Кульбиты классика Крапивина

Глава 1

Общественная деятельность наших писателей зрелище, зачастую, малоприятное. Одни сочиняют себе фальшивые фронтовые биографии, как не нюхавший пороха Борис Васильев.

Другие при смене режима плюют на могилы прежних кумиров, которых только что сладострастно облизывали. Классический пример Евгений Евтушенко. Который сперва «Я знаю: грядущее видя вокруг, склоняется этой ночью самый мой лучший на свете друг в Кремле над столом рабочим», а потом: «Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул. И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою: удвоить, утроить у этой стены караул, чтоб Сталин не встал и со Сталиным — прошлое».

Третьи, типа классика советской детской литературы и создателя детского клуба «Каравелла» Владислава Крапивина, вроде бы ведут себя прилично, но порой демонстрируют такие чудеса политической акробатики, что диву даёшься

Возвращение Севастополя и Крыма России Владислав Петрович бурно приветствовал. На вопрос сайта «Новороссия»: «Как вы восприняли новость о передаче Хрущёвым полуострова Украине в 1954 году?», последовал суровый ответ.

«Меня это потрясло и возмутило. Мой город, к которому я привязан как к родному, вдруг оказался за границей... Пусть они идут со своими санкциями куда подальше. Я рад, что Крым присоединился к России. Это всегда была наша, русская земля»

В 1954 году Россия и Украина входили в состав СССР, государственная граница между ними отсутствовала, и в «Аргументах и Фактах» Крапивин слегка изменил показания.

«В 1990-е, когда Севастополь отдавали Украине, я говорил, что это чудовищная дурь на грани преступления. Что надо не присоединять к Украине Севастополь и Крым, а наоборот – наглухо перекрыть Крымский перешеек и поставить там наши силы. Чтобы и в голову никому не пришло посягнуть на эту землю»

Я стал искать, где писатель выступал за русский Крым. И натолкнулся на изданный в 1992 году роман «Бронзовый мальчик».

«Вот как начнут Черноморский флот делить, хватит тут и дыма, и огня… Одни под жёлто-блакитные флаги захотят, другие под андреевские… Это же все русское! Нахимовское… Жалко же… — Жалко, что и говорить, — согласился Корнеич. — Особенно город. Даже в голове не укладывается. Севастополь — и вдруг будет заграница… А флот… Если всерьёз разбираться, он, такой громадный, ни Украине, ни России не нужен. С кем воевать-то сейчас? Конечно, военные найдут кучу причин, чтобы такую армаду содержать, да на это же столько миллиардов надо… Все равно кончится распродажей или резкой на металл… Лишь бы в самом деле крови перед этим не было. Найдутся ведь умники и здесь, тоже закричат: ничего не отдадим, костьми ляжем, не сдадимся!»

В общем, Севастополь и флот жалко, но те кто за них готовый костьми лечь, дураки — лишь бы не было войны! Скажете это не автор, а лишь персонаж? Правильно, но персонаж, чрезвычайно положительный, которому остальным возразить нечего. Более того у самого Крапивина, судя по интервью будущему иноагенту Дмитрию Быкову в журнале «Собеседник» в октябре 2017 года, державный энтузиазм изрядно иссяк.

«Севастополь наш. Русский город, русский флот, так всегда было. До остального Крыма мне, в общем, дела нет... Южный берег... как- то я равнодушен ко всему этому, и пускай он будет хоть генуэзский. То, что устроили из-за Крыма, совсем не нравится мне… Я и Артек не очень люблю. «Орлёнок» — другое дело, там с детьми действительно работали. Артек был показушный и служил для демонстрации интернациональной дружбы»

Решил, что санкции таки действуют и готов отдать Крым кому угодно? Или прокремлёвской «Новороссии» удобно говорить одно, а прозападному «Собеседнику» другое? Вполне возможно. Ведь в советские времена, когда товарищу Крапивину благоволило комсомольское начальство, из некоторых его книг прямо таки сочился самый махровый агитпроп.

Мелкому пацанёнку из повести «Оруженосец Кашка» хочется купить игрушечный кораблик, он пытается заработать на него, продав пассажирам поезда несколько стаканов собранной в лесу земляники. И напарывается на «сознательного» комсомольца, который начинает шкета вдумчиво чморить.

«Продаёшь? – спросил один, с золотисто-синим значком. – Почём? В горле у Кашки что-то по-птичьи пискнуло.

– Пи…питнадцать коп…пеек, – выдавил он.

Тот, который спрашивал, наклонил голову и стал с интересом смотреть на Кашку. Так разглядывают какой-нибудь интересный пустячок, винтик, например, или брошку, если случайно найдут их на тротуаре… Потом он сказал негромко и печально:

– Слушай, ты… рыцарь наживы. Совесть у тебя есть?... Я таким вот пацанёнком был, когда на целину первые эшелоны шли. Мы со своих огородов помидоры тягали и к вагонам тащили, чтобы ребятам дать на дорогу. А тут – «питнадцать копеек».

Застыдил, зачморил и морально задавленный Кашка под аплодисменты автора отдал ягоды бесплатно. Тут уж не удивляешься, прочтя на педагогическом сайте о подобной операции в исполнении созданного Крапивиным детского клуба «Каравелла».

«Мне тут вспоминается одно Дело, которое провела когда-то «Каравелла». На рынке сидели мужчины и женщины, которые собирали в лесу грибы и продавали их по 35 рублей ведро. Пионеры решили бороться со «спекулянтами», набрали в лесу грибов и стали их продавать по 5 рублей. С позиций сегодняшнего дня: пионером, конечно интересно было толпой пособирать грибы в лесу, а вот интересно ли бабушке-пенсионерке за 5 рублей собирать в лесу целое ведро грибов? Благое дело сделали пионеры? Со «спекулянтами» расправились или обрекли пенсионеров есть хлеб и воду?»

Советский Союз рушится и всё волшебно меняется. В книжке «Дело о ртутной бомбе» мальчик Митька помогает дядя на картофельном поле, получает от него мешок картошки и успешно ею торгует. Создатель смотрит на процесс с умилением, а родителям мудрый дядька, объясняет, что «они закоснели в своих дореформенных взглядах. А Митьке надо расти в нынешнем рыночном мире, где основа отношений – справедливая оплата труда». Теперь товарищ Крапивин обличает совсем иных персонажей. В «Бронзовом мальчике» от него досталось членам ГКЧП, которых его положительные герои сравнивают с фашистами.

«Полдня шастал по центру, слушал кричащих в мегафон ораторов, помог толпе энергичных мужиков завалить поперек мостовой троллейбус, взял у волосатого парня десяток листовок и деловито раздал прохожим. Политикой Кинтель не интересовался, но физиономию премьера, часто виденную по телевизору, терпеть не мог. Этот премьер так взвинтил цены на все товары, что соседка тетя Клава Зырянова часа два орала в коридоре и отлупила ни в чем не повинного Витьку... И когда люди поднялись против этого типа и всей генеральской компании, захотевшей устроить всеобщее чрезвычайное положение, Кинтель сразу понял, на чьей стороне надо быть...

Дед в тот вечер пришел поздно. Сразу сел настраивать старенькую "Спидолу", поймал радио "Свобода". Потом по шестому каналу ТВ пробилась в эфир ленинградская передача с Собчаком и указами российского президента. Дед сказал:

– Ну слава Богу, блицкриг не получился. Будем надеяться, что ни черта у генеральской сволочи не выйдет... – Потом глянул в чёрное, с откинутой шторой окно, грустно усмехнулся: – А погода-то сегодня днем была... Над всей Россиею безоблачное небо.

"В Москве-то, говорят, дождь", – подумал Кинтель. Но ничего не сказал. Он знал, что со слов о безоблачном небе, прозвучавших по радио (только не в России, а в Испании), начался в Мадриде фашистский мятеж. Давным-давно, когда ещё даже деда на свете не было, в тридцать шестом году...»

В написанном в советские времена «Мальчике со шпагой» Крапивин воспевает красные пионерские галстуки и клеймит генералов, свергших левого президента Чили Сальвадора Альенде. Теперь разоблачены советские генерала выступившие против Горбачёва и славится совсем другая символика.

«А в Краснодзержинске небо в эти дни и в самом деле было чудесное. Особенно с двадцать первого числа. Двадцатого, в полночь, прогудели, как при учебной тревоге, и дружно остановили работу главные заводы. И на следующее утро небесную синеву не портил ни один дымок...Правда, через сутки заводы заработали снова, потому что была уже победа. Но небо (видимо, в честь этой победы) оставалось все следующие дни чистым, как синее стекло. И новенький бело-сине-красный флаг в этом небе казался особенно праздничным. Он хлопал на теплом ветру над башней горсовета, над главной площадью города, которому в эти дни срочно вернули старинное имя – Преображенск»

Большевики теперь сволочи: они Павлику Морозову голову задурили, белых в Севастополе расстреливали, а некоторые красные недобитки до сих пор Сталина хвалят, подонки!

Зато Ельцина с Гайдаром, при которых цены взлетели куда выше, чем при ненавистном последнем премьер-министре СССР Павлове, герои Крапивина почему-то не трогают. Сам же он заявляет о доверии лидеру «Яблока» Явлинскому, а поселившись в Екатеринбурге признаётся в симпатиях обоим местным начальникам, на дух не переваривающим друг друга. Мэр города и будущий иноагент Евгений Ройзман «человек энергичный, честный», а губернатор Свердловской области Евгений Куйвашев просто «нравится».

Однако есть тема по которой писатель в решительной оппозиции – это война в Чечне. В повести «Бабушкин внук и его братья» появляется симпатичный литовец, воюющий на стороне чеченских боевиков, а на сайте «Православие и мир» излагает своё отношение к литовско-чеченскому вопросу.

«Эти грабежи, эти издевательства над мирным населением, эти расстрелы, эти зачистки! Это же геноцид был страшный!… А ведь литовская интеллигенция шла воевать на стороне чеченцев не просто так. После того, что наши доблестные други, русские спецназовцы, делали в вильнюсском телецентре. Кто мог это выдержать равнодушно?... Сейчас благословляют оружие, которое идет против мирных людей, ради достижения чьих-то политических целей, довольно мелких. Что, в Чечне, что ли, защита какой-то Родины от кого-то?»

Литовские боевики в Вильнюсе не расстреливали советских солдат и собственных сограждан? Их чеченские друзья за два года до начала наступления российских войск на Грозный не захватывали станицы Серноводская и Ассиновская и не изгоняли оттуда русское население? Захватывали, изгоняли и расстреливали. Однако среди прогрессивных литераторов считалось приличным обличать исключительно зверства москальских опричников. Например, спецназовцев из группы капитана Эдуарда Ульмана, осуждённых за выполнение приказа о ликвидации шестерых чеченцев. Его Крапивин в романе «Рыжее знамя упрямства» устами положительных героев назвал фашистом, для страховки слегка переделав фамилию и скромно опустив подробности, заставившие присяжных дважды оправдывать группу. (Спецназовцы не могли знать, что убитые – не пособники боевиков, сохранение жизни которых срывало операцию, а отдавшие приказ вообще не привлекались к ответственности).

«— Это совсем другое дело! — почти закричал подполковник Смолянцев и даже на миг перестал цепляться за банку. — Пульмана и его товарищей оправдал суд! Их никто не смеет называть преступниками!

— Вот это и дико, что оправдал, — не уступил Московкин.

— Они выполняли приказ. Приказ для военного человека незыблем и обсуждению не подлежит, — жестко сказал Смолянцев.

— Объясните это ученикам той чеченской школы, — сдавленно отозвался Московкин. Его лицо было бледным, с капельками на лбу. — И родным расстрелянных. И самим расстрелянным. В том числе подростку, который истек кровью, убегая от стрелявших. И неродившемуся ребенку убитой беременной женщины… Поставьте себя на их место…

Неизвестно, поставил ли себя Смолянцев. А Словко поставил (не первый раз уже). На место раненного паренька. Будто он со смертным ужасом, с дикой болью в непослушной, волочащейся ноге пробирается среди ломкого тростника, а сзади все ближе, ближе люди с автоматами… «Мама, почему? Что я сделал?» А сил уже нет, и дыхания нет… Про такое не напишешь стихов… Тёма Ромейкин мог бы, наверно. Только и его, Тёмы, тоже нет…

— Фашисты после войны тоже кричали и плакали, что они выполняли приказ, — вздрогнув как от зябкости сказал Словко (и вдруг ощутил, что ветер и вправду похолодал»

Есть среди российских офицеров у нашего юбиляра и любимец: капитан II ранга Семён Стройников. В 1829 году Стройников сдал туркам без боя фрегат «Рафаил», за что император Николай I лишил его дворянства и разжаловал в матросы.

Чтобы оправдать подзащитного, Крапивин в том же «Бронзовом мальчике» даёт волю фантазии. Сперва приписывает Стройникову награждение орденом Георгия IV степени за храбрость и сообщает, что благодаря его капитуляции пленные матросы не погибли в бою, а вернулись домой. Затем мимоходом обливает помоями командиров фрегата «Штандарт» и брига «Орфей». Мол, бросили на расправу туркам бриг «Меркурий», но царь решил, что три трусливых капитана слишком много, и сделал Стройникова козлом отпущения. Ну и в эпилоге дописывает его биографию: стал священником и героически погиб в Крымскую войну при обороне деревни Плахты.

Ложь «Бронзового мальчика» разоблачили писатели Андрей Уланов и Владимир Шигин. Они установили: орден Стройников получил за выслугу лет и матросов не спас. Из более чем 200 членов команды «Рафаила» до освобождения дожили лишь 70.

Шигин справедливо уточняет,что сдай Стройников «Рафаил» после боя, расстреляв боезапас, никто бы к нему претензий не предъявлял. Такая капитуляция считалась почётной, а потери скорее всего были бы меньше. И приводит пример: линейный корабль «Владислав»в Готландском сражении сдался именно в такой ситуации, но потерял недве трети команды, а только треть. Никого из сдавшихся не наказали, многих наоборот наградили. Стройников поступил иначе и потому его лишили чинов и дворянства, сперва отправив в арестантские роты, а затем разжаловав в матросы. Кораблей с названием «Рафаил» в русском флоте с тех пор не служило.

Тем не менее, Крапивин из кожи вон лез, чтобы оправдать проштрафившегося капитана, переписал его биографию и сделал священником, героически погибшим в Крымскую войну при обороне деревни Плахта на Белом море. Потом вторично воспел в романе «Бриг „Артемида“». Зато капитанов «Орфея» и «Штандарта» писатель устами своих персонажей оклеветал, изобразив трусами.

На самом деле в их задачу входило сообщить командованию о местоположении турецкого флота, и потому корабли уходили разными маршрутами. Самый тихоходный «Меркурий» отважно прорвался с боем, но никаких претензий к товарищам его команда не предъявляла: на то и разведчики, чтобы мчаться к своим с добытой информацией. Эпилог же о принятии Стройниковым сана и его смерти — чистая выдумка. Жители деревни Пушлахта, переименованной Крапивиным в Плахту, действительно дали отпор английскому десанту, но потерь не понесли. Остался жив и настоятель местной церкви иерей Пётр Дмитриев.

В 1990-е годы когда был написан «Бронзовый мальчик» оправдание, то генерала Власова, то гетмана Мазепы, то разведчиков-перебежчиков типа Гордиевского, Пеньковского и Резуна стало модным, и Крапивин в очередной раз попал в струю. В этом смысле его талант не только не уступал литературному, но пожалуй и превосходил.

Чтобы показать мерзость российских военных в Чечне, Крапивин всячески обеляет их врагов. Формально в повести «Лужайка, где пляшут скворечники» написанной после 1-й Чеченской войны, в 1999 году действие происходят, возможно, и не в нашей реальности. Однако военные носят русские имена, воюют с горцами, верующими в Аллаха, так что всё ясно. Открыто же писать боязно: главгерой, защищая горских детишек, мочит сослуживцев. Сын Крапивина, Алексей, вспоминает:

«Помню, жуткий по накалу спор касаемо безгрешности детей. Четверо солдат поймали мальчишек, бросивших в них гранату, и собирались казнить жуткой смертью (Птичка одного звали). Несмотря на то, что граната не взорвалась. Я настаивал, что граната должна была взорваться. Отец — ни в какую. Детей должны были казнить исключительно из садистских побуждений. Я говорил: а какая разница? Эти дети тоже военные. Почему надо делать их ягнятами? «Садистские побуждения» никуда бы не делись все равно! Он обещал подумать. Думал сутки. Потом позвал: «Нет, даже если ты прав, я так не могу»

Когда речь шла о русских малолетних гопниках, Владислав Петрович вполне себе мог. Например, в «Белом шарике матроса Вильсона» таковые пытают трогательного Стасика и оставляют умирать под завалом, а он орёт «Фашисты! Энкавэдэшники проклятые!» (1989 год – уже время клеймить кровавую гэбню!). Но это русские, а горцы благородные! Когда же кто-то пишет наоборот, Крапивин возмущён и обличает.Только осторожненько, как и в случае с Ульманом, меняя фамилии. Типа патриотический фантаст Олег Верещагин, выведен в книги «Тополята» под именем Нефеда Минищукина, творящего вот такое:

«Речь шла о четверых восьмиклассниках и пятикласснике, которые отдыхали в летнем военизированном лагере «Воевода». Однажды в походе они отстали от группы, и во время грозы неведомая сила перенесла их то ли в другое пространство, то ли на чужую планету… Населяли планету злобные негритянские племена, жёлтые коварные расы и потомки ящероподобных пришельцев. Лишь временами встречались кучки робких белокожих аборигенов, в которых чудилось что-то полупотерянное славянское. От них юным гостям из нашего мира стало известно, что далеко – в землях у полноводного Днепруса – живут светловолосые и голубоглазые люди, более многочисленные, чем здесь, на юге. Это были остатки некогда могучей цивилизации. И сразу стало ясно, что должны сделать пятеро юных героев: пересечь многие реки и горные хребты Северного полушария, добраться до тех племен, разбудить в них прежний гордый дух и память об истинной вере и дать толчок для возрождения славянского мира»

Всё верно. Подобную смешную хрень Верещагин и пишет. Однако старшему коллеге мало:

«– Брат Нефед, мне вот что не понравилось в вашей повести. Как Виктор застрелил в избе троих парней. Прямо на глазах у матери. Мозги раскидало по стенам, прямо жуть берёт…

Нефед покивал:

– Для того и написано, чтобы жуть брала. Чтобы читатель понял, какое оно нелёгкое, воинское дело… Только жуть – это на полчаса… А если бы он их не кончил, сорвался бы поход и, глядишь, иной стала бы судьба славянского мира…

– Всё равно… Мать-то что испытала при этом…

– Она так или иначе была на последнем издыхании. А на весах оказалась вся миссия. Наш герой это понимал»

Эпизод из верещагинской «Воли павших» перевран. Ни о какой миссии в нём речи нет. Едва провалившись в иной мир, и ещё не понимая, как он устроен, персонаж попал в избушку к троим людоедам. Которые под хихиканье мамы-старушки объявили, что сперва сделают гостя общей женой, а потом сожрут.

«– Мы тут прячемся уже месяц. Мы истосковались по хорошей еде и женщинам… Правда, вчера нам повезло, но надолго этого не хватит. А ты очень красивый. И молоденький – не надо закрывать глаза, чтобы представить себе, что ты девка. Я даю слово – если ты нас ублажишь как следует, то в ближайшие дни мы обойдемся прошлой добычей»

Вот и пришлось пристрелить, хотя маманя обиделась и в итоге с горя померла.

« – Ты убил моих детей!

– Они хотели меня изнасиловать, а потом зарезать, как свинью, и съесть. – Олег сплюнул. – На что ты жалуешься, идиотка?! Я должен был дать им с собой расправиться?!

– Да! Должен был! Должен! – Старуха била кулаками в пол, головной убор слетел, седые пряди мотались вокруг её страшного лица. – Они были добрые! Добрые! Добрые – мои дети, мои сыно…

Она внезапно вскинулась, перекосила рот и без единого звука кучей тряпья повалилась на пол. Теперь уже настоящей кучей тряпья – совершенно безжизненной»

Крапивин эту мелочь пропускает. Верещагин, не имеет отношения ни к Кремлю, ни к Госдепу, ни к чеченским боевикам, значит про него можно писать всё, что угодно.