «плагиат»?

1. Пародия

Кричать, что использование фрагмента (фрагментов) текста с указанием авторства (в жанре пародии) является «плагиатом», что это «неприлично и недопустимо» — глупейшее занятие. Жанру пародии не одно столетие, в литературе это древнейшая традиция. И вряд ли этот жанр исчезнет под напором «антиплагиат-активистов».

2. Подражание

Подражают любому яркому, индивидуальному стилю. В литературной иерархии подражание не считается «почетным» жанром. Но тем не менее ему, эту жанру, тоже не одна сотня лет. Не подражают бездарным. А талантливым всегда подражали и будут подражать.

3. Интерпретация

Обычно это «поэтический отклик», «эхо текста» — когда чужой материал становится отправной точкой для собственных размышлений и создания новых (иных) смыслов, потому и плагиатом это являться априори не может. Здесь можно говорить о вторичности (и то не всегда, т. к. иногда интерпретация по смыслу и уровню исполнения может превосходить условный «оригинал» во много раз. И тут ничего не попишешь. Кто талантливее — тот и прав!)

4. Фанфик

Имеется в виду продолжение сюжета, условной поэтической или прозаической фабулы. Иногда фанфик получается достойным оригинала. Хотя всегда на нём будет ощущаться печать франшизы — заимствованный мир всегда диктует правила и границы: мушкетеры — они и двадцать лет спустя мушкетеры. Писатель, поплачь и смирись. Это давно утвердившийся жанр в литературе. Даже если в суде запретить «это безобразие» — ничего не поможет. Фанфик, возможно, не будет опубликован «официально», в бумажном варианте. Но он будет ходить по рукам и летать по сети. У этого жанра огромное количество сторонников среди авторов и читателей…

5. Карикатура.

Есть еще один жанр — отмечу, довольно-таки пакостный — тупое «перепевание», опошление (обесценивание,"снижение») оригинала за счет вульгаризации и примитивизации исходного содержания. За счёт негативной (грязной, пошлой, похабной) интерпретации — вплоть до подмены (перевертыша). В литературе это считается дурным тоном, грязным делом, фактически — это тупой троллинг, с литературой ничего общего не имеющий. В «литературной подворотне» — такой вид «вторичного творческого процесса»» не считается чем-то плохим и даже поощряется. Под пивко сойдет) Но такое псевдо-творческое кривляние литературой никогда не было и не станет — это паразитирование на чужом тексте и смыслах. И более ничего.

6. Парафраз

Косвенным плагиатом (рерайтом, синонимичным пересказом) — «с натяжкой совы на глобус» — можно считать парафраз, изложение чужого текста с заменой слов и выражений без изменения содержания заимствованного текста, с сохранением темы и подачи, т. е. без создания нового смысла. Это не наказуемо, и не является по сути дела преступлением. Таких подражаний в литературе хоть пруд пруди. На таком способе «сочинительства» учатся писать дилетанты, шлифуют, так сказать, навыки стихосложения. Понятно, что литературой это тоже не считается. Но для литературы как лаборатории — такие опыты полезны. Из подражателей нередко вырастают самостоятельные литераторы, мастера. Селекция…

В живописи, например, вообще никогда не было плагиата. Такая продукция считается копией и не расценивается как плагиат вообще. Причем зачастую даже монетизируется. Продается за деньги. Хорошие копиисты зарабатывают обычно гораздо больше, чем создатели оригиналов.

В музыке перекличка интонаций или использование одной и той же мелодии никогда плагиатом не считались. Это называлось вариациями на тему, нередко одна и та же мелодия (музыкальная риторическая фигура) становилась основой для произведений разных авторов, и даже — в разных жанрах. О нынешних «звёздах», которые судятся друг с другом из-за трёх похожих нот, речи нет. Это «поколение пепси» охвачено иллюзией собственной исключительности. Дай им волю, они быстро разберут семь нот по карманам — и музыка на этом прекратится,.

Идеи, образы, техника, стилевые фишки и формы — не могут быть плагиатом. Идеи никому не принадлежат, по большому счету, они «витают в воздухе». А техника, формы — так благодаря этому вообще литература (и шире — искусство) развивается. Даже эпигонство в какой-то мере способствует развитию и «усваиванию» того или иного эстетического направления, стиля… Без таких перекличек литература умирает как вид искусства (философия, эстетические течения, традиции, школы — без такой переклички, общего интонационного словаря, общих понятий и смыслов — невозможны в принципе). Претендовать на авторство того, что составляет окружающую среду — как минимум, глупо. Смешно.

Дословное или очень близкое по смыслам изложение фрагментов чужого текста, включая особенности авторского стиля (синтаксические конструкции, выбор слов, их расположение-чередование и пр.) — теоретически может с большой натяжкой быть расценено как плагиат, но только в том случае, если не указано имя автора, чей материал «разрабатывается». Если указано имя автора — то вообще вопросов нет.

И тем не менее среди безграмотных с юридической точки зрения, как правило, не особо талантливых, но весьма высоко себя ценящих, авторов — то и дело вспыхивают потасовки. По разным поводам! Из-за «идейной» похожести (часто мнимой, кстати), из-за цитирования, причем с указанием имени автора. Я, мол, согласия не давал на использование сей драгоценнейшей цитаты.

Хочется погладить по голове и дать конфетку, объяснив, что цитирование — удел любого опубликованного текста. Где бы он ни был обнародован — даже если это было совершено устно и кем-то записано «по ходу пьесы». Если против — принимай обет молчания, прячь тексты под замок и никому не показывай! Делов-то.

Zлая клоунада как имитация патриотического искусства

Смотрю я на весь этот бедлам в «z-литературе» и вокруг неё. На скандалы с адскими комментариями, на хвастовство и бесстыдство, на халтуру, на беззастенчивую дележку государственных грантов… На издание экстремисткой «литературы ненависти» — например, те же излияния Кантора, где он оскорбил и оболгал всё и всех — и русских, и Россию, и Донбасс. Я не призываю запрещать этот поток мути. Но зачем — за государственные деньги?

Невозможно не видеть, не замечать неприкрытую ненависть и русофобию, которая лезет наружу из этого адского котла с мутным варевом. Нас буквально пытаются заворожить, приговорить к смерти. Я это вижу в неуклюжих поделках большинства «официально признанных», а по сути — пристроившихся у госкормушки людей, которые и пишут-то не весьма. И неприязнь свою давно уже плохо скрывают — ко всем тем, кто не хочет вот это всё есть, хвалить, примыкать к этому. Участвовать в «литературном процессе».

Это всё — не литература, а пена. Концерт гастролирующей малохудожественной самодеятельности уровня сельского клуба. Имитация — и поэзии, и прозы, и литературы в целом, .да и песен тоже. Одна «Труба» чего стоит. Это же антиэстетический ужас, обесценивание и подвига наших ребят, и вообще — патриотизма как части нашего коллективного и индивидуального сознания. Смотришь на это всё — и стыдно. Испанский стыд берёт за весь этот безвкусный перформанс.

А что, собственно, происходит? А происходит наглая подмена русской культуры её бездарной карикатурой. Причём злобной, глумливой, издевательской. Вызывающей недоумение, а то и отвращение у психически здоровых людей.

Нас пытаются оскотинить, приучая к «граффити» в виде криво написанного похабного мата на стенах разрушенных городов и в корявых слезодавильных стишатах, сляпанных кое-как, к вульгарному самопиару и незатыкаемому самовосхвалению «новых Симоновых и Ахматовых»… Нас расчеловечивают в романах, издаваемых за счет расторопности «патриотических» грантоедов, вчерашних «ниспровергателей режимов» и упоротых либералов, а то и открытых нацистов. Это выглядит не лучше, как если бы нам предложили добровольно самоутилизироваться в крематории, предварительно оплатив стоимость газа.

Мне кажется, люди всё-таки хранят внутри коллективный инстинкт самосохранения. Хоть и не все понимают, что это и как работает.

Но именно поэтому, например, сейчас идет отторжение пошлятины, в том числе и той, которую нам подсовывают под ярлыком «патриотики» на заказ. Люди, читатели — отказываются принимать фарс за трагедию, бездарную пошлятину — за «шедевры нового искусства». Происходящее, чем дальше, тем больше, воспринимается как уродливый цирк. Циркачи злы на весь белый свет, они готовы рвать всех, кто может им даже теоретически составить конкуренцию. Столько хейта в адрес бесспорно талантливых людей — я давно такого не видел. Столько причитаний — «Ну где же взять нам литературу и искусство, всё пропало, всё погибло…»

Но всему своё время. Пена схлынет. Клоуны умрут для культуры. А вот то, что не на поверхности, не в каждом утюге — останется в литературе. От Сергея Пагына до Юджина Велоса, от Дмитрия Мальянца до Полины Орынянской, от Сергея Лобанова и Бориса Бергина до Дмитрия Мельникова, от Лауры Цаголовы до Юрия Старухина… и так далее, можно навскидку назвать имён двадцать-двадцать пять. Перечислять долго. Как это ни странно, но русская литература, живопись, песенная культура — всё это никуда не делось. Просто отшатнулось, за редким исключением, от грязной площадной антикультуры. По причинам вполне естественным, внутренним. Из-за совести, хорошего вкуса, из брезгливости.

И еще я думаю, это понимают те, кто занимается безопасностью страны. Потому что любая страна гибнет, когда разрушается культура — когда слова, краски, звуки перестают нести гармонию и глубокие, тонкие смыслы. Словом, всё то, что делает нас людьми — высокоорганизованной, тонко-организованной формой разумной жизни.

Ничего, пусть вырастают все цветы, как говорят в Китае. Сорняки потом уйдут в гумус.

Такой вот жестокий процесс самоочищения или принудительного очищения литературы — он всегда происходил, и происходить будет время от времени. В более или менее жестких, а иногда — и жестоких формах. И не только в литературе, а и в искусстве в целом. Подобные процессы происходили уже — в прошлом веке. И где сейчас все эти «Демьяны Бедные», «братья Бурлюки» и прочая воинственная окололитературная шушера, которая «отменяла» талантливых художников, артистов, писателей, поэтов, да в итоге — сама себя похоронила? Всё устаканится. Так было всегда.

А после этого встанет ряд вопросов — как привести в порядок хаос и беспризорное брожение в творческой среде. Вопросов конкретных, практических.

В отличие от пиар-акций и самопрезентаций, все эти вопросы потребуют и решений сверху, и нашего в них участия. Посильного участия. Но — от каждого. От всех.

02. 04. 2025