Кирилл Еськов -- о науке
Наука как «уходящая натура»?
«Знание — Сила» октябрь 2010
В конце прошлого, 2009-го, года в СМИ и Интернете бушевал громкий скандал, с ходу нареченный «Климатгейтом»: неизвестные хакеры (якобы) взломали и выложили в Сеть конфиденциальную (хотя и вполне служебную) переписку ученых-климатологов из Университета Восточной Англии, являющихся по совместительству экспертами «по глобальным изменениям климата» различных международных организаций (вроде ООНовской IPCC). «Внутренняя кухня» научного сообщества, выложенная на всеобщее обозрение, оказалась довольно неприглядной: редакционная и грантовая политика, четко ориентированная на недопущение публикации любых взглядов, противоречащих гипотезе «антропогенного глобального потепления (АГП)»; «трюки» со статистикой, позволяющие представить результаты в более выгодной для грантодателей форме; когда же по ходу дела выяснилось, что Университет уничтожил огромный, за много десятилетий, массив первичных данных по метеонаблюдениям, и ныне они существуют лишь в «обсчитанном» виде, последовали оргвыводы в виде отставок (не вполне добровольных).
Следя за сетевыми дискуссиями по «Климатгейту», я сделал любопытное наблюдение: люди, профессионально связанные с наукой, в массе своей оценивали ситуацию заметно сдержаннее, чем «дилетанты» (причем вне зависимости от своего личного отношения к АГП as is). Не отрицая того, что деятельность тех климатологов этически небезупречна (скажем так…), ученые обращали внимание на то, что прямого криминала — того, за что следует «гнать из профессии» — в их действиях все ж таки не было. До подтасовки результатов измерений дело там, слава богу, не доходило, статистические «трюки» фактически касаются лишь формы представления результатов (это позволило, например, «заровнять» на графиках очень досаждающий популяризаторам АГП т. н. средневековый температурный оптимум, который в отчетах IPCC в 90-х годах был, а нынче вдруг куда-то испарился — хотя никаких новых фактов тут, вроде бы, не добавилось), ну, а что до редакционных и грантовых интриг — так «все леди делают это»… И уж конечно, профессионалы дружно поиздевались над самой идеей «Всемирного заговора климатологов»: «Те, кто полагает возможным «заговор ученых», просто не имеют представления о законах функционирования этого гадюшника, именуемого научным сообществом. Да ни один ученый ни при каких обстоятельствах не упустит случая вытащить из шкафа чужие скелеты и сделать себе на этом имя!»
Будучи солидарен с коллегами по всем этим позициям, я хотел бы, однако, обратить их внимание вот на что. Представления о том, как дóлжно и как недóлжно вести себя ученому, оказались существенно разными внутри научного сообщества и вне его. При этом дилетанты, парадоксальным образом, склонны априорно наделять любого ученого — просто по факту его принадлежности к определенной профессиональной среде! — рядом моральных добродетелей; ну и, соответственно, гневаться, не обнаружив тех добродетелей в конкретном климатологе (или там — макроэкономисте). Иными словами, окружающие (пока!) думают о научном сообществе лучше, чем сами ученые; собственно говоря, это и называется — моральный авторитет. Авторитет, от которого сами ученые норовят, похоже, откосить всеми доступными им способами…
Ну ладно — мы помним бессмертную фразу Томаса Гоббса «Если бы геометрические аксиомы задевали интересы людей, они бы опровергались». Климатология, волею случая, политизирована нынче не хуже иных гуманитарных («противоестественных») наук, медики частенько испытывают бешеное коммерческое давление фармацевтических корпораций — в этих условиях сохранять статус независимого эксперта (а только за этим наука как социальный институт и нужна человечеству) и вправду затруднительно. Давайте тогда посмотрим, как обстоят с этим дела в какой-нибудь тихой, далекой от всех этих треволнений естественной науке — ну, например, в моей родной палеонтологии…
Не так давно СМИ тиражировали (как это нынче принято) сенсационную новость: американские ученые доказали теплокровность динозавров! Изредка случается, что фоссилизируются (превращаются в ископаемые) не только кости и панцири, но и мягкие ткани животных. Так вот, найдено окаменелое сердце динозавра, и оно оказалось четырехкамерным, как у птицы; следовательно, динозавры тоже были теплокровными…
Ну, во-первых, динозавры относятся к подклассу архозавров, к которому принадлежат, помимо них, современные крокодилы и предки птиц; у всех современных архозавров сердце четырехкамерное, так что в четырехкамерности сердца динозавров никто, собственно, и не сомневался с XIX века. Во-вторых, из четырехкамерности сердца никак не следует теплокровность: у нынешних, вполне холоднокровных, крокодилов-то сердце как раз четырехкамерное… То есть — понять, что означенное сообщение является фэйком (притомчто динозавры, возможно, и вправду были теплокровными!) можно даже не обладая знаниями сверх учебника по зоологии для 7-го класса средней общеобразовательной школы.
Между тем, автором «открытия» значится вполне вроде бы уважаемый палеонтолог. Интересуюсь у коллег, кто «в теме»: они там, что, с ума посходили? Да нет, отвечают, всё в порядке: просто у них там штат новый музей построил, ну, а тот как раз и получил позишен, директор. Теперь срочно надо показать налогоплательщикам, что их деньги потрачены не зря, вот и пиарят эту фигню, хотя все вокруг всё, естественно, понимают. Ну а перед коллегами-то как, не стыдно? — Да ладно, дело житейское, как говорится: «Умный не скажет, дурак не поймет»…
Или вот — нашли в Китае «самое раннее цветковое растение». Ну самое ли оно раннее — это большой вопрос, но материал, безусловно, очень интересный и вполне заслуживает публикации в «Science». И вот идет туда статья, за авторством кучи китайцев — хозяев материала, плюс ведущий мировой специалист по ранним цветковым (который, собственно, всю реальную работу и делал); логично. А вот дальше возникает проблема. Цветковые, как известно, произошли в начале мелового периода, и все попытки найти их в домеловых слоях окончились ничем; китайцам же очень хочется, чтоб их находка была гарантированно «древнейшей» — и они объявляют ее юрской. Делается это так.
Стандартная стратиграфическая шкала основана на морских фаунах, и «привязать» к ней континентальные отложения (в которых находят растения и насекомых) вообще непростая задача. Местонахождение, в котором были найдены те китайские цветки, не имеет ни морских прослоев, ни включений вулканического пепла (которые позволили бы определить его абсолютный возраст радиоизотопным методом), так что точный его возраст неизвестен (хотя косвенные признаки свидетельствуют: мел, и даже не самый ранний). Но рядом есть еще одно местонахождение, со сходной, видимо одновозрастной, фауной, в котором найдены еще и динозавры; а динозавры те сходны с английскими, из отложений вельда. Вельд — это поздняя юра, так что и наши цветки — тоже юрские.
В принципе, такая процедура датировки, хотя и с натяжками, корректна… Если бы не одно «но»: английский вельд — это как раз не юра, а точно мел! Те отложения имеют пограничный возраст, но вопрос об их датировке считается закрытым уже лет 40. Не знать о настоящем возрасте того классического английского разреза не мог ни главный соавтор статьи (возможно, проходивший там студенческую практику по геологии), ни рецензенты «Science». И тем не менее — решили не перечить китайским соавторам, которым хочется «удревнить» находку (там, в Китае, это государственно-пропагандистская политика): «Ну, да, правильно, иначе китайцы вообще лишат доступа к своим материалам, а они у них и вправду хороши. Китайцы требуют, чтоб это была "юра" — вынь да положь, так что ж ему теперь — снимать свое имя из им же на 90 % сделанной работы?..» Дальше, естественно, сообщение о «юрских цветках» уходит в автономное плавание, а о том, каким способом получена та датировка, никто дальше не вспоминает.
Если называть вещи своими именами, речь тут идет о вполне сознательном подлоге. Масштабы того подлога и степень его «общественной опасности» — дело десятое, важно же то, что он разрушает самую основу, на которой стоит европейская наука: научный результат объективен и не может зависеть от привходящих обстоятельств. Так вот, берусь утверждать: лет 20-30 назад подобное поведение рецензентов «Science» (да и всех прочих персонажей описываемых историй) было абсолютно непредставимо. И то, что нынешнее научное сообщество находит подобный modus operandi — ну, не похвальным, конечно, но, в общем-то, извинительным, пугает меня куда сильнее, чем заметный рост прямого «научного криминала», вроде фальсификации экспериментальных данных или плагиата (http://en.wikipedia.org/wiki/Scientific_misconduct#Cases_of_alleged_scientific_misconduct_and_related_incidents) — при том, что это тоже несомненные яблочки с той же яблоньки.
И на этом месте впору задать себе вопрос: а, почему, собственно, должно быть иначе? Если присмотреться к до сих пор остающемуся для нас идеалом научному сообществу «славных шестидесятых», воспетому хоть в производственных романах (вроде Куваевской «Территории» или «Девяти дней одного года»), хоть в научной фантастике («Понедельник начинается в субботу» или его американский аналог — «Заповедник гоблинов»), мы увидим, что отношения в нем весьма отличались от общепринятых в ХХ веке (что, собственно, и делало науку столь привлекательной для нонконформистов). Сообщество не предлагало своим членам работу, соблазняя их карьерой, а требовало от них служения; взаимные обязательства же начальника и подчиненного представляли собой не столько наём, сколько вассалитет (а на некоторых стадиях — ученичество). Парадоксальным образом, научное сообщество, представляющее собой «передовой отряд» новой, возникшей в эпоху Просвещения, буржуазной цивилизации, само-то по себе оставалось структурой чисто средневековой — на манер монастыря или рыцарского ордена! Со всеми приличествующими Средневековью представлениями о личной и сословной чести и о «слове джентльмена».
Так вот, именно эта наука, похоже, и заканчивает свое существование буквально на наших глазах: рано или поздно это должно было случиться — удивляться, скорее, следует тому, что сообщество, возникшее на столь архаичной основе, протянуло так долго. Когда основой отношений являются честь и слово — это всё, конечно, очень бла-ародно, но это благолепие неизбежно закончится в тот самый миг, когда заметная (даже не бóльшая!) часть сообщества догадается вести себя в соответствии с классическим анекдотом: «Он говорит — очко! Я ему — покажь! А он мне — но мы же джентльмены! И тут мне, Петька, такая карта поперла…» Кошмар в том, что процесс деградации идет с положительной обратной связью и неостановим — как это хорошо показано в теории игр на моделях с альтруистическим и эгоистическими стратегиями в малых группах… Впрочем, даже если не брать в расчет такого рода крайности — странно, согласитесь, требовать какого-то служения от выпускника современного болонизированного университета, честно купившего в том образовательном супермаркете потребную для карьеры толику «образовательных услуг».
…И что ж теперь дальше с наукой-то будет?! Да ничего особенного; не пропадет — «Даже и не надейтесь». Перейдет на чисто буржуазные рельсы — как перешли уже все прочие социальные институты мира, от сельскохозяйственного производства до армии и церкви. Выработает иные механизмы внутреннего контроля — судебные, надо думать (вроде как медицина — где раньше никто тоже не мог и помыслить о таком бреде, как судебный иск пациента к врачу). Мне (как и множеству моих коллег) этот «прекрасный новый мир» не очень-то по вкусу — ну так и ремесленным гильдиям в свое время не шибко нравился переход к серийному производству, а господам офицерам, ведущим свой род от Зигфридов и Роландов — к массовым призывным армиям.
А одним из величайших произведений русской классики я нынче полагаю «Вишневый сад». Раньше как-то недооценивал, да…
От чего вымерли динозавры?
Вводная:
Весной 2021 года многоуважаемая газета научного сообщества "Троицкий вариант" устроила на своих страницах, аж в двух номерах, полемику о причинах вымирания динозавров между профильными специалистами, биологами и геологами -- прямо как в доброй-старой викторианской Англии:
"От чего вымерли динозавры?" -- ТрВ № 324 /09.03.2021
"От чего вымерли динозавры-2" -- ТрВ № 325 /23.03.2021
Схема была такая: четверо участников -- двое катастрофистов (один за астероидную гипотезу, второй -- за вулканическую) и двое "палеоэкологов" (вымирания -- результат эволюционных перестроек внутри самой биосферы); я, понятное дело, был был во второй команде.
Полемика шла в три этапа: 1) сначала каждый из участников излагал свою позицию; 2) потом модераторы (от редакции) задавали уточняющие вопросы; 3) и, наконец, каждый давал некоторое резюме происшедшему.
Ваш покорный слуга имел сказать на сей предмет вот что:
======================
1) ПОЗИЦИЯ:
Кирилл Еськов, старший научный сотрудник Палеонтологического института РАН
Динозавры и задачка на «бассейн с двумя трубами»
Замечательный популяризатор науки, биолог по образованию, Борис Жуков в своей недавней книге «Дарвинизм в XXI веке» начинает главу «Современный катастрофизм. Падения и совпадения» так:
«Какой наглядный образ первым приходит в голову при слое «эволюция»? Если не большинство, то очень многие ответят: динозавры. Жили себе, жили… а потом прилетел астероид – и бабах!
Стоп.
А где тут, собственно, эволюция?»
Да, динозавры дожили до самого конца мелового периода, но не пережили Великого Вымирания на границе мела и кайнозоя (66 млн лет), которое сейчас принято связывать с падением гигантского астероида или с катастрофическим вулканизмом. Заметим, что вымирание то коснулось почти исключительно морских организмов (от планктона и аммонитов с белемнитами до плезиозавров и мозазавров), или хотя бы трофически связанных с морем (птерозавры). Динозавры же – едва ли не единственная наземная группа (отрядного ранга), пополнившая собою тот мартиролог.
На суше же не менее драматическая (хотя и не столь одномоментная) смена биоты произошла на 40 миллионов лет раньше, в середине мела (апт-альб). С точки зрения палеоботаника или палеоэнтомолога поздний мел – это уже фактически кайнозой, с мезозойскими реликтами (а на мел-кайнозойской границе не происходит ничего особо примечательного). Причиной той смены принято считать стремительную эскпансию цветковых, которые, безо всяких внешних катастроф, конкурентно вытеснили мезозойских голосеменных, полностью изменив структуру растительного покрова планеты (ну, например, возникла трава – жизненная форма, которую голосеменные «не умеют» образовывать в принципе, – а это понятно как влияет на регуляцию водной эрозии, характер стока во внутренние водоемы и сопутствующие геохимические циклы).
Тем не менее, динозавры успешно (хотя и не без потерь) пережили ту среднемеловую «perestroik’у» наземных сообществ, а вымерли точно на мел-кайнозойской границе. И неудивительно, что мысль: «Совпадение? – Не думаю!» (с) посещает исследователей постоянно.
Самый напрашивающийся тут путь – вписать динозавров некий общий контекст: сравнить динамику их разнообразия с тем, как ведут себя в моменты массовых вымираний другие крупные наземные группы. Весьма интересные в этом плане данные накопились за последнее время по Великому пермотриасовому вымиранию (252 млн лет) на границе палеозоя к мезозоя (даже более масштабному, чем мел-кайнозойское).
Некоторое время назад один из ведущих неокатастрофистов Майкл Бентон из Бристольского университета опубликовал монографию о пермотриасовом вымирании под не вполне академическим заголовком «Когда жизнь почти умерла: величайшее массовое вымирание всех времен»*.
----------------------
* Benton M.J. (2005) When life nearly died: the greatest mass extinction of all time. Thames & Hudson.
----------------------
Александр Павлович Расницын же из московского Палеонтологического института откликнулся на нее полемической статьей под еще более задорным названием «Когда жизнь и не думала умирать»*.
----------------------
* Расницын А.П. (2012) Когда жизнь и не думала умирать. – Природа № 9. С. 39-48
----------------------
В ней он обобщил многолетние результаты изучения ископаемых насекомых в окрестностях пермотриасовой границы (а видов насекомых, напомним, в разы больше, чем всех животных вместе взятых, так что экстраполировать их динамику на поведение наземной биоты в целом – куда логичнее).
Так вот, оказалось, что падение разнообразия насекомых на рубеже перми и триаса имеет место, но оно и близко не тянет на «массовое вымирание» (вишенка на торт: как раз в эпицентре того катастрофического вулканизма, на Среднесибирском плоскогорье, с ископаемыми энтомофаунами на той границе – не происходит вообще ничего!). При этом речь идет об очень растянутом во времени (т.е. не-катастрофическом) процессе, начавшемся за несколько десятков миллионов лет до стремительного и обвального вымирания в морях (в точности как и в мелу!). Самое же интересное – это механизм уменьшения биоразнообразия.
«Интенсивность исчезновения насекомых в средней-верхней перми, в разгар Великого вымирания, застывает на одном уровне. Но при этом резко снижается появление новых семейств. Получается, что снижение разнообразия происходит не за счет роста вымирания, а за счет снижения скорости возникновения новых семейств [выделено мною – К.Е.], и именно этот параметр определяет всю динамику разнообразия у насекомых. То есть вымирание, зависящее главным образом от внешних факторов — вулканизма, траппов, астероидов — на больших и самых интересных интервалах времени оказывается величиной постоянной, а варьируется динамика появления, которая в очень большой степени определяется внутренними свойствами организмов и процессами, идущими в биосфере. Это совершенно иная идеология!» – заключает Расницын.
Помните школьные арифметические задачки про бассейн с двумя трубами? Когда бассейн начинает мелеть, человек (первым делом, по умолчанию) склонен предполагать, что «из него стало интенсивнее вытекать» – а это может быть и вовсе не так.Общее биоразнообразие («наполненность бассейна») определяется балансом между темпами видообразования («труба, по которой втекает») и вымирания («труба, по которой вытекает»). И оказывается, что наш пермский бассейн стал пустеть не потому, что из него небывало мощно вытекало (астероид пробил дыру в стенке…), а потому что некие экологические процессы задолго до того прикрутили вентиль на входной трубе. А темпы именно вымирания насекомых на пике кризиса были, оказывается, почти обычными для всей поздней перми…
Так вот, возвращаясь от пермских насекомых к меловым динозаврам. В 2016 году их изучили по сходной методике (рассчитывая для каждого временнОго интервала отдельно темпы вымирания и темпы видообразования) и заключили: «Упадок динозавров длился десятки миллионов лет до их окончательного вымирания»*.
------------------------
*Sakamoto, M., Benton, M. J. & Venditti, C. (2016) Dinosaurs in decline tens of millions of years before their final extinction. -- Proc. Nat. Acad. Sci. USA 113, 5036–5040.
------------------------
Обратите внимание: независимо полученные выводы московских палеоэнтомологов и бристольских палеогерпетологов (что дело не в вымирании как таковом, а в непоявлении новых форм на замену естественно выбывающим) совпадают едва ли не дословно: «We find overwhelmingsupport for a long-term decline across all dinosaurs and within all three dinosaurian subclades, Ornithischia, Sauropodomorpha and Theropoda, where speciation rate slowed down through time and was ultimately exceeded by extinction rate tens of millions of years before the K-Pg boundary». И еще любопытная деталь: один из членов этой бристольской команды – Майкл Бентон, тот самый; то есть на уровне глобальных обобщений он – неокатастрофист, а вот когда дело касается его собственной группы (специалист-то он как раз по динозаврам), он – за вполне себе эволюционные сценарии (тут – ехидный смайлик)...
Собственно говоря, эта работа 2016 года просто повторяет, на новом уровне, выводы, например, Роберта Кэррола (по чьей книге все мы и изучали палеонтологию позвоночных)*:
------------------------
* Carroll Robert L. (1988) VERTEBRATE PALEONTOLOGY AND EVOLUTION. W. H. Freeman and. Company, New York. xiv + 698 pp
------------------------
да, динозавры вымирали на протяжении всего позднего мела с более или менее постоянной скоростью, разнообразие их падало, и в терминальном мелу (маастрихтский век), когда вымерли последние 7 родов, темпы именно вымирания ничем не выделялись…
Но не так всё просто. Эту красивую картинку «постепенного угасания» динозавров изрядно портит возникший – ни с того, ни с сего – в конце мела, перед самым вымиранием группы (кампан-маастрихт) резкий подъем ее разнообразия в Северной Америке, в Скалистых горах. Правда, многие исследователи, с той или иной степенью уверенности, расценивают «кампан-маастрихтский пик» как артефакт. Тут смешивается как «человеческий фактор» (множество описанных оттуда «видов» динозавров, как выясняется при внимательном рассмотрении, на самом деле представляют собою лишь детенышей различного возраста и половые морфы давно известных видов*), так и объективно уникальное разнообразие тамошних условий захоронения.Как тут быть?
----------------------------
*Напр.: Scannella, J. B. & Horner, J. R. (2010) Torosaurus Marsh, 1891, is Triceratops Marsh, 1889 (Ceratopsidae: Chasmosaurinae): synonymy through ontogeny. – J. Vert. Paleontol. 30, 1157–1168.
----------------------------
Палеоэнтомологи тоже сталкиваются с проблемой таких «аномальных фаун». Сравнивая кривые разнообразия насекомых и морских организмов, Расницын замечает: «…Бросающееся в глаза отличие — резкий скачок разнообразия [насекомых] в эоцене — тем более не должно учитываться. Этот скачок обусловлен ростом не исходного разнообразия, а изученности ископаемых насекомых, поскольку поздним эоценом датирована хорошо изученная и потому огромная фауна балтийского янтаря. Если бы ее не было, предшествующая часть кривой шла бы круче, т.е. сближалась бы с кривой для морских животных постепенно, а не скачком». Вероятно, такого рода «нормирование» следует вводить и для фаун, подобных динозаврам терминального мела Америки.
Итак, общее резюме: эволюционные процессы на суше и в море идут, похоже, существенно по-разному, и наземная биота вообще не слишком склонна к массовым одномоментным вымираниям.
А как же астероид и вулканизм? Каково их место в этой картине?
Тут, как кажется, уместна вот какая аналогия.Представьте себе, что большая международная группа авторитетнейших историков выпустила фундаментальную и абсолютно объективную монографию, посвященную Сараевскому выстрелу, и теперь мы знаем об этом эпизоде – абсолютно всё (был ли Гаврила Принцип фанатиком-одиночкой или участником заговора, подставляли ли эрцгерцога Фердинанда свои, какую роль в этом сыграли разведслужбы Великих держав и тэ пэ).
Важно ли это для картины начального этапа Первой мировой войны? – очень.
Приближает ли это нас к пониманию причин той войны? – ни на шаг.
================================================
2) ВОПРОСЫ ТрВ:
Выводы о динамике разнообразия меловых динозавров Сакамото с соавторами (цитируемые К. Еськовым) и Брусатти с соавторами (упоминаемые А. Журавлевым) резко противоречат друг другу. Как это противоречие оценивают в сообществе палеонтологов? Каковы аргументы сторон в этой полемике?
Отвечает -- Кирилл Еськов, старший научный сотрудник Палеонтологического института РАН
На наблюдателя, далекого от палеонтологии, эта ситуация должна производить странное впечатление: «Ну ладно, расхождения в выводах – нормальное дело в науке. Но факты-то, факты! Вы там что, не способны подсчитать в столбик, сколько у вас видов динозавров в каждом подразделении мелового периода??» Так вот – всё не так просто…
Брусатти с соавторами совершенно верно определяют суть проблемы: «Несмотря на 30 лет интенсивных исследований, остается фундаментальный вопрос: были ли динозавры подвержены долговременному упадку до интенсивного вулканизма и Чиксулубского импакта в конце мела, или эти форс-мажорные обстоятельства Земной истории погубили динозавров во время их расцвета (когда их глобальное биоразнообразие было стабильным или даже возрастало)?»*
-------------------------
*Brusatte S. L., Butler R. J., Prieto-Márquez A. & Norell M. A. (2012) Dinosaur morphological diversity and the end-Cretaceous extinction. -- Nature Communications nature communications | 3:804 | DOI: 10.1038/ncomms1815 |
-------------------------
Далее они перечисляют возникающие тут трудности, как объективные (подсчеты разнообразия базируются на сильно различающихся выборках, а геологическая ситуация на западе Америки действительно уникальна), так и субъективные, завязанные на «человеческий фактор» (например, все многочисленные рода и виды тираннозаврид, что азартно понаописывали из знаменитой формаци Хелл-Крик, оказались на поверку одним и тем же старым-добрым Ти-Рексом)*, и констатируют:
----------------------------
*Carr, T. D. & Williamson, T. E. (2004) Diversity of late Maastrichtian Tyrannosauridae (Dinosauria: Theropoda) from western North America. -- Zool. J. Linn. Soc. 142, 479–523.
----------------------------
«Попытки корректировать на этой основе подсчеты разнообразия [динозавров] в терминальном мелу дают противоречащие друг другу результаты».
Тем не менее, Брусатти с соавторами находят, что трудности эти можно обойти (например, изучив динамику не таксономического, а морфологического разнообразия, т.е. «жизненных форм»), а данные из других частей света (сами по себе гораздо более скудные и фрагментарные) в общем не противоречат Североамериканской картине.
Оппоненты им возражают: «Хотя в середине мела очевиден бурный рост разнообразия динозавров, совпадающий с появлением новых групп (таких как неоцератопсы, анкилозавриды, гадротарзиды и пахицелозавры), результаты первого количественного изучения диверсификации, примененные к новому супердереву [объединенная дендрограмма] динозавров, показали, что взрыв разнообразия динозавров в последние 18 млн лет мелового периода является артефактом выборки [sampling artefact]»*.
-------------------------------------
*Lloyd G. T., Davis K. E., Pisani D., Tarver J. E., Ruta M., Sakamoto M., Hone D. W. E., Jennings R. and Benton M. J. (2008). Dinosaurs and the Cretaceous Terrestrial Revolution. – Proc. Roy Soc., B, 275, 2483–2490.
-------------------------------------
По сути дела, именно к этому всё и сводится: реален ли (и глобален ли) пик разнообразия динозавров, отмеченный в терминальном мелу Северной Америки (и который пытаются экстраполировать на весь остальной мир), или это – локальный артефакт?
Для иллюстрации обратимся опять к ископаемым насекомым. Вот, есть эоценовый балтийский янтарь с содержащимися в нем инклюзами. Их коллекционируют и изучают больше двух веков, описали оттуда уже около 3,5 тысяч видов (пожалуй, ни одна современная тропическая энтомофауна не может похвастаться такой степенью изученности…), но сюрпризы всё равно продолжаются (напр., открытие в 2001 нового отряда насекомых, Mantophasmatodea – с находкой через год его современных представителей в Южной Африке).Плюс 1200 видов, описанных из миоценового доминиканского янтаря, плюс 1800 видов из среднемелового бирманского (причем регулярное изучение бирмита началось лишь в последние пару десятков лет, число описанных оттуда видов прирастает по нескольку сотен в год, и никаким даже «выходом на плато» там пока и не пахнет).
Так вот, общее число видов ископаемых насекомых, описанных за полтораста лет из сотен местонахождений по всему миру, с карбона по четвертичный период – около 10 тысяч (NB: разумеется, описана лишь часть собранного там материала – остальное просто определено до уровня более крупных таксонов). Итого – больше половины из этого выявленного биоразнообразия приходятся на 3 (прописью: три) янтарных фауны. Обычные же, «каменные», местонахождения насекомых (отпечатки в осадочных породах) – это, как правило, десятки видов (описанных!..), а даже богатейшие и интенсивно изучаемые (такие, как бразильская Сантана, китайское Даохугоу, наши Каратау и Байса) – первые сотни.
И если на итоговую кривую биоразнообразия (построенную, разумеется, по тем самым сотням «каменных» местонахождений) наложить эти «янтарные» фауны (т.е. просто механически приплюсовать соответствующие тысячи видов к соответствующим временнЫм интервалам), мы получим совершенно искаженную картину истории насекомых. Картину, кстати, весьма забавную – если дать волю воображению.
Перед нами будут три пика разнообразия: самый высокий в середине мела (альб-сеноманский бирмит, без сомнения, обгонит по числу видов балтийский янтарь в уже в ближайшие лет 10-15), пониже – в эоцене, и следующий – в миоцене. Из этой картины совершенно ясно, что эволюцию насекомых полностью определяет температурный фактор: расцвет группы приходится на середину мела (на всякий случай: в реальности-то это как раз прямо сразу за альбским максимум некомпенсированного вымирания насекомых по ходу среднемелового кризиса…), т.е. на пик мезозойской термоэры; затем следует упадок в конце мела – начале палеогена (связанный с маастрихтским похолоданием, перешедшим в «астероидную зиму»); затем начинается потепление, и группа переживает второй расцвет, во время эоценового климатического оптимума; затем следует новый упадок (результат олигоценового похолодания), новый подъем (последний, миоценовый, климатический оптимум), а затем окончательный, длящийся по четвертичный период, упадок (криоэра и венчающее ее оледенение)… Нынешнее состояние класса насекомых эту реконструкцию, правда, опровергает напрочь – «но зато как красиво!»
А теперь представьте себе, что богатую янтарную фауну из тогдашнего тропического пояса открыли не в среднем мелу (как бирмит), а в терминальном. Вот вам и будет «грандиозное вымирание насекомых на мел-кайнозойской границе»! «Арефакт, как и было сказано»…
Так вот, возвращаясь к динозаврам. Похоже на то, что Хелл-Крик и связанный с ним комплекс местонахождений терминального мела Северной Америки – это как раз такой вот динозавровый «балтийский янтарь». Там действительно имеется огромный объем вскрытых костеносных осадочных толщ с различными условиями формирования, которые интенсивно изучаются более века. Неудивительно, что места эти стали настоящей «Меккой палеонтологов», привлекаемых туда успехами предшественников; в итоге собранный там материал постоянно прирастает, а в руки исследователей попадают и весьма редкие формы, обычно ускользающие от внимания коллекторов – известный эффект, «система с положительной обратной связью».
Ясно, что встраивая эти данные в общую картину глобальной динамики разнообразия динозавров, их следует неким образом нормировать – но уж тут подавать конкретные советы с нашей, палеоэнтомологической, колокольни было бы несколько самонадеянно…
======================================
3) РЕЗЮМЕ:
Кирилл Еськов, старший научный сотрудник Палеонтологического института РАН
О соблазне простых решений
Главное, пожалуй, впечатление от всех дискуссий между «катастрофистами» и «палеоэкологами» (назовём их так…) – что люди вообще склонны искать максимально простые объяснения для заведомо очень сложных явлений; неизменно поминая при этом всуе Бритву Оккама.
«Всуе» – поскольку Бритва та работает в рамках разных научных парадигм по-разному. «Катастрофисты» отсекают ею вообще все факторы, кроме сочтенного ими решающим (отсюда и странно смотрящаяся со стороны полемика «Чиксулубский астероид или Деканские траппы?Или – или»). «Палеоэкологи» же рассматривают биосферу как высокоустойчивый к любым внешним воздействиям гомеостат; поэтому для них «простейшими из возможных объяснений» будут те, что оперируют лишь «естественными», внутрибиосферными, процессами – а внешним воздействиям (даже катастрофическим) они отводят роль в лучшем случае «последней соломинки, ломающей спину верблюда».
Надо заметить, что «соблазну простых решений» подвержены и многие сторонники «эволюционных сценариев». Одни из них будут скрупулезно анализировать механизмы и последствия меловой «ангиоспермизации», т.е. радикальной перестройки растительного покрова планеты в следствии экспансии покрытосеменных*, в том числе и процессы в сообществе наземных позвоночных – примерно так.
---------------------------
* Пономаренко А. Г. (1998) Палеобиология ангиоспермизации. – Палеонтологический журнал, 1998, № 4, с. 3-10.
------------------------
В это время настоящие (териевые) млекопитающие вытесняют архаичных прототериев; у териев гораздо выше уровень базового обмена, и это позволяет им освоить потребление относительно низкокалорийных растительных кормов в малом размерном классе (в крупном размерном классе, у динозавров, фитофагия возможна за счет т.н. «инерциальной теплокровности»); пищевая база малого размерного класса расширяется за этот счет колоссально; в этом растущем и диверсифицирующемся сообществе появляются и собственные, маммальные, хищники; хищники те неизбежно вступают в конкуренцию (в пределах малого размерного класса) с детенышами динозавров; перераспределение экологических ниш в сообществе ведет к… etc.
А другие из всех этих сложных эволюционных цепочек, с кучей обратных связей, просто выдернут одно-единственное звено (недавнее открытие в мелу достаточно крупных – длиною до 1 м и весом до 10-12 кг – хищных млекопитающих, с остатками детенышей динозавров в желудке*) и объявят: «Так мы же еще в середине XX века писали, что динозавры вымерли оттого, что всех их детенышей поели появившиеся млекопитающие! Только доказательств тогда не было – а теперь есть, прямее некуда!»
--------------------------
* Yaoming Hu, Jin Meng, Yuanqing Wang, Chuankui Li. (2005). Large Mesozoic mammals fed on young dinosaurs // Nature, Vol. 433, no. 7022, pp. 149—152.
--------------------------
Или вот стремительные, обвальные вымирания в морях, вроде пермо-триасового и мел-палеогенового (на суше, напомним, всё обстоит несколько иначе: «Когда жизнь и не думала умирать»). В свое время Хелен Таппан, специалист по истории морского фитопланктона, выдвинула остроумную гипотезу о связи этих морских вымираний с эволюцией растительного покрова суши*.
---------------------------
Tappan Helen (1986). Phytoplankton: below the salt at the global table. – Journal of Paleontology, Volume 60, Issue 3, pp. 545 – 554
---------------------------
Морская растительность существует за счет постоянного и однонаправленного потока биогенов (азота и фосфора прежде всего) с континентов. Масштабы его определяются интенсивностью эрозии на суше, а последняя в значительной мере регулируется наземной растительностью. Иными словами, при каждом заметном улучшении противоэрозионных свойств наземного растительного покрова морские растения (фитопланктон, прежде всего) сталкиваются с дефицитом биогенов. Это может вызвать вымирание фитопланктона, а оно – по цепочке – обвальное обрушение всей морской экосистемы.
А теперь берем все крупнейшие морские вымирания – ордовик-силурийское, позднедевонское (фран-фаменское), пермо-триасовое, мел-палеогеновое – и смотрим: что тому предшествовало в развитии растительного покрова суши? 1). Поздний ордовик – это само появление наземной растительности (первые споры с трехлучевой щелью, очень сходные со спорами мохообразных). 2). Средний девон – формирование в приводных местообитаниях лесной растительности (именно она стабилизировала береговую линию внутриконтинентальных водоемов, «отделив хлябь от тверди»: до того постоянных пресноводных водоемов, рек и озер, просто не существовало). 3). Поздняя пермь – появление засухоустойчивых голосеменных: растительность впервые выходит за пределы приводных местообитаний и начинает заселять водоразделы (о резком ослаблении неконтролируемого размыва водоразделов свидетельствует исчезновение нередких до той поры захоронений деревьев в стоячем положении, что происходило, как считается, в результате постоянных селей).4). Поздний мел – формирование растительного покрова с ведущей ролью цветковых (впервые возникает трава: образуемая ею дернина подавляет эрозию эффективнее всего, что было прежде)… Ну как – убедительно смотрится?
«Позвольте! – тут же возразят «палеоэкологам» их оппоненты.– ТАк подбирать подтверждающие совпадения – это же просто натягивание совы на глобус!» «Правда? – удивятся те. – А какую методологию мы должны взять себе за образец? На Земле постоянно что-то извергается, на нее – падает, а вокруг нее взрываются сверхновые. А потом берут кривую Раупа-Сепкоского, подбирают катаклизмы под «зазубрины» на ней (в идеале – подверстав это еще под «галактические года» и прочую астрологию) и постулируют причинно-следственную связь… Ну так наша, геохимическая, сова натягивается на этот глобус – уж точно не хуже всех ихних!»
Общее резюме: речь идет об очень сложных, многоступенчатых, процессах, порождающих целую сеть обратных связей (положительных и отрицательных), кумулятивных эффектов и тэ пэ. И попытки найти для них единое и простое, т.е. однофакторное, объяснение производят впечатление «поисков философского камня».
Про Глобальный Климатгейт (чтоб уж поставить точку)
https://afranius.livejournal.com/93360.html
2009-12-01
Намедни был я приглашен в программу Гордона – про Гринпис и Глобальное потепление с постигшим оное скоропостижным Климатгейтом. Я когда-то участвовал в его старых-добрых ночных посиделках у (когда пара-тройка ученых без лимита времени беседовала меж собой про умное – в виде черных силуэтов на красном круге); новая же программа Гордона, где политизированные фрики, рассевшись в кружок, принимаются на радость публике кидать друг в дружку пометом и банановой кожурой – не, это не для меня, звыняйте хлопцы. На что получил от хлопцев заверения, что теперь будет всё не так, что это совсем новая, третья уже, программа, интеллигентная и умная… – ну, я и купился. Первая половина передачи вылилась в совершенно базарный хай между зелеными (предводительствуемыми Митволем) и журналистами (одушевляемыми самим Гордоном); адекватные персоны не знали куда глаза девать от стыда за происходящее. Кончилось тем, что я тоже вышел «к барьеру» и, демонстративно пожав руку – через стол – давнему своему приятелю, WWFовцу Жене Шварцу, в довольно резкой форме известил Гордона, что полностью присоединяюсь к протестам _процессуального_противника_: меня, какбе, приглашали обсуждать глобальное потепление и «Климатгейт», а не зарплаты и откаты природоохранных функционеров и международных бюрократов... Гордон, как ни странно, внял: после перерыва перешел к жесткому модерированию, и в результате адекватным персонам (к коим я нескромно причисляю и себя) удалось с минимумом помех донести свою точку зрения до окружающих (и телезрителей Первого канала). На случай, если передача (она поставлена на конец декабря) в эфир не пойдет – сказал я примерно вот что.
Глобальное потепление as is есть факт, особых сомнений не вызывающий. Иное дело – его причины: здесь существует весьма широкий разброс мнений, и до «консенсуса» в научном сообществе далековато. Гипотеза об антропогенной природе глобального потепления (АГП), связывающая его с увеличением содержания СО2 в атмосфере – одна из. На всякий случай: гипотеза эта вполне научна (т.е. выдумана она отнюдь не международными бюрократами левых убеждений во главе с Гором), и ее разделяет множество ученых (отнюдь не только _британских_). Но!
Консенсус в научном сообществе – штука тонкая. Вон, Майкл Манн рисует компьютерную модель своей «клюшки», а статистик Эд Вегман (эксперт сенатской комиссии, на минуточку) доказывает, что все Манновские построения гроша ломаного не стоят. Кто прав? – я не спец по матстатистике и компьютерному моделированию, и судить не берусь. Среди климатологов (и особенно обслуживающих их мат-модельеров) АГП, как я понимаю, является вполне себе мэйнстримом; однако у этой гипотезы имеется ряд следствий, которые вполне проверяемы на палеонтологическом материале, и в результате этих проверок палеонтологи (опять-таки довольно единодушно) находят, что модель АГП основана на недопустимых упрощениях и неадекватна реальности. Мнение климатологов, вроде бы, должно иметь тут больший вес – но и солидарное мнение палеонтологов со счетов тоже не сбросишь, нес па? Эт сетера.
Тут важно то, что научное сообщество, с самого возникновения науки Нового времени, следует железному принципу: все разногласия должны решаться внутри, по установленным в сообществе процедурам. Обращаться в научном споре к внешнему арбитру (т.е. к обывателю) – это страшное западло, и случаи такие в истории науки, слава богу, довольно редки. Один из примеров у нас на памяти: когда в научном (исходно) споре лысенковцев и классических генетиков стороны начали апеллировать к Сами-Знаете-Кому; у лысенковцев (по понятным причинам) вышло лучше, кончилось – известно чем… Так вот, ситуация с АГП (которое поначалу было просто-напросто одной из климатологических гипотез) по сути не отличается ничем – кроме того, что его сторонники стали апеллировать не к всемогущему Вождю, а к Общественному Мнению. Дальше – предложение порождает спрос, и возникает саморазвивающаяся система с положительной обратной связью: складывается союз политиков с научными администраторами, обеспечивающий обоим его участникам доминирование в своей сфере. Короче говоря, популярность АГП (в том числе и среди ученых) имеет вненаучную природу; не НЕНАУЧНУЮ, а ВНЕНАУЧНУЮ – нюанс понятен?
Так вот, приключившийся Климатгейт интересен прежде всего тем, что с «потепленцами» ВПЕРВЫЕ СЫГРАЛИ ПО УСТАНОВЛЕННЫМ ИМИ САМИМИ ПРАВИЛАМ: прямая апелляция к обывателю и обработка общественного мнения через раздуваемую в СМИ истерию – на этот раз «антизеленую». Тот факт, что в последние несколько лет температура планеты не растет, на самом-то деле никаким доводом против Глобального потепления и близко не является – однако для обывателя именно эта чепуха становится убойным аргументом: «власти скрывают!» (тм) Сами «письма климатологов» ничего такого уж зловещего в себе не содержат: да, там есть куча _неэтичных_ моментов (касающихся механизмов формирования того самого «научного единомыслия»), но прямого _криминала_ – ИМХО – в них нету. Однако теперь, с легкой руки журналистов, «Трюки Майкла (Манна)» превращаются в мем, а зомбоящик (вплоть до зеленых до мозга костей Euronews) с удовольствием повторяет, что «Глобальное потепление – это миф!»
Сам слив осуществлен совершенно гениально. На чем основана популярность АГП среди обывателей? Обыватель любит, чтоб его пугали: щас прилетит астероид и всех поубивает, щас все заразимся свинячьим бешенством, щас планета перегреется и океаны вскипят (вариант: замерзнет нах) – и на каждую из этих страшилок есть яркая цветная картинка в виде голливудского блокбастера. На самом-то деле обыватель в глубине души прекрасно понимает, что всё это полная хрень – но ужастики ему совершенно необходимы для поддержания баланса адреналина и эндорфинов (за неимением войн, настоящей бедности и пр.) А что может перевесить по привлекательности ужастики? что обыватель любит еще больше? – правильно, ТЕОРИЮ ЗАГОВОРА! Вот обывателю и подарили новый конспирологический триллер: ВСЕМИРНЫЙ ЗАГОВОР КЛИМАТОЛОГОВ, рисующих графики Глобального Потепления кровью христианских младенцев… И сработало совершенно безотказно!
Еще раз: этот модус операнди был отработан самими «потепленцами», а сейчас мы наблюдаем именно ВОЗВРАЩЕНИЕ БУМЕРАНГА. Последствия скандала, по всей видимости, будут ужасны – не столько для «засветившихся» в скандале климатологов (чьих оправданий, естественно, никто не станет слушать), сколько для репутации науки в целом, как социального института. И поэтому вполне предсказуемые административные меры против «потепленцев» (к которым я не испытываю никаких теплых чувств) вызывают у меня чувство крайней досады: научное сообщество последовательно теряет свою социальную автономию.
…А тут еще и разгорающийся скандал с экспертами ВОЗ, оказавшимися поголовно замазанными в гешефтах фармакологических фирм, раздувавших аналогичную истерику по части свиного гриппа. Да что они, все сговорились, что ли? -------------------- UPD: Да, чтоб уж дважды не вставать: Вынес из каментов -- "Вменяемые люди всегда понимали, что общественное внимание к проблеме глобального потепления искусственно накреняется к антропогенным факторам. Мы все, однако, это поддерживаем и просим Вас делать то же самое. Смысл прост: пока энергетические технологии завязаны на углеводородах, страны мусульманского пояса, Латинской Америки и Россия получают в руки рычаги для политического шантажа, а внутри них процветают антинародные режимы. Изменить ситуацию в корне помог бы отказ от углеводородов в пользу других источников энергии. Чтобы довести их до промышленных образцов, нужны инвестиции и общественный интерес - все это стимулируется шумихой вокруг глобального потепления. Так что не мешайте: за вашу и нашу свободу." (Конец цЫтаты) http://arbat.livejournal.com/397814.html?thread=18104310#t18104310 Божественно, памойму. Согласитесь: нечасто лево-зеленая пропаганда АГП выступает в таком химически-чистом (клинически-чистом...) виде. ---------------------------- UPD_2: Ну вот, пошли уже и оргвыводы -- Филу Джонсу по жопе мешалкой, Манн попал под служебное расследование. Сталбыть, двоих Ивашек уже скинули с раската... http://www.mignews.com/news/technology/world/021209_172023_74282.html А вот австралийцы -- молодцы: "крупнейшая австралийская оппозиционная партия отправила в отставку своего лидера, сторонника борьбы с глобальным потеплением." И законопроект потепленческий сразу завернули в парламенте нах. Не, ребята, на стране Австралии уже который год взгляд мой отдыхает. Потомки правильных пацанов, еще бы.
Очень своевременная книга
(Александр Марков. Эволюция человека. Книга 1. Обезьяны, кости и гены. Книга 2. Обезьяны, нейроны и душа // Издательство «CORPUS», Издательство «Астрель», 2011. Серия: Библиотека фонда «Династия». Страниц: 496; 512 )
"Новый мир", 2012, № 4.
Писать сейчас рецензию на двухтомник Александра Маркова — занятие странноватое. На его выход откликнулись буквально десятки бумажных и сетевых изданий (не говоря уж о блогерах); книга, изначально задуманная как научпоп, стала именно культурным событием и в высшей степени заслуженно удостоилась престижнейшей Зиминской премии «Просветитель»; издательство готовит уже третью допечатку тиража, а публика все равно шлет и шлет в энторнеты свои челобитные: «Извините, что к вам обращаемся, сами мы не местные, но — как раздобыть Маркова в бумаге?» (в сетевых библиотеках-то книга вполне общедоступна — и это какбе-намекает неуемным борцам за-копирайты). Итак, с одной стороны, рецензенты-предшественники вроде бы уже «сняли пенки, сливки и прочую высококачественную сметану»; с другой стороны, это позволяет нам, не задерживаясь на дежурных комплиментах, прямо перейти к действительно важным, я бы сказал — идеологическим аспектам означенного сочинения.
...Начать тут придется издалека. Среди биологов имеет хождение шутка, что если бы Дарвин в свое время ограничился публикацией «Происхождения видов...» (в длинном ряду своих работ по систематике ракообразных, палеонтологии южноамериканских млекопитающих и проблеме происхождения атоллов), а «Происхождение человека...» опубликовал бы под псевдонимом — никакого особого общественного резонанса (aka скандал), равно как и самого неприличного слова «дарвинизм», не возникло бы вообще. Эволюция на основе естественного отбора осталась бы чисто академической теорией, мало кому известной за пределами научного сообщества: так ли уж интересны широкой публике все эти галапагосские вьюрки и изменчивость у почтовых голубей? (Это притом что в «Происхождении видов...» вообще-то сказано все, что надо, — в том числе и о происхождении человека как биологического вида: «Sapienti sat»). Да, расхождения с библейской картиной мира «имели место быть» — но вовсе не того масштаба, чтобы всерьез шокировать стремительно секуляризирующееся европейское общество Викторианской эпохи: двадцатью годами ранее геолог Агассис тем же примерно манером «отменил» Всемирный потоп (поставив на его место Великое оледенение) — и ничего, мир не рухнул, а общественная мораль съела это не поморщившись... Но вот чтоб «Человек произошел от обезьяны» — это уже, согласитесь, джентльмены, перебор!
Неудивительно, что с той поры отношение множества людей к теории эволюции (из которой они, собственно, и знают одну эту фразу — не имеющую к самому Дарвину никакого отношения и являющую собой недопустимую вульгаризацию тезиса) полностью укладывается в крик души некоего американского пастора: «Я отлично знаю все ваши доводы, но для меня непереносима сама мысль, будто я веду свой род от мартышки!» Между тем совокупность современных естественно-научных данных (по сравнительной анатомии, палеонтологии, генетике — в том числе палеогеномике, и т. д.) не оставляет пастору и прочим лицам, не желающим «происходить от обезьяны», иного выхода, кроме как «поискать себе другой глобус»... Как тут быть?
Самое простое решение было предложено еще в 1870 году Альфредом Уоллесом, фактическим соавтором Дарвина по созданию теории эволюции на основе естественного отбора — тот просто-напросто волевым решением вывел Человека из-под юрисдикции открытых ими с сэром Чарльзом законов биологической эволюции: «Мораль и высокая интеллектуальная природа человека являются уникальными, как и происхождение жизни на Земле. Человеческий мозг, речь, руки, и внешние формы демонстрируют, что Высший разум участвовал в развитии человеческих рас». В конечном итоге эта позиция трансформировалась в 1950 году в энциклику «Humani Generis», в которой умная Католическая церковь фактически подписала с Наукой соглашение о прекращении огня, постановив: тело человеческое происходит «от предшествующей органической материи» (sic!), но вот душа — вложена в него непосредственно Господом; о-кей? О-кей, — пожала плечами Позитивная Наука, — поскольку ваша «Душа» не имеет внятных верифицируемых определений и не обнаруживается в воспроизводимых экспериментах, для нас это все равно проходит по другому департаменту. Вы, главное, «пальцами в щиток не лазьте» — где у нас реальные черепа питекантропов и ашельские рубила, а про «высокую духовность» всякую — да рассуждайте себе сколько влезет, от нас не убудет!
(Здесь, попутно, — еще одна вводная: любой ученый-естественник в стенах своей лаборатории становится агностиком; не атеистом — подчеркиваю! — а именно агностиком, сознательно и четко ограничивающим сферу собственной компетенции: «Нулевой закон Ньютона: Вездесущее Божие воздействия на движение тел не оказывает». Ученый просто-напросто не имеет права вводить в свои модели сверхъестественные сущности — сие есть диагностический признак науки Нового времени (как в знаменитом диалоге Наполеона с Лапласом: «А где же в вашей космогонической схеме Бог? — Простите, сир, но в такой дополнительной гипотезе нет нужды»). Вне лаборатории же он может быль хоть православным, хоть деистом, хоть воинствующим безбожником — сие есть лишь факт его личной биографии, научному сообществу совершенно неинтересный. И кстати, не следует думать, будто такой подход есть ноу-хау именно научного сообщества: в своем профессиональном отношении к сверхъестественному ученый ничем не отличается от любого другого практикующего специалиста. Попробуйте-ка вообразить реакцию присяжных где-нибудь в глубинке американского Библейского пояса на попытку прокурора или адвоката объяснить по ходу процесса некое событие непосредственным вмешательством Господа в дела земные — притом что потенциальную возможность такового вмешательства ни один из них, как человек истово религиозный, отрицать не станет.
Как бы то ни было, демаркационная линия, как ее прочертили тогда каблуком по песку ватиканские теологи («Тело человеческое есть продукт органической эволюции, а вот душа его — непосредственно от Бога; тело — ваша епархия, душа — наша»), в течение почти полувека более или менее устраивала обе стороны. Однако в последнее время именно наука начала стремительную экспансию, выходя за границы «своей» традиционной территории. При этом она вроде бы и не нарушает буквы того негласного соглашения: ведь все то, что можно «измерить алгеброй», — это, по определению, не-Душа, а значит, все, до чего мы способны дотянуться своими измерительными приборами, — наше... Вот эту меняющуюся буквально на глазах научную картину мира и описывает Александр Марков.
Главное, пожалуй, что выносит из той картины читатель: в непрерывной цепи эволюционно сменяющих друг друга форм, что ведет от восточноафриканских обезьянок-ардипитеков к человеку современного типа, совершенно невозможно «ткнуть пальцем» в то конкретное звено, в коем «обезьяна превратилась в человека» (или, в терминах Уоллеса, произошло «вмешательство Высшего разума»). Иначе говоря, все особенности поведения, социальной структуры и мышления человека (вплоть до таких высших его проявлений, как альтруизм, искусство или религиозные верования) возникают эволюционным путем, step-by-step — точно так же, как и преобразование исходно хватательной стопы, увеличение размеров мозга и миниатюризация зубов. При этом происходящие изменения имеют четкие причинные объяснения, а порождаться могут малозначительными воздействиями, запускающими автокаталитические петли.
Проиллюстрируем это примером, касающимся связи между развитием орудийной деятельности, мозга и руки человека. Осколки камней начинают использовать еще австралопитеки около 3,5 млн лет назад, изготавливать же простейшие каменные орудия — обколотые гальки «олдувайского» типа — начинает 2,5 млн лет назад Homo habilis, человек умелый, который по строению тела и объему мозга практически еще австралопитек (собственно, именно возникновение орудийной деятельности и сочли, чисто конвенционально, той гранью, что разделяет «человека» и «обезьяну», представителей рода Homo и рода Australopithecus). Следующая технология обработки камня, «ашель», возникает 1,7 млн лет назад, у архантропов Homo erectus; эти орудия гораздо более совершенны (археологи иногда шутят, что «путь от олдувайских галек до ашельского двустороннего рубила был труднее, чем от того рубила до звездолета»). Олдувай-ашельский переход часто считают важнейшим переломным рубежом в эволюции рода Homo — но в чем его причина?
Бурно развивающаяся сейчас так называемая «экспериментальная археология» позволила умельцам, овладевшим палеолитическими технологиями обработки камня, использовать себя в качестве «живых моделей» для изучения тонких деталей работы рук (при помощи киберперчаток) и мозга (при помощи позитронно-эмиссионой томографии) доисторических мастеров. Выяснилось, что при изготовлении олдувайских и ашельских орудий активируются существенно разные отделы головного мозга, причем речь идет не просто об уровне координации движений, а о более «высоких» когнитивных функциях, которые становятся востребованы при ашельской технологии, но не нужны при олдувайской. Задействованы оказываются те отделы мозга, что отвечают в том числе за обработку контекстов и интонаций, шире говоря — за членораздельную речь, и за сознательный контроль сложных последовательных действий. Таким образом, олдувай-ашельский переход, похоже, действительно был связан с быстрым развитием абстрактного мышления, без которого было бы трудно придавать объектам произвольную, заранее запланированную форму.
Появление ашельских технологий вкупе с развитием социальной структуры (речь!) позволила архантропам освоить коллективную охоту в саванне; смена диеты на преимущественно мясную привела к резкому увеличению размеров тела (почти в полтора раза) и особенно головного мозга (почти вдвое — от 0,5 до 1 л); впоследствии «вторая кулинарная революция», связанная с термообработкой пищи на огне и резким повышением ее усвояемости, позволит резко сократить объем жевательной мускулатуры, миниатюризировать челюсти и зубы и еще раз резко увеличить мозг до объема, свойственного уже людям — человеку разумному и неандертальцу (свыше 1,5 л). При этом на каждом из этапов возникают дополнительные автокаталитические петли, ускоряющие процесс (например, развитие манипуляторных функций руки позволяет овладеть совершенно недоступной обезьянам техникой высокоточного метания камней, что чрезвычайно расширяет арсенал охотничьих приемов).
Одним из самых важных открытий последних лет, заставивших заметно изменить представления о происхождении и ранней эволюции человека, стал ардипитек; описание полного скелета этого «связующего звена» между австралопитеками и предками шимпанзе стало, по рейтингу журнала Science, главным естественно-научным открытием 2009 года. Похоже, что наш общий предок с шимпанзе (живший точно во время, предсказанное молекулярной генетикой: 5,5 — 7 млн лет назад) был существом более человекообразным, чем современные шимпы. Это заставляет вернуться к той самой сакраментальной фразе: «Человек произошел от обезьяны». Биологи (начиная с самого Дарвина) набили мозоль на языке, повторяя, что утверждение это неверно, а правильно будет: «Человек и обезьяна имеют общего вымершего предка». Тем, кому это кажется казуистикой, следует повнимательнее присмотреться к ситуации с ардипитеком (весьма близким к тому гипотетическому общему предку). Современные шимпанзе оказываются (по факту) крайне специализированными, аберрантными формами, вторично перешедшими к древесному образу жизни и отличающимися от ардипитека больше, чем антропоиды. Таким образом, тогда уж скорее следовало бы говорить: «Обезьяна (шимпанзе) произошла от человека»!
Ардипитек, как оказалось, чрезвычайно важен и для понимания эволюции социальных отношений у человека.
Американский антрополог Оуэн Лавджой разработал модель эволюции гоминид, основанную на новых данных по ардипитеку. Центральное место в модели занимает объяснение трех уникальных человеческих особенностей — двуногости, редукции клыков и скрытой овуляции. По мнению Лавджоя, эти признаки, появившиеся гораздо раньше, чем большой мозг и изготовление каменных орудий, развились в связи с переходом к моногамии и увеличением вклада отцов в заботу о потомстве, что, в свою очередь, было связано с особенностями пищевой стратегии наших далеких предков.
Слово А. Маркову:
Гориллы, питающиеся листьями, могут позволить себе лениво блуждать по лесу, перемещаясь всего на несколько сотен метров в день. Всеядные ардипитеки должны были действовать энергичнее и преодолевать гораздо большие расстояния, чтобы раздобыть что-нибудь вкусненькое. При этом возрастала опасность угодить в зубы хищнику.
Особенно тяжело было самкам с детенышами. В таких условиях стратегия «секс в обмен на пищу» становилась для самок очень выигрышной. Самцы, кормившие самок, тоже повышали свой репродуктивный успех, поскольку у их потомства улучшались шансы на выживание.
Если самцы древних гоминид начали систематически носить самкам еду, это должно было сильно изменить направленность отбора.
Самка была заинтересована прежде всего в том, чтобы самец ее не бросил, самец — чтобы самка ему не изменяла. Достижению обеих целей отчаянно мешала принятая у самок приматов манера «рекламировать» овуляцию, или время, когда самка способна к зачатию. Такая реклама выгодна, если социум организован как у шимпанзе. Но в обществе с преобладанием устойчивых парных связей, развившихся на базе стратегии «секс в обмен на пищу», самка абсолютно не заинтересована в том, чтобы устраивать своему самцу долгие периоды воздержания (кормить перестанет или вовсе к другой уйдет, подлец!). Более того, самке выгодно, чтобы самец вообще никак не мог определить, возможно ли в данный момент зачатие. Многие млекопитающие определяют это по запаху, но у гоминид отбор способствовал редукции множества обонятельных рецепторов. Самцы с ухудшенным обонянием лучше кормили свою семью — и становились более желанными брачными партнерами.
Самец, со своей стороны, тоже не заинтересован в том, чтобы его самка рекламировала свою готовность к зачатию и создавала ненужный ажиотаж среди других самцов, особенно если сам он в данный момент находится «на промысле». Самки, скрывающие овуляцию, становились предпочтительными партнершами, потому что у них было меньше поводов для супружеских измен. <...>
По мере укрепления парных связей предпочтения самок должны были постепенно сместиться от самых агрессивных и доминантных самцов к самым заботливым. У тех видов животных, у которых самцы не заботятся о семье, выбор самого «крутого» <...> самца часто оказывается для самки наилучшей стратегией. Отцовская забота о потомстве в корне меняет ситуацию. Теперь самке (и ее потомству) гораздо важнее, чтобы самец был надежным кормильцем. Внешние признаки <...> агрессивности (такие, как крупные клыки) начинают не привлекать, а отталкивать самок. Самец с крупными клыками с большей вероятностью будет повышать свой репродуктивный успех силовыми методами, при помощи драк с другими самцами. Такие мужья выходят из моды, когда для выживания потомства необходим старательный и надежный муж-кормилец. Самки, выбирающие мужей-драчунов, выращивают меньше детенышей, чем те, кто выбрал неагрессивных работяг. В итоге самки начинают предпочитать самцов с маленькими клыками — и под действием полового отбора клыки быстро уменьшаются.
Итак, в основе эволюционного успеха предков человека лежат кооперация и моногамия; «боевое товарищество» самцов и «супружеская верность» самок не могущие существовать друг без дружки. Сюда же следует добавить «рыцарство»: обязанность самца погибнуть, но защитить самку или детеныша — не своих, а именно что любых (7/8 австралопитеков, ставших жертвами хищников, — самцы: соотношение, совершенно нереальное при «шкурных» стратегиях поведения), и «заботу о сирых и убогих» (известно довольно много скелетов древних людей не только со следами заживших тяжелых травм, подразумевающих «временную нетрудоспособность», но и с необратимыми старческими изменениями и уродствами, превращавшими их хозяев в, казалось бы, «бесполезную обузу для социума»).
Это заставляет совсем по-иному взглянуть на традиционные представления о «человеческой природе» как о темной бездне, едва-едва прикрытой тоненькой пленочкой культуры. В действительности же, как выясняется, основы нашей морали — от «не убий» (своих, понятное дело...) и «не прелюбодействуй» до «сам погибай — товарища выручай» — сформировались во времена совершенно незапамятные, до-человеческие. Кстати, меняла ли ту природу к лучшему культура/цивилизация — вопрос, вообще-то говоря, неочевидный...
Итак, резюмирую. Ценность книги Александра Маркова не только в том, что она содержит кучу новой научной информации, изложенной хорошим русским языком на уровне, доступном пониманию неленивого старшеклассника. И даже не в том, что она дает именно целостную картину мира. Самое, пожалуй, главное, что картина эта оказывается на редкость оптимистичной и вызывающей гордость за современную науку. Как говорят в энторнетах — мастрид!
"Слово о полку Игореве": сеанс черной магии с полным ее разоблачением.
(Зализняк А.А. ““Слово о полку Игореве”: взгляд лингвиста”. М.: Рукописные памятники Древней Руси., 2007: 416 с.)
https://afranius.livejournal.com/46212.html
Люблю я, ребята, научные детективы... То есть не только научные, а всякие — но только лучше чтоб классические, “английские”: ограниченный круг подозреваемых, у всех мотив, у всех возможность, у всех алиби (и у всех с дырой); и чтоб непременно с нормальным, классическим же, финалом — когда Ниро Вульф четко и внятно тыкает пальцем в одного из собравшихся в его гостиной: “Так вы, батенька, и убили-с!..” Вот Андрей Анатольевич Зализняк как раз такой детектив и написал — доставивши мне лично несказанное удовольствие. И Солженицыну, давшему ему за ту книжку премию имени себя — тоже; в кои-то веки совпал я во мнениях с Сим Симычем...
Для тех, кто совсем не в теме. Споры о том, что из себя представляет памятное всем нам по школьной программе “Слово о полку Игореве” — подлинный литературный памятник домонгольской эпохи или искусную подделку, созданную в конце 18-го века, не утихают вот уже двести лет. Действительно, обстоятельства находки рукописи СПИ темны и загадочны, а последующее исчезновение ее оригинала (погибшего во время Московского пожара) делает всю эту историю вдвойне подозрительной; ну, а поскольку 18-ое столетие вообще было богато на имитации древних памятников (Макферсоновы "Песни Осиана", Краледворская и Зеленогорская рукописи, сфабрикованные видным деятелем чешского национального возрождения Вацлавом Ганкой), исследователей с самого начала “терзали смутные сомнения”. В претендентах на роль настоящего автора СПИ кто только не побывал — от Карамзина до выдающегося чешского лингвиста, одного из основоположников славистики Йосефа Добровского (ситуация, подозрительно напоминающая дискуссию об авторстве пьес Шекспира). Что ж до первоисточника этой имитации, то тут, напротив, все казалось вполне однозначным: написанная в 15-ом веке “Задонщина” (с которой у СПИ имеется множество текстуальных совпадений), плюс Ипатьевская летопись.
Тут есть еще одно привходящее обстоятельство, на котором Зализняк останавливается особо: “Поскольку в советскую эпоху версия подлинности СПИ была превращена в идеологическую догму, концепция А.А.Зимина (одного из ведущих “скептиков” — КЕ) по приказу сверху замалчивалась: его книгу 1963 года напечатали ротапринтом в 100 экземплярах для временной выдачи участникам разгромного обсуждения с обязанностью сдать все экземпляры после обсуждения обратно в спецхран”. Ситуация при этом складывалась своеобычно сюрреалистическая: затыкая рот тем исследователям, что оспаривали аутентичную древность СПИ, и лишь упоминая скороговоркой неназываемых “отдельных скептиков” (знать о взглядах которых советскому человеку было не положено), цензура вынуждена была изъять из обращения и фундаментальные труды их главного оппонента, лингвиста Якобсона, предметно полемизировавшего с теми “скептиками” и обосновывавшего (с вполне академических, идеологически нейтральных, позиций) древность текста “Слова”! “Сама тональность большинства работ по СПИ советского периода такова, что читателю (и тогдашнему, и нынешнему) трудно воспринять их иначе, чем пропагандистские сочинения, созданные для внушения заранее заданной идеи. Естественной реакцией на всё, что преподносится в такой тональности, является психологическое сопротивление” (конец цитаты).
Именно поэтому Зализняк определяет свою задачу примерно так: ребята, давайте отодвинем как пустой стакан все эти заклинания на тему “патриотично-непатриотично”, и будем бесстрастно решать чисто научную задачу — когда написан данный текст? грубо говоря, что с чего списано: СПИ с “Задонщины” или наоборот? в конце концов, лингвистика наша — это вообще наука, или где?.. При этом давайте сразу разведем РУКОПИСЬ (история которой, как уже сказано, мутна и подозрительна) и САМ ТЕКСТ, который — откуда бы он ни взялся — доступен для лингвистического анализа. И обратим, кстати, внимание на то, что среди сторонников версии о поддельности СПИ преобладают историки и литературоведы, тогда как лингвисты отчего-то практически отсутствуют...
Так вот, общий вывод Зализняка таков: исходный текст СПИ — таки да! — действительно написан в домонгольский период (видимо, 12-й век), но содержит при этом целый ряд вторичных искажений, связанных с переписыванием рукописи в те времена, когда грамматика русского языка уже сильно поменялась (видимо, в 16-ом веке). Если же приписывать данный текст анонимному стилизатору/мистификатору/фальсификатору Екатерининской эпохи, то означенного Анонима придется наделить поистине сверхъестественными способностями — ибо тот умудрился НИ РАЗУ не проколоться на сколь угодно тонких и неочевидных нюансах древнерусской грамматики (употребление двойственного числа, энклитик и т.п.), в том числе и в таких, которые в 18-ом веке ЗАВЕДОМО НЕ БЫЛИ ИЗВЕСТНЫ, и при этом никак не могут быть выведены из церковнославянской грамматики. Замечательно, что целый ряд грамматических конструкций (относящихся к разговорной речи) и множество слов из текста СПИ числили за “ошибки переписчика”, а в том, что правым-то оказался как раз автор “Слова” (вроде как с пресловутым “шизым орлом”) убедились лишь недавно, из изучения Новгородских берестяных грамот соответствующего периода; каковых берест гипотетический Аноним 18-го века иметь в распоряжении, естественно, никак не мог.
Очень информативны оказались ошибки переписчика. Во-первых, они позволяют четко оконтурить место и время создания последнего варианта рукописи: 16-й век, Северо-Запад (притом, что исходный текст был создан на Юге). Во-вторых, число ошибок закономерно возрастает от начала к концу глав, и от начала к концу текста в целом — в точности так, как бывают распределены огрехи в древних рукописях, аутентичность которых несомнна. Эрго — перед нами либо подлинник, либо результат тщательно продуманной работы фальсификатора, цель которой — ввести в заблуждение не читающую публику (которой такого рода нюансы глубоко фиолетовы), а именно будущих экспертов. Подчеркнем тут жирной чертой слово “фальсификатор” — ибо на версиях стилизации или мистификации (литературной игры) можно с этого момента смело поставить крест; а это обстоятельство само по себе позволяет довольно уверенно отклонить ряд претендентов на роль автора СПИ, таких, как Карамзин или архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иоиль Быковский (кандидатура от упомянутого выше Зимина).
Главный же тезис, отстаиваемый Зализняком, состоит в том, что предполагаемый “скептиками” Аноним-фальсификатор Екатерининской эпохи был поистине “гением всех времен и народов” (и именно по части языкознания...), опередив то современное ему языкознание лет эдак на 150 (в распределении по тексту энклитик он безошибочно следовал неоткрытому еще “Закону Вакернагеля”, использовал сложный орфографический комплекс, именуемый “вторым южнославянским влиянием”, который был открыт лишь в 1894 году, и т.п.) — и умудрившись не оставить при этом никаких иных иных письменных следов своего существования! Версия же о “гениальном интуитивном имитаторе”, который просто читал древние рукописи и механически копировал оттуда соответствующие слова и грамматические конструкции, “воды не держит” минимум по двум причинам: ряд текстов, которые он непременно должен был использовать как образец, были еще не открыты, а во множестве случаев (Зализняк подробно их разбирает) имитатор всё равно стоял перед выбором одного из нескольких возможных грамматических вариантов — и умудрялся всегда безошибочно выбирать верный; ясно, что таких “совпадений” просто не бывает.
Тогда из всех “претендентов на престол” остается (с большими-пребольшими оговорками) лишь один — Йосеф Добровский: действительно, гениальный лингвист (труды которого по сию пору остаются в арсенале славистики), величайший знаток древних рукописей, некоторое время работал в России; сугубо теоретически — да, допустимо. Именно поэтому монографию Эдварда Кинана (2003), обосновывающую авторство Добровского, Зализняк разбирает особо детально. Главный аргумент Кинана — множество “богемизмов”, содержащихся тексте СПИ, трактуемых исследователем как “небрежности” имитатора (собственно, он интерпретирут как “богемизмы” вообще почти все “темные места” текста, не имеющие однозначного толкования); забавно, что “скептики”-предшественники находили в тексте — тех же местах и в аналогичных количествах— германизмы (Трост), полонизмы (Айтцетмюллер) и т.п: каждый — своё. Однако в любом случае совершенно необъяснимо, как мог фальсификатор, затратив уйму труда и фантазии на создание “двуслойного” (по времени) текста с идеальным воспроизведением ошибок переписчика, оставить на самом виду все эти многочисленные -измы, выдающие его с головой. Кинан на этом месте лишь разводит руками и намекает на то, что у гениального лингвиста к концу жизни стало не всё в порядке с головой. Это, конечно, исчерпывающее объяснение, на котором “разбор полетов” можно бы и закончить вовсе; Зализняк, однако, “забивает по шляпку”.
Дело в том, что Добровский был именно (и прежде всего) ученым, и главное его сочинение — “Institutiones” — более века оставалось настольной книгой любого лингвиста. Так вот, Institutiones содержит некоторое количество прямых ошибок (более чем извинительных для уровня знаний того времени, когда они были написаны); однако вся фишка в том, что в тексте СПИ-то на этих самых местах ВСЁ НАПИСАНО ПРАВИЛЬНО! “Из этих фактов ясно: если СПИ — сочинение Добровского, то то это значит, что он включил в свой главный труд Institutiones ряд заведомо ошибочных грамматических правил, зная, каковы истинные правила, а еще про несколько важнейших своих лингвистических открытий вообще умолчал. ... Как ученый, он, конечно, понимал, что со временем другие лингвисты тоже откроют истинные правила и увидят его ошибки. Но выходит, что стремление зачем-то обмануть было сильнее заботы о качестве своего научного труда и о своей научной репутации”. И невозможно не согласиться с Зализняком, отрубающим на этом месте: “Не верю!”
И еще один, чисто психологический, момент. Именно Добровский приложил руку к развенчанию Краледворской рукописи, сфабрикованной его собственным учеником Ганкой — причем не просто разоблачил фальшивку, а придал дело широкой огласке, наплевав при этом на весьма серьезные наезды “патриотической общественности” (полагавшей, как водится, что для святого дела национального возрождения все средства хороши). И чтоб такой человек немного погодя сам занялся вдруг изготовлением аналогичного по назначению “патриотического фальсификата” для нужд другого славянского государства? — опять “Не верю!”
Из множества лингвистических доводов, приводимых Зализняком относительно первичности СПИ (относительно “Задонщины”), на меня отчего-то произвел наибольшее впечатление такой. Вот одна из множества “параллельных пар”: “_Доне,_ Доне,_ быстрая река! Прорыла еси ты каменные горы и течеши в землю Половецкую” (Задонщина) и “О _Днепре_ Словутицю! Ты пробил еси каменныя горы сквозь землю Половецкую” (СПИ). Для тех, кто совсем слаб в географии: “Тихий Дон” на всем своем протяжении плавно течет по равнине и никаких гор нигде, естественно, не роет — в отличие от Днепра, с его порогами. Кому как, а мне на этом месте становится вполне очевидно — кто у кого передирал...
Резюме: “Всё это не значит, что в СПИ нет больше ничего странного, что всё загадочное объяснилось. Темная история находки памятника остается. Темные места в тексте остаются. Слова спорного происхождения остаются. Озадачивающие литературоведов литературные особенности остаются. Наша книга не решает всех этих непростых задач — она на это и не претендовала. Просто мы увидели, как мало шансов, несмотря на все эти подозрительные обстоятельства, оказалось у той прямолинейной, родившейся из надежды развязать все узлы одним ударом, гипотезы, что перед нами продукт изобретательности человека 18-го века”. Всячески рекомендую!
Карандашные пометки биолога на полях книги Джареда Даймонда «Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих обществ»
«Троицкий вариант» №11(55), 8 июня 2010 года
Когда ученый вторгается в чужую для себя область науки, он рискует стать посмешищем для тамошних специалистов (как это произошло, например, с некоторыми вполне уважаемыми в профессиональном сообществе математиками, решившими «улучшить» историческую хронологию). Есть, однако, и удачные примеры таких вторжений, например метеоролог и физик атмосферы Альфред Вегенер (Alfred Lothar Wegener) — создатель теории дрейфа материков, произведший революцию в исторической геологии. Иногда наблюдательный «чужак» подмечает те странности, на которые давным-давно «замылился глаз» у «аборигенов». Именно это произошло и с Джаредом Даймондом (Jared Diamond) — орнитологом, сотрудником Эрнста Майра (Ernst Walter Mayr), одного из отцов-основателей СТЭ (синтетической теории эволюции). Даймонд провел многие годы в зоологических экспедициях на Новой Гвинее и островах Пацифики, где обратился к истории первобытных обществ.
Даймонд начинает книгу с изложения своего давнего диалога с папуасским вождем-реформатором Яли, получившим европейское образование; тот озадачил своего молодого белого приятеля простым вроде бы вопросом: «Отчего у вас, белых, столько разнообразного карго, а мои чернокожие братья, хоть наизнанку вывернись, живут в нищете, хворости и невежестве? Что мы делаем/делали не так?» Или, в чуть другой модальности: отчего в процессе начавшейся с 1492 г. европейской экспансии при любых столкновениях европейцев с народами/цивилизациями обеих Америк, Африки к югу от Сахары и Австралии с Океанией вопрос возникал лишь о числе раундов до нокаута?
Иначе говоря, где там все-таки разруха — «в сортирах или в головах»? Что, у аборигенов Америки, Африки и Австралии руки растут не из того места? Или же, напротив, народы Евразии «родились с серебряной ложечкой во рту» в смысле неких ландшафтно-климатических, доставшихся им на халяву бонусов? Ну, а поскольку по нынешним политкорректным временам любая попытка указать на различия между «цивилизованными» и «отсталыми» народами (не антропологические даже, упаси бог, а чисто социокультурные!) однозначно трактуется как «расизм», это нежданно-негаданно сделало респектабельным давно, казалось бы, похороненный историками географический детерминизм. И неудивительно, что взгляды создавшего новейший вариант этого самого географического детерминизма Даймонда — естествоиспытателя, профессионально разбирающегося в вопросах биогеографии и биологической эволюции, стали весьма популярны, а книга его удостоилась Пулитцеровской премии и сделалась мировым бестселлером.
Суть концепции Даймонда в двух словах такова. Поворотным пунктом в истории человечества стал произошедший в послеледниковую эпоху переход к производству продовольствия (в привычных нам терминах — «переход от присваивающего хозяйства к производящему»), сиречь от охоты/собирательства к скотоводству/земледелию. Племя, располагающее избытком продовольствия, обретает возможность содержать некоторое количество «нахлебников», непосредственно не связанных с добыванием пищи, — сперва профессиональных воинов, а затем управленцев, ремесленников и проч. На множестве примеров из истории межплеменных конфликтов, главным образом в Пацифике (этот раздел книги Даймонда мне лично показался наиболее интересным), автор убедительно демонстрирует, что охотники/собиратели не имеют ни малейшего шанса победить в столкновении с соседями, обзаведшимися уже такого рода «профессиональной армией»; ну а дальше, когда «сытые» обзаводятся еще и централизованным управлением (позволяющим концентрировать ресурсы на стратегически важных направлениях), ремесленниками-изобретателями и т. п., положение первых становится совершенно уже безнадежным.
Важно, что появление означенного излишка продовольствия создает в системе множество положительных обратных связей — «автокаталитических петель» (например, связанный с переходом к земледелию переход к оседлости позволяет женщине рожать без длительных перерывов, что для кочевых собирателей в принципе невозможно из-за проблем с транспортировкой младенцев; это создает избыток населения, который в свой черед создает еще больший излишек продовольствия, который ... ну, и т. д.). При этом Даймонд не забывает опровергать некоторые глубоко укоренившиеся стереотипы (вроде того, что «жизнь земледельца/скотовода более сытая и легкая, чем у охотника/собирателя»: ничего подобного, выигрыш земледельца, во всяком случае поначалу, не в количестве пищи, а лишь в стабильности ее источника). Как бы то ни было, в силу упомянутых положительных обратных связей разрыв между «сытыми-многочисленными-технологически развитыми» и «голодными-малочисленными-отсталыми» с течением времени только увеличивается: «Кто не успел — тот опоздал». Так что ключевым вопросом здесь становится то, кому какие карты пришли при первой раздаче.
Дело в том, что виды животных и растений, потенциально пригодные для доместикации (а их не так уж много), распределены по планете весьма неравномерно, и в некоторых крупных регионах их может не оказаться вовсе (и реально не оказывается). Кроме того, в силу различной конфигурации материков и фрагментирующих их преград (горы, пустыни, непроходимые джунгли) населяющие их племена/народы имеют очень разные возможности для того, чтобы обмениваться с соседями технологическими достижениями, начиная с одомашненных животных и растений (это знает всякий, кто играл в «Цивилизацию» Сида Мейера). Подобная ситуация порождает еще одну — и как бы не самую важную — «автокаталитическую петлю».
Вот вам Евразия (в широком смысле): большинство наших домашних животных и растений происходят из окрестностей Плодородного полумесяца в Передней Азии (корова-лошадь-овца-коза; ячмень-овес-обе пшеницы) либо из Китая (свинья-курица; рис-просо), плюс кое-что добавили вторичные центры — Индия, Египет, Абиссиния и т. п. Материк ориентирован широтно и не разделен непреодолимыми преградами, так что доместикаты и сельхозтехнологии беспрепятственно мигрируют по нему из конца в конец вдоль по ландшафтно-климатическим зонам, формируя «единое сельскохозяйственное пространство» от Японии до Ирландии. Доводы Даймонда тут вполне убедительны: популяционно-генетическая структура американских культурных растений (фасоли, перцев) показывает, что их виды выводили из диких предков в разных местах континента параллельно и независимо, тогда как в Евразии все окультуривания были однократными: в повторных попытках уже не было нужды.
Иное дело — Африка («Африка к югу от Сахары», в смысле): она изолирована от основных евразийских «центров производства продовольствия» той самой Сахарой, а юг ее — еще и сплошной полосой малопригодных для хозяйства (да и вообще для нормальной жизни) экваториальных лесов. Местная же мегафауна, при ее кажущемся разнообразии, оказалась непригодной для одомашнивания; Даймонд формулирует на сей счет свой «принцип Анны Карениной» (парафраз от «все несчастные семьи несчастны по-своему»): для одомашнивания животное должно обладать целым набором параметров, и «незачет» хотя бы по одному из них делает бесполезными все остальные его достоинства (например: гепард прекрасно приручается и являет собой великолепное охотничье животное, но все трехтысячелетние попытки его разведения в неволе оказались тщетными; зебры, напротив, отлично размножаются в неволе, но злобны до полной неприручаемости; слоны размножаются настолько медленно, что проще их отлавливать в природе и индивидуально приручать; и т. п.). Итоговый вывод Даймонда: всё, что не одомашнено на сегодняшний день, — неодомашниваемо в принципе (по тем или иным причинам). Что же касается Америк (обеих), то там и одомашнивать-то фактически некого: всю подходящую мегафауну там истребили еще первые охотники из культуры Кловис — вот и пришлось им, бедолагам, довольствоваться потом недорезанными ламами да морскими свинками... Ну, а в Австралии и того-то не было. Такая вот печаль.
...Надо заметить, что биолога, ориентирующегося в зоогеографии, должны исходно насторожить некоторые географические построения Даймонда — ну, например, вышеприведенные его рассуждения об Африке. Вообще-то Афротропическая область изолирована от Голарктической ничуть не сильнее, чем Ориентальная (и объединяется с ними в составе Арктогеи). Сахара на протяжении большей части ее истории никакой пустыней не была (это не Атакама с Намибом и даже не Гоби) и серьезной преградой, соответственно, ни для чего не являлась: фрески Тассилии и крокодилы, обитавшие в речках нагорья Тибести еще в начале XX века, тому подтверждение. В любом случае, пустыня та прорезана не только степпинг-стоунами облесенных в недавнем прошлом нагорий (цепь Дафур — Эннеду — Тибести — Ахаггар), но и сквозным «коридором» долины Нила; дальше же к югу начинается Абиссинское нагорье и тянущиеся далеко за экватор меридионально ориентированные горы Восточной Африки, являющиеся таким же «коридором» сквозь зону влажных тропических лесов (именно этим путем многочисленные средиземноморские фаунистические элементы достигают Южной Африки).
То же относится и к Новому Свету. Обе Америки прорезаны ровно поперек широтных климатических зон Кордильерами и Андами с их полнопрофильной вертикальной зональностью; таким образом, животные и растения имеют возможность «просачиваться» сквозь чуждую им климатическую зону, меняя высотный пояс. Здесь есть свои ограничения (например, длина светового дня для растений), но то, что такие миграции реально происходили, можно видеть хотя бы из современных биполярных дизъюнктивных ареалов таксонов низшего ранга (Северная Америка — крайний юг Южной)... Возвращаясь к «производству продовольствия»: никаким особым изолятом «Африка к югу от Сахары» в действительности не является; с учетом наличия вторичного Абиссинского центра доместикации, встроиться в «Единую Евразию» этим территориям было ничуть не сложнее, чем Индии, и намного проще, чем тропической Юго-Восточной Азии; но вот Азия — да, а Африка — нет.
Что же касается одомашнивания, то тут Даймонд пишет иной раз удивительные вещи — вроде того, что гепард якобы не размножается в неволе, а антилопа канна не приручается, и даже описывает препятствующие этому физиологические механизмы. Описания те подробны и были бы весьма убедительны, если бы не одно «но»: фермы, на которых разводят канн, получая от них мясо и молоко, реально существуют (в том числе в заповеднике Аскания-Нова), а детенышей «неразмножающегося в неволе» гепарда уже много лет может видеть въяве и вживе любой посетитель Московского зоопарка. И проблема тут, похоже, лежит в совершенно иной плоскости, чем это представляется Даймонду: собственно, зачем вообще нужно такое домашнее животное, как гепард? Что полезного он может дать человеку в обмен на несколько килограммов ежедневно съедаемого мяса? В общем-то ничего сверх того, что может собака... Именно поэтому охотничьи гепарды (равно как ловчие сокола) проходят по разряду «барской придури», а те мизерные их количества, на которые есть потребность, по-любому легче отлавливать в природе и приручать, чем заводить отдельный технологический цикл по одомашниванию.
Даймондовский «принцип Анны Карениной» (сам по себе вполне правильный) необходимо дополнить... ну, назовем его так: «принципом советского автопрома». То очевидное обстоятельство, что подержанные «форды» и «тойоты» «выносят» «волги» с «жигулями» в тот самый миг, как открывается граница, не должно заслонять от нас тот факт, что советский автопром десятилетиями, пусть и со скрипом, но обеспечивал потребности страны в автомобильном транспорте. Или, скажем, воспетая в куваевской «Территории» добыча оловянной руды на заполярной Чукотке: совершеннейшая бессмыслица для страны, нормально встроенной в мировую экономику (где есть Малайя и Боливия с их неисчерпаемыми запасами олова), но насущная необходимость для страны «осажденной крепости». Применительно к нашей проблеме: целый ряд животных, судя по всему, не был одомашнен не потому, что этого сделать нельзя, а потому, что уже имелся в наличии аналог, лучший по качеству; но вот если выбирать не из чего — тут уже начинается совсем другой разговор.
И если мы начнем разбирать ситуацию с цивилизациями Нового Света, без «принципа советского автопрома» никак не обойтись.
Интереснее всего протестировать концепцию Даймонда на любимом им самим материале противопоставления Евразии и доколумбовой Америки, где всё же возникли, хоть и с большим запозданием, большие технологически развитые империи. Автор полагает, что исходный дефицит в Новом Свете крупносеменных злаков (только кукуруза, заметно уступающая пшенице по содержанию белка) и особенно пригодных для одомашнивания животных (список их исчерпывается ламой, морской свинкой, индейкой и мускусной уткой, плюс собаки, разводимые ацтеками на мясо) крайне замедлил рост численности населения; дело тут не только в дефиците мяса и молока как таковом, а в отсутствии вьючных и тягловых животных, исключающем пахоту, транспортировку грузов и проч., что в свою очередь тормозит развитие сельхозтехнологий. Кроме того, три основных ареала тамошних городских цивилизаций — Анды, Мезоамерика и долина Миссисипи — изолированы друг от друга непроходимыми малярийными джунглями Панамского перешейка и пустынями Северной Мексики соответственно, что исключало межцивилизационный технологический обмен. Ну и итог: Писарро с тремя сотнями головорезов рушит, как карточный домик, великую империю инков, поскольку имеет за плечами управляемое «письменной» бюрократией государство с металлургическими и мореходными технологиями. Довершают дело болезнетворные микроорганизмы, почерпнутые некогда европейцами от домашнего скота; сами-то они за тысячелетия коэволюции к тем болезням более или менее адаптировались, а вот индейцев (как позже жителей Пацифики) те выкашивают напрочь. Но началось всё — еще раз! — с того, что индейцам 15 тыс. лет назад, при заселении континента, недодали местных животных и растений с соответствующими ТТХ...
На самом деле американская ситуация выглядит не столь плачевно. По основным группам сельскохозяйственных растений (бахчевые, бобовые, масличные, волокнистые) наблюдается примерный паритет с Евразией, а американский дефицит по зерновым вполне искупается тамошним преимуществом по клубневым и корнеплодам (картофель и тропические батат с маниоком). Если приплюсовать сюда потрясающую мезоамериканскую агротехнику (например, «плавучие огороды»-чинампы, дающие по 6 урожаев год), а также кишащие рыбой и морепродуктами воды Перуанского апвеллинга (считается, что первые южноамериканские сложные общества с монументальной архитектурой середины III тысячелетия до н.э. возникли как раз на основе высокоразвитого рыболовства) — все не так уж страшно... Кстати, любопытно: про возможность снимать в тропиках, в том числе в Америке, по нескольку урожаев в год географический детерминист (так?..) Даймонд умудряется не упомянуть в своей 700-страничной книге строго ни разу! Так что теории теориями, а по факту-то Ацтекская империя с ее многомиллионным населением (от 5–6 до 12–15, по разным оценкам) была одним из самых густонаселенных государств, а четвертьмиллионный Теночтитлан — одним из крупнейших городов тогдашнего мира...
Ситуация с домашними животными в Новом Свете и вправду смотрится намного хуже Евразийской, однако набор потенциально пригодных для доместикации видов всё же не исчерпывается ламой, морской свинкой, индейкой и мускусной уткой.
Карибу. На территории Евразии северный олень был одомашнен как минимум трижды, независимо: в Лапландии, на Чукотке и в горах Восточной Сибири; оленеводство составляет основу жизненного уклада многих настоящих скотоводческих культур, а у народов северо-востока Сибири (юкагиров и чукчей) оленей использовали в войнах: нарты с возницей и стрелком представляли собой точный аналог боевых колесниц. Есть точка зрения, будто северный олень — это еще не настоящее домашнее животное, а так, полуфабрикат, мало чем отличающийся от дикого предка. Сторонники этой точки зрения, похоже, в глаза не видали эвенкского ездового учага: он едва ли не вдвое крупнее дикого оленя и ходит под седлом (а не только в запряжке). Как домашнее животное олень уж никак не уступает по ценности ламе. А вот ни единой попытки одомашнить карибу по ту сторону Берингова пролива, на Американском континенте, так и не предпринято.
Лось. Вот тут — «принцип советского автопрома» в чистом виде. Одомашнить лося — задача сложная, но точно выполнимая: петроглифы из Фенноскандии изображают лосей как под седлом, так и в запряжке. До селекции дело не дошло, ибо в регионе появились лошади с коровами, и домашние лоси разделили судьбу отечественных автомобилей во Владивостоке. В новейшие времена было несколько попыток доместикации (в Скандинавии и СССР); эксперименты те неизменно демонстрировали принципиальную выполнимость поставленной задачи и неизменно прекращались ввиду ее полной экономической бессмысленности. Однако к ситуации в доисторической Америке (где ни лошадей, ни коров нет и не предвидится) эти ограничения никак не относятся; но — нет, так и не попытались.
Овцебык. Стадное копытное, не слишком крупное (200–250 кг), молодняк приручается без проблем. Эксперименты по доместикации начались в 50-е годы, вполне успешны: фермы в Канаде и Норвегии высокорентабельны (основной продукт — тончайшая шерсть, хотя и мясо весьма хвалят). Нет ни малейших сомнений в том, что, не окажись овцебык эндемиком Северной Америки (в Азии он вымер в доисторические времена) и попади он своевременно в руки селекционеров Старого Света, это копытное давным-давно уже стало бы обычным домашним животным с устоявшимися породами.
Бизоны. Степной бизон (как и наш зубр) вроде бы считается неприручаемым; относительно более мелкого канадского лесного бизона есть сомнения. На сторонний взгляд, более опасным зверем, чем азиатский як, лесной бизон не кажется; так что, за неимением выбора, можно было бы и поэкспериментировать с телятами...
Пекари. Мелкая свинья, ведущая стадный образ жизни. Отлично размножается в неволе, но обладает скверным характером и достаточно опасна (для своих размеров). Тем не менее, найти управу на зверушку полуметрового роста, разводимую на мясо (это ведь не верховая зебра, с которой всаднику предстоит вести долгую совместную жизнь) — задача явно не запредельной сложности. Почему пекари не одомашнивают сейчас — вполне очевидно: мясо его сильно уступает по качеству свинине (т. е. «принцип советского автопрома» в чистом виде); а вот почему пекари не заинтересовал индейцев — загадка.
Тапиры (3 вида). Киплинговский слоненок с недохоботом списан явно с них. Легко приручается, без проблем размножается в неволе. Продолжительная беременность (13 месяцев) делает их малоперспективными как источник мяса, но как вьючное и тягловое животное — почему бы и нет? Уж никак не хуже ламы...
Кавиоморфные грызуны. Самая большая для меня лично загадка, почему на роль тамошнего «кролика» индейцы из всего разнообразия тамошних кавиоморфов выбрали наименее подходящих для этого кавий (морских свинок). Чем им не угодила, к примеру, водосвинка капибара (метр длины, полста кило веса, чудесный характер — бегает за приручившим ее человеком как собачка, без проблем размножается в неволе)? Или хутия, размером почти с бобра (вымерших ныне еще более крупных антильских хутий, похоже, разводили-таки тамошние индейцы). Что одомашнивать кавиоморфов, склонных к жизни группами со стайной организацией, достаточно просто, показывает пример выведенных в культуру буквально за считанные годы шиншилл и нутрий. А ведь крупных кавиоморфов в Америке множество...
Упомянем для порядка страусов-нанду (вряд ли одомашнить их принципиально сложнее, чем без проблем разводимых на фермах африканских страусов), многочисленных гусеобразных (помимо мускусной утки) и перейдем к промежуточному резюме: Даймонд несколько сгущает краски, реальный набор кандидатов на одомашнивание в Америке был не столь уж мал, и по сравнению с Евразией это, как в известном анекдоте, — «да, ужас, но не ужас-ужас-ужас!». А если оценивать перспективы «производства продовольствия» в целом, сплюсовав животных (потенциальных и актуальных) с растениями, — то не такой уж и ужас...
Так что же выходит — в действительности при той «первой раздаче» аборигенам Нового Света карты пришли если и похуже, чем евразийцам, то совсем ненамного?.. Не совсем так. Я ведь вполне сознательно говорю всё время о «Евразии» и «двух Америках» как о чем-то едином; но для Евразии такое единство (обеспечиваемое межрегиональными обменами) было актуальным, а для «двух Америк» — сугубо потенциальным! Ну, вот не сложилась в Новом Свете практика межрегиональных обменов, и картофель с ламами так и не попали в Мезоамерику, а мезоамериканская аквакультура — на Титикаку Рискну предположить, что, если б ирокезам или чероки и удалось одомашнить лося, ольмекам — пекари, а майя — тапира, эти достижения почти наверняка так и не вышли бы за границы соответствующих регионов; да и с местными лошадьми (если бы они каким-то образом избежали истребления охотниками Кловис), надо думать, была бы та же картина. В том-то и дело, что на палеолитических (!) стоянках Среднерусской возвышенности регулярно находят ракушки-каури из Южных морей, а кремневое сырье (сырье! — не изделия), как выясняется, регулярно таскали для дальнейшей обработки через пол-Европы, т. е. тогдашний Старый Свет был реально глобализован; а вот в Новом Свете — насколько можно понять — ничего похожего не наблюдается...
Почему? Ну, это вопрос уже не к биологам и географам, а к историкам... Предположение Даймонда, будто фатальную роль тут сыграла непроходимость джунглей Панамского перешейка и пустынь северной Мексики, явно «воды не держит»: в Старом Свете сплошные джунгли от Южного Китая до Ассама и Тибет с Гоби почему-то никаким миграциям и контактам не мешали... Более того, конфигурация континентов Нового Света такова, что, казалось бы, достаточно индейцам освоить толком одну-единственную технологию — мореплавание (да не дальние плаванья, как у их современников-полинезийцев, а сугубый каботаж), как транспортная связность Америк станет несравненно выше, чем у Евразии: водный-то транспорт всяко лучше наземного... Ан нет: и мореплавание вроде бы имелось, и до Малых Антил доплывали, и артефакты мезоамериканского происхождения на те Антилы попадали, а результатов (по части «новосветской глобализации») всё равно — почти никаких; и может, дело-то скорее в этом, чем в недоборе по части аборигенных копытных?
Одна из глав книги Даймонда названа «Яблони или индейцы» (с парафразом в другом месте «Зебры или африканцы»): здесь автор, рассуждая о причинах дефицита или даже отсутствия собственных доместикатов в Новом Свете и в Африке, связывает их исключительно (не преимущественно — подчеркиваю! — а исключительно) с особенностями тамошней фауны и флоры... Мне же, признаюсь, было бы очень любопытно почитать аналогичным образом построенную главу «Индейцы или железки»; ну, где автор попытался бы — с тех же позиций — объяснить, почему с металлургией в Новом Свете дело обстояло ничуть не лучше, чем с доместикацией: инки дошли-таки до ранней бронзы (благо у них медь с оловом буквально валялись под ногами), Мезоамерика не продвинулась дальше меди, железом вообще нигде и не пахло. Особенно поражает в этом плане мезоамериканская ситуация: обработку меди здесь открывали несколько раз (тараско, миштеки), но никаких реальных последствий для региона это не имело, и все главные тамошние государства (ольмеков, майя, ацтеков) так и остались неметаллургическими (самородные металлы не в счет) — притом, что уж ацтеки-то должны были оценить медные топоры тарасков, от коих они потерпели единственное в своей доиспанской истории стратегическое поражение... Ну, и чем это объяснить «по Даймонду» — что всяческих руд обоим континентам злонамеренно недодали? химический состав их оказался не тот? или температура их плавления за 30-м меридианом возрастает до недостижимости?
Кстати, если кому сравнения доколумбовой Америки с Европой покажутся оскорбительно неполиткорректными, пускай сравнит с Черной Африкой: там почему-то нормальная металлургия возникала повсеместно и автохтонно. Слово самому Даймонду: «Каким образом в субэкваториальной Африке в начале I тысячелетия до н.э. появилась железная металлургия, ученым до сих пор не ясно. Время ее появления здесь подозрительно совпадает со временем освоения ближневосточных металлургических технологий в Карфагене, на северном побережье Африки. Ввиду этого совпадения историки полагают, что умение выплавлять железо проникло туда с севера. С другой стороны, медная металлургия, которая существовала в западных частях Сахары и Сахеля как минимум с 2000 г. до н.э. вполне могла быть предшественником независимого африканского открытия железной металлургии. Как подтверждение этой гипотезы можно рассматривать тот факт, что плавильные методы кузнецов субэкваториальной Африки существенно отличались от методов кузнецов Средиземноморья: африканцы придумали, как достигать высоких температур в своих деревенских плавильных печах и изготавливать сталь, на две с лишним тысячи лет раньше, чем в Европе и Америке появились первые бессемеровские печи». В итоге в Африке железо умели выплавлять даже готтентоты, а древнее Зимбабве экспортировало железо и медь в Индию (и это опять — о реальной глобализации Старого Света), а несопоставимо более развитые империи Нового Света так и застряли по этой части на уровне Африки начала II тысячелетия до н.э. Почему?..
Вот это, собственно, и есть главная претензия, которую следует предъявить Даймонду. Исходная идея автора (что неолитический переход к производящему хозяйству есть автокаталитический процесс, критически зависимый от исходного набора потенциальных доместикатов) кажется вполне здравой. Автор, однако, на этом не останавливается и пытается доказать, что тот набор доместикатов предопределяет весь дальнейший ход исторического процесса, как пишут в Интернете, «чуть более, чем полностью». Ну, вроде как прежде у нас вся история «чуть более, чем полностью», сводилась к «производительным силам и производственным отношениям»... При том, что и «производительные силы с производственными отношениями», и «исходный набор потенциальных доместикатов» — штука чрезвычайно важная, кто бы спорил.
«Смер-рть пр-редателю!» (с), или Аватар Иезуитов в Непопсовой стране Парагвай
https://afranius.livejournal.com/99880.html
Некоторое уже время как я наблюдаю _в_этих_ваших_интернетах_ небезынтересные (местами) бодания на жЫвотрепещущую тему: «Раскрыта ли тема предателя/предательства в фильме «Аватар»? (сопоставление, к примеру, позиций Д.Быкова (либеральная «Новая Газета») и К.Крылова (фошыстская «АПН») реально доставляет: http://www.novgaz.ru/data/2010/001/19.html ( https://echo.msk.ru/blog/echomsk/648298-echo/ ) http://www.apn.ru/special/article22281.htm
Сам я кино не глядел, однако, поскольку перипетии демонстративно незамысловатого сюжета, судя по всему, описаны предшественниками с достаточной полнотой (а «Дочь Монтесумы» и «Покахонтас» мы все читали/смотрели), присоединюсь-ка я к http://17ur.livejournal.com/327920.html -- в смысле, порассуждать о своем, о девичьем, отталкиваясь не от самого фильма, а от разговоров о нем.
Ну, слушай сказку дружок. Давным-давно, в середине XVIII века, в далекой-далекой стране Парагвай жили-были, в экологически чистой грязи и высокодуховном невежестве, тихие и смирные индейцы-гуарани, которых обижали злые португальские работорговцы-бандейрантос. И тогда в Парагвай приплыли ученые монахи из Ордена иезуитов, представлявшего по сути интересы наиболее реакционных групп феодального общества… тьфу! -- «пехотинцы Папы», короче, мракобесы, рядящиеся в тогу просветителей, и всё такое. Иезуиты пообшибали рога работорговцам, поставили индейцам нехилую крышу и подписали их строить социализм. В этих своих католических колхозах-«редукциях» они эксплуатировали индейцев в хвост и в гриву, напрягая их к тому же, с особым цинизмом, еще всеобщей грамотностью, типографиями, музыкальными школами и прочей бесплатной медициной – вместо того, чтоб прогрессивно вводить свободную конкуренцию и учить их писать бизнес-планы; ну, ГУЛАГ, практически. Индейцы же, в своей непроходимой совковой тупости, рвались в тот иезуитский ГУЛАГ со всех окрестных территорий хоть тушкой, хоть чучелом – чем конкретно напрягали пацанов, державших те территории. К тому же, будучи совершенно неосведомленными о порочности колхозной системы и прогрессивности индивидуальных фермерских хозяйств, индейцы те добились вполне человеческого уровня жизни (типо, колхоз-миллионер, если кто помнит такое); обросли, короче, жирком.
Но вот однажды, дружок, пришла к ним беда. Испанский король забил стрелку царственному брату своему, Португальскому королю – насчет развести углы с границами владений. Терли они терли, и дотолковались до того, что Португальский король отдает плацдарм Сакраменто в устье Ла-Платы, а Испанский король, взамен, уступает земли со всеми этими колхозами-редукциями. Колхозникам же надлежит собрать манатки и по-быстрому выметаться куда-нибудь еще – в темпе марша; ну, или оставаться на португальской территории – в компании с бандейрантос, ага-ага. «Государственное дело – ты ухватываешь суть?» Колхозникам та ухваченная суть крайне не понравилась, а еще больше она не понравилась державшим крышу иезуитам; потому что иезуиты были правильные пацаны, и сразу сказали, что так обходиться с подданными – это не по понятиям, беспредел. И что если правильный пацан кого приручил, так он, типо, за него в ответе… Короче, вышли они на прямой базар с распальцовкой, и… ну да, конец там (в отличие от «Аватары») плохой, все умерли – и гуарани, и иезуиты. Вот тута история целиком (многабуков): ---------------------- Почему договор предусматривал эвакуацию только населения иезуитских редукций, а не населения Сакраменто и других территорий, подлежавших обмену? По-видимому, потому, что португальцы, убежденные во враждебности к ним гуарани и не располагавшие военными силами для их усмирения, считали более целесообразным их эвакуацию. Подписание Договора о границах вызвало разноречивые отклики как в Португалии, так и в Испании. Португальские торговые круги считали, что обмен Сакраменто на территорию иезуитских миссий по правую сторону р. Уругвай не эквивалентен, ибо менялась исключительно выгодная стратегическая позиция, контролировавшая устье р. Ла-Платы, на труднодоступные миссии в Парагвае. Сторонники договора утверждали, что Сакраменто португальцам все равно не удержать, а иезуиты из Парагвая за их спиной проложили бы себе путь к Риу-Гранди-ду-Сул. Приобретение же иезуитских территорий приблизило бы Бразилию к Перу и его несметным сокровищам, всегда манившим португальских колонизаторов.
В Испании также имелись сторонники и противники договора. Первые утверждали, что владение Сакраменто закрывало на "испанский ключ" устье Ла-Платы и тем самым преграждало португальцам путь вглубь континента, в то время как иезуитские редукции особой пользы испанской короне не приносили. Вторые доказывали, что, наоборот, именно иезуитские редукции представляли надежный заслон для проникновения португальцев вглубь материка, а Сакраменто может быть захвачено без больших потерь "силой оружия", как это случалось неоднократно в прошлом. Замена Сакраменто на редукции позволяла португальцам создать новый контрабандный центр на подступах к Перу. Испанские критики договора предупреждали, что эвакуация населения редукций вызовет сопротивление гуарани и даже их восстание, а оно может перекинуться на другие племена. Наконец, отмечалось, что осуществление договора натолкнется на сопротивление могущественного иезуитского ордена, который воспользуется им для отделения своих владений от испанской короны и создания на их основе независимого государства. Последнее соответствовало бы его великодержавным устремлениям, о которых столько говорили и писали тогда противники иезуитов.
Опасения такого рода разделяли придворные круги Мадрида и Лиссабона. 17 января оба монарха подписали добавочную к договору секретную конвенцию, согласно которой обязались в случае сопротивления со стороны "индейцев и жителей" этого района эвакуировать их силой. В соответствии с этим в секретных инструкциях Вальделириосу было предписано, что в случае сопротивления он призовет на помощь войска португальцев и губернатора Буэнос-Айреса и при их поддержке заставит эвакуировать иезуитов редукции (Kratz G. Op. tit, p. 53). Когда содержание договора и секретной конвенции стало известным в Асунсьоне, Буэнос-Айресе и Лиме, местные колониальные и церковные власти засыпали Мадрид просьбами не отдавать португальцам иезуитские редукции. При этом указывалось, что эвакуация 30 тыс. индейского населения и свыше 1 млн. голов скота (Ibid., p. 60), имевшихся в этих редукциях, практически неосуществима в годичный срок и может вызвать восстание индейцев; что местным жителям следует компенсировать потерянную собственность и нанесенный им ущерб и т. д.
В Мадриде прекрасно понимали, что такая "любовь" к индейцам вызвана закулисными интригами иезуитов, не желавших расставаться со своим добром. Поэтому испанский король потребовал через личного исповедника иезуита Рабаго от генерала ордена в Риме Ретца приказать главе иезуитской "провинции" в Парагвае итальянцу Мануэлю Кирини незамедлительно эвакуировать население семи редукций и передать их королевскому комиссару Вальделириосу по его прибытии на место. Ретц дал такие указания. Вскоре Кирини был заменен перуанцем Хосе де Барреда, который считался более податливым. Со смертью Ретца и избранием нового генерала ордена Игнацио Висконти в 1751 г. последний поспешил подтвердить директивы своего предшественника, призывая иезуитов в Парагвае, Перу и Кито, а также нового главу миссий немца Штробеля, его заместителя - тоже немца Нисдорффера во имя "святого послушания" подчиниться воле испанского короля и не препятствовать передаче редукций португальцам.
Однако Мадриду эти директивы ордена показались недостаточной гарантией тому, что иезуиты в Парагвае не окажут сопротивления. Правительство решило направить на место действия в помощь маркизу Вальделириосу иезуита Лопе Луиса Альтамирано, снабженного особыми полномочиями, отдававшими в его полное распоряжение руководителей ордена на местах. Мадрид считал, что Альтамирано будет проводить в этом вопросе правительственную линию, так как его брат Педро Игнасио Альтамирано являлся генеральным прокуратором (исполнительным директором) Совета по делам Индий, осуществлявшим колониальную политику Испании. Действительно, Л. Л. Альтамирано клятвенно заверил главу испанского правительства Хосе де Карвахаля-и-Ланкастера, что неукоснительно будет осуществлять его директивы.
Прибыв в Буэнос-Айрес, Альтамирано сразу же обнаружил, что местные иезуиты вовсе не намеревались без боя сдавать свои позиции. Они продолжали доказывать всю "пагубность" для испанской короны передачи португальцам редукций, в которых по их подсчетам оставалось различного имущества на сумму в 5174000 песо (Kratz G. Op. cit., p. 60). Они утверждали, что уступка редукций португальцам в конечном итоге приведет к потере Испанией всех ее американских владений; что эвакуировать индейцев в короткие сроки невозможно, ибо следует подобрать новую местность для их поселения, выстроить там жилье, перегнать скот, на что потребуется не менее трех лет, а потому требовали отложить осуществление договора по крайней мере на такой срок. Иезуиты предупреждали, что индейцы настроены самым решительным образом против эвакуации редукций и их передачи португальцам, которых считают своими злейшими врагами. Индейцев возмущает и то, что они не получат за оставляемую в редукциях собственность "справедливой" компенсации. Отсюда иезуиты делали вывод, что малейшее давление на индейцев или угроза применить к ним силу может толкнуть их на восстание со всеми вытекающими из такого поворота событий грозными последствиями для испанского господства в колониях.
Было ясно, что иезуиты не намерены подчиниться королевскому указу. Именно так информировал Альтамирано главу иезуитского ордена в Испании Педро Сеспедеса, которому он писал 20 ноября 1752 г.: местные последователи Лойолы не считают себя обязанными следовать предписаниям своего генерала и тем более его, Альтамирано, ибо эти предписания носят несправедливый, а значит, "незаконный" по отношению к иезуитам характер.
Альтамирано писал, что "наши (т. е. иезуиты. - И. Г.) отказали мне в поддержке", и "ни угрозы, ни отлучения не производили на них впечатления". Он объяснял такое отношение иезуитов их убежденностью в том, что приказы генерала и его, Альтамирано, для них не обязательны, так как якобы заставляли способствовать "злу". Кроме того, иезуитский комиссарий сообщал, что его собратья в присутствии шести свидетелей предлагали через него испанскому королю отступного 100 и даже 200 тыс. песо, чтобы он не трогал их редукций (Ibid., p. 81-84).
Письмо Альтамирано было перехвачено испанскими властями и еще раз убедило их в коварстве иезуитов. Не исключалось, что враждебное отношение местных иезуитов к договору инспирировалось непосредственно из Рима их начальством, которое публично призывало подчиняться приказам испанского короля, а тайно подстрекало к сопротивлению. Предательство, лицемерие, коварство считалось нормой поведения иезуитов, и в данном случае это подтверждалось самим иезуитским комиссарием Альтамирано.
Иезуитский историк Кратц пытается опровергнуть эти "преувеличения" Альтамирано, утверждая, что, хотя местные иезуиты и были против эвакуации редукций, они, тем не менее "лояльно" сотрудничали с испанскими властями, и если индейцы отказались выполнить приказ и восстали, то потому, что Валь-делириос и Альтамирано действовали опрометчиво, подрывая авторитет миссионеров в глазах гуарани. Кратц считает, что Альтамирано обвинил своих собратьев по ордену в саботаже королевских директив, стремясь оправдать свою собственную нерадивость и беспомощность.
Но такого рода попытки обелить иезуитских патронов редукций не выдерживают критики. Трудно предположить, что обвинения, выдвинутые Альтамирано против иезуитов, были продуктом его фантазии: Сеспедесу было бы легко уличить своего корреспондента в искажении фактов. Если бы Альтамирано действительно пытался опорочить своих собратьев и переложить на них ответственность за восстание индейцев, то он это сделал бы в письме к королю, а не к руководителю ордена в Испании. Однако в письмах к королю Альтамирано сообщал, что иезуиты сотрудничают с ним. Между тем в 1753 г. население четырех редукций (около 9 тыс. человек), оставленное иезуитскими наставниками, вооружилось и заявило представителям испанских и португальских властей об отказе добровольно эвакуироваться. Это означало восстание.
Восстали индейцы стихийно или подстрекаемые иезуитами? У Альтамирано на сей счет нет сомнений. В письме от 22 июля указанного года, тоже перехваченном испанскими властями, адресованном исповеднику короля Рабаго, иезуитский комиссарий вновь винит во всем своих собратьев по ордену. Он пишет: "Здешние отцы, в особенности иностранцы, не могут и не желают верить, что договор о границах будет осуществлен. Их надежды покоятся на вашем энергичном заступничестве и на многих протестах, посланных королю. Они подняли против договора всю Америку, вызвали против него заявления епископов и городов; договор для отцов совершенно несправедлив, противен всякому божественному и человеческому праву... Индейцы уже давно покинули бы редукции, если бы отцы того хотели. На собственном опыте я убедился, что миссионеры - подлинные организаторы восстания, это они покрыли позором наше родное "Общество" (Kratz G. Op. cit., p. 111). Григулевич И.Р. Крест и меч. Католическая церковь в Испанской Америке, XVI-XVIII вв. -----------------------
Особо обращаю ваше внимание вот на какой фрагмент: «Прибыв в Буэнос-Айрес, Альтамирано [эмиссар генерала Ордена] сразу же обнаружил, что местные иезуиты вовсе не намеревались без боя сдавать свои позиции. Они продолжали доказывать всю "пагубность" для испанской короны передачи португальцам редукций […]. Они утверждали, […] что эвакуировать индейцев в короткие сроки невозможно, ибо следует подобрать новую местность для их поселения, выстроить там жилье, перегнать скот, на что потребуется не менее трех лет, а потому требовали отложить осуществление договора по крайней мере на такой срок. Иезуиты предупреждали, что индейцы настроены самым решительным образом против эвакуации редукций и их передачи португальцам, которых считают своими злейшими врагами. Индейцев возмущает и то, что они не получат за оставляемую в редукциях собственность "справедливой" компенсации. Отсюда иезуиты делали вывод, что малейшее давление на индейцев или угроза применить к ним силу может толкнуть их на восстание со всеми вытекающими из такого поворота событий грозными последствиями для испанского господства в колониях.
Было ясно, что иезуиты не намерены подчиниться королевскому указу. Именно так информировал Альтамирано главу иезуитского ордена в Испании Педро Сеспедеса, которому он писал 20 ноября 1752 г.: местные последователи Лойолы не считают себя обязанными следовать предписаниям своего генерала и тем более его, Альтамирано, ибо эти предписания носят несправедливый, а значит, "незаконный" по отношению к иезуитам характер.
Альтамирано писал, что "наши (т. е. иезуиты. - И. Г.) отказали мне в поддержке", и "ни угрозы, ни отлучения не производили на них впечатления". Он объяснял такое отношение иезуитов их убежденностью в том, что приказы генерала и его, Альтамирано, для них не обязательны, так как якобы заставляли способствовать "злу".»
Конец цЫтаты. Так вот, сгласитесь: для иезуита, «пехотинца Папы», послать нах не короля даже, а генерала Ордена, поскольку «его предписания носят несправедливый, а значит, "незаконный" характер», забив при этом на угрозу отлучения – это вам не порвать контракт с ТНК космического типа… Уважаю!
Особо обращаю ваше внимание на расставленные по цитированному тексту «акцентирующие» словечки, кавычки и т.п. – типо «якобы заставляли способствовать "злу"», или «Индейцев возмущает и то, что они не получат за оставляемую в редукциях собственность "справедливой" компенсации.» Т.е. на чьей стороне симпатии автора – какбе очевидно. Между тем автор, И.Р.Григулевич – доктор исторических наук, но что гораздо важнее – многолетний резидент-нелегал НКВД в Испании и Южной Америке. Т.е. -- коммунист, интернационалист, антиколониалист (по роду деятельности). А вот поди ж ты…
«Криптуха, сэр!..»
Компьютерра, 13.03.07, № 10 (678): 36-39.
— Я насчёт Тунгусского метеорита… — начал посетитель. — Понято, — кивнул Ефрем. — Значит, так… В латиноамериканской пустыне Наска выложены из камней рисунки… причём такие огромные, что смотреть нужно с самолёта… или, скажем, с орбиты… — Простите, а при чём тут… — Ты не перебивай, ты слушай… Рисунки эти на самом деле мишени. Тунгусский метеорит — промах. Сейчас перезаряжают… Следующий! Евгений Лукин, «Портрет кудесника в юности»
«Хочется чего-нибудь эдакого…» — при том, что помянутые классиком как рядоположные «севрюжина с хреном» и «конституция» совершенно уже неактуальны: первая без ограничений продаётся в соседнем «Рамсторе», а вторая выложена в открытый доступ, но так никем и не читана, ибо — многа букв… Можно на этом месте порекомендовать для застольных бесед апробированный набор тем о загадках природы: НЛО с Тунгусским метеоритом, остров Пасхи с пустыней Наска, снежный человек с лох-несским чудовищем, — загадках, ответ на которые злонамеренно скрывается от рядовых налогоплательщиков Официальной Наукой (тм). На некстати случившегося же за тем столом профессионального археолога, который поведает — в простоте своей — о том, что никаких мрачных тайн в тех рисунках из Наска не содержится, ибо это всего лишь замечательный астрономический календарь, посмотрят с нескрываемым отвращением: испортил песню, гад!
Криптозоология определяется Википедией как лженаука: «Это связано с тем, что криптозоологией часто занимаются люди без биологического образования, а также тем, что ни одна находка криптозоологов, о которых они сообщали в СМИ, не получила подтверждения». Однако при заходе на сайт Cryptozoology.ru у нормального биолога (вроде меня) возникает желание всего лишь «отделить мух от котлет». Здесь интернет-опрос «Как снежные люди связаны с НЛО?» (sic!) мирно соседствует с отчётом о недавней зоологической экспедиции на Борнео, открывшей очередные новые для науки виды мышей-и-лягушек… Тут, кстати, приходит на память и романтическая (хотя и совершенно реальная) история мисс Латимер, чьё имя увековечено в названии открытой ею кистепёрой рыбы, и с детства любимый профессор Челленджер со товарищи — ну да, «Как будто не все пересчитаны звёзды,// Как будто бы мир не открыт до конца»!
…Ладно: с мышами-лягушками, равно как с не так давно открытыми «живыми ископаемыми» — моллюсками-моноплакофорами и рачками-цефалокаридами (зоологические сенсации, вовсе не замеченные широкой публикой) всё ясно. А вот как там насчёт существ более корпулентных, и в силу этого более близких сердцу той публики — лох-несского чудовища, гигантского кальмара, реликтового гоминоида (помните: плезиозавр Лизавета, спрут Спиридон и снежный человек Федя из Колонии необъяснимых явлений при НИИЧАВО)? Если, понятное дело, исходить из того, что всё это — нормальные зоологические объекты, по разным причинам не попавшие пока в руки учёных, а не нечто потустороннее?
Так вот, учёный — памятуя о пренцнедентах с явленными нам вживе латимерией и метасеквойей — для начала отделит тех, чьё существование в принципе допустимо (хотя и не доказано) от тех, кого можно считать мифом с полной на то уверенностью. Вот, к примеру, ящер-плезиозавр (или типа того), обитающий в шотландском озере Лох-Несс — на радость тамошней индустрии туризма… Ну, начать с того, что «мрачное и пустынное горное озеро Лох-Несс» на самом деле с 1825 года является частью пересекающего Шотландию с востока на запад Каледонского канала, интенсивность судоходства по которому не в пример выше, чем, скажем, на трассе ВолгоБалта, и это не говоря уж о том, что в последние десятилетия места эти стали культовыми для туристов — как тут спрячешься? Ещё хуже для «криптозоологов» то, что Лох-Несс, вместе со всей Шотландией, совсем ещё недавно был сплошь покрыт ледниковым щитом — условия, явно не самые подходящие для выживания реликтовой рептилии…
Это, однако, косвенные доводы; самый же убийственный аргумент против существования «неоплезиозавра» следует из экологии. На озере, разумеется, постоянно работают гидробиологи; я тут имею в виду не энтузиастов, безуспешно обшаривающих сонарами озёрные глубины, а профессионалов, ведущих рутинную работу по изучению местной экосистемы: пробы воды и грунта, количественные учёты фитопланктонных водорослей и зоопланктонных рачков, etc. Так вот, структура пищевой пирамиды Лох-Несса ни на йоту не отличается от таковой соседних олиготрофных озёр, и тамошняя экосистема просто-напросто неспособна прокормить хищника более крупного, чем лосось (а по части такого рода энергетических расчётов экология давно уже стала вполне точной наукой). Соответственно, никакой иной «Несси», кроме той, что рисуют по всей Шотландии на стикерах и майках (а также на эмблеме лох-несской биостанции Друмнадрахит — где, собственно, и ведутся эти экологические исследования), нет и не было. Ну, если, конечно, не брать в рассмотрение гипотезы о том, что Несси питается «святым духом», либо — подобно чудо-гусыне из фантастического рассказика Азимова — являет собою живой ядерный реактор (работающий, по доброй британской традиции, на полонии-210)…
Или вот сообщения о том, что в дебрях Сибири нет-нет, да и покажется недовымерший мамонт. Мамонт — это всё-таки не исчезнувшие с лица Земли за десятки миллионов лет до появления человека динозавры; на этих ещё каких-то 10 тысяч лет назад охотились наши не шибко озабоченные природоохранными идеями предки, так что — пуркуа бы и не па?.. Увы, с симпатичным мохнатым слоном, столь любимым зрителями мультфильма «Мамонтёнок ищет маму», тоже ничего не выйдет — и, в общем-то, по той же самой причине: никак тому слону не прокормиться в нынешней Сибири.
Тут объяснения придётся начать издалека. Когда в учебниках и научно-популярных книгах пишут, что «самой продуктивной на Земле экосистемой является дождевой тропический лес» это, конечно, верно: суммарная масса живых организмов (представляющая собою, в конечном счёте, ассимилированную экосистемой при фотосинтезе солнечную энергию), приходящаяся на единицу площади тропического леса, колоссальна — деревья-то вон какие, и вон их сколько! Однако есть экосистемы, оборот вещества и энергии в которых оптимизирован по-иному: суммарная биомасса растений там относительно невелика, однако темпы её прироста и обновления очень высоки (аналогия из области экономики: важен не столько размер капитала, сколько скорость его оборота). И вот по этому параметру вне конкуренции «травяные биомы» — степи и саванны, в которых основу растительного покрова составляют не деревья, а злаки.
Злаки с их стеблем-соломиной обладают, в отличие от большинства трав, не верхушечным, а вставочным ростом: если отъесть у них верхушку, они начинают лишь быстрее расти. В некотором смысле травяной биом подобен волшебному горшочку из сказки братьев Гримм — чем больше ту кашу ешь, тем больше её становится. Именно поэтому в степях растительноядные животные (копытные, грызуны, саранчовые) могут без вредных для экосистемы последствий одномоментно изымать до 60 % растительной биомассы — цифра, совершенно немыслимая для лесных сообществ, вроде нашей тайги или того же тропического леса. Вот и выходит, что фотосинтезирующей биомассы в степной экосистеме в каждый отдельный момент вроде бы и немного (по сравнению с лесами), но за счёт высокой скорости её прироста можно прокормить гораздо больше (чем в лесах же) копытных и хищников — вспомните знакомые всем нам по телепередачам «В мире животных» картины африканских саванн или неисчислимые стада бизонов в распаханных ныне прериях…
Так вот, одним из таких высокопродуктивных травяных биомов во времена Великого Оледенения были холодные сухие степи, окружавшие ледниковый щит. Этот исчезнувший ныне ландшафт получил название «тундростепь». Термин возник оттого, что тамошняя фауна (её так и называют — «мамонтовая фауна») представляла собой странную смесь: часть её сохранилась в современной тундре (северный олень, овцебык), часть — в современной степи (сайгак, бизон), а часть (мамонт, шерстистый носорог, пещерный лев, саблезубый тигр) была характерна лишь для этой экосистемы и исчезла вместе с ней.
Древние тундростепи очень похожи по структуре растительного покрова на т. н. «реликтовые степи» Восточной Сибири и Аляски, существующие ныне в виде небольших пятачков на сухих южных склонах тамошних гор. В эпоху оледенения, когда колоссальные количества воды оказались заморожены в ледниковом щите (создававшем к тому же устойчивый антициклон, что дополнительно иссушает климат), эти сухие степеподобные ландшафты распространились на огромные площади. При наступившем же 10-12 тыс. лет назад потеплении, когда ледниковый щит растаял, отступив до примерно нынешних его границ, климат стал гораздо более влажным. Место тундростепей заняли тундра современного типа и северная тайга, где основу растительного покрова составляют не злаки, а мхи, которые практически несъедобны для большинства животных; изолированные пятнышки горных «реликтовых степей» же просто неспособны прокормить популяции копытных и хищников, составлявших «мамонтовую фауну». Кстати, дольше всего мамонт прожил на арктическом острове Врангеля (открытый недавно карликовый островной подвид — очаровательное существо высотою около полутора метров — вымер всего 5 тыс. лет назад, против 10 тыс. лет на континенте), а там и поныне относительно широко распространены те самые реликтовые степи.
Итак, существование мамонта в нынешние времена совершенно невозможно: исчезла сама экосистема, в которую тот был встроен. И даже если в будущем мамонта сумеют воссоздать «в пробирке» генно-инженерными методами (благо замороженных в вечной мерзлоте тканей этого существа предостаточно), жить в природе ему будет всё равно негде. Ну, по крайней мере пока не закончится межледниковье, в которое мы живём, и не начнётся следующее по счёту оледенение…
Иное дело — «снежный человек». Мне, по крайней мере, неизвестны законы природы, налагавшие бы прямой запрет на существование в горах Центральной Азии реликтового гоминоида — «обезьяночеловека», или просто крупной человекообразной обезьяны. С вечными снегами он, надо полагать, вопреки своему названию не связан никак (кроме того, что иногда оставляет там следы), а обитать должен в поясе горных лесов, где вполне достаточно и пищи, и укрытий. Ясно, что любые сообщения о североамериканских «бигфутах» можно со спокойной совестью выкидывать не читая (ибо своих видов приматов на том континенте нет и никогда не было, а чтобы пройти туда из Азии через приполярную Берингию, как это сделали люди, надо хотя бы обладать огнём), но вот в Гималаях или на Памире — почему бы и нет? Есть даже вполне правдоподобные кандидаты на эту роль, например, мегантроп — очень крупная (около двух метров ростом) ископаемая обезьяна из Южной Азии, обладавшая рядом «человеческих» черт, которые сближают её с африканскими австралопитеками, прямыми предками гоминид…
Итак, допускаю ли я (как зоолог-профессионал) принципиальную возможность существования реликтового гоминоида? — ответ: «Да». Верю ли я в его существование? — ответ: «Нет». А поскольку речь тут зашла не о «знаю/не знаю», а о «верю/не верю», я позволю себе высказать на сей счёт вполне субъективное суждение, основанное личном опыте.
…В начале 80-х мне довелось работать на плато Путорана в северной Сибири. Место вообще глухое и безлюдное (на карте «плотности населения» оно с полным на то основанием сохраняет девственную белизну), а мы с напарником к тому же сидели отдельно от всех в горах, километрах в 50 от базового лагеря экспедиции. Сам я изучал тамошнюю почвенную фауну, а напарник мой — поведение снежных баранов и хищников, волков с росомахами. Надобно заметить, что со спецификой работы орнитологов и «мышатников» я знаком был неплохо, а вот специалиста по крупным млекопитающим наблюдал в деле впервые — и впечатление, прямо скажу, было ошеломляющее…
Мой спутник — зоолог-полевик старой, классической школы — умел отыскивать (и фотографировать) своё зверьё до того лихо, что Дерсу Узала с Чингачгуком тут, что называется, нервно курят в сторонке… Замечу, что самому мне тех шастающих по горам вокруг нашей палатки зверей углядеть не удалось просто-таки ни разу — за изъятием случаев, когда напарник, стоя рядом, давал прямые инструкции, куда точно направлять бинокль, да ещё и разъяснял при этом (сам-то даже в бинокль не заглядывая), чтó именно сейчас вот происходит пред моими вооружёнными глазами. А уж как он читал следы… От развития тяжёлого комплекса неполноценности меня тогда уберегало лишь то детское изумление, с каким он, в свой черёд, наблюдал — сколько всякой микроскопической живности извлекаю я из какой-нибудь неприметной моховой кочки…
Так вот, кому как, а мне полутора месяцев, проведённых в той палатке, вполне хватило для обретения непоколебимой убеждённости: там, где единожды ступила нога такого вот профессионала, ни одно животное крупнее крысы не имеет ни единого шанса остаться «неизвестным науке». Ну, а поскольку к концу двадцатого столетия мест, где та нога профессионала не ступала бы вовсе, почитай, уже не осталось (по крайней мере на суше) — выводы делайте сами… Такое вот моё субъективное мнение, да; по другому говоря — «экспертная оценка».
Эпоха «бури и натиска», когда европейские путешественники что ни год открывали по крупному позвоночному (горная горилла, окапи, гигантский варан, etc), в которой по сию пору черпают свой энтузиазм «криптозоологи», на самом деле уместилась в пару десятилетий на границе XIX и XX веков; именно тогда, кстати, отправился в своё путешествие за динозаврами конан-дойлевский профессор Челленджер. С той поры технология закрашивания «белых пятен» изменилась принципиально, и дело тут даже не в увеличении числа зоологов в цивилизованных странах. Куда важнее то, что соотечественники Челленджера, нёсшие своё «бремя белого человека» (да и не только они), успешно воспитали в колониях местные кадры, способные обеспечивать не только экспедиционные, но и стационарные исследования; а дальше, как и везде, колоритные кондотьеры уступили место «большим батальонам», что «всегда правы»… Между прочим, за всю эпоху «бури и натиска» не бывало случая, чтобы от первых слухов о существовании в неких тропических дебрях некоего загадочного зверя до триумфальной доставки в Европу его шкуры с черепом прошло больше трёх-пяти лет — сравните-ка это со снежным человеком, которого вот уж сколько десятилетий безуспешно «ищут прохожие, ищет милиция»…
После Первой мировой войны бурный поток зоологических открытий такого рода (т. е. достойных внимания читателя воскресных газет) резко иссяк. В 1937 году в джунглях Индокитая был открыт дикий бык коупрей; сомнения на его счёт высказывали неоднократно, и вот только что генетический анализ расставил точки над ё: таки да, одичавший домашний скот. В конце 70-х по добыче промышлявших в Антарктике советских китобоев установили было новый вид китов, но позже его разжаловали в цветовую разновидность. В 80-90-х из Вьетнама описали несколько видов копытных — оленей и антилоп; статус бóльшей части этих форм столь же сомнителен, как и коупрея, хотя антилопа псевдорикс вроде бы действительно представляет собой новый для науки род… В любом случае, результатов за три четверти столетия — негусто.
По-хорошему, в сухом остатке тут — лишь история открытия в 1938 году кистепёрой рыбы: хранительница музея мисс Латимер, заинтересовавшаяся странной добычей южноафриканских рыбаков, и упрямый ихтиолог профессор Смит, после 14-летних поисков обнаруживший естественное местообитание латимерий в сотнях километров от места первоначальной, случайной как выяснилось, поимки — у Коморских островов близ Мадагаскара, на глубине более 200 метров. А ровно через 60 лет, в 1998 году, на противоположном конце Индийского океана, в Индонезии, случился почти буквальный ремейк той давней истории. Американская туристка на местном рыбном рынке; фото остатков странной рыбы; экспедиционный грант, тут же выданный под ту фотографию (это — к вопросу об Официальной Науке (тм), злонамеренно игнорирующей-де любые сообщения с мест о загадочных находках); ну и — на следующий же год — новый вид латимерии, переданный американскими ихтиологами в Индонезийский национальный музей!
Обратите внимание: латимерия — редчайшая глубоководная рыба, никогда не поднимающаяся наверх, однако профессионалы, стоило им лишь взяться за дело, нашли её на раз. Гигантского кальмара архитевтиса (тоже ведь редчайшее существо) то найдут на берегу в дохлом виде и сунут в научный спирт, то снимут целый фильм — как он себя ведёт в естественных условиях, на километровой глубине. А вот Морской Змей, регулярно (якобы) резвящийся на поверхности, даже и на фото всё как-то толком не попадёт — прямо Маркус Вольф какой-то! Ну а как попадёт — так непременно окажется полуразложившейся акулой…
Чур-чура! — я вовсе не хочу сказать, что «эпоха великих зоологических открытий» уже позади, что мир «открыт до конца», а гумилевские звёзды «пересчитаны все». Тут достаточно вспомнить выловленного недавно в Южной Пацифике представителя губок-археоциат, считавшихся вымершими ещё в кембрийском периоде, и открытый в 2000 году в Намибии новый отряд ортоптероидных насекомых (его одновременно нашли ещё и в балтийском янтаре!). Новые технологии позволили начать регулярные исследования древесных крон в тропических лесах — и там чего только не понаоткрывали, в том числе несколько видов низших обезьян и лемуров. Однако все эти открытия сделаны сугубыми профессионалами, да и оценены-то по достоинству могут быть лишь ими же — это ведь вам не мегакальмар, питающийся яхтами непослушных олигархов…
Так вот, возвращаясь к николай-степанычевым звёздам: похоже, те из них, что можно разглядеть без соответствующей астрономической подготовки и эквипмента, сосчитаны всё ж таки полностью. Работы по пересчёту остальных — ещё непочатый край, но тут уже требуется некоторое знание матчасти. Тем же, кому эту матчасть учить влом, осталось, боюсь, лишь обсуждать на форумах связь снежного человека с НЛО и торсионными полями. Либо попытаться пропихнуть поиски снежного человека в Вятской губернии в число Национальных Проектов (тм); а что — при правильном распиле отката вполне даже может пройти!
Обезьяний_Процесс.ru : Эволюция мастдай!
"Компьютерра", 4 апреля 2006 № 13 (633): 52-53.
Умный питерский писатель Лазарчук на днях меланхолично заметил в своем ЖЖ, что едва ль не все "цивилизованные" страны проходили в свое время через "Обезьяньи процессы": "Поздравляю всех со вступлением России в этот клуб избранных. Это, наверное, такой обряд инициации". Он прав: попытки отменить судебным порядком эволюцию и, в особенности, лично обижающий многих факт собственного происхождения от обезьяны — где только ни предпринимались. Патриота скорее уж должно огорчать то, что Россия — опять в отстающих, и проходит "инициацию" после переболевших уже этой корью Турции и Сербии.
...Для тех, кто совсем "не в теме". Недавно двое деятелей рекламного бизнеса подали (от имени дочери одного из них) судебный иск к Министерству образования с требованием изучать на уроках биологии, в качестве равноправной альтернативы дарвиновской теории эволюции, Теорию Божественного Творения ("научный креационизм"). Подчеркиваю — если кто не понял: изучать это дело не на уроках Закона Божьего (ака "Основы православной культуры"), а в курсе биологии. Свои претензии к Дарвину один из истцов сформулировал в газетном интервью так: "Нам надоело поклоняться лжеучениям. Теория Дарвина псевдонаучная. Я читал его книги — это просто детский сад. Прокатился на корабле, клювики птиц посмотрел — и вот тебе целое учение. Там множество допущений и предположений, многие из которых отвергнуты современной наукой. Это даже не теория, а лишь гипотеза. Ни одного доказательства ее справедливости нет. Это просто обман людей. Надоело: то Мавроди, то Дарвин" (конец цитаты).
Позицию поддержавшей иск Русской Православной Церкви мы тут, ясное дело, комментировать не станем — кто я такой?.. Тем более что позиция СМИ (которые, ан масс, сообщают о "школьнице, бросившей вызов современной науке" в тоне вполне сочувственном, если не восторженном) куда более любопытна. Чувствуется, что идея объявить седобородого классика с портрета в учебнике чем-то "навроде Мавроди" вполне овладела массами (главнейшим из искусств для которых является телешоу), а истцы смотрятся в их (масс) глазах пресловутым мальчиком, прокричавшим, наконец, во всеуслышание: "Король — голый!!!" Да что там массы — мне регулярно приходится отвечать на вопросы вполне вроде бы образованных людей: "Ну вот вы, как палеонтолог, ответьте честно — ведь Дарвин, говорят, давно устарел?.."
Так вот, отвечаю честно: да, Дарвин устарел (за полтора-то века!). В том же смысле, как устарел Коперник (с его круговыми, докеплеровскими, орбитами планет); или Аррениус (чью теорию электролитической диссоциации по-прежнему изучают в школе — хотя любой химик скажет вам, что ее давно пора заменить протонной теорией кислот и оснований); или Бор (чья планетарная модель атома, конечно, полна всяческих недостатков — да только вот все прочие модели, к сожалению, еще невнятнее).
Более того, Дарвин действительно допустил несколько ошибок. Он, например, сильно переоценил степень неполноты палеонтологической летописи (и потому счел реальную редкость т. н. "переходных форм" лишь артефактом выборки), а т. н. "кошмар Дженкина" (простенький вроде бы вопрос: почему новообретенный полезный признак не "растворяется" в чреде последующих поколений?) так и преследовал его до конца жизни. Причем если вопрос о редкости "переходных форм" был убедительно разрешен лишь недавно, во второй половине XX века (в рамках модифицирующей классический дарвинизм теории "прерывистого равновесия" Элдриджа и Гоулда), то исчерпывающее решение парадокса, сформулированного Дженкином, Дарвин держал в руках в самом буквальном смысле слова. Решение это, заключающееся в дискретности наследственного кода, было черным по белому прописано в книге основоположника генетики Менделя, которую Дарвин достоверно читал — но совершенно не оценил... Ну, бывает: Эйнштейн, вон, тоже — квантовую механику категорически не принял...
Собственно, именно объединение в самом начале XX века этих двух идей (Дарвина — о естественном отборе как движущей силе эволюции, и Менделя — о дискретном характере наследственности), необходимое и достаточное для разрешения Дженкинова парадокса, и привело в конечном счете к возникновению современной "синтетической теории эволюции" (СТЭ)... К сожалению, учебные курсы по изучению СТЭ традиционно строятся так, что от школьников и студентов совершенно ускользает как бы не важнейшая из идей Дарвина — идея, опередившая свое время почти на столетие.
Дарвин вырос в Англии — стране, где селекция превратилась из основанного на интуиции ремесла в отработанную, воспроизводимую технологию. С результатами работы селекционеров (в том числе и с промежуточными — фиксируемыми с незапамятных времен в лабораторных журналах, именуемых "племенными книгами") мог ознакомиться любой желающий. Как можно дикого кабана превратить в йоркширскую свинью, а волка в борзую или в бульдога — всё это было для любого грамотного англичанина прошито в материнской плате, как BIOS.
Попав на вулканические Галапагосские острова, явно заселенные животными и растениями с Южноамериканского материка, и обнаружив там множество резко отличных друг от друга видов птичек-вьюрков, "заточенных" под исполнение самых неожиданных экологических ролей ("иммигрантам", как водится, пришлось осваивать на чужбине совсем не те работы, к которым они привыкли дома), Дарвин вполне резонно предположил, что все те вьюрки — не что иное, как "породы скота", выведенные неведомым селекционером. Методы, какими работал тот селекционер, были вполне понятны (отбор и выбраковка), но вот кто он сам, какова его природа? Один кандидат на эту должность, разумеется, наличествовал "по умолчанию", однако тревожить Господа Бога по таким пустякам Дарвину (как и любому уважающему себя естествоиспытателю) не хотелось...
Механизм самосовершенствования системы, предложенный Дарвином, был гениально прост, и может быть сформулирован в одной фразе: "Случайный выбор с запоминанием и воспроизведением его результатов"; ключевое слово тут — "случайный". И пройдет еще сто лет, пока биохимик Генри Кастлер, первым приложивший методы теории информации к изучению самовоспроизводящихся нуклеотидных систем, строго докажет: да, иных способов создания новой информации кибернетика пока не знает. Нечего удивляться, что нобелевский лауреат физхимик Манфред Эйген заметил по этому поводу: "Дарвин был прежде всего — великим физиком"; еще бы — ведь речь-то идет фактически об одном из основоположников кибернетики!
Обратите внимание: для нобелевского лауреата по физике Дарвин — "великий физик", а вот для алчущего славы рекламщика книги Дарвина — "это просто детский сад", а сам покоящийся в Вестминстерском аббатстве классик — нечто в одну цену с Мавроди. Как говорится — "Почувствуйте разницу!" (с)
"Клерикалы всех стран" в своих попытках поставить в общественном сознании (и в школьной программе) дарвинизм на одну доску с т. н. "научным креационизмом" (а потом и вовсе заменить на последний — что, в общем-то, ими не особо и скрывается) регулярно прибегают к такому жульническому приему: приводят длинный список ученых, "отвергающих дарвинизм" — из чего, как внушают читателю, следует, будто все те ученые придерживаются альтернативных (т. е. креационистских!) воззрений. Так вот — шарика тут, как водится, нету ни под одним из предлагаемых на выбор наперстков.
И в самом деле, существует целый ряд вполне научных теорий эволюции, и модифицированный дарвинизм (СТЭ) в том ряду — лишь "первый среди равных". Одни из тех теорий вполне органично вписываются в дарвинистскую парадигму (эпигенез Шмальгаузена и Уоддингтона, "прерывистое равновесие" Элдриджа и Гоулда), другие представляют собой концептуальную альтернативу (номогенез Берга и развивающие его воззрения Любищева), третьи — маргинальную экзотику (различные варианты "скачкообразной эволюции", сальтационизма), четвертые акцентируют внимание на роли вовсе неизвестных доселе факторов (вроде горизонтального переноса генов вирусами). Особо следует отметить эволюционные теории, впрямую вводящие идею Творца (например, палеонтолог-иезуит Тейяр де Шарден считал запрограммированной целью эволюции появление существа, способного к познанию Бога).
Как бы то ни было, расхождения всех этих теорий с дарвинизмом касаются именно механизмов эволюции — но никак не факта ее существования. И по нынешнему времени ни один биолог, пребывающий в здравом уме и твердой памяти, не станет утверждать, что виды животных и растений были созданы в неизменном своем облике 7970 (или сколько там?) календарных лет тому назад...
Что же касается "научного креационизма", то там (в отличие от упомянутых "недарвиновских" теорий эволюции) никакой науки нету вообще. А есть полтора десятка строк из Библии, под буквалистское толкование которых "Институт Креационных исследований" в Сан-Диего и прочие протестантские ЗАО по обналичке пожертвований вот уже лет сорок как грозятся отыскать подтверждающие факты — да как-то всё не выходит... А сейчас вот и у нас, в России, завелись предприятия по "отверточной сборке" этой креационистской шизы из американо-протестантских комплектующих — примета времени, однако... Особенно умиляют суетящиеся вокруг этого проекта патентованные православные патриоты, вроде г-на Дугина — и куда вдруг всё ихнее чутье на происки Мировой Закулисы подевалось...
Содержательная дискуссия с "научным креационизмом", по принятым в науке правилам, бессмысленна еще и потому, что он — так же как и "новохроноложество" Фоменко — на самом деле представляет собой извод "теории заговора". У Фоменко речь идет о многовековом всемирном заговоре историков, фальсифицировавших всю писаную историю, у креационистов — о таком же заговоре естествоиспытателей, подделавших кости питекантропов и синантропов, радиоизотопные датировки, данные по осадконакоплению, etc. А опровергнуть конспирологические теории при помощи рациональных доводов, как вы понимаете, в принципе невозможно; можно лишь порекомендовать адептам конспирологии потщательнее обертывать голову фольгой от зомбирующих излучений — некоторым, говорят, помогает...
"ПРИМЕНЯТЬ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ, БЕРЕЧЬ ОТ ДЕТЕЙ!"
"Человек", No 1 2000: 176-183
Священник Тимофей, "Православное мировоззрение и современное естествознание (Уроки креационной науки в старших классах средней школы)". -- М.: Паломник, 1998. 207с.
Оно, конечно, "кто старое помянет -- тому глаз вон" , но отношения между наукой и Церковью всегда складывались непросто. Ясно, что отношения эти были не столь беспросветно-мрачными, как нам вдалбливала советская пропаганда -- но и не столь безоблачно-идиллическими, как утверждают иные деятели "религиозного возрождения". Как бы то ни было, к нынешнему времени ученые и деятели Церкви, ценою немалых потерь (с обеих сторон), научились-таки если не разграничивать свои "сферы жизненных интересов", то относиться друг к другу с уважением (или, по крайней мере, демонстрировать таковое).
В этом плане сочинение о. Тимофея' смотрится весьма необычно. Будучи недоволен тем обстоятельством, что "в школьных курсах естествознания... учащимся настойчиво внушается эволюционное мировоззрение" и считая таковое несовместимым с "верой истинной -- православным христианством", он далее конкретизирует свои обвинения: "Ряд явлений природы вообще не рассматривается в учебниках, хотя они весьма просты для понимания. Некоторые факты и наблюдения науки истолкованы криво или оставлены вовсе без объяснений. Наконец, существуют важные законы природы, которые в школьных учебниках даны в слишком урезанном виде, ибо выводы этих законов однозначно опровергают эволюцию" (с. 4). То есть речь идет не о естественной неполноте и несовершенстве наших знаний об окружающем мире: ученых и педагогов -- открытым текстом! -- обвиняют в сознательной и злонамеренной подтасовке научных фактов. Нет для ученого обвинения более тяжкого -- и я (будучи лично никак не связан с дарвинизмом) почел необходимым вступиться за честь своего профессионального сообщества.
Основной пафос рецензируемой книги -- развенчание эволюционистской основы современного естествознания, как, впрочем, и самого естествознания -- ложной, с точки зрения автора, попытки рациональным путем упорядочить наши представления о творении; собственно говоря, отрицается сам объективный характер наших знаний о мире и человеке.
Автор предпринимает, ad majorem Dei gloriam, удивительную в конце XX века попытку зачеркнуть весь многовековой опыт не только научного познания мира, но и христианского богословия и вернуть нас к раннему средневековью с его буквалистским толкованием тех библейских сюжетов (главным образом, Шестоднева), где символически, в аллегорической форме описывается сотворение мира и человека. Удивительно, как о. Тимофей игнорирует всю эту образность и иносказательность, которые неизбежны при попытках описать нашим несовершенным языком мистерию столь грандиозного масштаба, и в итоге на полном серьезе пытается доказать, что мир и человек созданы за шесть наших, астрономических, дней и что возраст Земли немногим превышает восемь тысяч лет.
Признаюсь: чувства, которые я испытал по прочтении сочинения о. Тимофея, были... ну. наверное. сродни тем, что возникли бы у историка-медиевиста при знакомстве с трудом последователя академика от математики А.Т. Фоменко, доказывающего, что Англия и Япония -- одна страна ("...обе -- островные империи, война Тайра и Минамото -- это война Алой и Белой розы, Одо Набунага и Ричард III -- одно лицо, etc."). Посмеется, небось, наш медиевист, да и выкинет из головы: с такими полемизировать -- это ж просто себя не уважать... Только вот историки, к сожалению, уже досмеялись: в иных школах историю ("в порядке эксперимента") преподают "по Фоменко"; а что, собственно, такого? -- нынче, слава те, Господи, на дворе свобода! Так что разбирать сей "креационный" школьный учебник, увы, необходимо -- пока не поздно.
Прежде всего -- несколько общих замечаний об эволюционной теории вообще и о ее школьном преподавании в частности. Да, действительно, ряд положений этой теории уязвим для критики -- чего никто из эволюционистов никогда не скрывал'.
-------
' См.. например: Красилов В.А. Нерешенные проблемы теории эволюции. Владивосток. 1987.
Сам Дарвин в специальной главе своего "Происхождения видов" честно и четко сформулировал ряд вопросов, на которые его теория (при тогдашнем уровне знаний) ответа не давала. Часть этих вопросов (например, чем объяснить внезапное, будто при "акте творения", появление в кембрийских слоях всех современных типов животных) к нынешнему моменту успешно решена, часть -- нет: ну, и что с того? Да у любой науки есть свои "скелеты в шкафу"! Вон, математики по сию пору не смогли решить вроде бы совершенно детскую ("весьма простую для понимания" -- в терминах о.Тимофея) топологическую т.н. "Задачу четырех красок"; так что ж, по этой причине считать топологию "не наукой"? Или -- на том основании, что в мировой исторической последовательности действительно есть ряд лакун, не освещаемых письменными источниками, всерьез принять "Новую хронологию" Фоменко и счесть Иисуса Христа с папой Гильдебрандом за одно историческое лицо? Главное же -- что в картинах мира, рисуемых альтернативными дарвинизму гипотезами (сальтационизм, номогенез и т.п.), собственных "дыр" куда больше, чем в критикуемом ими (во многом -- справедливо) селекционизме.
Да, действительно, такое ключевое эволюционное событие. как возникновение жизни, освещено в школьной программе совершенно неудовлетворительно. Да, сегодня любому естествоиспытателю очевидно, что случайное возникновение осмысленной нуклеотидной последовательности равнозначно спонтанному возникновению определенной страницы "Войны и мира" из просыпавшегося на пол типографского шрифта. Однако из того факта, что десятиклассника продолжают, как и полвека назад, кормить мифическим "первичным бульоном", заправленным коацерватными клецками фабрики им. академика А.И. Опарина, -- вовсе не следует, будто современной науке по сему поводу и вправду нечего сказать. Так, например, бурно развивающаяся в последние десятилетия неравновесная ("пригожинская") термодинамика вполне успешно описывает жизнь как частный случай в общем ряду процессов самоорганизации открытых систем в сильно неравновесных условиях. При этом, если Опарин (и иные сторонники классического, "школьного", абиогенеза -- от Геккеля до Мюллера с Фоксом) полностью сводили биологию к химии, то, к примеру, физхимик Эйген в определенном смысле сводит химию к биологии (он получил свою Нобелевскую премию, приложив к нелинейным автокаталитическим цепям дарвиновский принцип естественного отбора). В рамках этого научного направления совершенно иной философский смысл обретает и Второе начало термодинамики: оказывается, т.н. диссипативные структуры, потенциально способные к самоорганизации, в некотором смысле "питаются" энтропией. Удивительно (или, может, напротив -- "не удивительно"?), что о.Тимофей в своей книге не счел нужным уделить неравновесной термодинамике ни единой строчки... Настоящая проблема, между тем, состоит в том, что описать этот класс явлений на доступном для школьников уровне чрезвычайно трудно. Тут, конечно, можно воспользоваться опытом физики: никто, кажется, и не требует, чтобы дети в рамках школьного курса реально понимали, откуда берется дефект массы и что такое дуализм волны и частицы -- они на первых порах просто принимают сие как факт ("Вырастешь, Саша, узнаешь..."). Путь не лучший, но возможный...
Да, действительно, любая наука консервативна, изо всех сил отторгая то, что лежит за пределами господствующей парадигмы -- и эволюционная теория тут никакое не исключение. (В пятидесятые годы ведущие мировые журналы по термодинамике отказывались принимать к публикации работы, выполненные в рамках "школы Пригожина" -- вроде как прожекты "вечного двигателя"; консерватизм физиков простирается столь далеко, что и по сию пору все Нобелевские премии за неравновесную термодинамику присуждают не по физике, как должно бы быть, а по "соседнему департаменту"-- по химии). Но -- при всем при том -- борьба старой и новой парадигм возможна лишь внутри науки, которая в этом смысле "едина и неделима" и работает в рамках непреложного профессионального кодекса (проверяемость и воспроизводимость результатов, и т.п.). Именно поэтому никакой "официальной" и "неофициальной" науки нет и быть не может -- есть просто "наука" и "не-наука". Это, уж извините, как та осетрина у классика; и если в некоем тексте при существительном "наука" вдруг замаячило прилагательное ("марксистская наука" или "креационная наука" -- без разницы), знайте -- перед вами "осетрина второй свежести".
А теперь -- непосредственно о рецензируемой книге. "Опровержения" эволюционной теории, представленные "креационной наукой" в лице о.Тимофея, можно условно разделить на три группы.
1. Ошибки, могущие проистекать из добросовестного заблуждения автора. Он ведь имеет (как следует из аннотации) инженерно-физическое образование, а потому в зоологии, к примеру, разбирается... как бы это помягче... Он просто не обязан, в силу своего институтского образования, знать, что современная кистеперая рыба латимерия связана с теми девонскими кистеперыми, что дали начало земноводным, лишь отдаленным родством (с. 90); что крокодил, с его четырехкамерным сердцем, если кому и родственен, то вовсе не млекопитающим, а птицам (с. 92); что челюсти утконоса не имеют ничего общего с птичьим клювом и лишь чисто внешне сходны с последним (с. 93). Рассмотрим подробнее несколько примеров таких ошибок.
1.1. Одним из доказательств молодого (первые тысячи лет) возраста Земли автор полагает малое количество солей, принесенных реками в воды Мирового океана. "При этом мы вновь вынуждены сделать униформистское предположение, что изначальный океан был наполнен дистиллированной водой, не содержал никаких солей (с. 61)". В действительности -- ровно наоборот: океан изначально был соленым, но соленость его имеет совершенно иную природу, нежели соленость бессточных озер. Гидросфера планеты возникла путем конденсации водяных паров при вулканических извержениях; в ней сразу же растворялись такие водорастворимые компоненты вулканических газов, как "кислые дымы" (галогенводороды) и окислы серы; образующиеся кислоты при этом реагировали с силикатами щелочных и щелочноземельных металлов из пород морского дна, давая нейтральные растворы солей. Сейчас считается твердо установленным, что все анионы морской воды происходят из вулканических газов, а катионы -- из горных пород океанической коры, и к стоку с суши все это просто не имеет отношения2.
--------
2 См. Монин А.С. Популярная история Земли, м..1980.
Кроме того, автор упускает из виду гигантские, выведенные из геохимического оборота запасы ископаемых каменных солей, что просто делает его подсчеты бессмысленными.
1.2. Автор отвергает идею о том, что первичная атмосфера планеты была бескислородной, восстановительной, "поскольку самые древние, какие только существуют на Земле, осадочные породы содержат окисленное трехвалентное железо и карбонаты, то есть вещества с высоким содержанием связанного кислорода, которые вряд ли могли возникнуть в бескислородной атмосфере (с. 84)". Странный довод: кислород, как-никак, -- самый распространенный элемент земной коры (почти 50 весовых процентов); в виде каких-то соединений он все равно должен был присутствовать, вне зависимости от наличия или отсутствия тогда свободного кислорода -- и чем тут карбонаты хуже прочего?.. В действительности же для древнейших горных пород характерно присутствие легко окисляемых, но не окисленных веществ - таких как графит, лазурит и т.п. Особенно интересны окатанные течением гальки из пирита, уранинита и иных минералов, которые термодинамически неустойчивы в присутствии кислорода. Поскольку текучие воды не могут не быть хорошо аэрированными, это свидетельствует о восстановительной атмосфере. Примерно 2 млрд лет назад эти пиритовые гальки исчезли навсегда. Тогда же радикально изменился геохимический цикл железа: на смену характерным для древнейших осадков железистым кварцитам, в состав которых входит двухвалентное (закисное) железо, пришли красноцветные отложения, в которых все железо находится в трехвалентной (окисной) форме. Относительно краткий (по геологическим меркам) период между 2.2 и 1.9 млрд лет назад называют "кислородной революцией": именно в это время фотосинтезирующим микроорганизмам удалось насытить атмосферу кислородом до того уровня, что она сделалась устойчиво окислительной (хотя до формирования атмосферы, подобной современной, было, разумеется, еще далеко)...
1.3. Кстати, о радиоизотопных датировках. "Была составлена (эволюционистами. -- К.Е.) так называемая стандартная геохронологическая колонна, приводимая во всех учебниках по биологии и геологии, от архейской до кайнозойской эры, со всеми их периодами. Следует помнить, что давность эр и периодов и их продолжительность появились в учебниках задолго до того, как хотя бы один физический прибор позволил реально измерить или получить данные для расчета этих цифр. Если называть вещи своими именами, цифры эти взяты просто "с потолка", а на языке школьного учебника биологии это звучит так: "наукой установлено". (с. 54)". На самом деле, первые определения возраста горных по род радиоизотопным методом были осуществлены Резерфордом в 1904 году. Между тем, делить осадочные породы по составу ископаемых на первичные, вторичные, третичные и четвертичные (что соответствует современным палеозою, мезозою и кайнозою) геологи стали еще в XVIII веке; а полностью, со всеми периодами (но, ясное дело, без датировок), геохронологическая шкала была завершена к 30-м годам XIX века. Так что, "Если называть вещи своими именами", то -- "Поздравляю вас, гражданин, соврамши!"
1.4. "В докембрийских отложениях находят предполагаемые остатки только одноклеточной жизни и синезеленых водорослей. В кембрийском же слое все основные типы беспозвоночных появляются внезапно, в удивительном многообразии форм и полностью сформированном виде... Известный палеонтолог-эволюционист Дж.Г.Симпсон... признает, что отсутствие докембрийских окаменелостей (кроме микроорганизмов) "является главной загадкой истории жизни на Земле" (с. 89-90)". Что касается Симпсона, то здесь, видимо, цитируется его книга "Квантовая эволюция", написанная еще в 1947 году. Так уж совпало, что именно в том самом году в позднем докембрии (620 млн лет) Австралии была открыта удивительная фауна крупных бесскелетных животных, названная эдиакарской; позже эдиакарскую фауну обнаружили во многих местах мира, в том числе у нас, на Белом море. В еще более древних (до 850 млн лет) слоях Китая и Приуралья недавно (1986 г.) найдены загадочные червеобразные организмы; известно и довольно много протерозойских следов на поверхности осадка. Многоклеточные водоросли, напоминающие багрянок, известны теперь из среднего протерозоя (1.1-1.2 млрд лет). Словом, проблема кембрийского "акта творения" (а она входила еще в "черный список" самого Дарвина -- см. выше) решена теперь исчерпывающим образом.
2. Если вышеупомянутые ошибки -- повторю -- могут быть отнесены на счет слабой осведомленности автора (и, в некотором смысле, простительны), то со второй их группой дело обстоит гораздо сложнее. Автор постоянно использует недостаточно проверенные и сомнительные данные (а во многих случаях -- просто басни, явно рожденные охочими до сенсаций газетчиками), выдавая их за твердо установленные наукой факты.
Взрослый, прочтя о "гипотезе Троицкого-Саттерфилда" (она предполагает, будто скорость света непостоянна и с течением времени экспоненциально снижается), сразу поймет: будь сие действительно сколь-нибудь строго доказано, ребята эти наверняка уже были бы нобелевскими лауреатами. А так... Может, и есть в их построениях некое рациональное зерно (я не физик и судить об этом не берусь), но принимать их выводы за непреложную истину, выбрасывая при этом на помойку Допплеровский эффект и много еще чего другого (с. 43-45) -- по меньшей мере преждевременно. Но ребенок-то подобным иммунитетом не обладает! Теологические выводы автора он, скорее всего, забудет сразу по прочтении, а вот тот факт, что скорость света -- величина непостоянная, застрянет у него в мозгах намертво.
Еще того краше многократные упоминания автора (с. 68,69,181) о пересекающихся следовых дорожках человека и динозавра (оказывающихся, таким образом, современниками). Источник их таков. Трехпалым отпечаткам лап динозавра действительно часто сопутствуют вытянутые овальные вмятины, которые кто-то из палеонтологов в шутку и окрестил "человеческими следами". Шутка эта разошлась среди неспециалистов столь широко, что пришлось даже публиковать нечто вроде "опровержения". В нем было разъяснено, что вмятинки эти создает проксимальный конец "запястья" динозавра, когда тот "приседает на пятку" (точно такие же отпечатки получаются у птиц, с которыми динозавры очень сходны по анатомии конечностей). Однако журналисты, которым надо чем-то заполнить воскресную рубрику "Научные сенсации", продолжают кормить публику баснями о "сотнях отпечатков лап динозавра и ступней человека" (с.68)...
Из тех же, похоже, источников почерпнуты и "находки человеческих костей -- полностью идентичных современным! -- в породах, традиционно датируемых 10-12 млн лет (с. 69), и "захоронение неандертальца в железной кольчуге и с железными наконечниками стрел" (с. 142), и "наскальные рисунки древних людей, по которым удалось опознать практически всех известных палеонтологам динозавров" (с. 181). А вот откуда автор мог взять, что радиоизотопные датировки одного и того же образца могут давать "вилку" от 2,6 до 220 млн лет (с. 141), что "углеродные датировки каменноугольных слоев дают сроки не в миллионы, а в тысячи лет" (с. 67), что "рядом с археоптериксом в тех же слоях найдены и обычные птицы (с. 92) -- просто теряюсь в догадках. И все это преподносится детям как твердо установленные научные факты... Как там, в Евангелии, -- насчет того, кто "обольстит малых сих"?
3. Есть , однако, в книге вещи и посерьезнее. Основополагающий принцип так называемой "черной" пропаганды -- "упаковывай ложь в оболочку из правды": этим приемом о. Тимофей , к сожалению, пользуется регулярно.
Вот, например -- как славно было бы для антиэволюционистов, если б переходных форм между человеком и обезьянами просто не существовало... А их и не существует, это все фальшивки! -- утверждает о. Тимофей в главе под названием "Научные подделки "научных" доказательств" (с. 134-139). В ней свалены в одну кучу: пилтдаунский эоантроп (всем известная, давным-давно разоблаченная учеными фальсификация -- увы, случается в науке и такое); "небраскский человек" (анекдот из разряда "летучих тарелочек", который ни один серьезный антрополог и не принимал всерьез); рамапитек (который, по современным представлениям, действительно не имеет отношения к гоминидам, представляя собой параллельную ветвь эволюции приматов); а также -- питекантроп и синантроп... Помнится, было во времена Великой французской революции такое восхитительное изобретение революционного правосудия -- "амальгама". Сажают в один загончик недорезанного графа-"роялиста", парочку прачек, чересчур ностальгически судачивших в хлебной очереди о прежних -- сытых -- временах, настоящего английского шпиона, пяток дезертиров, etc -- общим числом штук до сорока; а тридцать восьмым номером по делу проходит некий "гражданин Дантон". Одна шайка -- одно обвинение -- один приговор; всех и делов -- на пятнадцать минут... Вот такую "амальгаму" из эоантропа с питекантропом и изготавливает о.Тимофей.
Самое же смешное состоит в том, что, объявив "подделкой "питекантропа (Pithecantropus егесtus), автор чуть далее, в главе 'Более серьезные кандидаты на нашего предка" перечисляет "найденного в Восточной Африке... человека прямоходящего (Homo erectus)", полагая, правда, последнего не "промежуточным звеном", а "обособившейся расой людей" (с.141). Автору невдомек, что Pithecantropus erectus и Homo erectus -- это одно и то же: просто в современных классификациях этот вид архантропов (древнейших людей) не выделяют из рода Homo в отдельный род Pithecantropus. В Африке и Евразии известно множество находок человека прямоходящего, а "яванский питекантроп" и "пекинский человек -- синантроп", равно как китайский "лантянский человек", европейский "гейдельбергский человек" или африканский "человек из Кооби-Фора" считаются локальными расами Н. erectus (вроде современных монголоидов, европеоидов и негроидов) -- отсюда и их различия.
Или вот, например, глава "Расчет возраста земной атмосферы по методу углерод-14": пять страниц весьма солидно выглядящих физических рассуждений и дифференциальных уравнений (с. 71-75), из которых якобы "строго следует", что возраст земной атмосферы не превышает 8400 лет ("Вот что реально дает ученым углеродный метод. Будучи задуман как оружие против креационизма, он по Промыслу Божию сыграл самую серьезную роль в подтверждении теории недавнего сотворения Земли" (с. 75). Ну, начнем с того, что сама по себе формулировка "определение возраста атмосферы методом углерод-14" абсурдна: радиоуглеродный метод позволяет датировать лишь растительные и животные остатки либо их производные (ткань, бумагу, древесный уголь). В действительности все эти дифференциальные уравнения, которых читатель проверить заведомо не способен ("Дифференциальных уравнений в школе не решают, но мы постараемся угадать решение [выделено мною. -- К.Е.] такого простого уравнения, вспомнив свойства показательной функции" -- с. 72) призваны затушевать одно ма-а-ленькое допущение: что в современной земной атмосфере скорость образования ^С из ^N под воздействием космического излучения почти в полтора раза превышает скорость его распада (с.59). Откуда взялось это допущение? Да оттуда же, откуда и упомянутые выше датировки каменноугольных слоев в несколько тысяч (а не миллионов) лет и скелеты неандертальцев в железных кольчугах! А уравнения -- оно конечно, впечатляет... Незабвенный Ходжа Насреддин примерно тем же способом вселял в оппонентов -- придворных "мудрецов" -- "спасительный страх перед своей ученостью".
Словом, если "аргументы" первой группы можно квалифицировать как заблуждения, а второй группы -- как простую недобросовестность, то здесь мы имеем дело с сознательной и продуманной подтасовкой. А уж пассажи типа: "Раскопки и исследования [синантропа] проводил известный апологет эволюции Тейяр де Шарден, иезуитский священник, написавший очень много в защиту обезьяньего происхождения людей и непосредственно причастный к пилдтаунскому подлогу" (с. 138) иначе чем клеветой и не назовешь. Не знаю, как насчет разделов, посвященных астрономии и теории информации (я, в отличие от о. Тимофея, не считаю себя специалистом по всем областям знания), но там, где речь идет о биологии и геологии, автор едва ли не в каждом абзаце демонстрирует либо полную некомпетентность, либо, pardon, недобросовестность.
Поскольку о. Тимофей регулярно поминает в этом контексте "веру истинную -- православное христианство", у меня не может не возникнуть вопрос: как относится к подобным писаниям Русская православная церковь? Католическая церковь, например, решила для себя этот вопрос однозначно: в конкретные научные вопросы вмешиваться не надо (благо хватает иных проблем -- от ответственности ученого за результаты своего открытия до засилья всяческих "научных" колдунов, астрологов и т.п.). По поводу дарвинизма, к примеру, на Втором Ватиканском соборе постановили, что "теория эволюции верно трактует вопросы происхождения человеческого тела" (за точность цитаты не ручаюсь, но смысл гарантирую). Напротив, протестантские проповедники обожают встревать в научные дискуссии и, полагая себя специалистами по чему угодно -- от палеонтологии до сексологии -- регулярно выставляют себя (вкупе с представляемой ими Церковью!) на всеобщее посмешище. Интересно, какая из этих двух позиций ближе Православию?
К.Ю.ЕСЬКОВ, старший научный сотрудник Палеонтологического института РАН, преподаватель биологии гимназии No 1543
Про «подсечно-огневое земледелие»: вопрос к историкам и археологам.
Ну, все небось помнят школьный учебник по истории: «Подсечно-огневое земледелие – примитивная система земледелия в лесной зоне: участки расчищаются от леса и выжигаются, а через несколько лет, после истощения почв, забрасываются»; плюс – «экологические» рассуждения о том, сколь хорош в качестве удобрения пепел, остающийся от тех выжиганий (что чистая правда!), и как после его дождевого выщелачивания плодородие такого поля падает чуть не до нуля…
Помнится, дочурка моя, еще когда училась на Истфаке, огорошила меня, темного: оказывается, матриархата-то больше нету! Отменила его историческая наука нафик, матриархат тот – ну, вроде как отменяли, в свой черед, и флогистон с мировым эфиром, и всемирный потоп, и много еще чего… Так вот, вопрос к специалистам: может, и «подсечно-огневое земледелие»-то тоже давным-давно уж отменено, просто я, по темноте своей, об том не в курсе?
…Мысль эта закралась мне в голову, когда мы с крестьянствующим в Костромской губернии досточтимым vkpar под горькую настойку «Генерал Сипягин» и восхитительный сыр его собственного рукотворства рассуждали про умное. Разговор, как сейчас помню, оттолкнулся от «Апокалипсиса» (не Копполовского, а Гибсоновского) и перекинулся на печальную судьбу майя и прочих мезоамериканских цивилизаций В этой связи помянули и гипофЕезу из книжки Дольника, что никакого-де стремительного обрушения цивилизации майя (от коего остались все эти заросшие джунглями Чечен-ицы) вообще не было: просто хозяйствовали себе ребята подсечно-огневым способом, кочевали по расчищаемым джунглям, а чуть где присели портянки перемотать – так сразу ставят ступенчатую пирамиду, чтоб сподручней было людишек потрошить, в видах регулирования плотности популяции (Нота Бени: Дольник – весьма серьезный зоолог и хороший популяризатор, так что ерунду эту, не имеющую прямого отношения к теме его сочинения, он, надо полагать, выдумал не сам, а вычитал у кого-то из историков, ну, и привел в своей книжке без должных ссылок).
Так вот, при словах «подсечно-огневое земледелие» досточтимый vkpar, заметил, с присущей ему образностью речи, что концепцию сию наверняка выдумали профессора, никогда в жизни не державшие в руках топора, и знающие об том топоре лишь то, что это такая штуковина, которой Раскольников кокнул старуху-процентщицу. Или еще пишут-де, и переписывают потом по кругу друг у дружки, что с деревьев «обдирали кору и оставляли их на корню, а на следующий год, по усыхании, сжигали»; так вот заставить бы, дескать, такого автора сжечь на корню, по своему собственному рецепту, хоть одну такую сухостойную лесину – снабдивши его великодушно неограниченным запасом спичек и соляры… Ну, и навела меня та беседа на некоторые соображения, которые, будучи в значительной своей части дилетантскими, возможно, всё же покажутся кому-то небезынтересными.
Прикинем «на пальцах». Сколько человеку нужно земли, чтобы прокормиться? Оценки варьируют, но для грубой прикидки можно отталкиваться от дореволюционной прожиточной нормы – 4 десятины на едока, сиречь – 4,5 гектара. Это – именно пашни: покосы и выгоны (а человек нуждается не только в крахмале, но и в животном белке) сюда не входят; но – пускай для «оценки снизу» будет 4 гектара. (Нота Бени: Понятно, что в наши дни, после «зеленой революции», нормы эти сильно поменялись; впрочем, тут из заметно приросших калорий с единицы сельхозугодий следует при расчетах вычитать не только калории ископаемого топлива, сожженного для поддержания тех современных сельхозтехнологий, но и – о чем вечно забывают – калории, съеденные/сожженные в течение жизни Пастером и Утсоном-Криком, а также профессорами, учившими тех Утсонов-Криков, и много кем еще. В тропиках, где солнышко по другому светит и можно снимать несколько урожаев в год, нормы продуктивности сельхозугодий опять-таки свои – но там добавляются и свои же, весьма трудноразрешимые, проблемы; мы сейчас – про нашу родимую Среднюю полосу).
На гектар леса в умеренном поясе приходится от 300 до 600 деревьев; с подростом и кустарником – заметно больше, но будем считать – полтысячи. Выходит, земледельцу, чтобы прокормиться, необходимо для начала срубить 2 тысячи деревьев, выкорчевать 2 тысячи пней и удалить из поверхностного слоя почвы с десяток погонных километров корней; на «извлечение круглых корней» можно, конечно, и забить, но тогда остается лишь вариант бесплужного земледелия, с его понятно какой производительностью: в тропиках еще туда-сюда, а у нас – кисло... Рубка леса – и сейчас-то (при стальных топорах-пилах) работа тяжелая, но корчевка – это совсем уж каторга, из самых-самых (мне лично пень довелось корчевать единожды в жизни, и экспириенс, доложу вам, был совершенно незабываемый, да…) И весь этот надрыв пупа – только ради того, чтоб попользоваться той расчищенной землей НЕСКОЛЬКО ЛЕТ, а потом ее без сожаления забросить, и убиваться тем же манером на таких же 4-х гектарах по соседству? бред какой-то… Собственно, ремарка досточтимого vkpar насчет «профессоров, сроду не державших в руках топора» вызвана именно удивительными представлениями об удельных трудозатратах, лежащими в основе этой теории.
Ключевой фактор в этой конструкции – время. Именно поэтому возможные контрпримеры в виде террасированных ручками горных склонов или циклопических передне- и среднеазиатских отсечных изгородей для мега-охоты (некоторый мини-аналог последних мне довелось видеть на плато Путорана – тянущиеся на многие километры изгороди из жердей, регулирующие пути ежегодной миграции северных оленей) мы сразу отметаем как не относящиеся к делу: овеществленного труда в этих сооружениях действительно заключено немереное количество – но и пользуются ими много поколений. В нашем же случае речь идет не о принципиальной возможности для среднестатистического селянина (включая сюда младенцев женского пола) срубить и раскорчевать 2 тысячи деревьев, а о том, что с работой этой ему надо управиться за 3 года – прежде чем истощится почва на соседнем, обрабатываемом участке; и всё это – не забудьте – параллельно со штатными сельхозработами, которых никто не отменял; а вот это уже – задача явно невыполнимая.
Можно всё это выразить не через время, а через энергию. Количество калорий, что сожрет человек за время той каторжной работы, очевидным образом превышает то, что вырастет за анонсированные несколько лет на расчищаемой всеми этими трудами площади; эрго – перед нами классический «вечный двигатель первого рода». Итак, концепция, вроде бы, «воды не держит» совершенно…
Да, но ведь какие-то реальные факты и выкладки легли в ее основу, нес па? «Гугль нам в помощь» – в многочисленных статьях о подсечно-огневом земледелии (например, тута:
http://www.darwin.museum.ru/expos/floor3/Destroy/09_1.htm
http://www.sati.archaeology.nsc.ru/encyc_p/term.html?act=list&term=567 ) приводят, с небольшими вариациями, две группы реальных современных наблюдений, которые и экстраполируют затем (по своеобразному «принципу актуализма») на всю человеческую историю. Это способ выращивания зерновых и трав, существовавший на севере Европе и в особенности некоторых северных лесных губерниях России до конца 19-го – начала 20-го века (откуда и пошел сам термин «подсека»), плюс хозяйственная практика, существующая и поныне в некоторых тропических странах. Рассмотрим их по отдельности, ибо явления эти, судя по всему, представляют собой не гомологи, а аналоги.
1. Из тропических территорий, где коренное население практикует ныне ПОЗ, достаточно развитое сельское хозяйство существует в Африке (Восточной и Сахельской), на Мадагаскаре, в горах Юго-Восточной Азии и Южной Америки. Природный ландшафт всех перечисленных территорий – различные типы саванн. А саванна – это вовсе не лес; это – один из вариантов т.н. «травяного биома», в котором оборот вещества и энергии организован принципиально иначе, чем в лесных экосистемах. Здесь регулярные пожары являются естественным механизмом ускорения оборота мортмассы (семена многих здешних видов растений не способны к прорастанию, пока их не «прожарит» низовым пожаром). Поэтому выжигать саванну, а потом «сеять по пеплу» -- совершенно нормальный способ хозяйствования, прекрасно встроенный в местную «экономику природы»; ничего общего с практикой сведЕния лесов под одноразовые сельхозугодья.
2. В остальных «тропических» случаях (напр., в дождевых лесах Борнео) ПОЗ производит, на сторонний взгляд, впечатление какого-то странного «довеска» к собирательству. Особенно любопытна ситуация с Юкатаном. Фишка в том, что процветавшая здесь в свое время цивилизация майя обладала (и это доказано, как я понимаю, достаточно твердо) чрезвычайно высокоразвитым и диверсифицированным сельским хозяйством, где сочетались террасирование склонов, обводнительная и осушительная мелиорация, аквакультура и пр. – http://historic.ru/books/item/f00/s00/z0000009/st005.shtml , а вот обитающие ныне в тех же местах потомки тех майя живут исключительно примитивным подсечно-огневым земледелием… Деятельность та детально изучена и описана многими этнографами; однако, касаясь именно расчистки делянок под эти маисовые поля, автор статьи не может удержаться от замечания: «Правда, трудно понять, каким образом делали это майя в доиспанскую эпоху с помощью каменных топоров» (конец цитаты).
Именно! А отсюда – следующий вопрос: откуда, собственно говоря, следует, что этот хищнический способ хозяйствования примитивнейших (или вторично деградировавших) тропических племен не добавился к собирательству лишь совсем недавно – когда те дикари, не слезая с пальмы, получили из рук белого человека стальные топоры и спички?
3. Северная Россия; ну, тут, вроде, действительно крыть нечем – вполне себе отработанная и устоявшаяся хозяйственная практика: «В Вологодской губернии еще в XIX веке на подсеках выращивали хлеб (рожь, ячмень, овес)… Для начала выбирался участок для подсеки - "новина". Обычно это был смешанный лес с преобладанием березы и осины. Полесовщики сводили крупный лес (часто просто подрубали и оставляли на корню) и кустарники, вывозя с подсеки лишь строевые деревья. Сучья, жердняк, пни, а также лиственные деревья оставляли до следующего лета, когда это сжигали. На следующий год с "паленины" горелые деревья убирали и проводили легкое боронование лесной подстилки - "смык". Этим ограничивалась обработка земли под хлеб. Семена затем заборанивались бороной-суковаткой в два следа (вдоль и поперек). С такой подсеки снимали несколько урожаев и забрасывали... К XX веку… распространилась практика выращивания на подсеках исключительно тимофеевки. В первый год тимофеевка высевалась вместе с рожью и урожай был небольшой. Со второго года убирали уже чистую тимофеевку.» Однако – и тут всё не так просто…
Обратите внимание на состав сводимого леса: «смешанный лес с преобладанием березы и осины», с единичными строевыми деревьями. По-хорошему говоря, это и не лес никакой, а так, «чапыжник» – вторичные заросли, возникающие по местам нарушений растительного покрова, вторая-третья стадия сукцессии. В данном случае можно с достаточной уверенностью предположить, что тот вырубаемый и выжигаемый осинник вырос по ЗАБРОШЕННОЙ ПАШНЕ – а это сразу меняет всю картину.
Потому что задача тут – вовсе не в том, чтоб по быстрому хапнуть пару урожаев, а дальше – хоть трава не расти (в буквальном смысле); задача – вернуть в хозяйственный оборот временно утраченное по каким-то обстоятельствам поле. Для начала нужно побыстрее уничтожить захвативший то поле вторичный осинник (невелика ценность: «дрова-осина – не горят без кырасина»), что при стальных инструментах индустриальной эпохи не так сложно; особенно – если не заморачиваться с корчевкой, самой трудоемкой частью процесса (этим можно будет заняться позже). Потом начинается медленное и кропотливое восстановление плодородия почв при помощи разнообразной агротехники (помянутые выше посадки тимофеевки – один из ее элементов); плюс удаление древесных корней – очень постепенно, а не в нервном поносе «сдачи объекта к Октябрьским праздникам». Ну, а уж дальше, через положенный срок – «Пахать подано!» (с)... Что ж до урожая первого года, посеянного прямо в золу, то он в этой схеме – не более чем дополнительный бонус; типо «Купи элитную квартиру и получи в подарок бейсболку».
Итак, перед нами – отнюдь не ситуация выжигания дикарями вековых лесов под одноразовые грядки батата, а метод очистки от вторичной растительности «временно оккупированных лесом» сельхозугодий. И понятно, кстати, почему в тех описаниях постоянно поминаются конец 19-го – начало 20-го века. С середины 19-го века сельское население Европы (и России в том числе) массами рвануло в города – «хоть тушкой, хоть чучелом»; деревня заметно обезлюдела, и лес сразу стал наступать на необрабатываемые поля и сенокосы. Ближе к концу века демографическая ситуация выправилась, и селяне начали «Реконкисту», отбирая у леса обратно свои исконные владения. А поскольку процесс этот, насколько можно судить, выглядел достаточно схоже хоть в северной России, хоть в Карпатах, хоть в Скандинавии, у европейских историков возник понятный соблазн счесть эту практику универсальной и для всей истории человечества… То обстоятельство, что «подсека» и ее европейские аналоги, вроде французской ecobuage, представляют собой лишь составные части чрезвычайно сложного агрикультурного механизма, и не могут существовать в отдельности от нормальной, долгоживущей, пашни (каковой концепция «подсечно-огневого земледелия» как раз и не предусматривает), удивительным образом проходит мимо их внимания.
Исходя из вышеизложенного, можно сделать проверяемое предсказание – в какие периоды истории мы сталкиваемся с упоминаниями о «подсечно-огневом земледелии» или его аналогах в Европе: при восстановлении численности сельского населения после его крупной убыли (пандемии чумы 14-го и 17-го веков, затяжные гражданские войны, вроде Тридцатилетней или нашей Смуты, и т.п.). Похожа ли такая картина на правду, товарищи историки?
О ПОЛЬЗЕ КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЯ МАРОК
"Теории преходящи -- коллекции вечны".
Естественнонаучная народная мудрость
Широко известное высказывание великого Эрнста Резерфорда: «Все науки о Природе делятся на физику и коллекционирование марок» вот уже век как вызывает детскую обиду у особо впечатлительных представителей «неполноценных» биологии, геологии и тому подобных.
При этом как-то упускают из виду, что сказано сие было ироничным Резерфордом по случаю присвоения ему Нобелевской премии по химии (а не по физике): его «трансмутации урана» в ту пору проходили по химическому ведомству. Впрочем, более спокойные представители «не-гвардейских наук» (по терминологии выдающегося палеонтолога Сергея Викторовича Мейена) спокон веку пожимали на этом месте плечами в режиме еще не родившегося в ту пору интернетного мема: «Коллекционирование марок? Вы так говорите, будто в этом есть что-то плохое!»
Коллекционирование (не только марок) и вправду есть прекрасное и душеполезное занятие, а европейская наука Нового времени в значительной части и возникла-то во всякого рода «кунштов камерах» – просто из необходимости раскладывать собранные там диковинки по полочкам в некотором осмысленном порядке. Кроме того, собрания те очень хочется пополнять (это уже входит в число фундаментальных рефлексов любого коллекционера – регулируемых, подозреваю, не корой больших полушарий, а каким-нибудь продолговатым мозгом), а для этого требуется уже и некоторая прогностика: «Где искать?» В этой связи мне кажется уместным поведать одну в высшей степени назидательную историю, касающуюся возникновения Палеонтологического института Академии наук с его блестящей научной школой (каковой институт, если кто не в курсе, исторически возник как некая «научная надстройка» над Палеонтологическим музеем – ведущим, в свой черед, свою родословную от Петровской Кунсткамеры), и о роли, которую сыграл в тех событиях «великий коллектор» профессор Амалицкий – оставшийся в истории отечественной и мировой науки фигурой яркой, а в чем-то и романтической.
Владимир Прохорович Амалицкий родился 1 июня 1860 г. в имении Старики недалеко от Житомира. Отец его, Прохор Герасимович, принадлежал к старинному шляхетскому роду, а мать, Елизавета Васильевна, происходила из обедневшей ветви княжеского рода Полубинских. По отцовской линии они были родственниками семьи Куторга, к которой принадлежали несколько выдающихся российских ученых, в том числе знаменитый естествоиспытатель, профессор Степан Семенович Куторга (1805–1861) и историк античности профессор Михаил Семенович Куторга (1809–1886).
В 1879 году В.П. Амалицкий окончил гимназию и поступил на физико-математический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета (по естественному разряду). Геологией он увлекся еще в студенческие годы; учителями его на этом поприще стали основатель научного почвоведения профессор Василий Васильевич Докучаев (1846–1903) и создатель геологических кабинета и музея Санкт-Петербургского университета профессор Александр Александрович Иностранцев (1843–1919). Имя последнего Амалицкий увековечит позднее в названии открытого им хищного ящера-горгонопса Inostrancevia.
Окончив университет и защитив кандидатскую диссертацию «Химический анализ южнорусских гранитов» (1883), Амалицкий получил приглашение Докучаева в комплексную экспедицию по оценке земель Нижегородской губернии. (Одним из тех, с кем он работал в той Докучаевской экспедиции, был Петр Федорович Бараков (1858–1919), избранный позднее за заслуги по изучению климата России членом-корреспондентом Императорской академии наук и награжденный большой серебряной медалью Императорского Русского географического общества – отец Николая Петровича Баракова (1905–1943), героя-подпольщика из Краснодона, памятного нам всем по книге Фадеева «Молодая гвардия».) По результатам той работы Амалицкий защитил в 1887 году магистерскую диссертацию «Отложения пермской системы Окско-Волжского бассейна», а в 1892 году – докторскую: «Материалы к познанию фауны пермской системы России». С 1889 года Владимир Прохорович, будучи уже приват-доцентом, читал курс лекций по палеонтологии в Петербургском университете, а в 1890 году получил назначение на должность профессора кафедры геологии Императорского Варшавского университета: блестящая научная и преподавательская карьера.
Именно по ходу тех экспедиционных работ в Нижегородской губернии Амалицкий впервые столкнулся со сложной геологической проблемой, которая в известном смысле предопределила главное направление всей его дальнейшей научной деятельности. Первым объектом его изучения стали «пестрые рухляки» – красноватые песчаники и мергели (осадочные породы), обильно представленные в тех местах. Эти отложения оставались загадкой для геологов: «немая» толща, не содержащая каких-либо животных или растительных остатков, которые могли бы рассказать о времени и условиях ее формирования. Амалицкому посчастливилось почти сразу обнаружить в тех отложениях раковины двустворчатых моллюсков-антракозий, характерных для позднепермского времени. Проблема, однако, состояла в том, что моллюски эти оказались совершенно непохожими на антракозий из пермских отложений Западной Европы!
Чтобы правильно «привязать» свои сборы из Нижегородской, а также Вологодской и Олонецкой[1]губерний к геохронологической шкале, Амалицкий предпринял поездку в Европу и тщательно изучил палеонтологические коллекции ведущих тамошних музеев. Удача пришла к нему в Британском музее в Лондоне: его пермские моллюски из северной России оказались очень похожими на тех, что были недавно найдены английскими геологами в Южной Африке, в пустыне Карру. Определенное сходство наблюдалось и с пермскими антракозиями из другой части Британской империи – из Индии. Схожей оказалась и сама структура вмещающих отложений.
Для объяснения этого странного сходства Амалицкий выдвинул гипотезу о том, что в пермском периоде север Восточной Европы, Африка и Индия формировали единый континент с единой пресноводной фауной, и континент тот был изолирован морем от Западной Европы (где пресноводная фауна – своя). Научное сообщество, как ему и положено, проявило здоровый консерватизм и встретило революционную идею в штыки. Единодушный вердикт коллег гласил: «Для столь радикального пересмотра общепринятой палеогеографии палеозоя – нескольких ракушек маловато!» Следовало искать дополнительные аргументы в пользу своей гипотезы – чем Амалицкий тут же и занялся.
Он обратил внимание на то, что, помимо его моллюсков-антракозий, те отложения из Карру содержат растения («глоссоптерисовую флору», характерную для всего Южного полушария) и позвоночных (амфибий и рептилий). Значит, для доказательства территориального единства России с Южной Африкой следует найти у нас глоссоптерисовую флору, а еще лучше – соответствующих древних ящеров: вот это уже будет аргумент, против которого не поспоришь!
С 1895 года Амалицкий начал ежегодные экспедиционные работы на Северной Двине, Сухоне и Вытегре, по берегам которых имеются обширные выходы «пестрых рухляков». Экспедиции снаряжались им за свой счет («финансирование открыли» ему лишь постфактум, когда открытие было уже сделано и обнародовано). Постоянной спутницей Владимира Прохоровича была его жена, Анна Петровна Амалицкая (1868–1939); о ней следует сказать особо.
Анна Петровна была дочерью генерала от кавалерии Курдюмова. Она родилась в Павловске под Санкт-Петербургом, получила образование в рисовальной школе Петербургского общества поощрения художеств, а затем поступила на отделение иностранной литературы Бестужевских высших женских курсов. Анна Петровна с первых дней включилась в работу Амалицкого, помогала ему в художественном оформлении и переводе на иностранные языки его статей и монографий, а затем стала его бессменным коллектором. Именно она, уже после смерти Амалицкого, сумеет организовать в одиночку, в сложнейших условиях послереволюционной разрухи, эвакуацию с Северной Двины остававшихся там находок.
Работа была тяжелой. Сплавляясь на нанятой лодке с двумя гребцами по практически безлюдным северным рекам, Амалицкие исследовали десятки выходов пермских отложений; поначалу всё было впустую. Владимир Прохорович позже описывал эти путешествия со свойственным ему юмором:
«Так путешествовали мы с женой каждое лето с 1895 по 1898 г., привыкли к гнусу и мошкаре, приспособились при самых скудных питательных средствах и при громадном аппетите иметь обед и ужин (я умалчиваю об его достоинствах), выучились под проливным дождем раскладывать костер, а при сильной буре находить на реке такие «гавани», где наша лодка была в совершенной безопасности, и мы спали в ней так же спокойно, как у себя дома; мы узнали цену самого обыкновенного комфорта и перестали даже понимать, как можно быть неврастениками. Климат на севере хотя и очень неприятный, но, вероятно, очень здоровый, ибо мы ни разу не испытали никакой простуды, хотя приходилось жить на реке, то есть в постоянной сырости и туманах».
Эти северные края называли в ту пору «Великим геологическим безмолвием». Здесь работали прежде целых три экспедиции крупнейших геологов – Кейзерлинга, Барбота де Марни (Николая Павловича?) и Мурчисона (того самого, что ввел в науку само понятие «пермская система», давшее позднее имя последнему периоду палеозойской эры), – которые пытались найти в здешних «немых» толщах хоть какие-нибудь ископаемые; все они потерпели неудачу. Амалицкий оказался то ли упорнее, то ли удачливее своих великих предшественников: во второй своей экспедиции, в 1896-м, он нашел вполне приличного качества флору (в том числе окаменевшие древесные стволы), ископаемых рыб и несколько изолированных позвонков древних рептилий, а в третьей (1897) – открыл на Северной Двине неподалеку от Котласа богатейшее местонахождение пермских рептилий Соколки.
«Поймав старательский фарт» в Соколках, ученый оказался перед нелегким выбором: то ли обстоятельно продолжать раскопки, то ли спешить в Петербург, где должен был вот-вот начаться VII Международный геологический конгресс, и обнародовать свои предварительные (хотя и вполне убедительные) результаты. Амалицкий выбрал последнее – и, похоже, опять угадал. Впрочем, даже и добраться до Петербурга оказалось не так-то просто: лето выпало аномально жаркое и сухое, Северная Двина обмелела до того, что пароходы перестали ходить, и обратное путешествие с собранной коллекцией превратилось в отдельное приключение.
Появление Амалицкого на Международном конгрессе стало триумфальным. Собравшиеся там специалисты ознакомились с собранной им коллекцией и согласились с его выводами. Исследователь южноафриканских пермских рептилий профессор Г. Сили внес коррективы в собственный доклад на конгрессе, подтверждая наличие в сборах Амалицкого дицинодонтов и парейазавров – характерных представителей позднепермской фауны Южной Африки. Ведущие палеоботаники А. Сьюорд и М.Р. Цейллер отметили несомненное сходство растений из России с позднепермской флорой материков Южного полушария (Гондваны). Гипотеза Амалицкого о материковых связях между Россией, Южной Африкой и Индией, населенных единой фауной и флорой, получила весомое подтверждение; за свой вклад в палеонтологию он был тогда избран в Лондонское Королевское общество.
Было у того триумфа и важное практическое следствие: работы Владимира Прохоровича получили, наконец, финансовую поддержку. Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей и Министерство народного просвещения выделили Амалицкому по 500 рублей на следующую экспедицию, а после ее окончания покрыли перерасход в 490 рублей: без этих денег начать масштабные и технически очень сложные раскопки в Соколках было бы просто невозможно. В июне 1899 года профессор арендовал там кусок земли, нанял местных крестьян (тогдашние расценки – «три копейки и стакан водки в день») и приступил к работам, которые продолжались (с перерывами от 1905 до 1908 годов) до 1914 года.
Результаты раскопок были поразительны. В декабре 1901 года Владимир Прохорович прочитал в Петербурге доклад, в котором сообщал: «За три года раскопок добыто до 4000 пудов конкреций, которые кроме отдельных костей могут доставить до 40 цельных скелетов... В устроенной на средства, отпущенные С.-Петербургским обществом естествоиспытателей, палеонтологической лаборатории отпрепарированы в настоящее время 8 скелетов больших пресмыкающихся». Для транспортировки той коллекции понадобились тогда 2 железнодорожных вагона; добытыми же за все годы конкрециями, как подсчитано, можно было бы заполнить целый железнодорожный состав! Столь масштабных раскопок позвоночных на территории России (и СССР) не было ни до, ни после.
Мало того: открытие Амалицкого послужило толчком для дальнейшего (и в высшей степени успешного) изучения в России пермских рептилий (в особенности – зверозубых). Было открыто множество новых местонахождений и описано множество новых форм, сильно изменивших представления об эволюции рептилий вообще. На их изучении сделали себе имя многие исследователи, заслуженно числящиеся ныне классиками палеонтологии (И.А. Ефремов, П.К. Чудинов, Л.П. Татаринов и др.). И если пытаться определить, в чем состоит главный вклад российской палеонтологии в мировую (в чем, если так можно выразиться, состоит наше место в этом «международном разделении труда»), то пермские рептилии приходят на ум одними из первых.
Отпрепарированные и смонтированные Амалицким скелеты палеозойских рептилий (что представляло собой отдельную, труднейшую, задачу) были в 1914 году переданы Санкт-Петербургским обществом естествоиспытателей Геологическому музею Академии наук и составили там так называемую «Северодвинскую галерею». Для работы с этой уникальной, не имевшей себе в мире равных, коллекцией, в Музее был создан Остеологический отдел – который в дальнейшем, в результате разнообразных переустройств, развился в отдельный Палеозоологический (позже – Палеонтологический) институт АН СССР. Так что в некотором смысле у истоков ПИНа стоит все тот же Амалицкий.
Завершая рассказ о вкладе Владимира Прохоровича в отечественную и мировую науку, следует упомянуть вот еще о чем. Обратившись к современным сочинениям по палеонтологии, вы обнаружите, что никакого «материка, объединяющего Россию, Африку и Индию», на нынешних палеогеографических картах – нет; что открытые Амалицким пермские голосеменные представляют собой совершенно отдельную группу татариновых, имеющих лишь поверхностное сходство с южнополушарными глоссоптерисовыми; что современная классификация ископаемых моллюсков оперирует совершенно иным набором признаков, и восточноевропейские антракозии опять-таки лишь сходны (но не родственны) с африканскими и индийскими... Так что же, выходит, что все теоретические основания, которыми Амалицкий руководствовался в своих, в высшей степени успешных, поисках, оказались неверны?! Да, это действительно так.
История эта представляет немалый интерес именно с точки зрения истории науки: как можно иной раз достичь вполне содержательного результата, базируясь на совершенно ошибочных гипотезах (ошибался в данном случае не лично Владимир Прохорович, а, как мы помним из эпизода с Международным конгрессом, все тогдашнее научное сообщество – но в обсуждаемом нами аспекте это совершенно несущественно). Как бы то ни было, теоретические построения Амалицкого представляют ныне сугубо исторический интерес, тогда как уникальная «Северодвинская галерея» из скелетов парейазавров и иностранцевий по сию пору украшает собой залы Палеонтологического музея Академии наук (и, как мы помним, послужила, в некотором смысле, толчком к возникновению реально высококлассной научной школы).
А вот теперь представьте себе, что Амалицкому, при начале его поисковых работ в «великом геологическом безмолвии», передали бы, посредством некой машины времени, «правильный» университетский учебник по палеогеографии из 2000 года. Хватило бы у него после этого упорства и благородного безумия три года ковыряться в пустых слоях?
Совершенно не факт.
"Знание -- сила", январь 2016
"Динозавры не вымерли"
Интервью "Новой Газете" № 29 22 марта 2017
Динозавры не вымерли! Палеонтолог Кирилл Еськов — об истории одной сенсации, о «могилах драконов» и о том, как ящеры превратились в птичек
В московском Палеонтологическом музее проходит выставка «Сибирский пситтакозавр», посвященная удивительному «попугаю-ящеру», найденному в Кемеровской области, возле деревни Шестаково. Корреспондент «Новой газеты» беседует с палеонтологом, писателем и публицистом Кириллом Еськовым о том, почему вымерли динозавры и вымерли ли они вообще.
— Российские недра чем только не богаты: есть нефть, золото, скелеты мамонтов, а динозавров мало. Каждая находка, как в том же Шестакове, — сенсация. Почему это так?
— Тут все просто. Палеонтология — наука, которая целиком и полностью посажена на местный субстрат. Какие кому отложения достались, такое и место у него в международном разделении труда. Россия была и остается великой палеонтологической державой. Но чем мы славны? У нас замечательно представлена так называемая «эдиакарская фауна» из позднего докембрия — удивительные бесскелетные существа длиной до полутора метров — одна из первых попыток природы создать многоклеточных животных. У нас сильная школа кембристов, изучающая местонахождения в Якутии и «скелетную революцию», когда на границе докембрия и кембрия вдруг все животные стремительно начинают одеваться панцирями и ракушками. Замечательные у нас верхнепермские континентальные отложения, там много найдено по части палеозойских рептилий, у нас прекрасные насекомые, как палеозойские, так и мезозойские. И млекопитающие позднего кайнозоя, мамонтовая фауна. Вот наши фишки. А континентальных отложений мезозойского времени, в которых можно ожидать находки динозавров, у нас в России очень мало. Даже в нашем музее практически все, что вы видите, добыто в Средней Азии или же в Монголии, причем многое еще экспедициями Ивана Ефремова в конце 40-х годов.
— То есть у вас в витринах лежат именно те находки, о которых он рассказывает в своей книге «Дорога ветров»?
— Да. Те экспедиции были реальным подвигом. Первый сезон, 46-го года, это вообще что-то запредельное: они приехали под зиму, температура: –30, они в палатках и открытых машинах, а это ведь вам не экстремальный туризм, а работа. Два десятка людей на трех полуторках, как они сумели такими силами в таких условиях выполнить подобный объем работ — уму непостижимо!
Чем хороша Монголия для раскопок: там огромными площадями выходят на поверхность древние отложения. Бывает, что верхние слои полностью снесены эррозией, и кости динозавров оказываются лежащими прямо на поверхности. Монголы называют такие места «могилой дракона».
А вот в России динозавров почти нет. На Амуре было несколько находок, на Камчатке отдельные фрагменты, на юге Сибири. Но публика любит именно динозавров. Поэтому любые находки для нас — это сенсация.
— « Сибирский пситтакозавр» имеет к ним какое-то отношение?
— « Пситтакозавр» — само это слово означает «ящер-попугай» из-за его челюстей в виде попугайного клюва. Сибирский пситтакозавр, Psittacosaurus sibiricus, жил во времена раннего мела, 130–112 миллионов лет назад. В длину был около двух с половиной метров. Первые кости случайно нашли геологи в 1953 году, возле деревни Шестаково Чебулинского района.
— И теперь пситтакозавр стал местной гордостью. На гербе Чебулинского района изображен доисторический ящер с веером из перьев на спине. Кстати, что в Шестакове было в период раннего мела? Болота?
— Скорее всего, лагуна. Интенсивно копать там начали с 2014 года. Это была совместная работа нашего института и Кемеровского областного краеведческого музея.
Во время последних раскопок найдено больше десятка скелетов. Вот эта штука действительно уникальная. И помимо динозавров, на которых все обращают внимание, там найдены млекопитающие мелового периода. А млекопитающие те, поверьте, заметно интереснее специалистам, чем прославленные гигантские динозавры.
— Вот вопрос, который, что называется, не дает покоя. Как они свою длиннейшую шею держали? Если горизонтально, то какой же невероятной силы были их мускулы? Если вертикально, как лебеди или жирафы, то каким должно было быть сердце, чтобы качать туда кровь? Ведь даже у жирафов с кровоснабжением проблемы.
— Это одна из тех вещей, которые нас не перестают удивлять. Вы видели, наверное, многие реконструкции вплоть до «Парка Юрского периода» или сериалов Би-би-си, где гигантские зауроподы ходят по земле, приседают на задние лапы, как цирковые слоны, и, как жирафы, общипывают верхушки деревьев? Но структура скелета у них такая, что большой вес они держать не могут, поверхности их суставов — бугристые, неровные, плохо прилегающие друг к другу. Недавно иду я по залу, двое посетителей — молоденьких курсантов милицейской академии ко мне подошли и что-то спросили. Я ответил, а потом говорю: «Смотрите, вот существо в витрине. Что вы можете сказать про его суставы?» — «Ой, а как можно на таких суставах ходить?» Курсанту милицейской академии это понятно, а от кучи специалистов почему-то ускользает. Скорее всего, зауроподы вели полуводный образ жизни, стоя по плечи в воде, чтобы вес был значительно меньше.
— То есть были кем-то наподобие бегемотов? И деревья, как в фильмах, не общипывали?
— Вы знаете, как выглядели их зубы? Узкие карандашики, формировавшие нечто вроде цедилки. А вся мезозойская листва — она жесткая. Чтобы это дело пережевывать, нужны целые зубные батареи. Таких зубов у зауропод не было. Но одно из самых обычных водных сообществ той поры — своего рода плавающие маты из скоплений мхов и водорослей, набитых рачками, насекомыми. Самая внятная версия, что ребята обирали вот эту достаточно мягкую, набитую белком, плавающую по поверхности структуру. И тогда понятно, зачем им нужна такая шея, — чтобы, не двигаясь с места, подальше дотягиваться. А хвост — для противовеса. В этой реконструкции все концы с концами сходятся достаточно хорошо. Вот на панно, которое у нас в музее, в мезозойском зале, — там правильная реконструкция, там зауропода стоит по плечи в воде, как, видимо, и было на самом деле.
— Отчего все-таки все они вымерли? Раньше было много версий. А теперь везде: в научных фильмах, в детских книжках только одна — «прилетел метеорит». Или комета. Все прочие версии эта комета своим огнем просто выжгла.
— Люди любят фильмы-катастрофы: хорошо ложится в голову, наглядно. Прилетел… астероид — и всех поубивал. Но вообще-то вымирание видов — вполне естественный процесс. Одни исчезают, взамен появляются другие. Если суммировать все данные по динозаврам, точно пересчитать динамику их разнообразия, то знаете, что происходило как раз в тот период, когда вроде бы падал астероид?
— И что же?
— Вы будете смеяться, но ничего особенного! Вымирание на границе верхнего мела шло примерно теми же темпами, что и миллионы лет до того. Значит, не было никакой мгновенной катастрофы, когда нечто из космоса прилетело, либо на земле изверглось, и все погибли.
— Но ведь астероид действительно падал. Про него написано в любой популярной книге по палеонтологии. Посетил нас 65 миллионов лет назад. Был огромный: примерно 10 километров в диаметре. Остался кратер в Юкатане, хорошо изученный.
— Астероид действительно падал, и вулканы извергались. И, наверное, эти катастрофы на что-то влияли. Но вот представьте себе, что издан великолепный труд — все о выстреле в Сараеве. Работал целый международный коллектив историков, копались в архивах, рассекретили секретные документы, расставили все точки. Важная это работа? Очень. К причинам Первой мировой войны она имеет какое-то отношение? Никакого. Так и все исследования юкатанского астероида. Они очень интересны, важны, но «астероидная зима» — это была последняя соломинка, ломающая спину верблюду, камешек, вызывающий лавину. Динозавровая фауна тогда уже находилось в состоянии упадка. Старые виды вымирали, а новые им на смену не появлялись!
— А почему это происходило?
— Есть разные гипотезы. Речь идет об очень долгом периоде перестройки экосистем. У крупных динозавров была не имеющая ныне аналогов физиология, так называемая инерциальная теплокровность. Собственно, такими большими они стали как раз затем, чтобы не успевать остыть за ночь. То есть они могли сохранять круглосуточную активность, не платя такой разорительной энергетической цены, какую платим мы, млекопитающие. Знаете ли вы, что 90% еды, которую вы едите, тратится на то, чтобы обогревать тело до 36,6 градуса? По сути дела, вы отапливаете вселенную собой!
Однако эта замечательная физиология — ест мало, как рептилия, а активен, как млекопитающее, — возможна только в условиях очень теплого ровного климата, без резких перепадов. Именно такой и был в мезозое, климатологи называют его «термоэра». А в кайнозое наступила «криоэра», резкополяризованный климат с сезонными, дневными и ночными температурными перепадами. Тут термическая инерция сразу начала работать против динозавров.
С другого конца — начинается конкуренция с теми же млекопитающими в малом размерном классе, где появляются первые настоящие хищники. И тут уже ничего не поделаешь, динозавровый детеныш — по сути, просто большая ящерица, которую очень легко съесть. Сначала это были просто теоретические рассуждения. Но вот — находка, сделанная несколько лет назад в Китае. Триконодонт, древнее хищное млекопитающее, относительно крупное, размером с фокстерьера, и в желудке у него фрагменты маленького динозаврика.
— Мало того, что наши предки истребили неандертальцев. А теперь еще выясняется…
— Ну, не надо думать, что млекопитающие зловредно поели абсолютно всех динозавров. Но они начали выступать конкурентами в одной размерной нише, а тут у млекопитающих были большие преимущества. Круглосуточная активность и прочее. Было несколько факторов, каждый из которых не фатален, но они сложились вместе — и привет.
— Мы сейчас с вами обсуждали, отчего динозавры вымерли. Пора, наверное, поговорить о том, что на самом деле они не вымерли. Если быть корректными — вымерли не полностью. Как я понимаю, из оперенных динозавров в результате эволюции получились птицы? И какой-нибудь воробушек или колибри — это их прямой потомок.
— Да, уже не вызывает сомнений, что птицы — прямые потомки маленьких хищных динозавров-терапод, очевидно, ведших древесный образ жизни. И перья, судя по всему, сначала возникли как теплоизолятор, а уже потом начали использоваться для планирования. Помните картинку из учебника, знаменитый отпечаток археоптерикса? Сколько вокруг него хороводов водили. Но не так давно были найдены китайские оперенные динозаврики, их огромное количество, дюжина разных форм.
— Опять Китай обрушил рынок за счет своей массовой продукции…
— Точно. И теперь уже ясно, что археоптерикс — всего лишь один из вариантов, что было несколько независимых попыток авиизации, от латинского «avis», то есть «птица». С чем можно сравнить эволюционные процессы? Представляете, объявляют тендер на создание какой-то новой машины, подключаются несколько конструкторских бюро, каждое выставляет свою модель, идут стендовые испытания, полевые испытания, а запускается в производство в итоге… одна или две. Так и тут. Одна из высокоспециализированных и продвинутых групп небольших динозавров выставила свою модель превращения в птиц, победила и вполне себе процвела, их потомки дожили до нашего времени.
— А из тех знаменитых и огромных ничего не получилось?
— Увы! Хотя они тоже были существа замечательные. Но вот птички непосредственно произошли от мелочи хищной. А все это растительноядное добро, оно последствий не имело. Вымерли, да. По той же самой схеме — не появлялись новые взамен вымирающих. Вымер и замечательный наш пситтакозавр.
— Шестаковское местонахождение будет дальше исследоваться?
— Конечно. Шестаково — богатейшее, уникальное место, там уже найден десяток видов динозавров и птерозавров. Правда, все они пока, кроме пситтакозавра, в виде фрагментов. Так что — копать, копать и копать! Правда, в Сибири очень тяжело искать. Древние слои слабо выходят на поверхность. Надо смотреть по оврагам, по дорожным выемкам. В Европе ископаемые кости находят потому, что она вся изрыта.
— То есть было бы у нас лучше с дорогами — динозавров бы побольше нашли?
— На нашей территории это в любом случае очень маловероятное событие. Нужно что-то вроде старательского фарта. Но с другой стороны — если бы это было обычным делом, было бы не так интересно.
Екатерина Шерга — специально для «Новой»
Подлинная история жизни старого энтомолога
Подлинная история жизни старого энтомолога
К.Ю. Еськов, П.Н. Петров
(Виталий Танасийчук. «Цокотуха ли муха? Записки старого энтомолога». Москва: Товарищество научных изданий КМК, 2011).
Журнал «Химия и жизнь», 2013, № 12, стр. 52-53.
Я читаю только биографии, личные дневники... Мне нужно быть уверенной, что то, о чем я читаю, было в действительности. Из фильма Ивона Марсиано «Эмилия Мюллер»
Говорят, будто любой образованный (в старорежимном смысле) человек способен написать по меньшей мере одну увлекательную книгу: автобиографию. Насчет «любой» — это, может, и преувеличение, хотя и не слишком сильное. Ведь есть сферы деятельности, где одно лишь честное бытописание профессионального сообщества (вписанное в контекст исторической эпохи) почти гарантирует читательский успех; ну а уж если за дело берется человек, обладающий литературным даром, природной наблюдательностью и чувством юмора!..
Наверное, любой из нас, энтомологов, попав впервые студентом (а то и школьником) на чаепитие с участием стариков-титанов — где-нибудь на хорах Зоомузея МГУ, в лабиринтах меж коллекционными шкафами красного дерева в питерском Зоологическом институте или в полуподвале Палеонтологического института на Малой Полянке, — слушал, открывши рот, забавные воспоминания студенческих лет, экспедиционные байки, рассказы об общении с совсем уж классиками естествознания и думал: «Господи, ведь всѐ, всѐ это надо записывать, чтоб не пропало для истории!» И никто, конечно, в итоге ничего так и не записывает — всегда находятся дела поважнее...
Шестидесятые и семидесятые годы были периодом бурного расцвета отечественной науки, по крайней мере многих ее отраслей. Это вполне относится и к энтомологии. В то время нашим энтомологам редко удавалось участвовать в экспедициях в далекие страны (этому мешал железный занавес), но в их полном распоряжении были сокровища Средней Азии — прекрасного и удивительного края, где на каждом хребте можно найти виды эндемики, а высотная поясность приводит к тому, что невдалеке от пустынь располагаются горные тундры и ледники. На экспедиции в Среднюю Азию и другие регионы нашей страны, а также в отдельные дружественные страны (особенно Монголию и Вьетнам) средства выделялись щедро, и экспедиционная жизнь кипела и переливалась через край. Прежде всего именно эту эпоху и описывает в своих воспоминаниях, отлично передавая ее дух, Виталий Николаевич Танасийчук, специалист по интереснейшим насекомым — мухам-серебрянкам (семейство Chamaemyiidae) — и сотрудник ведущего зоологического учреждения нашей страны — Зоологического института Академии наук.
Название «Цокотуха ли муха?» может, пожалуй, озадачить, а то и отпугнуть читателя. Поясним, о чем идет речь. Одно из многочисленных направлений проводимых Виталием Николаевичем разносторонних исследований мух-серебрянок касалось строения крошечных «стрекотательных» аппаратов, с помощью которых самцы некоторых видов этого семейства издают привлекающие самок звуки, проводя острым краем бедра по зазубренным чешуйкам, расположенным у основания брюшка. Чтобы рассмотреть эти структуры в сканирующий электронный микроскоп, на препараты мух нужно было напылять тончайший слой золота, делающего исследуемую поверхность электропроводящей. И однажды исследователю пришла в голову неожиданная мысль. Оказывается, способность некоторых мух стрекотать, открытую в середине XX века, еще в начале века удивительным образом угадал Корней Иванович Чуковский, причем угадал не только само явление, но и метод, который использовали впоследствии для его изучения, ведь Муха у Чуковского не только Цокотуха (а цокотать — это примерно то же, что стрекотать), но и позолоченное брюхо!
Подзаголовок («Записки старого энтомолога») говорит о содержании книги намного больше. А будь он выдержан в стиле XVIII и XIX века, когда авторы старались уже в названии поведать читателю как можно больше, — звучал бы, например, так: «Подлинная история жизни старого энтомолога, сына ссыльных гидробиологов, в юности — начинающего археолога, впоследствии также фотографа, аквалангиста, спелеолога, популяризатора науки и музейного работника, написанная им самим».
Хотя бóльшая часть книги и посвящена экспедициям и научным исследованиям шестидесятых и семидесятых годов, начинается она с детских и ранних юношеских воспоминаний о совсем иной эпохе — предвоенной. И о совсем иной социальной среде — лишенцах, о самом существовании которых по нынешнему времени как-то подзабылось. Про сталинские лагеря и шарашки мы — благодаря Шаламову, Солженицыну и другим — кое-что знаем, а вот про жизнь и быт людей (а их были миллионы!), странным капризом судьбы угодивших вместо лагерей в дальнюю многолетнюю ссылку с поражением во всех правах, когда тебя то приподнимают до «вольноотпущенника» с работой по специальности, то вдруг грузят, растолкав среди ночи, в промерзлый декабрьский трюм и везут неведомо куда, то вновь отдают под нескончаемое следствие, — почти ничего не известно. И в этом смысле соответствующие главы книги Танасийчука — бесценный источник информации. Автор пишет обо всех тех перипетиях предельно безэмоционально, не нагнетая страстей и концентрируясь на чисто бытовых деталях, — и именно эта отстраненность производит совершенно убийственное впечатление: sapienti sat.
Впрочем, не будем о грустном! Вернемся в солнечную эпоху шестидесятых, когда автор уже закончил университет (социальный лифт ему все же не перекрыли, несмотря на происхождение) и перед ним открылся Весь Мир размером в «одну шестую часть суши»: любимая работа и путешествия с приключениями — что может быть прекраснее!
«Веселая легкость играла в крови, мной владело блаженство высоты — и плевать, что это начало кислородного голодания, высотная эйфория. Вокруг лежал невероятный, ни с чем не сравнимый мир, и я был наедине с ним. Передо мной высился Гиндукуш. ...Лед не вмещался в ущельях и цирках, переливался через гребни, тек мощными реками ледников. Крутая стена, выходящая к Пянджу, рассекалась ущельями, по которым лед спускался очень низко, много ниже высоты, на которой находился я. Это был северный склон; не раз потом я поднимался на гребень какой-нибудь горы по белоснежному южному склону и, выходя наверх, видел спускавшиеся вниз бескрайние фирновые поля, зачастую покрытые рядами кальгоспоров — высоких остроконечных выступов, наклоненных в сторону полуденного солнца. Яростное высокогорное солнце субтропических широт не растапливает лед и фирн, оно испаряет их, образуя эти фигуры, похожие на склоненных в молитве людей. Недаром кальгоспоры называют «снегами кающихся». …Мне дано было видеть, как разливался пурпур на снегах Гиндукуша, как он переходил в зеленые, фиолетовые, густокрасные тона. И как долго горела зеленым светом одна вершина, похожая на слегка наклоненный каменный меч. А внизу ртутной лентой тянулся Пяндж и глыбами бастионов вставала около него древняя крепость Каахка».
Описания решения вполне детективных научных загадок (например, экологической связи между личинками изучаемых автором мух-серебрянок с высасывающими сок из растений червецами) постоянно чередуются с достойными авантюрного романа эпизодами, вроде одиночного высокогорного маршрута к заброшенной выработке, где в Средние века добывали драгоценный лазурит. Найденный там здоровенный обломок этого «окаменелого памирского неба» Виталий Николаевич подарил девушке, за которой тогда ухаживал, — а ее мама впоследствии весьма успешно использовала его как гнет при засаливании капусты: финал, поистине достойный О.Генри!
Или вот: «Вечером Рустам натягивает на двух шестах простыню, надевает темные очки, включает ультрафиолетовую лампу и направляет ее на полотно. Странный, пронзительный свет. Начинается вакханалия. Бабочки — совки, пяденицы и сатурнии, муравьиные львы и множество других насекомых вьются вокруг простыни, садятся на нее, и Рустам осторожно складывает все нужное в морилки. Появляются фаланги; эти охотники пользуются случаем — сколько добычи. Потом, разбирая собранное, мы со смехом вспоминаем историю, приключившуюся в Молдавии. Известный энтомолог (академик Молдавской Академии наук!) Яков Иванович Принц таким же образом ловил ночью бабочек на пригорочке недалеко от Кишинева. Ночь была душной, наш коллега разделся до трусов. Недалѐко дорога, проезжают машины. Кто-то бдительный увидел, что голый человек пляшет на фоне ярко освещенной простыни, и сообщил в милицию. А там было известно, что из психушки накануне сбежал пациент. Свистнули в «скорую», те обрадовались и примчались: «Кто вы такой?» — «Я Принц». — «Ах, принц? Ничего, у нас и короли бывали!» — «Я академик Принц!» — «Ах, еще и академик? Дело ясное. Хватай его, обездвиживай!»
Прикосновение к Истории как к удивительному пересечению людских судеб можно порой ощутить довольно просто: через старую рукописную этикетку. «…Этот вид еще никем не описан, но в институтской коллекции я его уже видел. Несколько экземпляров и одна и та же этикетка: Сарыкол, Памир, Рейхардт. И дата — 1928. Первая Памирская экспедиция, организованная Горбуновым и Крыленко. Не все теперь знают эти имена. Николай Петрович Горбунов — секретарь Академии наук, некогда личный секретарь Ленина, один из организаторов советской науки (а также Соловецкого концлагеря). Николай Васильевич Крыленко — прокурор, а потом нарком юстиции, идеолог и исполнитель сталинских репрессий и в то же время незаурядный альпинист. Оба расстреляны в 38-м.
В Публичной библиотеке я нашел немало книг о той легендарной экспедиции; тут была и «Банда батьки Горбунова» Россельса, и книги кинооператоров Шнейдерова и Ерофеева, и фундаментальный труд немца Рикмерса «Алай, Алай!», перед титульным листом которого была помещена фотография скуластого киргиза с жиденькой бородкой, одетого в шубу и киргизскую шляпу ак-колпак. Из подписи я с удивлением узнал, что это и есть профессор, доктор и чего-то советник Рикмерс.
Были тут и книги самого Крыленко, очень живо написанные; у этого яркого и страшного человека был немалый литературный талант. И во всех этих книгах и книжечках мелькало имя Акселя Николаевича Рейхардта, зоолога экспедиции, сотрудника ЗИНа (Зоологического института. — Примеч. ред.), человека немногословного, сдержанного, немного педантичного.
Мой старший коллега Олег Леонидович Крыжановский, зная мой интерес к Памиру и людям, работавшим там, как-то показал мне странно выглядящую рукопись. Три толстые папки, в них — пачки листов, исписанных мелким, аккуратным почерком. Порой эти страницы были склеены из обрывков самой разной бумаги, мозаикой подогнанных друг к другу, — старых писем, рукописей, каких-то лекций с ятями и твердыми знаками…
Это была рукопись монографии Рейхардта по жукам семейства Histeridae, или жуков карапузиков. Он писал ее во время блокады Ленинграда. Четкий и подробный анализ систематических признаков, подробные описания родов и видов. И вдруг перо срывается в сторону, а затем в квадратных скобках: «5 ч. вечера; здание ЗИН трясется от разрыва снарядов». На другом листочке, на полях: «12 XII 41, +1.5». Это, вероятно, температура в лаборатории, где Рейхардт не только работал, но и жил (в блокаду многие сотрудники перебрались в институт и жили на казарменном положении). Дальше — разбор запутанного вопроса с синонимией одного из видов. Затем: «Вероятно, ясность внесет изучение копулятивного аппарата, еще никем не исследованного; если не помру от голода, то выполню это. 16 XII 41».
Я расспрашивал о Рейхардте Ирину Александровну Четыркину, всю блокаду хранившую ЗИН. Аксель Николаевич, как и другие сотрудники, дежурил на крыше и тушил зажигалки, переносил в подвал самые ценные коллекции и постепенно слабел от голода. «В феврале я не видела его два или три дня и зашла к нему в кабинет. Он лежал на своем матрасе отекший, но выбритый, в белой рубашке и галстуке. Я спросила, почему он при таком параде; он ответил: ТУДА надо являться в приличном виде».
В ЗИНе, в зале перед кабинетом директора, висит мраморная доска с именами семерых сотрудников института, убитых на фронте, и тридцати девяти погибших в блокаду. Среди них — Рейхардт».
«Если я видел дальше других, то только потому, что стоял на плечах гигантов» (Исаак Ньютон). Танасийчук стоял на правильных плечах и написал хорошую книгу. Уже далеко не первую и, надеемся, отнюдь не последнюю!
«Дарвин был неправ!» – пять тезисов
"Новая газета" Пятница № 20 27.02.2008, стр. 16-17
«Дарвин был неправ!» – пять тезисов
Кирилл Еськов, старший научный сотрудник Палеонтологического института РАН
«Наезды» на теорию эволюции, в просторечии часто именуемую «дарвинизмом», сделались нынче признаком хорошего тона — в особенности среди гуманитариев. И когда интеллигентный (вроде бы) канал «Культура» демонстрирует в прайм-тайм «научно популярный» фильм «Страсти по Дарвину», авторы которого на голубом глазу резюмируют: «Современная наука может уверенно сказать одно: человек не произошел от обезьяны. Ни по линии бабушки, ни по линии дедушки» (конец цитаты) — это уже полный привет…
В естественно-научной же среде принято брезгливо отстраняться от обсуждения этой проблемы, вроде как от бомжа в вагоне метро; ну, не станет же историк-античник всерьез полемизировать с апологетом фоменковского новохроноложества, а астроном — с любителем гороскопов!.. Что, на мой взгляд, не есть правильно: ведь носителями подобных «антинаучных» взглядов частенько выступают люди, вполне разумные во всех прочих отношениях. Так вот, возражения против теории эволюции можно сгруппировать в пять последовательных смысловых слоев, пять «линий обороны». Первую из них составляет категорическое эмоциональное неприятие.
1. «Я не происхожу от «турканского мальчика» или от чего-то вроде него!» (кенийский епископ-евангелист Бонифаций Адойо, протестующий от лица своей паствы против выставки ископаемых остатков древнейших людей из Олдувэйского ущелья.) Ему вторит американский протестант, из тех, что регулярно пытаются в судебном порядке запретить преподавание в школах теории Дарвина: «Я отлично знаю все ваши доводы, но мне отвратительна сама мысль, будто бы я веду свой род от макаки!».
В чем причина такой остроэмоциональной реакции? Многие полагают, что «эволюционизм подрывает основы христианского вероучения и тем вызывает отторжение у верующих»; однако дело, похоже, не в этом — во всяком случае, не только в этом. Да, конечно, эволюция «по Дарвину» противоречила библейской картине мира (точнее, буквалистским ее толкованиям) — но ведь когда двадцатью годами ранее швейцарский геолог Жан-Луи Агассис так же вот «отменил» Всемирный потоп, водворив на его место привычное нам ныне Великое оледенение, это не вызвало в обществе и десятой доли тех эмоций, что дарвиновское «Происхождение видов путем эволюции на основе естественного отбора». На господствующие в современной геологии представления о дрейфе континентов (противоречащие вроде бы той же библейской картине мира) нападают только совсем уж отмороженные протестантские фундаменталисты — тогда как теорию биологической эволюции кто только не атакует: что в судах (и в штате Канзас, и в Стамбуле, и в Петербурге), что на десятках интернет-форумов...
Так вот, рискну предположить, что дело тут вовсе не в сложной богословской проблеме — откуда могла взяться смерть (посредством которой осуществляется естественный отбор) в дочеловеческом мире, т.е. до грехопадения Адама с Евой. Дело именно в том замечательном резюме, что остается в головах от вульгаризированного дарвинизма: «Вы хотите сказать, что моя — лично моя! — прапрапрабабушка с голым задом скакала по пальмам?! Да не бывать такому!!!».
Иными словами, «Дайте мне другой глобус!» Опыт показывает, что тут равно бесполезно апеллировать к авторитету и науки (доказывая с цитатами в руках, что Дарвин ничего подобного не утверждал), и церкви — причем церкви и православной (о традиционно спокойном отношении к эволюционизму в православном богословии — см. в книге диакона Андрея Кураева «Может ли православный быть эволюционистом?»), и тем более католической (папская энциклика «Humani Generis» прямо признает «происхождение человеческого тела от предшествующей органической материи», настаивая на непосредственном сотворении Богом лишь человеческой души). Ничего удивительного: ведь если человек вбил себе в голову, что некий Дарвин оскорбил в своей книжке память его предков, — это затрагивает не христианские, а именно что дохристианские, т.е. самые глубокие пласты его сознания.
2. «Дарвинизм — это не научная теория, а идеологическая доктрина» Обоснованию этого тезиса посвящена львиная доля любого «антидарвинистского» сочинения — от публицистики Клайва Льюиса до брошюрок креационистов. Имеется в виду, что вся аргументация в теории эволюции призвана лишь подтверждать априорно выдвинутый тезис (богоборческий). В крайних вариантах эти обвинения принимают форму пресловутой «теории заговора»: заговора, в котором участвует все мировое научное сообщество (которое как стояло, так и продолжает себе стоять на вполне эволюционистских позициях).
В общем-то, все это не что иное, как ответная (подчеркнем!) реакция на то, что в свое время вырванные из контекста и вульгаризированные тезисы Дарвина и вправду не сходили с языка у политиков и революционеров и использовались теми для своих собственных целей, в том числе — для антирелигиозной пропаганды самого скверного пошиба. Плюс — попытка подвести рациональное обоснование (прежде всего для самого себя) под то инстинктивное неприятие, о котором шла речь выше...
Вот характерная логическая цепочка: отталкиваясь от фразы «Дарвин проповедует уничтожение слабых сильными», плавно перейти к воззрениям т.н. «социальных дарвинистов» (основанных на идеях Мальтуса) — а там уже можно и впрямую ставить знак равенства между дарвинизмом и фашизмом… Сюда же (что называется, до кучи) идут обвинения дарвинизма (и лично Дарвина) в том, что те повинны едва ли не во всех бедах современного человечества: от мировых войн и Освенцима, до советских гонений на церковь и пропаганды абортов.
Биолог же, устало вздохнув, возразит, что, во-первых, у Дарвина, а тем более в современной теории эволюции ни о каком «уничтожении слабых» речь вообще не идет; а идет она лишь о «дифференцированном воспроизведении», т.е. о вероятности (именно вероятности!) оставить потомство и передать свой наследственный материал в следующие поколения. Во-вторых — и это гораздо важнее! — Дарвин ничего не проповедует: естественный отбор — это не его изобретение, он лишь изучал закономерности и последствия этого природного явления. Да, из потомства каждой пары выживут (среднестатистически) лишь две особи, остальные же — те, что обладали худшими (статистически же) характеристиками, — неизбежно умрут, так и не оставив потомства. Дарвин, однако, виноват в этом ничуть не больше, чем открывший закон всемирного тяготения Ньютон — в том, что чайные чашки и самолеты иногда падают на землю и разбиваются.
3. «Дарвин давно устарел, а многие ученые отвергают дарвинизм — разве не так?» Что правда, то правда: Дарвин устарел (за полтора-то века). Точно в том же смысле, как устарел Коперник или, к примеру, Аррениус со своей по сию пору изучаемой в школе теорией электролитической диссоциации. Безнадежно устарела планетарная модель атома Бора — хотя в ином виде «атом» и по сей день мало кто себе представляет, кроме специалистов по атомной физике...
Так вот, Дарвин действительно допустил ряд просчетов: он, например, исходил из непременного постоянства темпов эволюционных изменений, что не позволило ему объяснить причину принципиальной редкости т.н. переходных форм. А вроде бы простенький, детский вопрос: «Почему новоприобретенный полезный признак не «растворяется» постепенно в чреде последующих поколений?» — преследовал Дарвина до конца жизни как «кошмар Дженкина»* и был корректно разрешен лишь полвека спустя, уже в рамках пришедшей на смену классическому дарвинизму Синтетической теории эволюции (СТЭ)… Часть из тех ошибочных тезисов была откорректирована в рамках СТЭ, однако на смену им, как и в любой нормально развивающейся науке, пришли новые вопросы (см., например, книгу В.А. Красилова «Нерешенные проблемы теории эволюции», 1986).
Сейчас существует несколько теорий эволюции, и модифицированный дарвинизм (СТЭ) в их ряду — лишь первый среди равных. Одни из этих теорий представляют собой иные, чем СТЭ, варианты селектогенеза, т.е. эволюции на основе естественного отбора, другие являются концептуальной альтернативой дарвинизму (ламаркизм, номогенез Берга и Любищева), третьи акцентируют внимание на роли неизвестных доселе факторов (вроде «горизонтального переноса» генов вирусами). Особо следует упомянуть о концепциях теистической эволюции, впрямую вводящих идею Творца (так, палеонтолог-иезуит Тейяр де Шарден считал запрограммированной целью эволюции появление существа, способного к познанию Бога)...
В любом случае, разногласия т.н. «недарвиновских» теорий эволюции с СТЭ касаются именно механизмов эволюции, но никак не факта ее существования. Поэтому когда креационисты заявляют о «множестве биологов, отвергающих дарвинизм», они изрядно лукавят: им-то самим эти сторонники недарвиновских теорий эволюции (вроде того же Любищева) — ни на минуту не союзники... Не зря один из таких последовательных критиков дарвинизма и СТЭ, выдающийся палеонтолог С.В. Мейен, по ходу этой полемики специально подчеркивал: «Я опасаюсь, что меня поймут превратно... Не надо смешивать противоречивые, шаткие и валкие теории эволюции и прекрасно установленный, подтвержденный огромным материалом факт эволюции, необратимого исторического изменения организмов».
Однако над множеством частных возражений, на которые у теории (теорий) эволюции рано или поздно находятся более или менее убедительные ответы, возвышается, подобно Роковой горе Ородруин, одна фундаментальная проблема, вопрос вопросов: может ли простое усложняться само по себе, без внешнего организующего начала?
4. «Могут ли быть правы и Карно, и Дарвин?» (Роже Кэллуа, историк и философ) Действительно: термодинамика (которую у Кэллуа олицетворяет один из ее основоположников, Сади Карно) вроде бы ясно говорит о том, что энтропия (мера неупорядоченности системы) с течением времени лишь возрастает (Второй закон термодинамики), а самопроизвольный переход системы от менее упорядоченного состояния к более упорядоченному невозможен (Принцип порядка Больцмана). Поэтому три ключевых события в истории нашего мира — образование Вселенной, происхождение жизни и возникновение разума — кажутся противоречащими «обычным» законам природы и требующими отдельного объяснения ad hoc, попросту говоря — Чуда...
Заметим в скобках, что сам Дарвин к проблеме «происхождения жизни» касательства не имел вовсе. Формально вопрос этот действительно не относится к «зоне ответственности» теории биологической эволюции (которая имеет дело с уже существующей жизнью), однако проблема-то никуда от этого не делась: «Ну ладно, допустим, человек произошел от обезьяны, а обезьяна — от амебы; а вот амеба-то — откуда? От сырости?..».
По нынешнему времени биологам вполне очевидно, что классическая термодинамика Карно и Больцмана действительно «несовместима с жизнью». Однако эти процессы вполне адекватно описываются возникшей в середине XX века неравновесной термодинамикой Пригожина, изучающей открытые диссипативные системы, которые способны повышать собственную упорядоченность, «платя» за это диссипируемой (т.е. безвозвратно рассеиваемой) энергией из внешних источников. Как пишет Пригожин, «старая проблема происхождения жизни предстает в новом свете. Заведомо ясно, что жизнь несовместима с принципом порядка Больцмана, но не противоречит тому типу поведения, который устанавливается в сильно неравновесных условиях».
Следует при этом честно признать, что наука пока не может ни с должной уверенностью описать процесс возникновения в древности первых живых существ, ни экспериментально превратить «неживое в живое». И можно было бы предаться на этом месте меланхолическим раздумьям о тщетности человеческих стремлений проникнуть в суть трех величайших мистерий — происхождения Вселенной, Жизни и Разума — но вот ведь незадача: как раз в обоих прочих случаях (так сказать, контрольных экспериментах) успехи-то достигнуты весьма ощутимые!
Теория происхождения Вселенной путем Большого взрыва стала ныне практически общепринятой (и вполне одобряема, кстати, католической церковью), а «непреодолимая пропасть», отделяющая якобы мышление обезьяны от мышления человека, обернулась — в результате опытов Алена и Беатрис Гарднеров, научивших шимпанзе «разговаривать» с людьми при помощи азбуки глухонемых, — вполне перешагиваемой трещиной. И это напрочь лишает убедительности разного рода широкоплескательные философские обобщения о «принципиальной неспособности науки решить проблему происхождения жизни». …Ну и наконец, «последний довод королей»:
5. «Теория Дарвина не доказана — это всего лишь гипотеза» Эта фраза, повторяемая всеми, кому не лень (в том числе и церковными иерархами), свидетельствует о непонимании говорящими самой сути научного способа познания мира. Наука (естественная) занимается построением и сравнительным анализом моделей окружающей нас реальности. Модель затем подвергают испытаниям на прочность, пытаясь ее опровергнуть все более изощренными экспериментами и наблюдениями (а вовсе не отыскивая ей все новые и новые подтверждения, как полагают люди, далекие от науки); рано или поздно любая модель будет опровергнута, и ей на смену придет новая, более совершенная. Собственно говоря, теория — это просто-напросто гипотеза, которая пока не опровергнута.
Так вот, предложенная Дарвином модель биологической эволюции позволяла сделать множество проверяемых предсказаний (что, собственно, и является главным критерием научности), вполне подтвердившихся по ходу дальнейших исследований — например, существование вовсе не известных еще тогда «переходных форм» между человеком и обезьяной или существование примитивных многоклеточных организмов в древних докембрийских слоях. Некоторые предположения Дарвина не подтвердились и были откорректированы (вроде строгого постоянства темпов эволюционного процесса), однако никаких fatal error за эти полтора века в тех построениях так и не обнаружилось. Селекционизм был и остается несомненным научным мейнстримом именно потому, что во всех «недарвиновских» теориях эволюции собственных «дырок» гораздо больше, чем в критикуемом ими (и кое в чем справедливо) дарвинизме. Не говоря уж о так называемом «научном креационизме», который к сфере науки вообще не относится…
* Возражение против теории Дарвина, выдвинутое английским инженером Флемингом Дженкином. Согласно ему, случайно появившийся у отдельной особи полезный признак в популяции будет постепенно нивелирован скрещиванием с другими особями. Это затруднение преодолено созданием популяционной генетики (ред.).
Спасибо за чтение
Вернуться к книге