Карцер Уильяма Холланда

Глава 1

Удивительно, что я был знаком с таким человеком, как Уилл. Вопрос, почему именно мне довелось разговаривать с ним при таких обстоятельствах, мучил меня до сих пор. А главное, почему последствия нашей встречи обернулись тем, что я в глубине души называл «чудом», хоть и не был никогда верующим?

Начнём с того, что эта встреча, как и многие другие странные встречи, была абсолютно случайна. Я отмечал годовщину в небольшом баре в компании своей ещё школьной банды. Нас было трое, и все заядлые работяги, которые в прошлом были самыми беззаботными парнями на свете. Теперь, собравшись на чьё-то тридцатилетие, нам оставалось грустно вздыхать и ностальгировать по прошлым временам, обрывая воспоминания короткими новостями из настоящей жизни: «копим с женой на отпуск», «ребёнок сделал первые шаги», «начальник, падла, спуску не даёт». Глядя на это, я не понимал, что время идёт. Я отказывался верить в наш путь, во время, в то, что рано или поздно мы куда-то придём и останемся там навсегда. Но, наверное, самая страшная мысль, которая роилась у меня в голове, — что это уже было. Не в том смысле, что событие повторилось точь-в-точь, а в том, что это событие не имеет за собой никакого смысла. Отмечать годовщину с друзьями, жениться, работать, заводить детей — это всё жизнь людей. Рутина. А чем не рутина жить в горах или путешествовать? Почему госперевороты, войны, масонские собрания, перестрелка мафиозных групп — не рутина? Меня пугало то, что человек не сможет сделать что-то, чтобы не было запланировано в ходе эволюции. То, на что биологический вид просто не способен. Полёты в космос, создание машин с отдельным искусственным интеллектом, выращивание органов, изучение мельчайшей структуры окружающего мира — ведь всё это было запланировано. Оно было возможным и теперь превратилось в чью-то рутину. Хотя не мне, работнику завода, знать, что чувствуют учёные и масоны с государственными элитами. После этой фразы ты ещё минуту проводишь в молчании и возвращаешься к старой беседе, потягивая праздничный алкоголь.

К этому моменту к нам и прибился старый Уилл. Он зашёл в бар так отчаянно. По нему сразу было видно, что в его карманах огромные дырки и денег он с собой не носил. Но старик и не собирался тратить своё добро, если бы такое у него водилось. Он нацеленно выбрал нас: работяг в обычной одежде и с добрым хмельным настроением. Попросил вежливо и немного. А мы и дали. Не жалко. Люди, работающие за станком, да на военно-промышленном заводе, в моё время получали хорошо.

Уилл незаметно подсел к нам, чтобы выпить и нашего алкоголя, но об этом я догадался потом. Этот старик оказался очень компанейским и смешным, поэтому теперь я не сильно злюсь на него из-за этого, наоборот, благодарен, что развеял нашу меланхолию. Да, только вот никаким Уильямом Холландом он не был, да и в крови у него ни капли не голландского, не американского, и звали его наверняка Антон или Фёдор. Но та шутка, что была вырезана из какой-то иностранной книги про Уильяма Холланда, к нему прицепилась, как собака к подкормившему её человеку. Поэтому я его звал Уилл. Своего настоящего имени он так и не назвал.

Он, мне кажется, мог сидеть с нами вечно, и за эту вечность я, конечно же, успел его разглядеть, хоть и на следующий день половину забыл из своих наблюдений. С виду это был очень древний старик, но по ходу нашего общения мы выяснили, что ему всего-навсего пятьдесят четыре. «Молодой, а седой» — подумал я. От него ужасно несло каким-то специфическим запахом. Пот, перемешанный с чем-то, что напоминало мне купание в реке, и чёткий запах рыбы, возможно не свежей. Это поначалу отталкивало от него, но его добродушие и смешные шутки перебили отвратительное зловоние. Одежда на нём была простая. Такие рубашки можно было найти на любом базаре и купить у какой-нибудь бабки за бесценок. Брюки были светлыми, поэтому заметить грязь на нижней части штанов не составляло труда. Когда старик пропускал рюмку, он на минут пять замолкал. За это время юркий огонёк покидал его глаза, и Уилл становился травянистым холмом, обречённый смотреть в одну сторону всё своё существование. Такой насупившийся и сгорбленный, как будто на его плечах ежедневно перевозят грузы. Потом старик поднимал глаза, встречался с моей молчаливой улыбкой — и на этом всё.

Спустя три недели мне наконец-то выдали отпускные, и я уехал к родителям. Они жили недалеко от города, я бы даже сказал совсем близко, но ощущения были, словно ты перебрался из мегаполиса в далёкую необузданную Сибирь. Я любил родную деревню и знал почти всех её жителей.

Идя по старой земляной дороге, я разглядывал дома и вспоминал, кто где живёт и кто где жил. Выйдя на трассу и почти сразу же спустившись вниз, на узкую тропинку сквозь заросли травы, я спокойно шёл в местный магазин. А вот и он. Всё такой же старый, наполовину заколоченный и с предвкушением сладкого мороженого после жаркого дня. Рядом стояла скамейка, на которой сидел мой старый знакомый — Михаил Семёнович. Он сидел согнувшись, что-то бормоча себе под нос, поэтому меня заметил не сразу. Я зашёл в магазин, купил всё, что просила мать, и, выйдя, сел на скамейку рядом со стариком.

— Что, Михаил Семёныч, опять ваши колени грозу нам предвещают?

— Ох, хо-хо! Кого я вижу! — заулыбался старик, как только узнал меня. — К родителям приехал?

— Да. На заводе отпустили.

— Это хорошо. Мои вот из Москвы ещё не скоро приедут. — грустно вздохнул Семёныч, потирая колени. — Слушай, а ты не сильно занят?

— Да нет особо.

— Можешь просьбу мою выполнить? Как в старые добрые? Тебе прогуляться, а мне вот... как-то боюсь, что назад не приду.

— Без проблем, Михаил Семёныч. Что сделать нужно?

Он полез в свой задний карман, достал из него чёрный кошелёк и, вытащив две небольшие купюры, вложил в мою ладонь.

— У нас тут рыбак недавно поселился. На берегу Уды живёт. Ну так рыбу у него, эт-самое, на пробу как-то взял. Ты же помнишь, что я любил это дело, потом вот так сядешь, пожаришь карасиков с чесночком. И в этот раз захотелось. Пришёл к нему, а деньги забыл, ну тот в долг и дал. Короче, отнеси ему. Он там один живёт, в старом таком покосившемся домике. Возле родника. Я думаю, ты найдёшь его.

Я положил деньги в карман.

— Хорошо, схожу. А как зовут-то его?

Тут Семёныч задумался и усмехнулся:

— Хе, задачка... Мы ведь и выпивали вместе, а имени и не спросил.

Видно было, что старик раздосадован своим невежеством.

— Ничего, Михаил Семёныч. — поднимаясь со скамьи, успокоил я старика. — Найду как-нибудь.

— Ну удачи тебе, дружок. Спасибо, выручил.

Добрые глаза старика проводили меня, и я вскоре скрылся за деревьями.

Уда — большая красивая речка, скрывающаяся за высокими холмами, которые в детстве мне казались целыми горами. Вокруг высокая трава, а на другом берегу реки начинается густая тайга — место обитания лосей, медведей и рыжих лисиц, которые так охотно воровали у местных жителей кур. Пригород, а такая природа! За это я и любил наш маленький промышленный город. Он никому не нужен, но скрывает за собой столько всего ценного.

Тропинка сменилась глубокой колеёй от машин. Многие ездят на Уду именно из-за родника, чтобы набрать свежей воды. Благо дождя давно не было, и земля под ногами не квакала. Трава стала реже, глина сменилась песком и камнем. Я спустился с холма и вышел на берег.

Никаких построек. Только галька под ногами и тихое журчание реки. Оглядевшись, я решил двинуться по правую сторону берега. Там, припоминается, раньше стоял дом. Может, рыбак поселился в той стороне? И вправду. Чутьё меня не обмануло.

В самой низине стояло покосившееся здание из гнилых досок. Оно было похоже скорее на заброшенную баню, нежели на жилое помещение. Но вокруг больше ничего не было, поэтому я смело двинулся на поиски входной двери.

Я обошёл постройку, увидел короткий козырёк из шифера, а под ним и дверь, из которой вышел низкорослый старичок с ужасно сгорбленной спиной и чёрными глазами.

— Уильям Холланд! — с шуткой в голосе окликнул я старика, признав в его седине знакомые черты.

Старик меня тоже заметил, но на его лице было изображено не удивление, а скорее паника, сменяющаяся страхом и недовольством.

— Здравствуйте, вы меня помните? Мы с вами в баре как-то сидели.

— Ах... Да-да... — Уилл бегло меня осмотрел и ещё сильнее сгорбился.

— Меня знакомый прислал. Михаил Семёныч.

— Кто?

— Он у вас рыбу брал, а деньги не отдал. Вот, держите.

Я мгновенно достал из кармана купюры и протянул ему. Тот робко поглядел на них, забрал деньги и вложил в карман своих засаленных серых штанов с большой заплаткой на колене. Он ещё раз на меня взглянул, а затем отправился к берегу, где я только-только заметил перевёрнутую лодку.

Уилл всем своим тельцем задрожал, пытаясь её перевернуть. Я поспешил на помощь. Не знаю, что меня дёрнуло, но лодку мы всё-таки поставили на воду.

— Знаете, мне бы тоже рыбы. Говорят, у вас вкусные карасики. — вдруг выдал мой язык.

Старик подошёл к дому, взял у стены удочку, самодельный подсак и снял с гвоздя пятилитровку с вырезанным окошечком (видимо, туда набиралась вода и запускалась пойманная рыба).

— Сначала поймать их нужно. — садясь в лодку, буркнул старик. — Ну чё ты стоишь? Подтолкни, да садись.

Теперь Уилл, казалось, обратился в волчью шкуру. Его хрип был убедителен. Взглянув на лодку, у меня не возникло никаких сомнений. Она была большой, и в отличие от дома её доски были свежими.

Я подсобил старику, запрыгивая в лодку, когда её дно оторвалось от берега. Неуклюже намочил штанину, но это не имело никакого значения.

Старик взял одностороннее весло, и мы понеслись по течению.

«Давно я не был на рыбалке, — сидя сзади думал я, провожая берег. — Тем более с лодкой».

Мы плыли тихо. Уилл почти не грёб веслом, только иногда поправлял лодку, чтобы не заносило. В конце концов, течение только казалось слабым. С берега я его недооценивал.

Наше рыбацкое судно неслось вниз по реке. В тех местах я не бывал. Вокруг всё те же холмы, те же ёлки и ели. Где-то был плавный склон, там можно было заметить птичек. В одном месте к воде вышла целая пара молоденьких косуль, таких рыжих и озорных. При виде нас они даже не попытались скрыться. А я подумал: «как хорошо встретить этих рыжих полицейских не на трассе, а среди природы. Да ещё и на безопасном расстоянии». Косули и лоси — это первая угроза для автомобилиста на выезде из деревень. А жаль, что такие звери попадают под колёса. Лучше бы попадали под ружьё. Лосятина — очень вкусное мясо.

Мы проплывали сквозь холмы молча. Где-то над тайгой пролетит ястреб, где-то я отчётливо услышал дятла и кукушку. Так и хочется задать тот самый детский вопрос: «Кукушка, кукушка, сколько мне ещё жить?» И считай себе года. Правда, в детстве мне не удавалось подружиться с этой судьбоносной птицей. Больше четырёх лет она мне не давала. Какой же всё-таки бред, раз я до сих пор живу.

Пойма реки расширилась, течение замедлилось, но не сильно. Старик бросил самодельный небольшой якорь, который смог удержать лодку на месте, достал из жилетки плоскую баночку с червями, насадил одного на крючок и забросил подальше. «И зачем только он меня с собой взял? Хотя я сам виноват. Кто просил меня рыбу заказывать?»

— А что, бывают ли щуки? — ненароком спросил я.

— Бывали раньше. — вздохнул Уилл. — По крайней мере, должны были быть. Но я за это время не поймал.

— А раки? Я помню, дедушка на Уде ловил раков. Находил их норы, правда на другом берегу, там, где дно более песчаное.

— Так ты местный, что ли? — усмехнулся старик. — Чего тогда меня спрашиваешь? Я в этих местах не так давно. А раки... Раки есть. Какой-то мужик из деревни заказывал. Да, они по другую сторону реки. Здесь им, видимо, грунт не нравится.

Рыбалка длилась не так долго, как я ожидал. Уилл знал, где рыба хорошо клюёт, это уж точно. Да нам много и не надо было. Выловили с десяток крупных карасиков и отправились назад.

По возвращении старик признался, что у него нет плиты, только печка. Возиться с ней было лень, поэтому я быстро насобирал хворост и на берегу развёл огонёк. Уилл ножичком почистил рыбу и даже достал где-то металлические шампуры для шашлыка, пускай и слегка погнутые. Караси на живом огне получились как в детстве. Я поступил предусмотрительно, завернув перед этим путешествием домой, чтобы оставить продукты. Времени я угробил много.

Зной давно прошёл, а комары вышли на более беспощадный уровень кровожадности, а про слепней и вовсе молчу.

Старик встал и пошагал в дом, как только мы закончили трапезу. Я засыпал костёр песком и без спроса зашёл в хижину, чтобы отдать рыбаку деньги за свою порцию. Каково же было моё впечатление, когда я зашёл внутрь: полностью закрытая комната, без окон и без освещения. В углу стояла печь. По всей видимости, кирпичная, покрашенная известью или мелом. Ни раковины с водой, ни стола. По своей сути это действительно была баня. Старик лежал на матрасе на узкой лавочке. В другом углу, у его изголовья, горел слабый огонёк — единственное освещение. Это горела восковая свеча, стоявшая на угловой полочке, освещающая икону. В комнате что-то тикало. Подняв голову, я с трудом разглядел часы. «Какой толк от часов, если не видишь, сколько времени?» — подумал я и вернулся к старику, забившемуся к стене.

— Так вы тут живёте? — мой вопрос прозвучал как начало какого-то анекдота с чёрным юмором.

— А не похоже? — не поворачиваясь, отозвался старик. — Можно подумать, чтобы жить, нужно иметь целый дом или квартиру. Преступники и койкой довольствуются.

— А вы преступник? Вы от кого-то скрываетесь?

— Хех.

— Вы живёте тут один?

— И не только тут. Везде. Я ухожу от людей.

— Для чего?

— Для безопасности. Плохие люди должны быть отделены от простого народа. Это есть... — он снова усмехнулся, а затем прокашлялся. — Карцер.

Я немного помолчал, глянув на икону. На ней был изображён седой человек в чёрном одеянии с твёрдым, как будто осуждающим, взглядом и короткой округлённой бородой. Я не знал, кто это, но мог предположить, что какой-нибудь святой.

— Как долго вы живёте вдали от людей?

— Не помню. — буркнул Уилл. — Может, лет тринадцать, а может, и больше.

— Вам нравится эта отчуждённость?

— Это наказание. Наказание не должно нравиться.

— А кто вас наказал?

— Я сам. — на секунду мне показалось, что тон старика вновь стал мягче. — Я сам. Слышишь?! И не тебе меня осуждать! Я наказан... Справедливо наказан. И мне никто не нужен! Плохому человеку необходимо это одиночество. Зачем людям я? Такое дерьмо людям не нужно. Чем меньше они видят, тем меньше шансов, что они повторят точно такие же ошибки.

— Мне кажется, что наоборот. На ошибках учатся.

— Айя-яй! Что ты только знаешь?! Молодняк.

Меня это не задело. Старик просто вредничал. Я медленно прокрался и сел на край лавки.

— Никто мне не судья. Разве что я. На кой чёрт вы все отыскиваете меня в глуши? А? От чего вы меня находите?

Я хотел что-то сказать, но тут Уилл резко поднял руку, и перед моим носом возникла плюшевая морда наивного медведя.

— Вот! Единственный, кто может разделить со мной моё наказание. У меня есть медведь. И всё тут.

Я тут же перехотел что-либо говорить. Перед глазами стояли эти плюшевые глаза, и язык сам отнялся. Но рядом лежал человек. Живой человек, хоть и не очень здоровый. И я обязан что-то сказать!

— Уилл... — осёкся я, понимая, что это не настоящее его имя. — Тебе нужна помощь?

— Нет. — голос старика дрогнул, и я отчётливо услышал, как он борется с мокрым комком в горле. — Катись к чёрту.

Этой фразы мне хватило. Я поднялся с лавки, с минуту подумав, оставил на краю деньги и покинул чужое жилище. Всё это вводило меня в транс. Я был озадачен и ужасно смущён тем, что вообще влез не в своё дело.

Солнце склонилось к горизонту. В наших широтах мне всегда казалось, будто звезда имеет большую насыщенность, чем, к примеру, в соседних областях. Такой ярко-алый шар, освещающий тёмную тайгу. Влезая на крыши домов и провожая день, в детстве я ощущал себя самураем, стоявшим на высокой вершине и смотрящим, как закатное солнце прощается с этой стороной, отдавая её в лапы синей луне. С тех пор почти ничего не поменялось. Я также сидел на бетонных ступеньках около парадного входа и молча покуривал, всё также ощущая себя самураем, просто уже в отставке.

Я думал об Уилле. Этот взрослый мужик каким-то образом попал в моё информационное поле. В детстве случайные знакомства со странными персонажами ощущались проще, а с возрастом начинаешь задумываться о причине и следствии. Тебе начинает казаться, что жизнь — сложная штука, а значит, и люди вокруг такие же сложные. Они зачем-то приходят, зачем-то начинают беседу, зачем-то выполняют один и тот же список дел за свою жизнь, приукрашивая иногда его пунктом «творчества». Но Уилл... Этот седой мужчина вдруг заставил задать вопрос: «А что он собственно сделал?» Обычно, какую-либо гадость ни сделай, ты всегда рано или поздно прощаешь себя. Есть, конечно, очень стыдливые натуры, но чтобы обрекать себя на такой ад? Нет, они тоже существуют, Уилл тому доказательство. А что, если нет? Что, если он совершил что-то по-настоящему страшное? Что-то необыкновенное? Что-то, что не прописано ни в одной пророческой книге, не упомянуто каким-либо святым, монахом, просветителем и им подобным? Может, оно до человеческого отвращения незаконно? Возможно ли это? Возможен ли страх этого человека перед другими людьми? Или даже перед самим собой? Хотя о чём это я? Уилл просто болен. Но даже так, я не знаю ни одной болезни, которая могла бы заставить человека скрыться от людских глаз. Но он же и не скрывается? Он знаком с Михаилом Семёновичем, он приезжал в город, выпивал с нами в баре. Так или иначе, мы все живём в одном зоопарке, а человек — животное социальное. Возможно, мы даже не осознаём всё наше уродство. А когда? Когда ты постоянно ведёшь с кем-то беседу, постоянно на всё реагируешь, постоянно думаешь о том, как провести следующее время в обществе. Да что там, мысли и мечты зависят от общества, даже когда цель в достижении чего-то. Без чужого мнения, сложившейся истории и культуры твоё достижение не имеет никакого смысла. Если нет кого-то, кто скажет своё: «мне это нравится», «я признаю это достойным и великим» или «это отвратительно», «ничего хуже в своей жизни не видел» — то ты и сам никогда не поймёшь, что ты делаешь, хорошо оно или плохо. И у тебя даже не будет шанса сформулировать своё мнение.

Теперь мне было абсолютно понятно, почему Уильям так хохотал в баре. Это была его попытка простить себя. Наверное, таких попыток у него было много, но то, что он сделал, пока что сильнее прощения.

Я погасил сигарету и зашёл в дом. Так моё приключение закончилось, но душа нетерпеливо требовала продолжения. Но я думал, что это лишь фантазии.

Прошло три дня, и я засобирался домой. Родители насобирали всяких гостинцев для меня и моей жены, я погрузил их всех в машину и, попрощавшись, отправился в путь. И на этот раз случайные и абсолютно нелогичные фантазии одержали верх. Перед отъездом в город я решил ещё раз заглянуть к старику. Чтобы попрощаться? Заказать у него рыбы? Не буду обманывать самого себя и просто смирюсь, что упрямство и желание узнать, что всё-таки совершил тот дядька, оказались сильнее.

Недавний ливень размыл дорогу к чертям, и пробираться на машине стало невозможно. К тому же я боялся элементарно увязнуть в той трясине, поэтому принял решение оставить машину на обочине, ещё более-менее сухой дороги, и отправился к реке пешком, стараясь идти по траве.

Мокрые колосья мочили мои штаны, так что чуть позже я стал ощущать влажные пятна. Никто здесь никогда не косил. Даже местные фермеры не водят к реке своих коров. Тут много гадюк и клещей.

Я спустился к берегу, прошёл по правой стороне, и вот за обрывом уже виднелась рыбацкая лачужка. Ноги поспешили, и, вступив в бой со встречным ветром, я побежал к дому. Но что такое? Доски как будто ещё сильнее прогнили, а постучавшись, я вообще чуть не проделал в двери дыру — настолько древесина была влажной и рыхлой. «Как всё-таки здесь можно жить?» — подумал я.

На мой стук никто не ответил, поэтому я зашёл без спроса. В доме никого не было. Тут я выглянул на улицу и убедился, что старик скорее всего на рыбалке. Около стены не было ни удочки, ни бутылки, ни подсака.

Я хотел уже было возвращаться к машине, как мне на макушку упала капля воды. Машинально подняв голову, я заметил на крыше дырку. Доски-то прогнили, но и шифер прохудился! Я достал телефон и осветил комнату. Это был явно не тот домик. Совсем не тот. В дальнем углу, где совсем недавно стояла старая, но вполне целая печка, лежала только груда кирпичей; лавки, на которой лежал Уилл вместе со своим матрасом, больше не было. А ещё одна важная деталь, которую я заметил не сразу: исчезли часы. В комнате ничего не тикало, только капало мне за воротник. Я подошёл к другому углу, где давеча стояла икона и горела слабая свеча. Полка развалилась, видимо, она была сделана из тех же досок, что и весь этот дом, но, к моему удивлению, осталась икона, которая упала на пол. Я её взял и из уважительных соображений прихватил с собой.

— Не может быть, чтобы это был тот самый дом. — сказал сам себе я и вышел на улицу. — И Уильям Холланд, походу, давно покинул эту местность.

Я сделал такой вывод после того, как заметил, что лодка, подобно той же гнили, валялась перевёрнутой на сухой глине, перемешанной с песком. Тут никого не оставалось, и это точно. Но куда теперь направился Уильям Холланд? Признаться в содеянном, получить срок и сидеть в настоящем карцере? Хотя... Карцер из собственного разума гораздо сырее, чем в существующих тюрьмах.

Разочарованный и покусанный комарами, я вернулся домой. Разбирая вещи и достав из сумки ту самую икону, что прихватил с собой, я ещё раз спросил себя: «Куда же он ушёл?» Просто так, без фанатизма и лицемерия.

— Что это за икона? — спросила жена, подкравшись ко мне сзади.

— Да встретил мужика одного, очень странного. — ответил я, передав ей образ и продолжив разбирать сумку. — Сводил меня на рыбалку, поели с ним карасей. Перед отъездом решил к нему заглянуть, а он и исчез. Всё твердил, что он скрывается в этой чаще от людей и всего такого. Возможно, преступник, чёрт его знает. Эта икона у него там на полке стояла, подумал, что как-то неэтично оставлять.

— Да уж. — хмыкнула жена. — А что ж он за всё время её от крови не протёр?

— Какая кровь? — я наклонился к ней.

— Да вот. Смотри. Как будто капельку крови пальцем задели. Даже отпечаток немного остался. — она отдала икону мне.

— Хм. Я её и не заметил в полутьме-то. Может, он и вправду кого грохнул? — я постарался сделать из этого шутку. — И всё же... Что натворил этот старик?