Как я стрелял в мопса

Глава 1

Жорж Мопсвелл (урождённый Эрик Блэр-Пыхтелкин)

Вольная пародия. Все совпадения с реальными мопсами случайны; несовпадения — результат утечки из лаборатории.

В Мопслмейне, в Нижней Хрипме, меня ненавидело множество мопсов — единственный раз в жизни я оказался настолько важной персоной. Я служил помощником младшего субинспектора мопсиции, и настроения в городе были резко антиметропольными. Выразить ненависть внятно мопс не мог: для этого пришлось бы одновременно дышать и думать. Поэтому они просто чихали мне вслед — организованно, по сигналу, целыми кварталами.

Когда я выходил на футбольное поле, чья-нибудь лапа неизменно оказывалась у меня на пути. Мячом служил мопс-доброволец Бублик Второй: он любил быть мячом и страдал, если его не пинали. Судья, мопс с ноздрями размером с рупор, делал вид, что ничего не заметил, и демонстративно сопел в мою сторону. А молодой монах, брат Одышка, при каждой встрече издавал тонкий презрительный свист. Лишь через полгода я выяснил, что так он просто дышит.

Душой я был за мопсов и против их угнетателей — то есть против себя. Я ненавидел Империю, которой служил, и ещё сильнее — маленьких пучеглазых тварей, которые путались под ногами и мешали ненавидеть Империю как следует. Из окна мопсиции я видел, как в клетку сажают мопса, укравшего колбасу, — за ту же самую колбасу в метрополии давали орден. Клетки, впрочем, мопсам нравились: они там спали. Но дома они спали бы тоже, и в этом, по-моему, и заключается вся трагедия колониальной политики.

Однажды утром произошло то, что окольным путём меня просветило. Меня разбудил дежурный сержант Тяфкин-Пятый: он позвонил — то есть наступил на телефон, — и из трубки донеслось его победное сопение. Я разобрал, что гигантский мопс по кличке Пуговка бесчинствует на базаре и что не мог бы я прийти и что-нибудь с этим сделать.

Пуговка принадлежала Институту экспериментальной мордологии (ИЭМ) — которого, согласно приказу № 0, не существовало, что не мешало ему занимать три квартала и по ночам фыркать. Ходили слухи, что доктор Эммануил Фыркман, нарушив все существующие конвенции, а заодно и несуществующие, вколол сыворотку «Ы-7» обычной мопсихе: за ночь та выросла до размеров водокачки, а к утру — до размеров мэрии. Ранее Институт пытался скрестить мопса со слоном, но слон отказался и подал иск; отсюда сыворотка. [Дальнейший абзац изъят по приказу № 0. Остался только отпечаток носа.]

Пуговка не желала никому зла. Она сорвалась с цепи (Институт экономил и приковал её велосипедными цепями), опрокинула лавку с котлетами, съела котлеты, затем лавку, а затем присела — просто присела, как приседают мопсы, когда им весело, — и под ней оказался подёнщик Хрюндель Папыч. Когда я прибыл, Папыч лежал лицом вниз, раскинув лапы, вдавленный в дорогу так основательно, что по нему уже проехала повозка, не заметив разницы. На морде его застыло выражение невыносимой муки; впрочем, у мопса оно бывает от рождения, так что судить наверняка было трудно.

Я послал сержанта за ружьём. Принесли «Слонобой-3» — Институт держал его на случай, если слон вернётся, — и пять патронов размером с хорошего мопса: три, судя по маркировке, боевые, два — «для настроения». Тем временем сообщили, что Пуговка ушла на рисовые поля, в миле от города, и сидит там, как ни в чём не бывало. Я пошёл. Убивать её я не собирался; ружьё взял для самообороны и для солидности.

За мной увязались все мопсы Мопслмейна. Их было около двух тысяч — по моим подсчётам; считать я умею до трёх, после чего начинается «много» и «ням». Шли они не за зрелищем: просто один побежал, и остальные побежали следом, не спрашивая, куда. Часть, как выяснилось позже, бежала по кругу и была посчитана дважды. Все были уверены, что в ружье у меня колбаса.

Пуговка сидела посреди рисового поля и задумчиво грызла собственный хвост — он вырос вместе с ней и закручивался теперь в бублик размером с цирковую арену. Она была совершенно безобидна. Глаза — каждый с тележное колесо, влажные, выпуклые — выражали всё, чего мопс хочет от жизни: покушать, поспать и чтобы никто не стрелял. От её сопения валились заборы, но по существу она была беззлобна, как ожившее облако. Приступ, который учёные называют «мопстом», а местные — «ну всё, мама», у неё явно прошёл.

Я понял, что стрелять не нужно. Убить великана после приступа — всё равно что расстрелять очень большой пуфик. Разумнее было дождаться доктора Фыркмана, который, правда, бежал из страны ещё вчера.

Но позади стоял Народ. Я чувствовал две тысячи пар глаз, упиравшихся мне в затылок, — у мопса глаза именно упираются, иногда так сильно, что выпадают. И там, посреди рисового поля, я впервые постиг подлинную природу империализма: облечённый властью мопс — не хозяин положения, а заложник чужих ожиданий. Он носит маску, и морда его врастает в маску, а маска — в складки, и уже не разобрать, где кончается мундир и начинается морщина. Две тысячи мопсов сами не знали, чего ждут, но ждали настойчиво. А я не мог показаться им дураком.

Я лёг на дорогу, чтобы прицелиться получше. Толпа затаила дыхание — минуты на три, что для мопса подвиг; несколько упали в обморок. Затем две тысячи глоток выдохнули долгое, довольное «ффффф», точно разом спустили все шины Империи. Наконец-то им показывали что-то, чего они не понимали.

Я выстрелил. Пуговка не упала. Но с ней произошла жуткая перемена: она сразу постарела на сто собачьих лет, обвисла, как мокрое бельё, а складки, которых и так было немало, налезли друг на друга и образовали ландшафт, достойный отдельной географии. Второй выстрел — и она издала звук, который в научной литературе описывается как «пиу». Для туши размером с мэрию это был самый маленький писк в истории писка.

Третий выстрел. Левый глаз Пуговки — как это свойственно мопсам в трудную минуту — выпал и покатился по рисовому полю. Две тысячи мопсов в едином порыве бросились за ним: это был мяч. Они забыли про меня, про Империю и про смерть. У моих ног остались лишь сержант Тяфкин-Пятый и Бублик Второй, которого, как мяч, снова обошли; он тихо плакал в канаве.

Пуговка не умирала. Она лежала на боку и дышала, как лопнувший контрабас: живот ходил ходуном, и в каждом вдохе было что-то глубоко личное. Я выстрелил ещё дважды — оба патрона оказались «для настроения»: они лишь воодушевили её, и она засопела в ритме вальса. Вынести это я не мог и ушёл. Мне потом рассказали, что она умирала полчаса, а затем ещё сорок минут — из упрямства.

К полудню мопсы обглодали тушу до рёбер, на которых осталась табличка «ИЭМ. Не есть». Они, разумеется, ели. К вечеру съевшие начали расти — медленно, но с энтузиазмом, а к утру по Мопслмейну бродили семнадцать гигантских мопсов, не знавших, что с собой делать; они жалобно скулили под дверью мопсиции. Но это уже другая история, и она, согласно приказу № 0, не существует.

Потом разгорелись споры. Старшие инспекторы твердили, что я поступил правильно: мопс, сорвавшийся с цепи, должен быть пристрелен, как бешеный. Младшие находили позорным стрелять в мопса из-за какого-то Папыча: Пуговка числилась в описи Института как «актив на четырнадцать миллионов», а Папыч — как «ошибка в учёте». Сам Институт, которого не существует, подал на меня в суд за уничтожение имущества, которого тоже не существует; дело рассматривали заочно, потому что судья, которого не существовало вообще, не явился.

Позже я радовался, что Папыч погиб: это ставило меня юридически в положение правого. Я часто спрашивал себя, понял ли кто-нибудь, что нажал на спуск лишь затем, чтобы не выглядеть дураком, — и перед кем, перед мопсами! Думаю, нет. Они были слишком заняты глазом.