Из дальних странствий

Да Нанг/Хюэ (Вьетнам)

"...Души умерших должны иметь доступ в ваш дом!" – Нге бодро кивнула головой в подтверждение сказанного и лучезарно улыбнулась.

Настроение в автобусе, заполненном преимущественно пенсионерами, уверенно приближалось к нулевой отметке. Последние пятнадцать минут наш гид с труднопроизносимым именем Нге, вьетнамка в элегантном (и при этом очень традиционном) сиреневом шелковом костюме и в традиционной же конической шляпке, рассказывала туристскому люду о здешней традиции захоронения ближних своих на огороде. Все вьетнамцы-буддисты делятся на тех, у кого финансы позволяют держать огород (и, соответственно, покойников) возле дома, и на тех, кто имеет участок с могилками за городом, к которому нужно довольно долго добираться либо на автобусе, либо – что чаще всего – на мопеде/мотоцикле/мотороллере. Количество последних на вьетнамскую душу уверенно превышает количество авто на среднюю американскую душу или количество лыж на среднюю, скажем, норвежскую. Из-за немыслимого количества мопедов толчея на дороге стоит такая, что нашему автобусу никак не удается раскатиться быстрее 30 км в час. Впрочем, это и не разрешено: скорость движения на трассах в большинстве мест ограничена пресловутой тридцаткой, и рейсовые автобусы вперемежку с фурами-грузовиками вынуждены покорно плестись в пестрой мопедной ленте, лишь иногда обгоняя друг дружку в извечном трассовом состязании.

Мы едем на экскурсию в "мой город", как гордо называет его Нге. Хюэ, бывшая кузница императоров, город, который лишь менее ста лет назад потерял статус столицы, сохранил до наших дней колорит спящего царства из крепостей с вычурными драконами на коньках крыш, многоэтажными пагодами, неестественно зелеными рисовыми чеками в десятки километров длиной и грядами извечно-туманных гор, поросших непролазными джунглями. Дорога из порта Да Нанг в Хюэ проходит мимо аэропорта, построенного в годы "американской оккупации", как говорит Нге (а есть еще "французская оккупация" и пару раз невнятно упомянутая "китайская война", о которой многие наши попутчики-американцы имеют весьма смутное представление). Аэропорт недавно приобрел статус международного, поскольку раз в неделю из него теперь летает самолет в Сием Рип. Нге довольно бесстрастно сообщает нам в традиционном для гидов стиле (посмотрите-налево-посмотрите-направо) о том, что "эта железная дорога была построена французскими оккупантами", "этот акведук был построен французскими оккупантами", "этот госпиталь был построен французскими оккупантами", "эта школа была построена французскими оккупантами", и т.д. Из повествования Нге у меня сложилось впечатление, что практичные штатники вперлись во Вьетнам по большей части потому, что основная инфраструктура к тому моменту уже была выпестована французами... Она указывает на металлический мост через речку, выстроенный французами, и ехидно пеняет американское качество: французский мост эксплуатируется без ремонта уже шестой десяток лет, а американский, бетонный, чинится почти каждый год. Злачного вида речка, по иронии называющаяся "Парфюмной рекой" – в свое время по ней сплавлялись баржи с местными ароматическими смолами – отдает ароматами рыбных отбросов, и цвет воды в ней заставляет меня серьезно усомниться в гордом заявлении Нге по поводу того, что жители Хюэ пьют воду из нее почти без очистки – "я смогу выпить эту воду без проблем... а вы – нет!" (читай: "вы, с вашими избалованными цивилизацией желудками...").

Уставший от петляния между назойливыми мопедами автобус выруливает на пыльную площадку паркинга. Первая остановка тура – пагода Тьен Му, семиэтажная башня которой, Тап Пуок Дуен, или Башня Источника Счастья, видна далеко с противоположного, более низкого, берега Парфюмной реки.

Деловитые торговки мгновенно окружают нас, подсовывая стандартный набор туриста – пачки открыток (кто-то должен втолковать им, что в век цифрового фото их шансы на продажу сильно ретушированных открыток совсем невелики...), веера, шляпки-конусы, квадратные коробочки с бальзамом, отпугивающим гнус (Эл почти сломалась на покупку этого средневекового варианта ДЭТА, но я отговорил ее)... "Тендала, тендала!" – словно магическое заклинание, их причитания однообразно прилипчивы, как и они сами. Не сразу я понимаю истинное значение шаманского причитания: все товары предлагаются торговками по десятку долларов.

Мы карабкаемся по ступеням полуметровой высоты к пагоде. Небольшой монастырь позади нее обучает молодых монахов искусству бития в гаргантюанского размера бронзовый колокол весом в две тонны – низкий вибрирующий звук колокола слышен в радиусе десятка километров, как утверждает Нге... Но, разумеется, их основное предназначение – служение духу Девы Небесной, которой и посвящен сам монастырь.

Несколько зданий в монастыре утопают в зелени. Духота и липкость воздуха не мешают нам восхищаться простыми и строгими линиями построек. Неожиданно пестрые, яркие коньки черепичных крыш здорово контрастируют с изъеденным дождем ракушечником стен.

Я с удивлением останавливаюсь у навеса-гаража. Как гласит поржавевшая от времени табличка рядом с "Остином" шестидесятых, установленному на подиуме под навесом.

Именно из этого автомобиля в 1963 году монах Тик Кван Дук вышел в последний раз перед тем, как в знак протеста против насилия режима Дьема, который с одинаковым рвением костерил и коммунистов, и буддистов, наложил на себя руки путем самовозгорания. Да-да, именно так и написано – "путем самовозгорания". Я тут же представил себе, как он, выйдя из авто посредине площади перед мэрией в Сайгоне, он уселся на асфальт, сложил руки и ноги кренделем и... поджегся усилием мысли. Куда там Ури Теллеру...

Вдоль забора, окружающего монастырь, растет вьетнамский сосняк, с тонкими, тянущимися ввысь стволами и невероятно длинными иголками. Сосняк оккупирован цикадами – стрекот стоит такой, что мне едва удается докричаться до Эл. Пора к автобусу, у нас впереди еще несколько остановок, включая обед в местном отеле Century Riverside. Жара ощущается все сильнее; в сочетании с высокой влажностью ощущение парилки под открытым небом заставляет легкие судорожно заглатывать воздух. На ум приходит Ихтиандр на суше. Мы снимаем несколько последних кадров: юный монашек на велосипеде дружелюбно улыбается нам... молодая торговка переслюнявливает увесистую пачку донгов, местных денег (один доллар "тянет" более шестнадцати тысяч донгов)... живописно разрисованный драконами паром отваливает от причала... длиннющая лодка, метров тридцать, не меньше, величаво следует течению реки – такие лодки служат приютом местным цыганам, и временами не одной семье; их средняя часть накрыта полуцилиндром из жести, под который можно легко уместить микроавтобус...

Автобус кашляет от натуги и трогается в путь к Цитадели – укреп-району вьетнамских императоров Нгуен. Цитадель построена императором Гиа Лонг в начале 19-го века в соответствии с китайскими геометрическими традициями, но вместе с тем имеет вполне узнаваемые элементы французского гения фортификации Себастьяна де Вобана. Ворота Нго Мон впечатляют сочетанием несовместимого: массивностью нижнего этажа, выполненного из огромных каменных брусов, и воздушностью надстройки, классического образца архитектуры Нгуен.

Гурьба страшноватого вида химер, летучих мышей и драконов оседлала крышу Нго Мон, контрастируя с нарядной глазированной черепицей.

Цитадель окружена тремя концентрическими уровнями стен последовательно более высокой степени защиты. Последний уровень, так называемый Пурпурный Город, был закрыт для входа любого мужчины, за исключением императора. Здесь находились гарем, личная резиденция императора, имперская библиотека и имперский театр.

Цитадель все еще выглядит величественно, несмотря на явные признаки обветшания. Соц-режим не был заинтересован в сохранении имперского прошлого Юга, и лишь недавно, после поворота страны лицом к частному предпринимательству, правительство убедилось в том, что приток туристов может быть не менее важным источником прибыли, чем легкая промышленность. Это выразилось в активизации реставрационных работ во многих исторических центрах страны, включая Хюэ.

Я трогаю теплую бронзу церемониальных орудий Цитадели. Всего их девять, но возле ворот Нго Мон оставлены лишь четыре, те, что олицетворяют сезоны года. Остальные соответствовали пяти элементам – металлу, воде, земле, дереву и огню. Старушенция с клеткой, натолканной маленькими птицами, местным эквивалентом щеглов, подходит ко мне, предлагая выпустить одну из бедолаг на волю. Я смутно припоминаю, что это – старая вьетнамская традиция, "на счастье", однако мне подумалось, что подобное проявление доброй людской воли не может быть использовано предприимчивой бабушкой за деньги. Стандартное "тендала" у пагоды здесь, в Цитадели, сменяется на "вандала", но мое счастье ценится больше, чем в шестнадцать тысяч донгов, или один доллар...

Мы входим в роскошный дворец Тай Хоа, тронную палату императоров Нгуен, украшенную лесом мощных ядовито-красных колонн. Каждую пару колонн соединяет перемычка, расписанная золотом. Проход между колоннами ведет к императорскому трону. Количество золота и невероятно сложная роспись поражают; впрочем, на это и рассчитывали создатели Тай Хоа.

Я отстаю от группы, задержавшись у коллекции сосудов для старинной вьетнамской игры лао дьен – каждый игрок в двух командах должен попасть каучуковым мячом размером с пинг-понговый шарик в узкое горлышко искусно расписанной вазы с расстояния метров в пять. Штука в том, что сначала мяч должен отскочить от пола, а бросать его нужно не рукой, но специальным держаком.

Голос гида удаляется. Кроваво-красный цвет колонн – единственное, что глаз выделяет в полумраке. Их семьдесят девять. Восьмидесятая лежит горизонтально, на опорах. Ее нижний, утолщенный конец раскрошен. Молва гласит, что за несколько дней до церемониального отречения императора Бао Дай термиты подточили бальсовую колонну, и та рухнула, что явилось знамением для Бао Дай – дни его правления Аннамом сочтены.

Вообще, история Вьетнама в сороковые годы запутана и наполнена невразумительными терминами типа "Сфера Со-процветания Большой Восточной Азии", в которую оккупировавшие страну японцы силой втащили Бао Дай и его Аннам в сорок пятом... только для того, чтобы несколько месяцев спустя Хо Ши Мин спровоцировал его на отречение от престола. Сам Хо Ши Мин был посажен в тюрьму китайцами, которые затем стали финансировать – совместно с американцами, кстати – борьбу Вьет Мина против японцев и затем против французов...

Патока расплавленного жаркого воздуха, пронизанного благовониями из нескольких курительниц в углах зала, забивает легкие. Обреченность и бессилие последней империи слоями плавают под потолком, и мне стоит большого усилия не поддаться настроению. Я оборачиваюсь к спасительному прямоугольнику света входной двери, к огромному, квадратов в сто, алому флагу Вьет Мина с желтой звездой посередине, державно колышущемуся на слабом ветру - единственной ниточкой в логику настоящего.

Выхожу на свежий (если его можно так назвать) воздух. Немного забавляют два огромных, в три куба, не меньше, бронзовых чана с витиеватой чеканкой на боках. Они по-прежнему стоят перед приемными покоями, один – у павильона для гражданских мандаринов, другой – у военно-мандаринского павильона. Наверное, в них очистительно-символично купали вельмож до того, как они представали пред светлыя очи императора. Разноцветные драконы на коньках обветшалых крыш кивают нам рогатыми головами в мареве жары. Театр и библиотека в Пурпурном Городе Цитадели были сильно повреждены во время "Тет-инициативы", кровавой и яростной страницы в истории американской войны, как и многие другие исторические памятники Хюэ.

Время прощаться с Цитаделью. Избежав последние атаки "вандала"-торговок (чудодейственная мазь из печени змеи, веера-шляпки и пр.), мы втискиваемся в заскорузлые коконы сидений вьетно-автобуса, в котором совсем нет места для среднестатистических европейских и американских коленок. Мы едем теперь в мавзолей-усыпальницу императора Ту Дук. Вьетамские императоры династии Нгуен соревновались между собой в качестве и богатстве подготовки перехода в лучший мир – примерно в том же ключе, как и египетские фараоны – поэтому их мавзолеи представляют из себя настоящие города-сады размером в несколько гектаров, с великолепными комплексами искусственных рек, озер, гор (ну, холмов...), храмов, дворцов и, естественно, усыпальниц, в которых, помимо виновников торжества, покоились их любимые родственники, жены, конкубины, советники и слуги. Император Ту Дук любил свой мавзолей куда больше, чем дворец в Цитадели Хюэ и проводил там все свободное время. (Он так же любил и качественно поесть: история гласит, что на каждую трапезу он требовал 50 блюд, приготовленных 50-ю поварами и поданных 50-ю же слугами...)

..."Перейди мост, и ты преодолеешь горечь потерь... переплыви реку, и ты расстанешься с тягостью разлуки... окунись в тихие воды озера, и ты смоешь печаль расставаний" – примерно так переводятся стихи, сочиненные императором Ту Дук. Они высечены в камне рядом с его саркофагом. Мы на некоторое время замираем перед простым и строгим каменным гробом без витиеватых насечек, лепных украшений и многоцветья фресок. Проведя последние годы своего правления в безутешной тоске по рано умершим любимой жене и старшему брату, он пожелал, чтобы его усыпальница осталась самым малоприметным местом во всем комплексе. По другой легенде, саркофаг в мавзолее пуст, а Ту Дук захоронен где-то в другом месте, хотя и в пределах города-усыпальницы. По доброй узурпаторской традиции, все двести слуг, которые хоронили императора, были обезглавлены, дабы сохранить в тайне истинное местоположение напичканной золотом и драгоценностями могилы.

Нарочито бесцельное петляние по лабиринтам дорожек, каналов и проходов в спящем царстве (другое определение здесь будет нелогичным) продолжалось около часа. За это время небо покрылось апокалиптического вида тучами, и в отблеске их свинца почерневшие древние стены и поросшие мхом рельефные черепичные крыши города-мавзолея вызывали суеверную дрожь.

Притихшие, мы медленно брели назад к воротам царства, и в этот момент мое внимание привлек незамеченный поначалу тупик, ведущий к полусгнившим воротам в размытой дождями стене. Табличка у ворот гласила: "Усыпальница незначительных жен императора". Ага, так и было написано: "незначительных"... На самих воротах ржавая, криво прибитая табличка предупреждала на английском и вьетнамском: "Опасно! Входить на свой риск!". Поколебавшись, я свернул шею своему чувству риска и вошел. За воротами меня встретил портик с пересохшим прудом, вокруг которого толпились корявые до изумления ивы. Периметр портика представлял из себя нечто наподобие клойстера в европейских монастырях: под навесом из все той же мохово-зеленой черепицы я насчитал с пару десятков саркофагов на подкосившихся барочно-искривленного вида полуметровых ножках. Крышки некоторых из них были сдвинуты - мне тут же представилось, что в полнолуния "незначительные жены" покидают свои саркофаги и кружатся в танце у высохшего водоема в тщетной попытке привлечь внимание пренебрегшего ими мужа и повысить свой статус ну хотя бы до среднезначительных...

Раскат грома сломал звенящую тишину в дворике. Неприятный запах (сера?..) и ощущение собственной малозначимости ("букашистость", термин, придуманный мной для подобных встреч с историей) угнетали. Тяжелый, обволакивающий тлен веков прижимал к земле мои ставшие ватными ноги. Я попытался откашляться, но горло не слушалось меня... "Эй! Ты куда пропал?" – встревоженный голос Эл вернул меня к настоящему. Она пришла за мной... и правильно сделала. Кто знает, сколько заблудившихся туристов остались здесь навсегда, "войдя на свой риск"?!

Гнетущее очарование усыпальницы "незначительных жен" постепенно развеялось, но всю дорогу назад в порт в мою дрему вкрадчиво вплетались строки о реке и горечи, и замшелые ворота со скрипом выпускали сонмы незначительных жен в истлевших одеждах...

Каир (Египет), часть 1 - цитадель Салах Ад Дин Аюби и Алебастровая Мечеть

“I warn you against shedding blood, indulging in it and making a habit of it, for blood never sleeps”

«Я упреждаю всех вас от кровопролития, от потакания кровопролитию и от привычки проливать кровь… Потому что кровь никогда не прощает»

(Салах Ад Дин Аюби, Саладин)

Каир - город с самым ненормальным траффиком из всех, где я только побывал. А я видел многое…

Когда мы взяли экскурсию в Каир, нас вывозили из Порт-Саида колонной под охраной мощного эскорта полиции. Около тридцати автобусов (с нашего корабля и с двух других, которые тоже пришвартовались в Порт-Саиде в тот день… Включая отечественный «Максим Горький», развалину постройки конца пятидесятых, на котором туда приплыла толпа молодняка из России.

Итак, примерно три десятка автобусов, плюс примерно двадцать микроавтобусов – с теми, кто не хотел толкаться в давке автобусной экскурсии (обычно сорок человек…), но также и не хотел раскошелиться на индивидуального гида и «легковушку» - таких было так же около двадцати…

В одном из таких седанов ехали и мы. «Седан», как образно охарактеризовало это авто описание экскурсии в брошюре, оказался потрепанной «Тойотой Камри», одной из первых серий. Тем не менее, салон был чистым, с прилично работающим кондиционером, и мы с Эл довольно комфортно устроились на заднем сиденье.

Но загадкой для нас – с самого первого момента отправления колонны – было то, что в машине вместе с гидом-водителем, Саадом, был еще один мужик, которого гид представил как Ашрафа, «брата свояченицы» или что-то в этом роде… поначалу мы не поняли его роли, посчитав, что водила просто подвозит родственника в столицу, но потом, уже в Каире, мы были очень счастливы, что он ехал с нами.

…Отправление туристов из Порт-Саида в Каир с сопровождением полицейского эскорта стало практиковаться в Египте – и не только на этом маршруте – после печально известного теракта в Луксоре в 1997 году, когда более шестидесяти человек в тур-группе, посещавшей храм царицы Хатсепшут, было убито шестью исламскими террористами… То есть мы просто не могли уехать в своей машине сами, раньше или позже того, когда большая колонна со всеми автобусами, миниванами и авто покатила с корабельной пристани в Каир.

По пути – а поездка в одну сторону заняла примерно 5 часов – ничего примечательного мы не увидели… те же стандартные барханы и дюны песка, иногда – «вади» (оазисы с водой и зеленью), и изредка – ответвления от трассы в поселки и небольшие городки.

Исключением в начале поездки стал совершенно феерический вид огромных сухогрузов и танкеров, словно бы плывущих по песку… Мы довольно долго ехали параллельно каналу, и так как он находится почти вровень с барханами по краям, вид такого «сухоплавания» был довольно забавным. Примерно две трети Суэца настолько узки, что движение по каналу проходит по сегментам – сперва все, кто успел «заявиться» на проход, плывут в одну сторону, а затем направление движения меняется, и корабли идут в противоположную сторону. Расстояние между судами, на мой взгляд, совсем не безопасное, но я понимаю, что капитаны и лоцманы судов делают проход регулярно, так что…

Когда мы углубились в барханы, ответвления в поселки тали появляться чаще.

Такие отростки дороги на время продвижения нашей колонны охраняли бравые местные «полицейские», а может, «силы самообороны». Они выглядели вычурно-гротескно, в робах-кандурах и йашмаках или куфиях, и с ружьями, у которых приклады и стволы были инкрустированы так богато и красиво, а само оружие так дышало стариной, что вспоминался «Хаджи-Абрек» и старинное слово «фузея».

Утилитарность «брата свояченицы» Ашрафа проявилась нам в полной мере, когда перед въездом в Каир, уже в унылой череде зданий с плоскими крышами, наш водитель остановился и «дал руля» брату.

И тут началось.

ТАКОГО бедлама и хаоса, как на дорогах Каира, я не видел никогда.

У многих машин – реально! – были срезаны с мясом боковые зеркала. Поначалу, в пригородах, мне это показалось забавным… но чем ближе мы подбирались к первой точке нашей экскурсии, цитадели Саладина – паника и обмирание сердца стали моими закадычными друзьями.

Разметка дорог в Каире попросту не существует, а раз так, то любое авто, водитель которого спешит (и они спешат тысячами), считает позволенным просочиться между стоящими на светофоре машинами с тем, чтобы занять более выгодное место для старта на «зеленый». Отсюда – срезанные зеркала и невероятно ободранные и мятые бока машин – которые никто не удосуживается выправлять и уж тем более красить.

Когда мы в итоге добрались до цитадели Салах Ад Дин Аюби (Саладин, в более европеизированном звучании), «брат»-Ашраф виртуозно – так же, как он и вел машину по сумасшествию на дорогах, соревнуясь с другими асами – запарковал «Тойоту» у входа в цитадель… клянусь, я физически почувствовал, что у меня поседели виски.

Ну, по крайней мере, мне так показалось.

…Мы входим в цитадель через южный вход, Баб Аль-Джабал, и сразу попадаем во внутренний двор «алебастровой мечети», как называют мечеть Мухаммада Али Паши. Грандиозность цитадели не понять изнутри – мы увидели это уже позже, глядя на нее с одной из улиц Города Мертвых (об этом – дальше…). Саладин построил цитадель в 12 веке, в честь побед над крестоносцами Второго Крестового Похода и возвратом Иерусалима под зеленое знамя ислама. Цитадель была задумана как главное сооружение громадной фортификационной стены длиной более двадцати километров, которая должна была окружить Каир и тогдашнюю столицу Египта, Фустат. Распорядившись построить стену, Саладин казал: «Этой стеной я объединю два города в единое, уникальное целое, так что одна армия сможет охранять его.» Стену сроили пленные рыцари – для такого массивного проекта потребовалось много каменного песчаника, и когда по ходу работ камня все еще не хватало, Саладин распорядился частично разобрать несколько пирамид Гизы… Но стена так и не была закончена, хотя последние работы проводились уже после смерти Саладина.

Мы проходим через внутренний двор мечети Мухаммада Али. Гид указывает на небольшое шестигранное сооружение в центре двора – изящно украшенный портик. Его речь моментами настолько невразумительна, что в течение всего дня мы устали переспрашивать… Как я понял, это был колодец для снабжения цитадели водой, хотя за все время существования цитадели она ни разу не подвергалась осаде.

Снаружи мечеть выглядит более скромно, чем ее «старшая сестра», Голубая Мечеть Истанбула (Читайте мой репортаж об Истанбуле-Стамбуле позже!). Долгое время Хагия София, переделанная османами в главную мечеть города после захвата Византии, была несравнимой по красоте и величию «псевдо-мечетью» Истанбула. Я употребил «псевдо» потому, что грандиозность Хагии Софии настолько впечатлила османов, завоевавших Византию в 15 веке, что они не решились разрушить ее, как они всегда поступали с христианскими храмами – и тогда они попросту подретушировали, переделали ее внутри, закрасив лики святых и установив большие круглые щиты изречений пророка Мохаммеда по углам портиков – и снаружи османские архитекторы пристроили четыре минарета. Но в начале 17го века, после потери авторитета Турции в Европе, султан Ахмет решил задобрить аллаха и велел построить самую красивую и грандиозную мечеть исламского мира. Седефкар Мехмет Ага спроектировал и выстроил феномен мировой архитектуры – Мечеть Султана Ахмета, Голубую Мечеть. А через двести пятьдесят лет, Юсуф Бушнак, талантливый египетский архитектор, выстроил в цитадели Саладина уменьшенную реплику – ну, или почти реплику – Голубой мечети, Алебастровую мечеть. Стены ее покрыты грмадными щитами нежно-розового алебастра на высоту почти в десять метров, что придает мечети неповторимый и особенный колорит. Но для меня эта мечеть особенна феерически красивыми куполами и полукуполами глубоко-зеленого, почти изумрудного цвета, с красивыми золотистыми «розетками» и узорами, что их соединяют.

В общем, снаружи мечеть выглядит как впечатляющих размеров сооружение типичной исламской архитектуры. Разве что минаретов у мечети два. Гид сказал, что это был жест непокорности Мухаммада Али Истанбулу, традициям османов, которые требуют наличие четырех минаретов.

Но когда мы вошли вовнутрь…

Ислам не разрешает изображать живые существа, и поэтому дизайнеры и оформители мечетей соревнуются в изощренности и вычурности архитектурных элементов, узоров, затейливости вязи надписей, количестве позолоты и красочности цветовой гаммы.

Здесь всего этого было предостаточно, но при этом вкус и красота исполнения ошеломили меня.

Голос муэдзина звучит тихо, проникновенно… «гуси» бегут стаями у меня по рукам… Откуда он исходит? Из динамиков? Из воздушных летников в основаниях стен? Просто из эфира? Он разносит волны тягучего, пробирающего до дрожи в коленях речитатива, который язык не повернется назвать заунывным… настолько легко, ажурно он струится, проникая в мозг, в сердце… Сколько тысяч, а может, миллионов верующих отбивали здесь поклоны, падая ниц перед вызолоченным михрабом, показывающим им путь к Каабе?

Такой же всепроникающий, только теперь в легкие и затем снова в мозг и сердце, запах… нет, не запах… аромат… сцент… Уд… Аттар… Еще какие-то благовония… Этот амбр коварно-невидимо стелется над коврами в молельной, заставляя всех, кто вошел в мечеть, утихнуть, застыть, и затем вобрать в себя эту изысканную комбинацию звука, запахов, и вида прекрасного.

…Мы выходим наружу, жмурясь от яркого солнца. Саад, явно довольный произведенным эффектом, подводит нас к краю стены и указывает рукой на панораму Каира, открывающуюся внизу. Он говорит, что это, пожалуй, самое лучшее место, чтобы рассмотреть все основные достопримечательности центра города.

Я с трудом слушаю то, о чем он говорит. Мое «я» все еще там, в мечети. Там, где я, потомок христиан, получил предельно простое и важное послание – зачем?

Зачем мы, такие одинаковые во всем, с первого вскрика до последнего вздоха, зачем мы до смертного боя почитаем эти догмы, традиции, непонятно кем утвержденные каноны – зачем мы возводим стены между нами?

Нет правого или неправого. Нет истины, равно как и нет лжи в том, что придумано столетиями изощренного промывания мозгов, неважно, какой религией…

Мы все одинаковы. Мы – люди Земли.

...Некоторое время я стою отрешенно, пригвожденный к пыльным плитам парапета этой простой мыслью.

- … Мечеть-медресе султана Хассана. Сейчас мы спустимся к ней и потом пойдем в Город Мертвых… - голос Саада делает трагический надрыв при этом.

Мы переглядываемся. Ну-ну… что там такого холодящего нервы может быть в городе с таким названием?

Но мы ошибались в своих оценках. То, что мы увидели, мы не только не предполагали увидеть, но это превзошло все, что мы когда-либо встречали на самых странных кладбищах мира…

Новый Орлеан

Аллея между рядами заброшенных сооружений. Платаны, которые растут с той стороны забора, прикрывают тенью только ее часть. Солнце припекает, но мне грех жаловаться. Представляю себе, как выглядит это место в сумерках... Я иду в тишине, изредка прерываемой стрекотом кузнечиков в траве, которая буйно покрыла большую часть когда-то ухоженного газона. Здания теснятся в кажущемся беспорядке, некоторые из них покосились, почти все выказывают явные следы запустения – отвалившиеся детали некогда богатой лепнины, поржавевшая ковка, полуоткрытые двери (мимо таких мне хочется проскользнуть поскорее...). Стены некоторых сооружений покрыты граффити почти до крыши, но мне легко читать все надписи, поскольку даже самый высокий, третий (и последний) этаж находится едва выше моей головы –даже у самых высоких из них.

Все обитатели этого места находятся в зданиях в горизонтальном положении. Они мертвы, и давно.

Я брожу среди склепов и мавзолеев кладбища Лафайетт №1. Нью Орлеан – город рачительный. Практичные горожане находят пути выжимать деньги из всего, в том числе из организации экскурсий на местные кладбища, как групповых, так и индивидуальных.

История Нью Орлеана неразрывно связана с городскими кладбищами. Для того, чтобы лучше понять – почему, предлагаю совершить маленький экскурс на лет триста назад...

... В 1718 году Жан Батист Ля Мойн, Сир Де Бьенвиль, заложил город и крепость Нувель Орлеан, столицу Луизианы и форпост Франции, предназначенный для охраны континентальных южных территорий от проникновения англичан и испанцев. Парадокс раннего Нью Орлеана заключался в том, что его трансокеанские торговые и политические связи долгое время, с начала 18-го по ранние годы 19-го века, были значительно более сильными, чем внутриконтинентальные. Город-крепость был островом, окруженным «байю», непролазными болотами-заливами, образованными строптивой Миссиссипи, часто меняющей положение трех своих основных рукавов. Ил, тоннами в час переносившийся трудолюбивой рекой, намывал целые острова за считанные часы, и судоходство в этих местах всегда считалось привилегией самоубийц. Желанный перевальный пункт для европейских кораблей, приходивших истерзанными Атлантикой в порт Нью Орлеана для починки, пополнения провианта и экипажей, город в то же время получал в награду за свою гостеприимность страшные по масштабу и жестокости эпидемии – чумы и холеры, оспы и желтой лихорадки... К этому добавлялся другой бич Южноамериканских болот – малярия. Корабли, приходившие в дельту Миссиссипи из Европы, часто возникали на рейде города под черными флагами эпидемий. Карантин не помогал - влажный климат, болотистые места, и главное, низкий уровень санитарии и отсутствие хороших источников питьевой воды приводили к эпидемиям, выкашивающим временами до половины населения города...

Кладбища были самым доходным видом бизнеса в те страшные годы. Особенность местоположения города, который почти плавал на месиве из полу-грязи, полу-торфа, была в том, что подпочвенные воды были практически на уровне мостовых и дворов – частые наводнения капризной Миссиссипи, порой выше 6 метров, осложняли строительство как жилых зданий, так и кладбищ. Со времен основания города кладбища Нью Орлеана никогда не размещали умерших в земле – система надземных склепов о двух главных этажах, с нижним этажом, или «каво», безукоснительно соблюдалась горожанами. Каждая семья имела свой склеп или мавзолей, в соответствии с положением в обществе и степенью богатства. Вновь умершие размещались на верхнем этаже; если там находились останки умершего до того члена семьи, их сталкивали на нижний этаж – задняя часть ниши не имела дна... Кости с нижнего этажа безжалостно сбрасывались в «каво». Конвейер работал безостановочно. Во время эпидемий еще не успевшие разложиться останки тасовались, как карты, временами в верхних этажах было многолюдно, как на балу... но финал всегда был одним и тем же – «каво». Цены за участки для склепов были астрономическими, и многие семьи пытались захоронить своих близких где попало, но специальная «похоронная» полиция выслеживала еретиков и нещадно наказывала провинившихся...

Солнце, с трудом пробивающееся сквозь гнилой предрассветный туман, типичный для Нью Орлеана в любое время года, выхватывало странные, страшные процессии, в гробовой тишине тянущиеся к кладбищам... Это зрелище стало настолько привычным для горожан, что за Нью Орлеаном надолго закрепилась кличка «город мертвых». С тех самых унылых пор жители Нью Орлеана взяли в обычай провожать своих покойников в последний путь под веселую музыку – другого повода для веселья в городе не было годами...

...Лафайетт знаменит – его полуразрушившиеся склепы, мавзолеи, часовни были засняты в таких популярных во всем мире фильмах, как «Интервью с вампиром» и «Двойное наказание». Все здесь в точности соответствует описаниям путеводителя: тишина, запустение, колорит, история. Стена, окружающая кладбище, потрескалась, из трещин жизнерадостно лезет зелень. Климат, проклятый для людей, благодатен для растений. Но стоит перевести взгляд внутрь кладбища - и жуткая история эпидемий «города мертвых» будоражит сознание. Я иду вдоль сегмента стены, напоминающего камеры в морге. Из-за опасности перезаражения во время эпидемий с какого-то времени на кладбищах Нью Орлеана было установлено правило, по которому склепы открываются только раз в году. Вдоль стен были выстроены так называемые «жаровни» – трехъярусные временные складские помещения, в которых останки хранились в ожидании «дня открытых дверей»... Среди дат смерти на мемориальных плитах некоторые года встречаются чаще других, включая зловещий 1853 год, когда желтая лихорадка увеличила населенность этого места почти на 10 тысяч человек...

Между склепами тихо. Изредка хрустнет сухая ветка под ногой, и я непроизвольно вздрагиваю. Оглядываться назад в этом месте почему-то хочется значительно чаще, чем обычно... Останавливаюсь у полуразрушенного склепа. Он отличается от соседних размерами и отделкой – когда-то принадлежал богатой семье. Он сильно запущен; наверное, род... Хендерсонов... (я тщетно пытаюсь прочесть полное имя и даты на обиженной временем мраморной доске, закрывающей верхний отсек склепа) вымер, и его последний представитель уже лежит здесь – обычно первый и второй этажи мавзолеев и склепов закрыты дверцами на петлях, но эта доска наглухо вмурована в стены... Я с напряжением вглядываюсь в темнеющее отверстие «каво». Похожее на узкий лаз, оно заросло травой и мелкими кустами. Подхожу ближе. Кажется, что там что-то лежит.

Череп?..

- Эй, мужик!

Я чуть не роняю камеру. Такой же турист-одиночка, как и я, спрашивает направление к главным воротам – заблудился.

Фу ты... Сглатываю пересохшим от волнения горлом. В этом царстве мертвых мне нет места. Хочется наружу, за забор – туда, где есть живые люди... Я спешу к благам цивилизации, не подозревая, что Лафайетт еще не попрощался со мной...

...потому что второй частью моей соло-экскурсии остается посещение традиционного ньюорлеанского особняка-“мэншн” постройки середины XVIII века – так утверждает брошюра. Владела особняком, как и водится в Нью Орлеане, династия выходцев из Франции, которые сколотили себе состояние на торговле лесом. Хозяйка, она же экскурсовод, начинает тур с рассказа об особенностях градостроительства тех времен – налоги на недвижимость издавна собирались в городе с ширины фасада дома, и смышленые жители стали строить дома... в 5-6 метров шириной, иногда о двух этажах, и глубиной до 30-40 метров!

Дома такого странного типа строились в Нью Орлеане почти до середины XX века и назывались “shotgun” – “ружьё”, поскольку злые языки утверждали, что если выстрелить из ружья в закрытую парадную дверь, то пуля непременно зацепит кого-нибудь внутри дома – настолько узкими были дома такой постройки... Зачем стрелять? – спросил я. Хозяйка недоуменно взглянула на меня: молодой человек (я запунцовел), каждый уважающий себя мужчина в те годы имел с собой ружье. Конфликты разрешались по большей части не в суде и далеко не мирным путем, а раз так, месть обидчику была обычным делом. Поэтом в домах-«ружьях» парадные двери делались из двойного дуба. Вот как у меня. Но пройдемте внутрь!

Мы проходим по скрипучему паркету прихожей. Гостиная. Массивная дубовая мебель. Зеркала с полуоблезшей амальгамой в рамах из того же дуба. Дубовые панели на стенах. Рай для термитов... Тяжелая замысловато-резная лестница ведет наверх. На ее первой ступеньке предусмотрительно выставлена табличка “Privacy, please!”. Хозяйка говорит, что наверху – спальни, шесть штук, каждая с камином; зимы здесь нехолодные, но промозглые донельзя. Я бросаю взгляд за окно с толстыми, коваными вручную, решетками – их вид вызывает в памяти старое зловещее слово «граты».

В окне виден знакомый потрескавшийся забор Лафайетт... Хозяйка перехватывает мой взгляд и говорит, сложив губы трубочкой: в те века жить неподалеку от кладбища имело свои преимущества. Меня передергивает. Она не замечает – вроде бы? – моей реакции и продолжает показывать мне комнаты, следующие одна за другой длинной анфиладой.

Тут есть на что посмотреть.

Приемная, гостиная, еще пара комнат, предназначение которых мне, утилитарному жителю XX века, непонятно. Дальше обеденная, библиотека, потом еще какая-то «комната для чтения» (для чтения вслух, поясняет хозяйка). В ней – огромный камин, в который спокойно войдет лошадь. Книги были дороги, и читали их вслух при большом сборище народа, подолгу, продолжает хозяйка. Сырость разгонял камин-монстр, а чтобы макияж прелестниц, сидящих поблизости от него, не растапливался (основу грима составлял пчелиный воск, коим маскировались оспины на лице – многие из дам носили этот страшный отпечаток перенесенной эпидемии... Воск легко менял консистенцию в теплой комнате и стекал по лицу), они заслонялись от жара напольными ажурными экранами из серебра, на высоких подставках из резного дерева. По периметру комнаты были расставлены кресла с приделанными скамеечками; дамы могли ставить на них уставшие ноги. На тех же скамеечках иногда располагались кавалеры, игриво опирающиеся уставшими спинами о ножки жеманниц. Каждая из дам носила с собой косметический набор, выполненный из серебра или (у наиболее богатых) из золота и изобильно инкрустированный драгоценными камнями. В него входили стандартные и в наши дни пудренница, помадница, пузырек с духами (мылись, пардон, в те годы нечасто, поэтому духами поливались изрядно...), пузырек с нюхательной солью – на случай настоящего или притворного падения в обморок, - еще пара-тройка каких-то щипчиков-пилочек-ножничек, и нечто, типичное для Нью Орлеана тех пор – небольшой сосуд с воском, которым можно было экстренно подшпаклевать оспины в случае, если предательский огонь все же обнажит естество...

Хозяйка рассказывает мне об этом, гордо показывая коллекцию дамских «макияжниц» тех времен, которая разложена в пяти или шести витринах вдоль стен еще одной комнаты – коллекторской? Коллекцию собирали ее предки, портреты которых во множестве развешаны на стенах библиотеки, гостиной, приемной, и комнаты для чтения. Времена были скорбные, со вздохом говорит она, и преемственность в семьях гарантировалась только их многодетностью... С картин на меня глядят затянутые в суюртуки мужчины с пристально-гордыми взглядами, дамы в парадных платьях – почти все из них, особенно женщины, имеют нездоровый цвет лица, который художники даже не старались скрыть. Носы невероятных форм и пропорций. Небольшие подбородки с трудом выдерживают вес мясистых губ. Я украдкой гляжу на хозяйку – генеалогия торжествует.

Мы проходим в последнюю – последнюю ли? – комнату. Ух ты... Холодное оружие всех мыслимых видов, старинные пистолеты, пара мушкетов и даже некий прообраз пулемета – десятистволка с инкрустированным перламутром прикладом. Стеллажи, полки, специальные крюки в стенах поддерживают весь этот арсенал в образцовом порядке. Портрет хмурого мужика в странном головном уборе с плюмажем обрамлен корсарскими абордажными саблями и алебардами.

Хозяйка вздыхает.

- Мой предок, Анри Гуле, был в числе восставших французских колонистов, с которыми жестоко расправился этот испанский прихвостень О’Райли... - Ее глаза разгораются огнем вековой ненависти. - Жан-Жак Д’Абадье сказал всем французам – вы вольны вернуться во Францию или вольны остаться под испанцами. Многие отказались – это была их земля, их дома... Они восстали. О’Райли пришел и приказал повесить пятерых лидеров восстания и каждого двадцатого, кто был пойман с оружием. Анри Гуле был повешен на том дереве...

Она показывает мне в окно на сикамор с невероятно толстыми боковыми нижними ветвями, каждое из которых могло бы запросто быть отдельным деревом – если бы не росло строго параллельно земле. Откуда ни возьмись пошел дождь. Косые мощные струи заливали оконное стекло, и дерево неожиданно стало извиваться как живое в потоках воды по стеклу. Мне вдруг показалось, что я вижу пять тел, безвольно висящих на самом толстом суку приплясывающего в дожде дерева...

Я тряхнул головой. Повешенные исчезли. То, что показалось мне телами, было на деле несколькими необъятных размеров кусками испанского мха, свисающими почти до самой земли. Платан печально шумел листвой в сильном дожде – так, что даже сквозь вязь толстого стекла ручной катки я слышал это звук. Ньюорлеанская Наина Киевна снова вздохнула, провела рукой по стульному плинтусу, вытирая пыль, которой в этом музейном рае не было и следа, и повела меня обратно.

Мы снова неспешно следуем через весь shotgun под придирчиво-пристальными взглядами вереницы Гуле, развешанных на стенах. В библиотеке мое внимание на секунду задерживается на очень старом, с почти выгоревшим текстом, дипломе в рамке под стеклом, выполненном такой вязью, что мне не сразу удается определить, на каком языке это написано.

- Мой прадед служил личным фармацевтом короля Испании Альфонсо XII-го в Паласио Реаль, в Мадриде, - поясняет она. В голосе чувствуется нотка горечи – то ли от того, что прадед изменил семейной традиции торговли древесиной, то ли от того, что в итоге все вернулось на круги своя – то-есть, в Нью Орлеан - и теперь вот она обречена доживать свои дни в этом “мэншне”, выворачивая наизнанку прошлое своей семьи перед ротозеями-туристами...

Прадед дырявит мне спину взглядом из-под пенсне, пока мы проходим в кухню. Местами потрескавшийся кафель вокруг эмалированной мойки не влияет на благоговейный трепет, пронизавший меня от вида кухни. Она напоминала операционную времен начала века. Здесь умели и любили готовить. Пресс для апельсинового сока. Мешалка для теста. Выскобленный разделочный стол на – сюрприз! - дубовой колоде (у меня складывалось мнение, что в этом доме не признавали другие породы дерева...). Царствовала надо всем этим дубовая горка с затейливой инкрустацией на массивных дверцах, изображавшая, по-моему, охоту на аллигаторов в байю.

Существенным диссонансом чистоте кухни и порядку древнего, но явно исправного оборудования была развороченная стена у входа. Было видно, что тут затевался ремонт, но по какой-то причине его свернули, не доведя до конца и, хотя мусор был аккуратно собран, а края разверстой дыры в стене обработаны, чтобы гипс древнего пластера (известки) не сыпался на пол, зрелище зияющего отверстия разом портило весь вид.

Хозяйка сокрушенно покачала головой.

- Мне не следовало бы вас сюда приводить... Я каждый раз зарекаюсь и каждый раз забываю о своем обещании самой себе... Дело в том, что около месяца назад я задумала заменить часть тканевых шпалер на этой стене, подпорченных дождем. Наняла двоих рабочих из небольшой ремонтной фирмы - репутация ее была высокой, несколько моих соседей уже пользовались ее услугами. Рабочие сказали, что необходимо разобрать часть стены, поскольку влага могла сочиться по внутренней ее поверхности...

Говоря это, она медленно идет в сторону проема. Голос ее становится все тише и тише, словно она извиняется передо мной за беспорядок. Я невольно следую за ней.

- В тот день я собралась в магазин за продуктами, а рабочие должны были начать разборку стены. Когда же я вернулась... - Дыхание ее стало совсем сбивчивым, она уже была у самого края прорехи в стене; даже оперлась о ее край. Переведя дух, она продолжила. - Когда же я вернулась, рабочих в доме не было. Вначале я перепугалась – быть может, они решили ограбить дом, воспользовавшись моим отсутствием? Но все было на своих местах... Тогда я вернулась на кухню – и увидела, что здесь... Видите, полости здесь и с другой стороны? В этих полостях стояли две мумии... По всей видимости, кто-то из моих предков не был похоронен на Лафайетт – я думаю, это было как раз во время злосчастной эпидемии желтой лихорадки 1853 года... Фамильный склеп, очевидно, был перегружен...

У меня вспотела спина.

Она заторопилась, ее голос снова окреп.

- Нет-нет, мсье, не бойтесь, их уже увезли! Только вот рабочие наотрез отказываются вернуться, а слухи о подобных вещах разносятся по городу резвее молнии, и мне уже не подрядить никого из местных – народ здесь беспредметно суеверен, к несчастью. Вот если... У вас нет никого на примете, кого-то, кто знал бы толк в ремонте старых домов? Я имею в виду таких домов, которые выстроены из старого доброго кипариса...

Она продолжает говорить, а я с поднявшимися дыбом волосами не могу оторвать взгляда от полостей, которые хранили очертания человеческих тел – все вокруг них было наполнено легкой трухой, чем-то вроде смеси паутины, пыли, плесени, праха... Запах этой смеси проникал в самые отдаленные уголки моего носа, а распаленное воображение рисовало картину согбенных мумифицированных тел с диким оскалом векового крика, застывшего на лицах...

А может...

Может, их замуровали живыми?!

- Почему... Как... Кто были эти... люди? - Выдавил я из себя.

Хозяйка разом остановилась, губы ее поджались, спина выпрямилась – ничто в ней уже не напоминало ту старуху, которая недавно сконфуженно извинялась за беспорядок.

- Мы - Гуле, - сказала она надменно.

Гуле никогда не выдают тайн скелетов в своих клозетах.

...Птичий щебет по поводу окончившегося дождя казался мне милее райского пения. Я перешел на противоположную сторону улицы на подгибающихся ногах. Голова кружилась. Запах тлена все еще стоял в ноздрях. Я полной грудью вдохнул влажный и терпкий от запаха цветущих гибискусов воздух. Оглянулся. Мадам Гуле подглядывала за мной в щелку неприкрытой двери.

Кто сказал, что в Штатах нет настоящей истории?

...- Да это все ерунда, ты бы видел, как мы растоптали “Джетс” в прошлом году! - Ламонт прихлебывает пиво и довольно хмыкает. Местное легкое “Абита” хорошо идет с “чивиз”, сырными палочками (которые идут к пиву как “ланьяп”, то-есть «на шару» по-ньюорлеански), а тем более – с моего угощения.

До моего вылета оставалось четыре часа. Из гостиницы я выселился в обед, и у меня было достаточно времени для того, чтобы поговорить с Ламонтом. Он водит по кладбищам Нью Орлеана групповые экскурсии, в том числе и на Лафайетт №1, и знает примыкающую к нему часть Гарден Дистрикт, где находится особняк мадам Гуле. Я нашел Ламонта по рекомендации мужика в кафе “Бижон”, который продал мне мой билет... на кладбище. Сочно звучит.

Я осторожно пытаюсь навести его на разговор о мадам Гуле. К моему удивлению, он легко переходит на эту тему. Ну да, есть там старушенция такая чудаковатая, вышла на пенсию, живет в особняке... Дает экскурсии... Он так и сказал – “дает”. Да нет, к истинным хозяевам дома она вряд ли имеет отношение как родственница. Разве что... Нет-нет, просто слухи, разговоры... Она вроде бы внучка или правнучка гувернантки или экономки со времен Жюля Гуле, а вообще все настоящие Гуле уже повымерли. Хотя... Есть также слушок, что ее бабка была незаконнорожденной дочерью сына Жюля, который потом уехал в Европу, потому что был уже женат, когда попутался с гувернанткой – она от него понесла вроде бы. А может, семейство Гуле спровадило его за океан, от греха. Гордые они были, по рассказам... И чересчур щепетильные. Жена вон его пропала – то ли до того, то ли сразу же после того, как он уехал. Дело темное и старое. Гувернантку, ту вроде бы в Метарье спровадили... Там она вроде и родила. Только про ребенка ничего не известно.

На вопрос – почему тогда старуха живет в доме, и кто им владеет на самом деле – он пожимает плечами. Нас, местных, это не интересует. Если полицию интересовало бы – спросили. Раз нет – все в норме. Имею в виду бумаги там, дарственные, наверное... И потом, это же рядом с Лафайетт... Туда не особо рвутся. Раньше – да, но раньше люди мерли, как мухи, и жить рядом с кладбищем было, г-м-м, даже выгодно...

Ламонт отхлебывает пиво.

Я спрашиваю: слыхал ли он что-либо о замурованных мумиях в домах Гарден Дистрикт?

Он улыбается. Рассказов об этом – сколько угодно. Только чепуха это, пугалка для легковерных туристов, как и весь этот ньюорлеанский бред про волшебство “вуду”. Ну да, эпидемии были, да, мест на кладбищах не хватало в средние века... Зарывали мертвецов ночами, втихую, кто где мог –в саду, в городском парке... В байю отвозили сотнями. А так, чтобы у себя дома, в стене... Это же труп все-таки. Он ведь... (Ламонт морщит нос.) И потом, уже сколько лет прошло, сколько раз дома ремонтировались – а о подлинных случаях находок скелетов или там мумий ничего не известно. Так что... Не верю я в это. У меня скоро экскурсия, извини.

Он благодарит за пиво и закуску, роняет небрежно – бонжур, яа’т (бывай, янки) и уходит. Я огорченно гляжу ему вслед. И вдруг меня осенило...

Догнать его мне не удалось.

Таксист ехал неспешно. Сумерки спускались на бывший «город мертвых». Фонари на улицах, некогда бывшие газовыми, явно не давали больше света, будучи переделанными в электрические... Веселье и огни центра остались позади. Похолодало. Туман начал скрадывать мостовые, подвалы домов и невысокие кованые изгороди пригорода. Я закрыл окно – помимо волглой прохлады, в него уже затекал смрадный запах байю. Мы приближались к Коузвэй Бридж, двадцатимильному мосту через озеро Понтшартрейн. Фары такси изредка выхватывали призрачные фигуры кипарисов, которые словно блуждали по байю на длинных, до двух метров, пучках корней, похожих на щупальца...

Я поежился. Таксист понимающе глянул в зеркало и включил обогрев.

Весь отрезок пути через мост меня сверлила мысль – те две мумии в особняке Гуле, не были ли они обе женского пола?

...Анн Райс, писательница, чьи широко известные романы на “вампирные” темы были написаны почти исключительно с использованием ньюорлеанской тематики (включая склеп колдуний Мэйфэйр, расположенный на Лафайетт №1), владеет “мэншн” на Наполеон Стрит. Однако за всю свою жизнь она не провела в нем дольше двух недель, используя его в основном для благотворительных целей. Я где-то читал, что недавно она выставила тот особняк на аукцион.

Слухи утверждают, что она боится призраков «города мертвых».

Я ее за это не осуждаю...